Чёрный Дзен
Константин Кондитеров

© Константин Кондитеров, 2025

ISBN 978-5-0067-1074-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

1) Кодо Саваки указал перстом в левый верхний угол

сферической реальности.

2) Игорь Поляков сформулировал Чёрный Дзен.

3) Андрей Гернеза отразил всё это на обложке.

4) Костяпыч заполонил книжку стишками.

5) Просто пять…

Чёрный дзен

Зашёл как-то сосед Арсен.
Принёс «Новый свет».
Он с ума сошёл совсем.
Вот одна из бесед:

«Едешь всю жизнь на кривой козе
к фальшивым фанфарам побед.
А в ухе чешется Чёрный Дзен,
которого нет.

Пьёшь «Шато Ротшильд» и ешь безе,
в пурпурный шёлк одет.
В бокале сверкает Чёрный Дзен,
которого нет.

Босиком бежишь по росе
от ракет и комет.
А за тобой летит Чёрный Дзен,
которого нет.

Идёшь с авоськой в альмасен
купить «Новый свет».
А на прилавке Чёрный Дзен,
которого нет.

Приедет кузина или кузен.
Начнут говорить беспросвет.
А в облаке речи Чёрный Дзен,
которого нет.

В паутине целей и цен
от Роршаха твой портрет.
Фоном служит Чёрный Дзен,
которого нет.»

А я говорю: «Послушай, Арсен,
заканчивай этот бред.»
Гляжу, передо мной Чёрный Дзен.
Никакого Арсена нет!

Звоню Арсену: «Ты заходил,
или мне показалось?»
Его мама рыдает в ухо: «Арсена съел крокодииил!»
Какая жалость.

Говорю: «Где вы нашли крокодила?
Не верьте своим глазам!»
Отвечает: «Я Арсена родииила.
Дальше он сам.
У меня куча своих проблем.
Вот.
У меня закончились гель и крем.
Не знаю, где он крокодилов берёт!»

А я думаю, был Арсен
или у меня бред?
И что это за Чёрный Дзен,
которого нет?

Отпуск закончился. Наступил плейстоцен.
Залипла кнопка «резет».
А я всё думаю про Чёрный Дзен,
которого нет.

Elena

Я приручил муху.
Она летает за мной.
Жужжит у меня над ухом.
Стоит за моей спиной.

Я приручил Монморанси
и спустил с поводка.
Она в глубоком трансе
загрызла слона и быка.

Я приручил веник.
Обычный веник такой.
Он хлещет, кто требует денег,
невидимой как-бы рукой.

Я сочинил Гитлера,
Чингисхана, кузькину мать,
популярного киллера
и всю королевскую рать.

Я приучил вселенную
крутиться вокруг меня.
Только одна Елена
не хочет слушать меня.

А зря!

Куда ты проснёшься из этого сна?
Не думал? Навряд ли там будет весна,
прозрачная на горизонте заря.
Не думал об этом пока что? А зря!

Куда ты проснёшься из этого сна?
Блеснёт ли надежда? Мелькнёт ли блесна?
Потянут ли в глубь, бред, кошмар якоря?
Не думал пока что об этом? А зря!

К чему ты привык и всё то, что ты зна-
ешь, сразу забудешь, в сон выпав из сна.
И в странном просранстве пылинкой паря,
не вспомнишь, кто ты априори. А зря!

А в Дубае

Я споткнулся вчера о поребрик.
Персональный травмировал пах.
Поломал предпоследнюю кеглю.
И башка теперь преет в бинтах.
Вот такая история, братцы.
Не поскачешь у нас во всю прыть.
Без того чтобы не спотыкаться,
невозможно здесь людям ходить.

А в Дубае, а в Дубае
на берёзах поют попугаи.
А в Дубае, а в Дубае
всем бесплатно дают расстегаи.

Прочитал я в бумажной газете
среди разных плохих новостей:
полбюджета подрезали эти,
остальное подрезали те.
Может, это кому-то и шуточки.
Я страдаю от этого весь.
Происходит подобное туточки,
ежедневно случается здесь.

А в Дубае, а в Дубае
на берёзах флудят попугаи.
А в Дубае, а в Дубае
не кладут путассу в расстегаи.

Сколько всяких сюда понаехало,
незнакомых мне лично, людей,
многочисленных, словно молекулы.
Каждый – потенциальный злодей.
А ещё футболист Цырлобесин
голевой дал противнику пас.
Был бы Сталин, его бы повесили.
Постоянно такое у нас!

А в Дубае, а в Дубае
на берёзах растут попугаи.
А в Дубае, а в Дубае
раздолбаи едят расстегаи.

Аист

В глубине под кудрями да космами
копошится в черепе змея.
Много слишком эго в этом космосе.
В каждом тексте много слишком «Я».

Места нет спокойного на глубусе,
где бы можно было подышать.
Эхом в головах гуляют глупости.
Им никак не можно помешать.

Потому что, братец, телепатия
существует. Это факт. Не спорь.
Ретранслятор в голове Ипатия,
и в твоей. Звиняй за правду, Борь.

Ты не представляешь даже сколько сил
надо, чтоб сваять ментальный бом.
Много слишком эго в этом космосе.
У тебя гадюка подо лбом.

Не ругайся, Борь. Она ругается
и шипит. Её типичный квест.
По секрету: заведи, брат, аиста
у себя в башке. Он её съест!

Аки паки

Не галсуя, прямо, пыром
Николай ведёт баркас.
Он у выдры рыбу выдрал
как-то раз.
Просто прыгнул молча с борта
головой.
К выдре брызнул морда в морду.
Он такой.

А волна бежит, играя,
за волной.
И не видно морю края
за кормой.

Тощей пьяной канарейкой
плут и враль
Еремей сидит на рее.
Смотрит вдаль.
Он кричит: «Я вижу берег»,
каждый час.
Но ему никто не верит
среди нас.

А волна бежит, играя,
за волной.
И не видно морю края
за кормой.

Кок Гаврила сделал творог,
как сумел.
Вот состав: две крысы, порох,
ром и мел.
А вчера он сделал рис,
как песню спел.
Вот состав: ром, десять крыс,
порох и мел.

А волна бежит, играя,
за волной.
И не видно морю края
за кормой.

Смех и грех – морские будни.
Вновь аврал.
Боцман, гад, опять на судне
всё украл.
А куда он это спрятал,
не найдёшь.
Вроде, всё на судне рядом.
Вот же вошь!

А волна бежит, играя,
за волной.
И не видно морю края
за кормой.

Мы приматы. Мы пираты.
Мы семья.
Знать не знаешь ни хера ты,
да и я,
куда вывезет кривая
завтра нас.
По волнам, скрипя, хромает
наш баркас.

А волна бежит, играя,
за волной.
И не видно морю края
за кормой.

Как мы здесь, брат, очутились
и за что?
Словно с нами пошутили.
Знать бы кто!
Сто стихий играет нами
сотни лет.
То вдруг штиль, а то цунами.
Сон и бред.

И не видно морю края.
Всё – вода.
А куда плывём, не знаем.
Никуда.

Акотаматезия

Конвертировать мысли в слова,
жись превращать в речь,
всё равно что дерево пустить на дрова,
а потом сжечь.

Вот кошка целыми днями молчит,
смотрит презрительно на людей.
Что-то объяснять, кого-то учить
противно ей.

Если кошке в глаза заглянуть,
надолго задержав взгляд,
попадаешь в бездонную жуть
и мышью бежишь назад.

Как в той тьме непроглядной страшно! О,
как теряешь мгновенно вес
и ориентиры без ФИО,
догм, правил, привычек без.

Обычно выкручиваешься как-то так:
сюсюкаешь, гладишь её по сколупе.
Кошка отворачивается брезгливо: «Ну и wудак!»,
и уходит, унося вселенную в себе.

Бинарная дилемма

Мир иногда бывает сладок.
А иногда бывает горек.
Порой ты ходишь в райский садик.
Порой – промеж больничных коек.

Бывает, вас пытают током
или вообще ведут на плаху.
Бывает, у себя под боком
вы вдруг находите Натаху.

Случается прореха в теле,
когда на меч вы напоролись.
А это сон. На самом деле
вы спите в спальне у Долорес.

Бывает, вы сидите в банке
в тиши кунсткамеры петровой.
Порой катаетесь на танке
по Санта-Фе с мадам Петровой.

Вот посещают вас кошмары
и пьяный психиатр в дурке.
А иногда вам Аньки мало
и вы пешком идёте к Нюрке.

Смерть ходит иногда так близко,
что чувствуешь её дыхание.
А иногда заглянет Лизка,
парфюмами благоухая.

А иногда на лысый череп
медведь свалиться может с ветки.
А иногда вы пьёте шерри
под пармезан реджан у Светки.

Порой волочит санитарка
ваш труп убитый с поля боя.
Порой является Тамарка
поклеить якобы обои.

Порой в руках верёвка с мылом —
в Аид кромешный тонкий мостик.
И вдруг Руслана и Людмила
гурьбой закатывают в гости.

Бывает, вас ужасно пучит
и дико прёт от мухоморов.
И перед вами пляшут кучей
пять тысяч три Элеоноры.

Бывает, нож, воткнутый в спину,
мешает почесать лопатку.
И вдруг вас чешет Агриппина
нагая, словно куропатка.

Жизнь – сладкий торт. А вместо свечек
десятки динамитных шашек.
Нет счастья в жизни без овечек.
И нет восторгов без кондрашек.

Бордовый блюз

Я сижу в переходе возле вокзала.
Стреляю мелочь похмелиться.
Люди, люди, что с вами стало?
Стеклянные глаза. Каменные лица.

Я когда-то был учителем.
А потом кинули на квартиру.
Думаете, не мучительно
ходить с протянутой рукой по миру?

Вот раньше был мир. А теперь гестапо.
Чё вы все такие злые?
Как вы такими стали?
Все заглавные, не прописные.

Я учил ваших детей литературе
и Русскому Языку.
Я мог в натуре
остановить Бердяева на скаку.

Но кинули черти, стал бомжом я.
Ночую то там, то там.
А раньше пил одно Боржоми.
Спасибо за гривенник. Здоровья вам.

Брикс

– У меня идея фикс —
сказала мне Кристина —
Примут ли, к примеру, в БРИКС
Кондитерова Константина?
Этово достоин он
(дальше были маты).
Ты б вступил, Костя, в ООН,
в Евросоюз и в НАТО!
– Это же не для меня.
У меня нет фрака.
А она:
– Это фигня!
Дурак ты!
Я ей на это говорю:
– Иди ты в душ.
И – в койку!
Кристина, я тебе не муж.
Кончай головомойку!

Бронетехника

Бро, не техника поможет
рай потерянный найти,
не значительная рожа
с беспредельно толстой кожей
и не стайл «финти-финти».
Нам поможет, скажем, голубь
или чайка или вран.
Остальное станет колом
и бесперспективно голым,
как, к примеру скажем, голем
или стрёмным, словно кран,
находящийся на стройке.
Он же может вдруг упасть!
Едешь ты по карте «Тройке»
на такси к родной помойке.
Вдруг по крыше кранчик хрясть.
И тогда ведь будет поздно
каяться за беспросвет.
Всё произойдёт мнгновено.
Для прохожих – офигенно.
Для тебя, положим, нет.
Скучно, бро, лежать под краном,
словно суповой набор.
А летать свободным враном,
и не виснуть над экраном —
вот наш главный мутабор.

Мухи по небу летают.
Поёт в озере лягуш.
Если в мозге мызли тают,
ну их к чёрту! Встань под душ.

Был

– Был волчеком. Был зайчиком.
Был дяденькой. Был мальчиком.
Был разведчиком, контрразведчиком.
Был утречком. Был вечером.
Был водой, огнём,
землёй, ветром.
Бесконечностью был, днём,
ночью, мэтром.
Персонажем был. Был писателем.
Был утопленником и спасателем.
Игроком был и букмекером,
алкоголиком и бутлегером.
– А сейчас ты кто? Ты откуда?
– Я от мамы вот досюда.
– А зачем играл роли в пьесах?
– Ради чистого интереса.
Поиграть хотел, менять маски,
позабавиться в страшной сказке,
сыграть Разина и разиню,
любить нищенку и княгиню,
палачом быть, четвертуемым,
атакующим и атакуемым.
Но по-гамбургски, всё до лампочки:
печки, лавочки. Кроме мамочки!

Варка

Одной картошки сердце билось
в кастрюльке нищенской моей.
Ей не спослал я втуне милость.
Как одиноко было ей!

Жестокие, в процессе варки,
её толкали пузырьки.
А рядом не было товарки
и крепкой мужеской руки.

Тогда я выключил конфорку,
слил в раковину кипяток,
скурил последнюю махорку,
завёл свой ветошный каток.

Подъехав к ТРЦ «Стекляшка»,
прошёл к отделу овощей,
взял из-за пазухи бедняжку
и положил к подобным ей.

Её приветствовали клубни,
чудом не ставшую пищей.
17.30 пополудни.
А я ещё не ел вообще.

Пусть стану я прозрачнотелым
и слабый лягу на кровать.
Но жребий брошен, выбор сделан.
Memento mori. Хватит жрать!

Велодрама

Шла в синема картина про любовь.
Взволнованная публика рыдала.
В восьмом ряду кусала губы в кровь
изрядно надушившаяся дама.

А в третьем впечатлительный кадет
кухарке машинально лез под платье.

Сюжет: Князь обуздал велосипед,
графиню предварительно в объятья
тропические нежно заключив.
Воздушный поцелуй она спортсмену
вослед послала. А презерватив
на заднем плане обличал измену.
Но постановщик скрыл почти от глаз
резинку под развесистые розы,
чтобы не каждый зритель прям сейчас
заметить мог улику. Степь морозы
внезапные сковали, когда князь
практически добрался до усадьбы.
Он ехал, гололёда не боясь.
Мечтал меланхолически: «Поссать бы!»

Вдруг появилась тройка ямщика,
несущаяся из-за поворота.
Копыто крупным планом и щека
с кровавым ручейком из края рта.
Пронзительно-трагическую ноту,
«Царь пушкой» затянувшись, взял тапёр.
Взволнованная публика рыдала.

А мне «Лила Флёри» дыханье спёр,
которым окатилась эта дама.

Версаль

Идёт бычок, качается,
вздыхает на ходу.
А жись всё не кончается,
как комары в саду.

Идёт бычок, бессмысленно
очами глядя вдаль,
и думает о миссии
своей – прийти в Версаль.

Какие его шансы?
Единственный ответ:
Версаль не приближается.
Версаля просто нет.

Он горизонта вроде
маячит впереди.
Но нет его в природе,
сколько не иди.

Верховный лось

Волхвы пришли на Пикадилли.
Их было тридцать человек.
До этого они бродили
в ментальных дебрях век и век.

Века текли вперёд, как сопли.
Плясало время – скоморох.
Людские скомканные вопли
в ушах метались, как горох.

А Парки пряли в зоопарке
судьбы жирафиков и панд,
пары, сношающиеся в парке,
жись инфотуфелек и Анд,
покрытых вечными снегами.
Бескрылый мрачный крокодил
в Мясопотамии ногами
по краю пропасти ходил.

Вчера опять пришла погода.
Сегодня в небе Солнце есть.
Но не могу ввести я кода
в пароль. Всё виснет на хрен! Жесть!

Из уха муха вылетает.
Она спала всю зиму там.
А я не знал. Так бывает.
Звонят. В дверях гиппопотам
стоит, глядит, отклячив челюсть.
Немая сцена. Зенки врозь.

А в небе верхнем на качелях
качается верховный лось.

Весенний мейнфрейм

В овраге слушаю Los Lobos.
Вина осталось полбутылки.
Я старый поржавевший робот.
П.О. пульсирует в затылке.

А ведь когда-то был я новый.
Носил престижную пижаму.
Гулял с Элеонорой клёвой.
Жонглёрил скипетром с державой.

Мной восхищались Аристотель,
Платон, Сократ и Ибн Сина,
Гомер, Кант, Гегель, дядя с тётей,
Наполеон и даже Зина.

Я куролесил с Нефертити.
Дарил ей фирменное мыло.
Она сказала: «Не крутите
меня!». И тут её стошнило.

Планида из меня лепила
фарсы, феерии и драмы
Всё это было. Точно было!
Не врут же, блин, ячейки DRAMа.

В овраге слушаю марьячи.
С югов летят электроутки.
Весна. Природа мать. А я чо?
Я снова путаюсь в рассудке.

«Кто главный в этой богадельне?»
«Как я вообще здесь оказался?»
«Зачем сегодня понедельник?»
«Кто эти наглые мерзавцы?»

Вино закончилось в бутылке.
И вдруг проходит мимо Настя.
В затылке зреют предпосылки
гипотетического счастья.

У Насти уйма разных функций,
удобный закруглённый корпус.
А я эквивалентный нунций.
П.О. слетело, но не горблюсь.

Искра сверкнула между нами,
словно Ноах в Нахичевани.
Я Настю подхватил клешнями.
Понёс её в опочивальню.

В тентаклях тает Насти тушка
от гедонического счастья.
Весной кончается усушка,
трепещут новые запчасти,
плывёт, как пава, киборгиня,
андроид прыгает, как мячик,
мейнфрейма Настиного дыня
сводит с ума назальный датчик.

Словно жасмин в стене Бутырки,
весной цветут в оврагах Насти.
Промилле чешутся в затылке.
Функционал во власти Асти.

Потом, конечно, будет осень.
Настя уйдёт. Жасмин завянет.
Даже Гайомарт с Фирдуоси
общий апгрейд пройдут. А я – нет.

Весна на спичечном заводе

Весна на спичечном заводе
неизъяснимо хороша.
Девиц на выданье заботят
цветные бантики в ушах.
Равняясь на Пхеньян Сеула,
проходят ровные войска.
Портреты батьки Вельзевула
с ладошкой потной у виска.
Под ним начальник цеха серы
и три шестёрки: замгендир,
пиарщик, стриженный под сено,
и конь в пальто, но без удил.
У них роскошные лампасы
и общий орден на груди,
и дефицитные припасы
их ждут на жизненном пути.

Начальник серы элегантен.
А замгендир сух и сердит.
Пиарщик сунул в ухо бантик.
«Мама, смотри, гермафродит!» —
сынок уборщицы Матрёны
сказал, показывая на
пиарщика. Кулак ядрёный
прервал тираду пацана.
Народ испуганно отпрянул
от мамы и от паренька.
За кулаком Леон Багряный
стоял, устойчивей пенька.
Его замашки крокодильи,
мундир и стечкин вороной
внушали ужас. Обходили
Леона люди стороной.
Он был начальником охраны,
стоял обычно позади,
любил солить чужие раны
и старый мульт «Ну, погоди!»

Весной в небесных чистых высях
полощет Ветер Солнца флаг.
Из головы ребёнка высек
искру случайную кулак.
Весной от прошлогодней травки
освобождается земля.
Лежат, готовые к отправке,
бессчётных спичек штабеля.
Весной под кожей в день погожий
оттаивает либидо.
И каждый сам продолжить может,
что было после (или до).

Ветер и лестницы

Лестницы и ветер.
Ветер и лестницы.
Всё на свете
чушь и околесица.

Ветер сносит крыши.
Ветер плоть рвёт.
Не вынырнуть мышью
из его тенёт.

Поднимаясь вверх устаёшь.
Устаёшь, спускаясь вниз.
Человекоёж.
Мистер лис.

И только Толька
с пятого этажа
не устаёт нисколько,
приплясывая и ржа.

Тольку не колет
роза ветров.
Всегда спокоен
Николай Петров.

Ему вообще
всё до балды.
Хоть ангел в приталенном плаще.
Хоть черти туды-сюды.

Ветер и лестницы.
Лестницы и ветер.
Всё околесица
на том и на этом свете.

Во сне и наяву

Был женский праздник у людей,
и я решил в который раз
ей подарить большой алмаз…
и подарил Алмаз—Антей.

Проснулся. Вышел тихо тенью.
Купил какое-то растение.
Как заявила продавщица,
ты будешь от него «тащица».
Пардон, любимица. Алмазы
я подарю в другие разы.

Водопад

Когда стоишь у водопада
на окончательном краю,
махать сегментами не надо.
Уйми моторику свою.

Ты можешь насмерть подскользнуться
или Никифора задеть.
И всё. И никаких презумпций.
Вот и попала рыбка в сеть.

На камушках простёрто тело
впредь бездыханное лежит.
Исход леталь. Такое дело.
Под ним бесчувственный гранит.

Стремглав с вершины водопада
на тело брызгает вода.
Махать, дружок, вообще не надо
ничем, нигде и никогда.

Воробей

О твоих сверхспособностях знают не все,
только избранный Сашка и преданный Толька
и твой гуру дон Педро Хуан ибн Хосе,
существующий в воображении только.

У тебя есть в шкафу платяном наноплащ
тонкий, глянцево-чёрный с кровавым подбоем.
Если плащ тот напялить и выкрикнуть: «Ащ!»,
тут же чёрные крылья растут за тобой.

Поднимаясь над городом, смотришь ты вниз
на людей, суетящихся, словно букашки,
и присев отдохнуть на знакомый карниз,
корчишь рожи в окно Тольке или же Сашке.

Но когда кое-где кто-то хочет порой
уголовный нарушить кощунственно кодекс,
ты бросаешься на подлеца, как герой,
будто на ОРВИ патентованный Колдрекс.

Дали имя тебе Воробей кореша,
а враги нарекли Куропадлой.
А мамаша сказала: «Поешь гуляша
и лети себе. Только не падай!»

Криминальные лидеры ищут твой след,
ОПГ, ВПК и секретные службы.
Сколько было потуг причинить тебе вред,
столько раз растекались кровавые лужи.

Черепушки взрывались врагов столько раз,
отсекались враждебные попы и писи.
И один грейтбританский агент Гейдорас,
лишь увидев тебя, отравился.

А когда марсианский султан твою Тян
собирался похитить, Алтуфьеву Ирку,
флот космических гадов инопланетян
ты пинками загнал прямо в чёрную дырку.

Самолёты спасал ты. Спасал поезда.
Корабли отнимал ты у лютого шторма,
и птенца, свежевыпавшего из гнезда
ты вернул и задал ему корма.

Ты избавил людей от потопов и войн,
засух, мора и землятрясений.
Моисей по пустыне ходил за тобой.
В «Чёрном ч.» описал С. Есенин.

Под Ахиллом тебя вывел в книжке Гомер.
Берлиоз посвятил тебе сингл.
Л. да Винчи использовал твой глазомер.
Подражал тебе сам Стивен Сигал.

М. Плисецкая делала ножкой, как ты.
Улыбался, как ты, Ю. Гагарин.
Дань платил Чингисхан тебе и хан Батый,
Саурон и Змеевич Тугарин.

Гугол вёрст пролетел, сквозь века ты прошёл,
не задет ни хулой, ни наградой,
потому что кормила тебя гуляшом
мама, и говорила: «Не падай!»

Вот из

Росли в оранжерее
несчастные цветы.
Над ними лампы реяли,
ботаники и ты.
Росли фиялки с розами
в искусственном саду.
Ходили люди с позами,
с штанами на заду.
И всё так неестественно,
как-будто мы в аду
маршируем с песнями
по клюву какаду
иссяня-деревянного
по экспоненте вниз,
как листья с клёна вялые
в клинический «whot is?».

Выдох

Я уже получал в Шамбалу визу.
За меня подписался Басё.
Но мне подарили отравленный телевизор.
И всё…

Гляжу в телевизор отравленный.
Пучит мозг, карму, живот.
И весь я такой затравленный.
Вот.

А мог бы стать инкрустацией
на челе бесконечности.
Но гляжу в телевизор в прострации,
склеив конечности.

Какой из этого вывод?
Да никакого!
Единственный выход:
разбить экран и выдернуть провод.

Гавич

Давеча читал Павича.
Пишет густо.
Всё это – сныть.
Круче Галич,
написавший: «Самое главное в мире исскусство —
не казаться, а быть!»

Под ногами земля влажная.
Над головой сухое небо.
Вот, что важно —
был ты или тебя никогда не было.

Гаргулья

Итак она звалась Гаргулья.
Пчела мятежная из улья
на папу искоса напала
в один из жарких летних дней.
В отцовский лоб вонзилось жало,
а следом блажь придумать ей,
ещё зачаточной Гаргулье
имя, похожее на «ульи».

А между тем подружки Парки
вязали девочке подарки
из фермионных струн и рун
в течение девяти лун.

Шло время пляшущей походкой,
ползло невидимой подлодкой,
летело, прыгало мячом,
пчелой жужжало за плечом.

И к двадцати пяти годам
(нет, к тридцати годам поближе)
она явилась между дам
и конгруэнтных дев Парижа.
И у Парижского собора,
что вставлен в землю до упора,
над камнем стен отвесных ночью
она увидела воочию
не демониц в улётных позах,
а первых в своей жизни тёзок.

Вернулась на метле в Москву.
Прошла по Крымскому мосту.
И не щадя свои кроссовки,
по-над рекой, мимо Кремля
шла аж до сталинской высотки.

Там смехом лица заголя,
в окне раскрытом её дети
глотали перелётный ветер,
протягивая языки
к туристам, ждущим у реки
речной прогулочный трамвайчик.

Туристы, хоть и дураки,
сочнее, чем соседский мальчик!

Гиря

Вчера на Землю, часа в четыре,
с неба упала семипудовая
чугунная гиря
(место показать ещё не готов я).

Она в космосе летела
три миллиарда лет.
Типа, небесное тело,
от чёрной дыры привет.

По пути она уничтожила
три инопланетных корабля.
Подытожим:
цель её – планета Земля.

Кто её запустил, зачем,
не знаю.
Задал эти вопросы в череп
сподвижнику своему Николаю.

А он сказал, лёжа в траве:
«Смотри.
У меня есть гипотезы две.
Нет, три.
Но самое главное, —
сказал он воздухом через гланды,
мозг мыслью теребя, —
что она не упала на тебя!
Ибо постоянно в этом мире
с неба падают гири.
И наша задача – рассчитать путь,
чтоб не накрыло где-нибудь.»

А я ответил: «Это понятно.
Слова, как мыльные пузыри.
Откуда у тебя на голове вмятины
две. Нет, три.»

Груднички

Летела стая грудничков,
по-видимому, с севера.
Я посмотрел поверх очков
на них. Их было семеро.
Меня же было пятьдесят
один и восемь сотых.
Ну, типа, эти мы висят,
как мёд в пчелиных сотах.
И все они (ну, то бишь – я)
на грудничков смотрели.
Вокруг шумели тополя
и колосились ели.

Такой вот чумовой пейзаж.
Такое андантино.
И никому ты не продашь
подобную картину.
На предложение твоё
любой покажет кукиш.
С другой же стороны, её
на рынке не укупишь.
Она возникнет в жизни раз
бессмысленной инвазией.

Гляди, пока хватает глаз,
на это безобразие,
или без проку и пари
легко и бескорыстно
за грудничками воспари,
стряхнув оковы смысла.

День свирепого Уругвайца

Ты моя Барби, Ира.
А я твой Кен.
Чё-то давно я не доминировал
ни над кем.

А жить-то скучно
без доминирования.
Пойду, кого-нибудь нахлобучу.
Чё я, не Роберт Де Ниро?

И тебе уже
пора пропердеться.
А то ходишь в неглиже.
Оденься, вспомни детство.

Давай, одевайся.
У тебя времени был вагон.
Соскучился я по разногласиям.
Чё я, не Винс Вон?

Какие серьги?
Да не брал я твоих серёг!
Посмотри в стенке.
Алё, Серёг,
слушай, чё-то стало тихо в мире.
Пойдём, пробздимся, подоминируем.

Как? Когда?
Да ты чё?
В самом деле, да?
Учёл.

Слышь, Барби, всё отменяется.
Сегодня День Свирепого Уругвайца.

Ну чё глядишь на меня, как щука.
Надевай свою розовую кольчугу,
пока поставлю растяжки у двери снова.
И притащи с балкона пулемёт Дегтярёва.
Че ты плачешь? Слёзы не лей!
Всё-таки праздник у людей.

Всё. Ровняк на базе.
Окна и дверь заминировал.
Раздевайся.
Буду над тобой доминировать.

Дискурс

Вчера с тобой мы были в древнем Риме.
Ты всадник, а я консул Ипполит.
И люди рядом что-то говорили.
И нынче кто-то рядом говорит.

Прошли века. Мы стали буконьеры.
Тартуга и Джамайка был наш дом.
А люди говорили больше меры.
А я их понимал всегда с трудом.

А ты вообще за дискурс вешал сразу,
а иногда ещё слегка пытал.
Но от вербальной не спасал заразы
ни нож, ни абордаж, ни капитал.

Прошли века. Мы в двадцать первом веке.
Опять в ушах гнездятся чушь и бред.
Поднимем, брат, мечи, забрала, веки.
Давай устроим Ветхий им Завет.

Как джиннам запечатаем им вазы.
Об этом я давно уже мечтал.
Но от ментальной не спасут заразы
ни нож, ни абордаж, ни капитал.

Диэлектрик

Когда салютует россыпью брызг
Море, приветствуя Диэлектрика,
Диэлектрик трезвый вдрызг
видит: Море питает Река.
Реку питает Ручей.
Ручей питают вершины Гор
или струи студёных Ключей.
Потеет Земля миллионами пор.
Ветер капли уносит ввысь.
С Неба падают дождь и град.
Диэлектрик видит текущую жись.
Ему не надо других наград.
Он никогда никого не ел.
Понятие «смерть» незнакомо ему.
Диэлектрик прозрачнотел,
пропускает сквозь себя свет и тьму.

Как-то раз Костян с Коляном
решили его разбить.
Думали: Диэлектрик стеклянный.
Разбили, успев алкоголь распить.
Не хватило. Приобрели ещё.
Сели на лавку в парке.
Костян с выражением прочёл
текст на акцизной марке.
Николай почесал в затылке.
Мелькнула искра, вызвавшая пару реплик,
пробежала по руке, но не вошла в бутылку.
Ёлы-палы, это ж Диэлектрик!

Дрель

Ты нарисован сажей на пейзаже
неведомой таинственной рукой.
Ты центр композиции. Ты важный.
Но, в общем-то какой-то не такой.
В реальность впаян
мозгом и скелетом.
Всё понимаешь,
но забыл об этом.

Рука твоя. Ты сам себя рисуешь
пастелью, маслом, сажей, акварелью.
Глистом осенним падаешь, танцуешь
и на ветру кружишься, словно дрелью
в реальность ввинчен
мозгом и скелетом.
Ты безграничен,
но забыл об этом.

Проснёшься утром. Посетишь санузел,
наукоёмкий человекоёж.
Программу в череп старую загрузишь.
Опять себя нащупаешь, найдёшь.
В реальность впаян
мозгом и скелетом.
Всё понимаешь,
но забыл об этом.

Опять несёшь пожизненное тело
с татуировкой «Veni, vidi, vici»
под современным Солнцем цвета елоу,
в мишень вселенной до упора ввинчен,
как пуля. Ввинчен
мозгом и скелетом.
Ты безграничен,
но забыл об этом.

А за плечами ангелы в полёте.
А под ногами звёзды и планеты.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.