Симон Лопес Трухильо
Обширная территория

Посвящается Родриго Систерне

Помню, как проходил по площади под большим эвкалиптом,

Когда поля были покрыты плотными тучами.

В тишине и в особой счастливой слепоте я слушал

Мощный шум листьев и ствола огромного дерева.

И тогда не было отдельно ни земли, ни неба, ни людей.

Хосе Мария Аргедас, «Шестой»

Мышление есть атрибут Бога.

Барух Спиноза, «Этика» [Пер. Н. Иванцова. – Примеч. пер.]

© Simón López Trujillo, 2021

In agreement with Massie & McQuilkin

Literary Agents

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2025

Сон детей эвкалиптов

Вроде бы я открыл глаза, но не уверен. Вроде бы я и не просыпался. Вспоминаю, что во сне было как внутри чайника. В ожидании закипания кружиться, смешавшись с пузырьками, надуваться и с шумом лопаться. Всем вместе. Я открыл глаза и, конечно, что-то увидел, но всё виделось иначе. Бог знает, есть ли другие глаголы, чтобы это описать.

Лесная поляна. Вид как будто снизу. Как будто кто-то посадил в землю глаза, бережно поливал их и защищал от палящего солнца, пока веки, покрывавшие семя, не лопнули и не oбнажили зародыш, стремящийся к небу, которое куполом вокруг. Значит ли это видеть? Не знаю. И не знаю, что именно я увидел, но много всего. Высоко-высоко надо мной и вдалеке я видел обычную лужайку, обычный лес, но мох в нем мне что-то говорил, и я знал, что не смог бы повторить ничего из того, что слышал. Я просто слышал, и это было как будто закипающая вода.

Листья, лишайник, росток, камень, вода, много воды, чуть-чуть семени, мертвые зверьки, останки крупных животных, нефть, всё это почти белоснежное от гриба, где-то теплился огонь, но он затухал, дул сильный ветер, дул, не стихая, унося всё далеко, занимаясь своими делами, и то, что я раньше назвал огнем, тоже было ветром, который возвращался и говорил сам с собой. Как я уже сказал, много воды я увидел, а еще много растений. Они не были зелеными, снизу растения были совсем другие, они что-то говорили на особенном языке, разговаривали нервами, знали наперед, что каждое из них хочет спросить, думать было не нужно, ветер успокаивал, приносил дождь, орошал, и это было блаженством. Помню это купание, как будто что-то из далекой старины. Запахи цветов, которые кто-то оставлял на кухонном столе, дом моего детства. Хотя это был не дом, скорее колодец. Да, это я помню – вода сверху. Не снизу. Мы все были в земле, и никому ни слова о том, что я видел. Меня и сейчас никто не просил об этом рассказывать. Я делаю это ради сына. Мы оба были безмолвными. Долго были сухими стеблями.

Но теперь нет.

Шум работающих пил стих одновременно, Педро опустил руки и прислонил свою к стволу. Снял каску и вытер пот, выступивший под щитком. После перевода часов темнело раньше и рабочий день заканчивался в такой же мгле, как и начинался. Педро собрал вещи и вместе с остальными пошел переодеваться.

Огонек воображаемой им сигареты во рту подпрыгивал на ухабах вместе с грузовиком. Все эти полчаса Педро молча решал судоку. Пато, сын, подарил ему книжку японских головоломок, которые сначала показались очень странными. На самом деле это очень просто, говорил себе Педро. Нужно просто найти правильную цифру. Вложив в это дело немало терпения, он уже перевалил за половину. Начался сложный уровень, и Педро силился не заснуть, прежде чем закончит третью головоломку, положив книжицу на плечо храпящего рядом товарища и с трудом удерживая трясущийся на грунтовой дороге карандаш.

Решив сойти раньше конечной и купить чего-нибудь на ужин, по дороге к магазину Педро перебирал в кармане недавно сделанные им бусы из плодов эвкалипта. Эти маленькие, покрытые зеленым мхом коробочки были как драгоценные камни, лесные изумруды, которые он перекатывал между пальцами. Раньше он дарил их Пато для коллекции, но теперь тот вырос, и Педро мастерил бусики для Катиты. От ночного холода его дыхание то и дело прерывалось глубоким грудным, словно собачий лай, кашлем. Усталый и понурый, с хлебом в пакете, Педро шел, прижав кулак к губам.

Когда дверь открылась, Каталина бросила карандаш и уроки и кинулась к отцу на шею. Педро обнял дочь и направился на кухню, достал кастрюлю, наполнил ее водой и сухими продолговатыми листьями, которые вынул из верхнего шкафчика. Накрыл кастрюлю полотенцем, зажег газ и опустился на стул – ждать, пока закипит.

– Опять ты варишь это зелье, папа?

– Это пары эвкалипта, сынок. Они отхаркивающие – помогают от кашля.

– Да знаю я. Тебе помочь?

– Нет, сынок, иди лучше помоги сестре с уроками.

Когда вода закипела, Педро снял полотенце, и пахучий пар наполнил кухню. Ката спросила, когда будет ужин. Брат требовал, чтобы она сконцентрировалась на задаче, какой коэффициент показывает, сколько раз что-то содержится в чем-то, чтобы она положила свою руку в его, а другой перестала подпирать подбородок и взяла карандаш.

Педро закрывал глаза, подставляя лицо обжигающему пару. Он вдыхал его глубоко внутрь, пока не почувствовал, что легкие раскрываются, как двери вагона, и его наполняет легкая радость, воодушевление, которое напомнило, как они с Марией ездили на север, их свадебные планы, цвета, видневшиеся из окна поезда Консепсьон – Ла-Калера, половина восьмого утра, они сидят рядом во втором вагоне, бальзамический аромат, и вдруг тепло поднимается по ноздрям и, как раскрутившийся маховик запущенной машины, выдавливает копившуюся неделями слизь, и надрывный кашель, и изумрудного цвета плевок в раковину.

Позже, когда Каталина уснула, Педро бросил в угол комнаты старый грязный рюкзак с рабочей одеждой. Стягивая сапоги, он почувствовал на ладонях что-то странное, какой-то влажный пушок, покрывающий кожу голенищ. Педро шепотом выругался и вытер руки о штаны и рубаху тонкой пижамы, в которой спал уже много лет. Липкая субстанция напоминала о предстоящей на следующее утро работе и о запахе леса. Педро лег в кровать, простыня легко и ловко скрыла его тело. Он закрыл глаза. Снова закашлялся.

Бледная, тихая, облаянная соседскими собаками луна за окном освещала часть комнаты: пара сапог у кровати, брошенная на спинке стула одежда, тумбочка с семейными фотографиями и потемневшим портретом, полтелевизора, распятие над железным изголовьем, в застекленной раме – футболка клуба «Фернандес Виаль» с автографом, косметика и тюбики с кремом, покрытые тонким слоем пыли, которая в лунном свете казалась капельками воды.

Куранилауэ изменился. Вода была другого цвета. Почему Каталина не хочет делать уроки. Когда собрание уполномоченных. Что за черт сегодня происходит с псиной Хуана Карлоса. Что за паршивый кашель. Права была Мария, город стал каким-то мрачным. Как звали учительницу математики. Такая бедность. Нужно было уходить. Кажется, во вторник. Какая красивая раньше была река. Прохладная водичка. Такая красивая. Рельсы, мокрые от дождя, и «лесные бороды» на акациях. Папа рад, что я женюсь. Памела? В костюме пчеловода. В весеннем платье. Мариана? Банки меда во дворе. Кристально чистая вода в поилке для пчел. Ручей превращается в бурный поток. По воде плывет дом.

* * *

Джованна внезапно проснулась. Было темно, и будильник еще не звонил. Она медленно выдохнула, натягивая одеяло на плечи и сворачиваясь калачиком. Через пятнадцать минут телефон на тумбочке возвестит о начале нового дня, ежедневный настоятельный звон продолжится обрывками разговоров, лаяньем соседского пуделя, борьбой с душевым краном, сообщениями в мессенджере, криками на соседней стройке и грохотом пневматических дрелей, грузовых кранов, молотов и катков, потом грязные номера машин, пробки и автомобильные гудки, бестолковые коллеги, гул голосов людей, идущих по улице, говорящих по телефону, спорящих в ресторанах, одновременно плачущих и смеющихся, генетическая последовательность, халат в пятнах, который надо постирать, идиотка-соседка, ее ругань с мужем, заклинивший кран в душе, горячая вода то идет, то не идет, обрывается, как мелодия упавшей на пол флейты.

Джованна вернулась в сон. Пятнадцать минут медленно тянулись там, среди темных деревьев. Она бежала уже долго. Казалось, ее преследует пожар и она бежит от него по лесу, боясь споткнуться.

Два часа спустя, припарковавшись рядом с работой, она не сразу вышла из машины. Долго глубоко дышала с закрытыми глазами, выдыхая так, словно стремилась остаться без воздуха, выдавить его весь из себя.

Войдя в лабораторию, Джованна поприветствовала коллег дежурной улыбкой. Ей было неспокойно. Она прошла к своему месту, положила мобильный на стол, собрала волосы, повесила пиджак на спинку стула, вымыла руки, надела лабораторные перчатки, открыла холодильник и достала оставленные накануне подносы с чашками Петри. Поставила их на стол и принялась проверять каждую под микроскопом. Данные записала в журнал. Так она провела всё утро.

Глядя, как наполняется кофеварка, Джованна попыталась подсчитать, сколько панических атак случилось в ее жизни. Она вспомнила день, когда не могла найти беговые кроссовки. На улице светило солнце, Джованна уже двое суток не выходила из квартиры, занятая подсчетами для диссертации. Это был третий год аспирантуры по микологии в Манчестерском университете. Джованна только что закончила запись генетической последовательности лишайника, чтобы отправить ее для расчета на факультетский компьютер, и решила выйти на пробежку, воспользовавшись хорошей погодой. Надела спортивную толстовку, легинсы, чистые носки, но не нашла кроссовки. Их не было ни под столом, ни под креслом, ни среди книг, журналов и пустых чашек, разбросанных по разным углам гостиной, спальни, террасы и кухни. Джованна села на кровать и спросила себя, как это возможно. Они должны где-то быть. Единственная, кто заходил в квартиру в эти дни, была Тиффани, которая ночевала здесь в воскресенье. Но она не могла взять кроссовки.

И тут Джованна почувствовала маленькое отверстие в груди, через которое воздух всасывался внутрь, и давление в руках, от которого они вдруг ослабли. Согнувшись, она оперлась ладонями о стену. Она не могла ни заговорить, ни пошевелиться. Только вот так сидеть, едва чувствуя, как входит и выходит воздух при дыхании. Как будто внезапно повалил снег. Белый парализующий холод охватил ее в разгар английской весны.

Иногда по вечерам, когда Джованна оставалась одна в лаборатории, что-то заставляло вернуться в тот день. Со временем она научилась справляться. Опиралась ладонями на металлический стол. И стояла так, не двигаясь, позволяя себе погрузиться в это. Закрывала глаза. Вспоминала список простых чисел.

* * *

Газон был влажным, и солнце не торопилось его высушить. Патрисио отвел сестру в школу и возвращался домой. Засунув руки в карманы, он шел вдоль шоссе, по которому машины проезжали так редко, что не было смысла считать их от скуки. Прямо на дороге лежала собака. На нее, как луч циркового прожектора, падал солнечный свет. Ее взгляд встретился со взглядом Патрисио, который на мгновенье вспомнил с нежностью и печалью своего умершего пса Селерино.

Патрисио открыл дверь. Вошел в дом. Никого не было. Пройдя в свою комнату, он достал компьютер и отнес его на стол в гостиной. Отодвинул в сторону учебники сестры, включил компьютер и зашел на порносайт. Расстегнул ширинку, приспустил джинсы до бедер и опустился на стул голыми ягодицами.

В середине видео ему написала в фейсбуке[1] однокурсница, спросила, как дела. С досадой Патрисио неловко напечатал левой рукой в ответ, что хорошо. Когда придешь? Его ягодицы потели, стул ходил ходуном. Не знаю, не думаю, что в этом семестре, меня отчислили на четыре месяца, ответил он, нечаянно ударив рукой по нижней стороне стола и опрокинув стакан, который разбился о плитку пола. Ты всё равно не пропадай. Да-да, ответил он, зайду на следующей неделе. Красный, с потным лбом, Патрисио сдержался и отмотал видео назад, стремясь эякулировать вместе с актерами.

Позже, когда пришла Каталина, Пато спал в своей комнате. Сестра стала его будить. Она хотела есть. Он с трудом оторвал голову от подушки, потер глаз костяшками пальцев правой руки и сказал:

– Ничего нет, таракашка[2]. Попей воды.

Каталина вернулась на кухню, сняла рюкзак и из тяжелого пятилитрового бидона налила стакан воды с оттенком ржавчины. Потом принесла из гостиной стул, подставила его к столу, на сиденье положила рюкзак, забралась сверху и самыми кончиками пальцев дотянулась до дверки верхнего шкафчика. Осторожно балансируя, нашла коробку вафельных батончиков, которые спрятал от нее папа.

Когда Патрисио вышел из комнаты, сестра спала, раскинувшись на кресле. Шоколадный след вокруг губ делал ее старше, но одновременно подчеркивал невинность позы. Патрисио поискал на полу. Ничего не нашел. Пошел на кухню. Подвинул мусорное ведро. Они были там, кучка липких панцирей, разбегавшихся теперь быстрыми кругами, как черные шарики. Пато поймал таракана двумя пальцами и поднес его к лицу сестры. Шесть черных лапок неистово дергались.

– Просыпайся, таракашка. Есть хочешь?

* * *

Начав работать в лесхозе, Педро был такой хилый и неопытный, что в первый день лезвие его топора застряло в стволе после удара. Товарищи по бригаде умирали со смеху, аплодировали ему и похлопывали по плечу. Ну, силен, брат, кричали они, теперь давай бревно на спину взваливай. Бригадир, увидев, что лесоруб из Педро никудышный, отвел его к пильщикам. Там тот провел остаток дня в совместном труде, подстраивая свои рывки за шершавую ручку пилы к движениям Асторги – стоявшего по другую сторону бревна толстобрюхого хама, который обзывал его тупицей, слабаком, щенком, криворуким, болваном и жалом во плоти. К концу смены плечи затекли, руки дрожали.

Бригадир снова подошел к Педро на выходе.

– Слышь, парень, сможешь журнал заполнять?

И начались недели, когда он смотрел, как работают другие. На него почти не обращали внимания, пока он записывал, сколько кругляка влезло в грузовик, и сверял количество бревен и годовых колец, которых не должно быть меньше положенного. Существовали правила. Валить можно только старые эвкалипты. Детей не трогали. Обычно в машину помещалось от пятидесяти до восьмидесяти бревен, готовых к очистке и распилу. Иногда Педро от скуки воображал, что у годовых колец свой язык и в них, как на фотографиях, запечатлены истории и воспоминания деревьев: одноклассники на линейке, за партами в классе по двое, передают друг другу записочки, перешептываются, гоняют мяч на перемене. Так он думал, когда тяжелый брус ударил его по затылку. Хохот наемных стропальщиков въелся в кожу, как татуировка. Даже бригадир хохотнул. Педро медленно потер ушибленное место и тоже засмеялся. Поправил каску. Не обращай внимания на Асторгу, говорили ребята, у него просто шуточки такие, привыкай. Педро сделал это по-своему: поднял камень и кинул толстобрюхому в голову.

Полтора месяца работы измотали Педро. Особенно худо было в первые дни. В любую погоду плестись за рабочими вверх-вниз по холму, руки в земле, черные от грязи ногти, пестицидная пыль, от которой кашель и синусит, подушечки пальцев так засажены занозами, что нет смысла доставать их. Жизнь в коллективе. Сальные шуточки. Его вялое сопротивление. Ребята говорили, что у него нет чувства юмора. Чего ты не смеешься, Питер, это же хохма. Он опускал руки, сжимая журнал, смотрел в землю позади остальных. Тогда-то он и начал в обеденные перерывы собирать коробочки эвкалипта. Брал похожие по размеру, делал отверстия в верхней части. И говорил себе: лучше быть кустарем, чем батраком.

В довершение ко всему в конце первого месяца у него украли зарплату. Он бережно спрятал купюры на дно рюкзака в каморке, где Асторга без стеснения мастурбировал, угрожая обрызгать того, кто будет подглядывать или болтать. Да расслабься. Всем плевать, говорил ему лесоруб Хуан Карлос. Чего ты себя накручиваешь? В тот вечер, не обнаружив пачки голубых бумажек, свернутых в трубочку и спрятанных в чистые носки, Педро пошел наверх по холму, не разбирая дороги. Сел на сосновый пень и постарался не заплакать, но не смог.

Мир словно остановился. Хотя жизни в этих местах оставалось немного, тихими их было не назвать. Поляны, усеянные ветвями и щепой, пыль, металлические тросы, залитые потом глаза, крюки, примитивная живность, увядшие растения, кольцевые пилы, ритмичные и прерывистые стоны дерева, сложенного в гробы, опилки и не до конца проснувшиеся люди, отрезанные пальцы в приветственном жесте, окровавленные руки на лишайниках и зелень мха, которая не разрастается пышно, но иногда проступает в углах зеркал и ванных комнат. Как будто это лесу попали в голову камнем.

Педро стал прихрамывать после того случая. Но спустя неделю он снова поднимался с бригадой на холм в поту и с топором на плече. Насвистывал. Отпускал шуточки и смеялся.

Со временем к любой работе привыкаешь. Тело приспособилось к тяжелым будням, руки и спина наращивали мышцы с каждым ударом топора. Педро привык к хохмам товарищей. Уже не реагировал, когда кто-то приколачивал его ботинки к доске в обеденный перерыв. Слышал смех вокруг и подставлял всего себя порывам ветра, который уносил лесную жару, раскачивал ветви сосен и эвкалиптов и давал свежие тени.

* * *

– Гриб Ganoderma lucidum – это сапрофитный базидиомицет, природный разрушитель древесины, который тем не менее обладает целым рядом полезных фармакологических свойств. Это, учитывая его редкость в естественной среде, стимулировало искусственное выращивание его плодовых тел в специализированных теплицах с использованием бревен или уложенных в полиэтиленовые пакеты и бутылки опилок. Для этого гриба характерна красноватая шляпка почковидной формы, поддерживаемая тонкой, слегка извилистой ножкой. Его мицелий питается мертвой древесиной лиственных деревьев и содержит высокую концентрацию тритерпенов и полисахаридов, весьма ценных фармакологических компонентов: у тритерпенов отмечены полезные свойства для лечения гепатита и гипертензии, а у полисахаридов – противоопухолевый эффект. Последние вызвали большой интерес к исследованию рода Ganoderma в современной медицинской микологии, а также коммерциализации его производных на рынке альтернативных методов лечения онкологических заболеваний.

Джованна говорила размеренно, профессорским тоном перед полусотней слушателей. Маленькая аудитория была переполнена, чередование слайдов задавало ритм доклада. Эти лекции по специальности она должна читать весь год в разных университетах страны в качестве компенсации государству за грант на обучение за границей. Джованна такие доклады ненавидела: каждый раз в ней просыпался школьный страх выходить к доске. Хотя во взрослой жизни научная деятельность заставила ее привыкнуть к выступлениям, они по-прежнему казались ей неприятным и скучным занятием, к которому она подходила скорее автоматически, как будто выполняя неприятную обязанность.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Компания Meta Platforms Inc., владеющая социальными сетями Facebook и Instagram, по решению суда от 21.03.2022 признана экстремистской организацией, ее деятельность на территории России запрещена. – Примеч. ред.

Вернуться

2

Blatta orientalis: распространенное насекомое темной окраски, которое выживает, поселяясь между пальцами мертвецов. – Здесь и далее, если не указано иное, примеч. авт.

Вернуться