Ваграм Оганджанян
Сокровища детства

Глава 1. ПО СЛЕДАМ ДЕТСТВА

Святой Сарибек

– А, Сурп Сарибегь, да будет лик мой под подножием твоим, стать мне прахом под ногами твоими, жизнь мою – в дар тебе, озари этот мир хоть одной искрой света, прогони от нас зло и беду… – так начинала свою молитву моя бабушка Арпеник, обращаясь к хачкару Святого Сарибека, что стоял на окраине села, у святилища, называемого «Хачин так» (Под Крестом). Затем она продолжала просить у святого исполнения сокровенных желаний.

 Мы, дети, держась за руки, кружили вокруг неё против часовой стрелки, обходя древний хачкар, что веками опирался на одинокое исполинское тисовое дерево. Оттуда доносился запах ладана и восковых свечей, и казалось, будто этот камень и поднявшееся над ним дерево – ось, вокруг которой вращается вся Земля. Три круга, и мы, склоняясь, прикасались невинными детскими губами к закопчённому от свечей камню с резными крестами. Арпеник бабо (бабушка) внимательно следила, чтобы никто не посмел пожадничать на поцелуй святыне.

 После этого мы поднимались немного выше, к «дырявому камню», напоминающему маленькую пещеру между гигантскими валунами. По очереди, напрягая мышцы, как котята, мы карабкались наверх и выбирались наружу через отверстие, в которое слабо проникал свет. Выйдя один за другим, нам казалось, будто мы рождаемся заново. И так – трижды. Бабушка говорила, что мы искупаем свои грехи и станем счастливыми в жизни.

 Моя бабушка, мать моей мамы, была глубоко верующей женщиной и старалась привить нам благоговение к святыням. Подходя к «Кресту», она запрещала нам многое, говоря, что осквернение карается – и если кто посмеет, Крест «парализует» его, то есть окочуриться и будет страдать от болей. Мы, её внуки и наши друзья, воспринимали её слова как священную истину.

 По субботам и воскресеньям, когда к «Кресту» приходили паломники из соседних деревень, бабушка уже с раннего утра была на месте. Она трижды подметала всё вокруг, сбрызгивала святой источник водой, чтобы не поднималась пыль, и ждала прихожан. Многие не знали местных обычаев, и бабушка терпеливо объясняла, как правильно обходить хачкар, как молиться, как приносить в жертву ягнёнка или петуха, как отмечать лбом того, за кого жертвовали, и многое другое…

 Бабушка продавала свечи. А в конце дня, когда возле хачкара оставляли мелкие монеты – то, что называлось «хачаамбюр» (поцелуй Креста), – она собирала их, это и было её недельное вознаграждение.

– «Хачаамбюр» – это только для детей, бедных и для меня, – говорила она. Поэтому в те дни, когда мы ходили с ней, монеты почти всегда оставались нам. Мы, дети, шустро умыкали «поцелуи Креста». А ещё, каждую неделю перед школой, бабушка украдкой клала нам в карман двадцать или пятьдесят копеек, прося не говорить родителям, чтобы те не перестали давать нам деньги.

Но служение Богу на этом не заканчивалось. Она водила нас ещё к двум хачкарам – один был на вершине холма, выше «Хачин-така», который бабушка называла «Крест Сони», другой – на восточной окраине села. Там, после обхода и зажигания свечей, мы начинали убирать, подметать и приводить святилища в порядок.

Бабушка жила в своём духовном мире, где между сном, мечтами и реальностью не существовало границ. Часто рассказывала свои сны – почти всегда про Святого Сарибека.

– Сурп Сарибегь приехал на коне и сказал мне… – начинала она и продолжала пересказывать его советы и наставления.

 Когда мои родители ждали моего рождения, а мама была уже в роддоме, бабушка позвала отца:

– Карле-е-н, ей Карлен, быстро иди сюда, у меня есть что тебе сказать!

 Отец побежал, думая, что пришли вести из роддома. Но бабушка сказала:

– Сегодня утром я увидела, как Сурп Сарибегь на коне приехал ко мне и сказал: «Арпен, дам тебе внука, он будет умнее пятерых царей!» Так что, сынок, запомни мои слова…

 Почему именно пятерых, а не троих или семерых – никто не знал. Отец, улыбаясь, поднялся обратно в дом, не особо веря в бабушкины сны.

Через три дня, 22 февраля 1967 года, в среду, утром, я родился.

 Мама рассказывала, что когда я появился на свет, врачи удивлялись – как новорождённый может так внимательно смотреть на свет от ламп? Они говорили, что никогда такого не видели.

С тех пор я так и остался ищущим свет. Всю жизнь я искал свет – в книгах, на полотнах, в мелодиях, в словах и делах людей, в их душах, и мой жизненный путь тоже был устремлён к свету…

Отец, узнав о моём рождении, радостно вышел на улицу, собирая «ашкалюс» (свет глаз, дословно. Это поздравления и пожелания по случаю рождения ребёнка и при радостных вестях).

Встретил односельчанина Геворга Агаджаняна, сына Мухан-апа, известного писателя, работавшего в редакции газеты в Баку.

– Ну что, Амайак, как назовёшь сына?

– Вахе, – ответил отец.

– Вахе? «Вахе, вахе мин тьит пахе» (Вахе, Вахе, придержи коня) подшучивал в рифм дядя Геворг. Подожди! Лучше Вахрам! Вахрам – хорошее имя!

Отец прислушался к старшему другу и назвал меня Ваграм. Лишь позже узнал, что и сын Геворга тоже носит это имя.

Потом меня принесли в наш старый дом. Дом этот, до сих пор хорошо помню. У меня была необыкновенная память: я рассказывал такие вещи, что мама удивлялась – как можно помнить такое в полтора года? Говорила, что это невозможно. Считалось, что память я унаследовал от деда Исаака (Исама, так называли его близкие и односельчане), отца мамы, который прожил почти сто лет, так и не утратив ясности ума.

Очень рано начал разговаривать. Первые слова я начал произносить в девять месяцев, а к одиннадцати уже говорил ясно и много. По сравнению со сверстниками, я развивался быстрее. В том же году в селе родилось ещё несколько мальчиков.

Отец в те годы лежал больной. Он попал в аварию на мотоцикле, сломал ногу. Ему делали несколько операций, ломали и заново сращивали кость, но кость всё равно срасталась неправильно. Последнюю операцию сделали в Баку, и с тех пор он больше не обращался к врачам. Левая нога осталась чуть короче, он немного хромал.

 Я не отходил от отца. Когда мы сидели у печки буржуйки, который топили дровами и3 наших лесов, я спрашивал:

– Папа, это что?

– Печь, – отвечал он.

 Я смеялся и просил показать костылём. Он протягивал костыль его и снова говорил:

– Это – печь.

– А это что? – показывал я на дымоход.

– Это – труба.

– Нет, нет – тастилавы, тастилавы! (костылём, костылём)

Он снова поднимал костыль, я радостно смеялся, и так мой словарный запас постепенно расширялся.

Очень любил в дождливые дни прятаться в уголке нашего балкона, завернуться в туго натянутую между двумя тканевыми полотнами и слушать, как капает дождь. Притаившись, как волчонок, я настораживала уши и внимательно прислушивалась к каждому звуку – к шорохам, к свисту ветра и к шуму струй, падающих с крыши.

Наш балкон был размером с две комнаты. В стене напротив двери был встроен очаг, в котором разводили огонь – грелись и готовили еду. Одна его сторона была полностью открыта, и там тянулось невысокое деревянное ограждение, сколоченное из перекрещённых, покосившихся досок. Чтобы защититься от дождя, вдоль всей балконной верёвки натягивали тутовый полог – застекления не было. Бабушка Парандзем звала:

– Офеля, Офеля, ахчи՛, посмотри, пусть выйдет оттуда, залез в шаль, всё промокнет, заболеет…

– А что я могу сделать, мама? Он всё время убегает, его не удержишь, – отвечала мама и пыталась вытащить меня. А я, завидев, что меня хотят вытащить, радостно смеялся, убегал поглубже под ткань и с озорным восторгом пряталась ещё глубже.

Моим самым любимым блюдом в то время была танов апур – суп, сваренный из мацуна с рисом. А самым любимым напитком – какао с молоком. Я бы ел и пил их каждый день, если бы мне давали. Если же еда была не по душе, я обижался и устраивал скандал:

– Я хочу тамай (танов), почему вы мне суп дали? Я хочу татавой (какао), почему вы мне чай дали?! Татавооой, таааамай!…

Ничто не может сравниться с детским счастьем. Детство – это дарованный Богом рай. Жаль только, что с годами его вытесняют знания, а счастье начинает тускнеть…

Когда я уже уверенно ходил и говорил, бабушка Арпеник впервые взяла меня с собой в «Хачин так» – святое место у подножия креста, куда водила и своих старших внуков. Там я впервые испил ледяной воды из родника святилища. Потом она решила отвести меня и к «Кресту Сони». Мы собирали там полевые цветы, с жёсткими стебельками, но удивительно душистые и красивые розовые цветы, которые, словно волшебный ковёр, покрывали грудь горы. Эти цветы мы собирали, чтобы вымести ими святое место. Я едва взбирался вверх по каменистой тропинке, запыхался, устал и в расстройстве сказал:

– Вай, имя твоё пусть отсохнет, Арпен бабо! Зачем ты притащила меня в эти колючие, каменистые места…

Бабушка Арпен так рассмеялась, что чуть с горы не покатилась своим пухлым телом. А потом, сожалея, ругала себя и взяла меня на спину, хоть и сама еле шла.

Это было моё первое паломничество к нашим святыням. Долгие годы бабушка Арпеник пересказывала наши приключения, а родные с радостью смеялись, сидя в тени виноградника во дворе дома моего прадеда.

Светлая память добрейшей моей бабушке Арпеник… Скучаю по тем дням…

25 сентября 2014 г.

Провидение

 Когда моя мама пришла невесткой в наш родовой дом, дед Исаак – её отец – сказал своему свату, то есть моему деду по отцу – Гарегину:

– Каракин (так звучит на карабахском диалекте), я тебе дал не просто невестку, а маленькое золото…

 Моя мама, самая младшая из семи сестёр, действительно отличалась от них всех. Она была очень чувствительной, доброй и трудолюбивой. Гордость деда Исаака…

 Новый дом, новые порядки. Вскоре мама поняла, что в её новой семье жизнь вовсе не сладкая.

 Свекровь и свёкор были очень требовательны, руководствовались «старыми обычаями» и, казалось, приняли в дом не невестку, а служанку.

 Но трудности не пугали маму – она выросла в большой и трудолюбивой семье, сама была как говорится, «девушка-огонь».

 Самой строгой к невестке в семье была бабушка Парандзем. Хотя, пожалуй, вины её в этом не было – она только переняла поведение своей свекрови Манишак и свято верила, что именно таковы должны быть отношения между свекровью и невесткой.

 Сама же бабушка Парандзем вела себя как послушная служанка при свекрови Манишак.

 А Манишак, в свою очередь, тоже не виновата – она лишь следовала тому, что сама видела в жизни. Судьба была жестока к бабушке Манишак: она осталась вдовой ещё молодой, когда её муж Григор, наш прадед, трагически умер в слишком молодом возрасте, оставив ей на попечении двух маленьких сыновей.

 Совсем одна, без родни, в чужой деревне, она сберегла честь и верность единственному мужу и вырастила двух сыновей – Гарегина и Ашота. Те с малых лет батрачили по чужим дворам «за кусок хлеба», как говорил дед Гарегин.

 Когда бабушка Парандзем стала невесткой в этом доме, Манишак наконец смогла немного облегчить свой тяжёлый быт. Но тяжесть легла теперь на плечи молодой невестки.

 В тяжёлые военные годы бабушка Манишак ухаживала за внуками, а невеста целыми днями трудилась в колхозных полях вместе с вернувшимся с войны, раненного мужа. А в свободное время – ещё и в огороде…

 Мама не жаловалась. Она тоже была «безмолвной», покорной, выполняла все распоряжения свекрови и свёкра, зная, что таков обычай, так принято. В те годы в доме главными были слова бабушки и дедушки. Мои родители ничего не решали сами.

 Это было либо в конце весны, либо в начале лета 1966 года – точно не знаю, услышал этот рассказ от тёти Зои.

 Моя мама пришла в город пешком из села, держа на руках полуторагодовалую дочь Лиану, мою сестру. Направилась к старшей сестре Зое, которая с девства заботилась о ней, ведь была старше на девять лет.

 Тётя Зоя жила в нижнем квартале Степанакерта, рядом с рынком.

– Ой, что случилось, сестра, куда ты с этим малышом направляешься? – удивлённо спросила тётя Зоя.

– Зоя, пришла к тебе за советом, скажи, что делать…

 Мама рассказала, что ждёт ещё одного ребёнка, но свекровь против – говорит, что сейчас не время, и требует избавиться от ребёнка. А мама не хочет.

– Это нехорошо… – сказала тётя, – и что же ты собираешься делать?

– Свекровь велела – значит, надо…

 Оставив дочку у сестры, мама направилась в роддом.

 Через короткое время по улице раздался визг тормозов, затем крики женщин, плач, паника…

 Весть о трагедии моментально разлетелась по кварталу и по городу – под машину попал маленький ребёнок, погиб…

– Гаго, Гаго! – закричала Зоя и с ребёнком на руках выскочила на улицу искать своего мальчика Гагика.

– Зоя! Зоя! Не бойся, Гаго во дворе! – крикнула соседка из ближайшего дома.

 Не успела Зоя перевести дух, как появилась моя мама, запыхавшаяся, бледная:

– Зоя! Зоя! Где моя дочка?!

– Здесь она, сестра, не бойся, жива! Я с рук даже не отпустила!

 Мама перевела дыхание и рассказала, что до врача так и не дошла. Услышав трагическую весть, что в нижнем квартале города, у рынка, погиб ребёнок, она выскочила из очереди и со всех ног бросилась к сестре, думая, что это случилось с её ребёнком…

– И что теперь будешь делать? – спросила Зоя.

– Оставлю ребёнка, – решительно сказала мама.

– А что скажет свекровь?

– Что бы ни сказала – скажу, что врач сказал, что уже поздно, нельзя…

 Так, ещё до моего рождения, благодаря случайной трагедии, моя жизнь впервые была спасена.

1 мая 2015 г.

Сорванное собрание

 Клуб в деревне, который одновременно служил и домом культуры, был одноэтажным старым зданием с небольшим залом, сценой, маленькой комнаткой с оборудованием для киносеансов и открытой большой верандой. Он находился в центре деревни. Перед клубом возвышался каменный памятник в виде факела, установленный в честь наших односельчан, павших в Великой Отечественной войне. На памятнике были высечены имена погибших солдат.

Летними днями сюда каждую неделю привозили кино из города, и казалось, будто эти дни становились праздником для всех. Люди оживлялись, становились улыбчивее, чем в повседневной жизни. Тёплые летние вечера, наполненные бесчисленными сияющими звёздами, сливались с весёлыми голосами и волшебным концертом сверчков. Это были чудесные ночи, счастливое детство на бескрайних просторах природы.

В клубе также проводились собрания, концерты и самодеятельные спектакли с участием наших односельчан. Эти дни тоже были торжественными, особенно когда приезжали почётные гости из райкома или города.

Это было в конце осени. Деревня отдыхала после сбора урожая и других тяжёлых сельскохозяйственных забот. Я был совсем маленький, всего два года. В тот день отец пообещал взять меня с собой на отчётное собрание колхоза, после которого должен был быть концерт и спектакль. Я весь день с нетерпением ждал и то и дело задавал отцу один и тот же вопрос:

– Папа, а собрание, когда начнётся?

Отец терпеливо и с любовью каждый раз отвечал:

– Скоро, вот-вот начнётся.

 Наконец настал долгожданный момент. Держа отца за шею, на его руках, мы вышли на улицу. Все встречные удивлённо спрашивали:

– Вай, куда вы, такие красивые собрались?

Я с гордостью отвечал:

– Иду на собрание!

Во дворе клуба никого не было – все уже были в зале, но мы не опоздали. Отец внёс меня на руках. Зал был переполнен, почти не было свободных мест. Увидев нас, зал на миг притих, прошёл шёпот, и с разных сторон начали звать отца, предлагая место рядом. В центре зала с правого ряда для нас потеснились. Отец сел, а я уселся у него на коленях.

 Все обратили на нас внимание, спрашивали, расспрашивали, шутили со мной. Я уже пользовался определённой «славой» в деревне как разговорчивый и шаловливый ребёнок, не по возрасту.

 Наверное, это было первое моё посещение в зал клуба, да ещё при таком большом количестве людей. На сцене за столами сидели важные лица из райкома и города. Я с любопытством осматривал зал и параллельно отвечал на лукавые вопросы сидящих рядом.

 Председатель колхоза Михаил Арзуманян, которого называли председатель Мухан, вышел на трибуну. В зале воцарилась тишина. Говорил только он – громко и резко.

И тут начался мой шквал вопросов:

 На стенах висели большие масляные портреты, которые сразу привлекли моё внимание. Я начал расспрашивать отца:

– Папа, а кто это?

– Ленин.

– А что он делает?

– Он проводит собрание на броневике.

– Папа, а это кто?

– Тоже Ленин.

– А, что он делает?

– Принимает делегатов от рабочих и крестьян.

– Папа, папа, а это кто:

– Опять Ленин, сынок.

– А здесь, что он делает?

– Чай пьёт.

 И так далее – то он встречает Новый год с детьми у ёлки в Сокольниках, то пишет письмо, то смотрит в далёкое будущее. Везде Ленин – в разных образах, в разных позах, в разных событиях.

 Кто не вырос в годы советской власти, тому трудно представить, кем был Ленин и каким бессмертным был его образ. Он был идолом из идолов, святым из святых, богом из богов для правящей партии и власти. Это внушалось народу до мозга костей. Кто бы осмелился подумать что-то «не то» о Ленине?

 Те, кто сидел рядом, внимательно слушали мой диалог с отцом, переспрашивали друг у друга, пересмеивались. И тут я замолчал, как будто обдумал всё услышанное, и вдруг меня осенила интересная мысль:

– Папа?

– Да, родной?

– Везде его рисовали, а почему в сортире тоже не рисовали, когда он какал?

Сказал – и всё! Всплеск дикого, неудержимого смеха сотряс сидящих рядом, и зал застыл в удивлении. Смех волной покатился в самые дальние углы зала, и остановиться уже было невозможно.

 Председатель на сцене покраснел, замер, не понимая, над чем смеётся весь зал. Один из сидящих на краю стола подозвал к себе кого-то из первого ряда, спросил, в чём дело, выслушал – и сам прыснул от смеха. Рассказал соседу, тот – своему, и так дошло до всех.

 Смеялись все. Один председатель был в неведении и неловком положении.

– Что случилось? – с раздражением крикнул председатель.

– Товарищ Арзуманян, ничего, просто ребёнок пошутил – и зал оживился, – попытался смягчить ситуацию его заместитель, указывая в нашу сторону.

Кода весть дошло и до председателя, он начал краснеть и в ярости крикнул на отца:

– Эй, ты, забери своего сорванца и выходите вон отсюда, быстро!

Отец поднял меня на руки и выходил из зала, а люди с сожалением смотрели нам вслед.

Некоторые даже пытались меня подбодрить, но я, не в силах сдержать слёзы от волнения, не понимал – за что этот «шан тга» (сукин сын) председатель не даёт нам остаться в этом волшебном и тёплом зале, полном радости и очарования ко мне…

 Мы вышли на открытую веранду, примыкающую к клубу, и папа пытался успокоить меня. В этот момент подходит дядя Хачатур (Хачатор даи), который как раз опоздал на собрание.

Высокий, статный, седовласый старик с густыми и длинными усами, в военной гимнастёрке, грудь усыпана сверкающими орденами.

Дядя Хачатур – один из героических участников Великой Отечественной, ветеран многих боёв и уважаемый человек в селе.

– Вай, это сладкий наш мальчик чего это тут плачет? – сказал он, беря меня из рук отца в свои крепкие руки. Я, заворожённый его сверкающими наградами, постепенно начинал успокаиваться.

– Это председатель… этот Мухан… выгнал нас, – всхлипывая, жаловался я и снова разрыдался.

 Дядя Хачатур достал из кармана шоколадную конфету и протянул мне.

– А что случилось-то, за что это он выгнал? – с интересом спросил он.

 Отец стал рассказывать, что произошло. Дядя Хачатур рассмеялся звонко и искренне:

– Ох ты ж, родной ты мой, как же я не смеялся давно так! Молодец, правильно сказал! Пусть теперь председатель сам на себя обижается, если не выдержал детской правды!

 Увидев весёлое и уверенное лицо дяди Хачатура, я приободрился.

– Я этого председателя Мухана… – с гордостью бранил «запретным матом», чего наглая деревенская молодёжь учила меня.

Дядя Хачатур снова громко рассмеялся:

– Председатель ошибся, зря он выгнал тебя! Да разве можно такого сладкого мальчика выгонять? Пошли, родной, пойдём со мной, не бойся никого!

 И он, прижав мне к груди, к своим блестящим медалям, вновь вошли в зал. В ту же секунду зал взорвался аплодисментами и радостными возгласами. Председатель возмущённо требовал всех сохранять тишину и обратился уже к дяде Хачатур:

– Хачатор даи (дядя), прошу вас, проследите, чтобы ребёнок был спокоен, скоро уже начнётся концерт.

– Уважаемый председатель, да кому он, ваш концерт? Этот сладкий малыш – сам как концерт для нас! – с улыбкой ответил дядя Хачатур. – Не беспокойтесь, он будет тихим. Правда, сладкий мой?

 Я опустил голову и молча кивнул.

 Прошло почти полвека с того вечера. Поменялись поколения. Сельский клуб был отремонтирован несколько лет назад, и теперь выглядит свежее. На его стенах больше нет многочисленных портретов Ленина. Но в глубине моей души до сих пор живы те счастливые, незабвенные дни и живые образы трудолюбивых людей, которые и сегодня придают мне силу и вдохновение.

19 сентября 2013 г.

История одного разбитого кирпича

 Когда меня привезли из роддома домой, весна только-только вступала в свои права. Я словно привнёс в наш дом аромат и свежесть весеннего пробуждения. Отец был счастлив – первый сын! Все односельчане поздравляли его: «С пополнением!» Только дед был недоволен, как хмурое весеннее облако, предвещающее дождь.

 Рассказывают, что, впервые увидев меня, лежащего в кроватке, дед долго и пристально смотрел, а потом с горечью и будто бы вынося приговор произнёс:

– Это не наш ребёнок. Похоже, на Меликовый отпрыск…

 По представлениям деда, я должен был быть светловолосым и голубоглазым – как моя сестра и дети всех его сыновей, то есть остальные внуки. Но я не оправдал его ожиданий. Дед разочаровался и никогда не брал меня на руки. Он не был богобоязненным человеком, не читал Библию и вряд ли знал, что «камень, отвергнутый строителями, может стать краеугольным».

– Кто такой Мелик? – спрашивал я бабушку Парандзем, когда уже был в сознательном возрасте и слышал эту историю.

– Эх, кто его знает, дитя моё… – отвечала она. – Когда твой дед лежал в больнице, говорят, рядом с ним на койке лежал незнакомец, звали его Мелик. Чёрный, как уголь, неприятный… А твой дед после этого стал говорить – от Мелика, мол…

 Дед был так же далёк от генетики, как от астрономии или высшей математики. Он не мог знать, что дети могут быть похожи не только на отца, но и на мать, особенно на её родных. Моя мама, её единственный брат Яков и некоторые её сёстры были тёмненькими, пошли в бабушку Арпеник и прабабушку Набат.

 В 1971 году дед с отцом решили строить новый дом: старый был маленький и непригоден для жизни. Мама ждала очередного ребёнка. Поэтому, как только наступили тёплые весенние дни, мы временно переселились в дом дяди Мирзы – старый, заброшенный, с заросшим крапивой двором. Его хозяев давно унесла Великая Отечественная война.

 Мне было только четыре года. Наш старый дом снесли, оставили только фундамент, который даже немного удлинили, и начали возводить стены из природного камня. До этого мы с отцом часто ходили собирать камни – где бы ни лежали бесхозные, мы их подбирали. Этого добра, вокруг села, пожалуй, хватало. Мастер Хорен своим топороподобным молотом разбивал и обтёсывал их, укладывал в стену, смазывая смесью из извести и песка.

 Мама тоже помогала, несмотря на беременность. Таскала камни и раствор, не щадя себя.

Говорила:

– Давайте скорее построим дом, чтобы встретить новорождённого уже в новом жилище.

 Я так вдохновился строительством, что начал строить себе домик во дворе – из мелких камешков и кусочков кирпича. Я тоже делал раствор из извести и песка и клал свои маленькие стенки.

 Когда друзья звали играть, отвечал:

– Потом! Я занят – дом строю!

 Однажды мне понадобился камень для моего домика. Я взял новый кирпич и расколол его молотком. Дед Гарегин так разозлился из-за этого разбитого кирпича, что вылил на нас с мамой поток брани, припомнив всё, что знал. Тогда ему было за шестьдесят, он был жесток, не знаю почему… Только с годами стал тише, добрее, превратился в Божий одуванчик.

 Мама – хрупкая женщина, работала наравне с мужчинами. Долго молча слушала его брань, но потом чаша терпения переполнилась. С глазами, полными слёз, она взяла меня на руки, забрала сестру Лиану, и мы ушли в дом её отца – дедушки Исаака. Мама была необычайно терпеливой и скромной, многое прощала своей свекрови и свёкру, но в тот день она действительно сильно обиделась. Она очень меня любила, я был её слабостью.

 Мы пробыли у деда Исаака больше месяца. Несмотря на многочисленные уговоры отца, мама упрямо отказывалась возвращаться.

 Скоро деревенские мальчишки, постарше и наглее, начали «учить» меня и в шутку заставляли называть отца дядей Карлен.

 Отец по паспорту был Амаяк, но все звали его Карлен. Когда он родился, дед пошёл в сельсовет и попросил записать имя Карлен. Но регистрацией занималась женщина, которой имя Амаяк нравилось больше, и она записала его по своему усмотрению. Дед, получив свидетельство, положил его в сторону и никогда не читал, что там написано. Только при поступлении в школу обнаружилось, что сына зовут не Карлен, а Амаяк.

 Однажды я случайно встретил отца в деревне. Он только вернулся с охоты.

– Приходи вечером, – сказал. – Зайца подстрелил, и ты поешь.

 Когда я поднимался со двора из дедушки Исаака к нам домой, навстречу попалась мама:

– Куда собрался? – спросила она.

– Мам, иду в дом дяди Тарлен (Карлен), он меня звал… – ответил я, коверкал слова – в те годы у меня ещё была слабая речь.

 Мама прижала меня к себе, с глазами, полными слёз, погладила, поцеловала в щечку и сказала:

– Ладно, иди, мой родной, если позвал – иди. Но больше не называй его дядей Карленом – он твой отец, называй папой.

 Мама тоже очень скучала по отцу…

 Скоро они помирились, и мама уехала в роддом. Несколько раз мы с отцом ездили её навестить. Я брал с собой ароматные розы из-под окон нашего нового дома – для мамы.

 Это был май. Из роддома мама принесла в новый дом чудесного ребёнка – с белоснежной кожей, огненно-русыми волосами и веснушками. Это был мальчик. Назвали его Варужан. Дед был в восторге и сказал, что тот очень похож на моего отца в детстве.

 После этого дед стал «паинькой», а родители больше никогда не ссорились и всегда были вместе.

24 сентября 2014 г.

Сон моей матери

 В тот день у мамы с самого утра было дурное настроение – ей приснился плохой сон. Перед тем как выйти из дома, она попросила отца быть осторожным и не спускать с меня глаз. Мне было всего четыре года, и я был ужасно непослушным, так что дома часто говорили: «Эс хохен хатан, кылхан шршрама» – что-то вроде: «С этим ребёнком хоть святых вызывай – не справишься».

За свои четыре года я уже успел вляпаться в десятки разных приключений, оставив на теле множество ссадин и шрамов – особенно на голове, где и по сей день видны их следы.

Отец рассердился на мамины слова:

– Ну вот, ты, как и твоя мать, сначала спишь, потом нам сны придумываешь! Да ничего с ним не случится!

Мамина мама, Арпеник бабо, была глубоко верующей женщиной, и в деревне славилась своими вещими снами, которые часто сбывались.

– Да ты не понимаешь, что я видела! Сон был страшный…

– Ну и что ты там увидела такого, что аж затряслась? – с иронией спросил отец.

– Видела, как наш ребёнок стоит на краю крыши, а я – внизу. У меня ноги дрожат от ужаса, не знаю, что делать. Боюсь, что он вот-вот упадёт. И тут вижу, как к нему по лестнице поднимается покойный Мухан-апа. Я закричала: «Мухан-апа! Ребёнок же упадёт!» А он повернулся ко мне и спокойно сказал: «Не бойся, душа моя, всё будет хорошо». Лицо у него было доброе и спокойное. Он взял ребёнка на руки, медленно спустил по лестнице, поцеловал под подбородок и передал мне. Но ведь Мухан-апа не просто так снится – как только он появляется во сне, обязательно случается что-то плохое…

– Да ну тебя, – махнул рукой отец. – Наверное, воспоминания всплыли, вот и приснилось.

 Он имел в виду случай, который произошёл, когда мне было всего одиннадцать месяцев. Я как-то уполз по балкону и уселся в жёлоб на самом краю крыши, свесившись вниз. Мама рассказывала, как у неё подкосились ноги от ужаса, когда она это увидела. Чтобы не спугнуть меня, не закричала, а медленно, ползком, на коленях, подползла сзади и схватила.

Так или иначе, мы пошли в центр деревни – папа, сын его брата (мой двоюродный брат Вардгес, который был немного старше меня) и я. Там обсуждали, что мельница осталась без воды, и нужно несколько ребят, чтобы помочь прочистить русло. Папа вызвался помочь – он всегда был активным участником в решении общих сельских дел.

Собравшись, мы направились к построенной новой мельнице на реке Каркар, ниже деревни. За нами бежала охотничья собака отца – «Булка». Она радостно носилась туда-сюда, забегая то вперёд, то возвращаясь назад.

Мельница была небольшим зданием с белыми известковыми стенами. Нас встретил Саркисджан-апа – бодрый, весёлый старичок с пышными белыми усами. Он зарядил молодёжь шутками и весёлыми словами, после чего попросил пройти вверх по руслу, к истоку канавы – возможно, его забили осенние дожди и завалы из глины, ила и камней.

Без долгих разговоров мы отправились в путь. Тропа шла по правому берегу реки, вдоль отвесных скал в верх. Слева – каменная стена, справа – обрыв, внизу ревела река Каркар, в это время года особенно полноводная и бурная.

Тропа была узкая – едва ли один человек проходил. Шли гуськом, осторожно смотрели под ноги: иногда на пути встречались трещины и промоины, через которые нужно было либо прыгать, либо перешагивать с усилием. Отец шёл позади меня, помогал, подстраховывал. Полпути мы уже прошли, когда вдруг «Булка», которая шла за отцом, резко рванулась вперёд, догнала меня, протиснулась между мной и скалой – и толкнула меня прямо в пропасть.

С этого мгновения время словно остановилось. Моё падение длилось какие-то доли секунды, но казалось бесконечно долгим. Я будто бы медленно скользил вниз на перышке птицы, чувствуя лёгкое дыхание ветра снизу и успевая разглядеть все складки скалы. Вокруг меня сгустилась тьма, потом тьма стала проясняться – как туман, и в этом мареве мне показался смутный образ знакомого человека, идущего навстречу течению мутной реки.

Я упал в небольшое углубление, занесённое песком, со всех сторон окружённое крупными белыми плитами. Граница между жизнью и смертью здесь измерялась считанными сантиметрами.

Я открыл глаза – был у отца на плечах. Мы поднимались по дороге возле источника Чумбчумблах, в сторону деревни. Потом снова открыл глаза – я дома, в своей постели, и не понимаю, как за одно мгновение оказался то у ручья, то дома. Будто в сказке оказался.

Мама закричала от радости – я пришёл в сознание. Слёзы лились у неё ручьём. Все собрались вокруг, я попытался улыбнуться.

– Ой, да у него зуба то нет! – воскликнули все разом.

Подбородок у меня тоже был рассечён.

Через несколько дней, когда я немного оправился, мне уже разрешили выходить на улицу. Все в деревне переживали, интересовались, как я себя чувствую – особенно дети из школы, где я часто играл и разговаривал с ребятами на переменах. В те годы сельская школа ещё работала.

 Я открывал рот, показывал выбитый зуб и говорил: «Теретс тотрала», что значит «зуб сломался». Дети хохотали, просили повторить, и я с радостью и гордостью твердил снова: «Теретс тотрала»…

 Прошли долгие годы. Зажили многие раны – и телесные, и душевные. Но от той истории у меня остался глубокий шрам под подбородком – как след поцелуя покойного Мухан-апы.

Царствие небесное ему, отцу, матери и всем, кто давно покинул нас, но до сих пор живёт в глубине нашей души.

20 сентября 2013 г.

Пломба магазина

 У каждого человека есть свои тайны. Со временем одни он раскрывает сам, другие – открываются помимо его воли. А есть такие, что никогда не выходят на свет и навсегда уходят с человеком, оставаясь только его личной тайной.

И тайны бывают разные. Секреты взрослых никогда не похожи на детские. Детские тайны – всегда чистые, прозрачные, искренние, отражающие невинную душу ребёнка.

В детстве, ещё до школы, мы с другими малышами, как беззаботные воробьи, носились группой по всей деревне – от одного края до другого – в поисках развлечений. Играли в разные игры, смысл которых был понятен только нам.

Иногда, девочки и мальчики вместе, спускались к подножию холма в нижней части деревни – мы называли то место «Керцин так» (Под скалой) – и играли там в особенные игры, придуманные именно для этой местности. Одна из них особенно запомнилась – мы называли её «Секрет».

Каждый из нас собирал разноцветные осколки разбитых тарелок, кусочки стекла, блестящие пуговицы. Срывали с холма полевые цветы – чем красивее, тем лучше. Потом каждый уединялся в своём укрытии, копал ямку и аккуратно выкладывал туда свои сокровища: стекляшки, цветы, травинки – стараясь, чтобы получилась красивая, даже художественная композиция. Затем мы накрывали это всё большим кусочком стекла и осторожно засыпали землёй, маскируя так, чтобы никто не догадался. Это и называлось – «Секрет».

Сверху клали какой-нибудь крошечный знак – камешек, стекляшку или щепку, – по которому могли узнать только мы сами, и уходили. После собирались в условленном месте, а потом начинали искать тайники друг друга. Если не удавалось – каждый показывал свой «секрет». Мы бережно, слой за слоем, убирали землю, протирали стекло и любовались, стараясь понять, у кого же самая красивая композиция.

Иногда эти детские воспоминания возвращаются ко мне, и я думаю о тех «тайнах». Многие уже открыты, пересказаны. Но одна – всё ещё в прошлом, спрятанная в своей ямке. Сейчас я хочу её раскопать.

Мне было, наверное, меньше четырёх лет. Рано утром я спустился в центр деревни. Никого не было. Я поднялся к двору у единственного деревенского магазина, где мы часто собирались с детьми. Там тоже – пусто. Я сел на маленькую скамейку под навесом магазина, взял палочку и стал рисовать что-то на земле. И вдруг – на двери магазина я увидел странную вещицу: красный, похожий на лепёшку комочек, к которому была привязана нитка. Он выглядел очень заманчиво. Я впервые видел такую лепёшкообразную массу. Отодрал его и начал играть. Он оказался очень удобным, даже удобнее, чем тесто: я стал лепить разные фигурки – собачек, кошек и ещё кого-то.

Мне так понравилось, что, когда возле магазина начали появляться взрослые, я спрятал находку в карман. Подошли дедушки, сели поболтать. Говорили о какой-то краже – каждый высказывал своё мнение. Оказалось, что накануне обокрали склад магазина. Я, скромно стоя в стороне, всё слушал, навострив уши. Разговор был напряжённый, люди переживали. Искали вора.

Вдруг к магазину подошла молодая продавщица Стелла, взглянула на дверь склада и закричала:

– Ай-ай-ай! Пломбу сорвали! Пломбы нет!

 Все обернулись – действительно, на двери чего-то не хватало. Это была пломба, которую сам следователь из города поставил, пока шло расследование.

 Обстановка накалилась. Люди начали обсуждать уже не только саму кражу, но и сорванную пломбу: зачем вору возвращаться? Придумывали разные версии…

 В это время в моём кармане кусочек «волшебной лепёшки» – найденной пломбы – вдруг превратился в раскалённый уголёк. Мне казалось, он вот-вот вспыхнет, упадёт на землю и выдаст меня. По словам взрослых, тот, кто сорвал пломбу, и есть вор…

Значит, вор – это я.

Положение стало серьёзным. Я должен избавиться от пломбы, но расставаться с ней не хотелось. Я незаметно ушёл и спрятал её в траве у наших ворот. Вернулся – слушать, что ещё скажут взрослые. Как говорится, «преступник всегда возвращается на место преступления».

– Нужно вызвать следователя, – предложил дядя Армик, деревенский врач, – Пусть приведут собаку, на двери остался кусок пломбы – по запаху найдёт вора.

– Да, да, собака быстро найдёт, – согласились все.

«Вот это да, – подумал я, – Всё самое страшное впереди. Придёт собака, и точно приведёт в наш двор… Надо что-то придумать».

Я хотел снова унести пломбу и выбросить подальше, но тогда больше никогда не смог бы играть с этим интересным материалом. Терять его не хотелось. И тут в моей детской голове возник «гениальный» план: нужно спрятать её в будке нашей собаки Казбека. Следовательская собака никогда не рискнёт сунуться туда – Казбек тут же её порвёт.

Довольный решением, я спрятал пломбу за доской под крышей будки. Наш пёс мешал мне, не понимая, что я делаю в его логове. Но вот – готово. Пломба надёжно укрыта. Я снова спустился в деревню – слушать новости… Люди уже разошлись, а те, кто остался, говорили совсем на другие темы. Сердце моё успокоилось, и я спокойно вернулся домой.

 Через несколько дней, когда уже все забыли о магазине и о краже больше не вспоминали, я осмелился достать из собачьей конуры кусочек штампа и тайком играл с ним. Казалось, в этом обломке была какая-то волшебная сила. Я играл и снова прятал – подальше от глаз взрослых.

 А потом однажды родители купили мне большую коробку и подарили, сказав, что это «пластилин». Разных цветов и в больших кусках. Я с удовольствием играл, но в них уже не было той самой волшебной, магнетической силы, что была в обломке того штампа.

24 июля 2014 г.

Знакомство с электричеством

Это было моё первое и незабываемое знакомство с электричеством. Мне ещё не исполнилось четырёх лет. Я любил играть во дворе дома дедушки Исаака. Его дом стоял немного ниже нашего и имел общий проход. Мама ушла за водой, оставив меня на попечение бабушки.

В тот день дядя Яша ремонтировал старый утюг: заменил сгоревшую спираль, которая разогревает утюг, и щедро выбросил её на землю. Спираль лежала на земле, как змея, и каким-то магическим образом манила меня. Я взял её и начал играть. Потом решил собрать некую «схему» – как мне казалось, серьёзную конструкцию. Соединил разные куски по своему усмотрению и к обоим концам прикрепил кусочки гвоздей, в качестве вилки.

Чтобы не терять времени (ведь мама вот-вот должна была вернуться), я поднялся к нам домой. Мне не терпелось опробовать своё «изобретение». Сознавая, что испытание может иметь непредсказуемые последствия, я решил держать конструкцию через подушку, чтобы «ток не ударил». Я вытащил штекер от нашего старого радиоприёмника из розетки и поочерёдно вставил в отверстия два гвоздя.

Вдруг моя конструкция взорвалась и искрила, раскалённые, красноватые искры посыпались на пол и погасли. Комната наполнилась дымом. Глаза мои потемнели от вспышки, я не успел даже испугаться и выскочил на балкон.

Ладони мои жгло и покалывало от боли. Я посмотрел – и только тогда по-настоящему испугался: на ладонях были ожоги, как будто кто-то процарапал их раскалённым железом. Я понюхал руки – исходил резкий запах гари. Интерес к электричеству мгновенно уступил место страху. Я боялся, что родители рассердятся, боялся, что не смогу ответить на вопрос: где и как я обжёг руки?

Единственным спасением казалось спрятать руки. Я лёг на раскладушку, стоявшую у стены, и опустил руки между кроватью и стеной, чтобы не было видно. Лежал так долго, пока не иссякло терпение – мама всё не возвращалась. Я решил, что так меня быстрее найдут, и лучше уж поскорее убежать из дома.

Сжав кулаки, я бежал вниз. И вдруг у дома дедушки Исаака мне навстречу вышла мама с вёдрами. Я замедлил шаг, опустил глаза и, стараясь незаметно проскользнуть мимо, посмотрел ей в лицо. Но мой взгляд сразу же выдал меня. Увидев мои сжатые кулаки, мама испугалась, что, может быть, я взял из папина охотничьего чемодана что-то опасное. Она потребовала, чтобы я разжал руки. Я не поддавался. С трудом, но она силой раскрыла мои пальцы – и закричала от ужаса. Естественно, на вопросы «где обжёгся?», «как это произошло?» и другие я не отвечал – как партизан молчал, и от меня нельзя было добиться ни слова.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.