Ирада Нури
Шанталь

Часть первая. Бунтарка
Пролог

Франция, Сен-Жермен-ан-Ле, 1667 год.

– Ах, Луи, будьте же благоразумны! Вы вынуждаете меня капитулировать прежде, чем объявили войну, – женщина игриво стукнула пальчиками по плечу несколько увлекшегося игрой возлюбленного.

– Но именно это вам и нравится, мадам, не так ли? – мужчина вновь куснул её за ушко, тем самым вызывая у возлюбленной новый приступ грудного смеха, который, единожды услышав, уже невозможно было забыть.

Шепот и прерывистое дыхание нарушали полумрак просторных покоев, освещаемых ярким светом потрескивающих углей в камине. Несмотря на раннюю осень, ночи были чрезвычайно прохладными, поэтому топить в этой части дворца начинали уже с середины сентября.

В старом как мир танце мужчина и женщина сплелись на огромной кровати, занавешенной широким бархатным балдахином. Опочивальня новой фаворитки была под стать её запросам: много золота, шёлка, бархата…

Кто-то деликатно постучал в дверь. Смех смолк. Тотчас же вскочив, тот, кого возлюбленная называла Луи, недовольно повысил голос:

– Кто посмел?!

За дверью раздалось предупреждающее покашливание, а затем мужской голос с почтительными нотками произнёс:

– Прошу прощения, ваше величество, но боюсь, что дело, из-за которого я осмелился побеспокоить вас в столь поздний час, совершенно не терпит отлагательств и требует немедленного вмешательства.

Луи чертыхнулся про себя. Вопреки распространённому мнению, он не так часто имел возможность расслабиться и уединиться с одной из интересующих его дам, которых согласно молве, у него были сотни. Однако Бонтан ни за что не осмелился бы нарушить его покой, если бы не случилось что-то из ряда вон выходящее. Следовательно, медлить было нельзя.

Слегка обеспокоенный, он наклонился к роскошной обнаженной женщине, чуть приподнявшейся на локте и томно наблюдающей за ним из-под полуприкрытых век. Блеск синих глаз соперничал с сапфирами и бриллиантами в великолепном ожерелье на ее шее, которое он любезно преподнёс ей в знак своего особого расположения нынче ночью. Поцеловав красавицу в кончик носа, он прошептал:

– Мне жаль, мадам, но дела государства – прежде всего.

Накинув парчовый халат, он уже собирался открыть дверь, когда женщина, видимо решившая проверить свою власть над ним, капризно надув губы, окликнула:

– Луи, остановитесь! Вы не смеете оставлять меня одну…

Страстный возлюбленный ещё совсем недавно весело смеявшийся вместе с ней, исчез. Вместо него перед ней сейчас стоял король, которого весь свет почтительно называл – Солнце. Прищурив глаза, как делал всегда, когда был чем-то недоволен, он, чеканя каждое слово, холодно произнес:

– Милая Атенаис, вы, по всей вероятности, ещё не так давно при дворе, если не знаете того, что король смеет, а что – нет. Мы настоятельно советуем вам привести себя в порядок, вдруг ненароком здесь появится ваш ревнивый супруг. Нам бы не хотелось из-за какого-нибудь недоразумения лишиться удовольствия лицезреть в ближайшем будущем вашу неземную красоту.

Женщина побледнела. Она поняла, что несколько вышла из пределов дозволенного. Практически выросшая при дворе, будучи представительницей дома Рошешуар – одного из древнейших дворянских родов Франции, она, как никто другой, должна была знать, что король никогда не будет принадлежать ей одной. И всё же, несмотря ни на что, она безумно ревновала своего царственного любовника не только к другим женщинам, но и к его постоянным государственным делам, к которым, несмотря на все старания, ей доступа не было.

Тем временем король развернулся на каблуках и, подойдя к двери, распахнул её. За ней его ожидал главный камердинер, а по совместительству тайный поверенный всех его дел Александр Бонтан.

Приложив указательный палец к губам призывая к молчанию, преданный слуга пошёл впереди, освещая государю путь. Только тогда, когда они, миновав целый лабиринт узеньких коридоров оказались в рабочем кабинете короля, мужчина осмелился заговорить:

– Простите мою дерзость, сир, но случилось кое-что ужасное. Десять дней назад в Боравии произошёл военный переворот. Мятежный генерал Миклош Айван собрал под своим командованием армию таких же бунтовщиков, как он сам, и узурпировал трон короля Максимилиана.

– Что?! Как такое возможно? Что с королём?

– Боюсь, сир, мои новости покажутся вам неутешительными. Как стало известно, король Максимилиан был предательски убит в спину одним из тех, чьим священным долгом был охранять его жизнь. Весь парламент жестоко вырезан.

– О Боже! Ужасно! А что с королевой? – Луи нервно расхаживал взад и вперёд, заложив за спину руки.

– Вашей кузине удалось пересечь границу и сбежать во Францию, ваше величество, но она тяжело ранена. Её величество прислала человека с просьбой о встрече.

– Где же она?

– Недалеко отсюда. Её приютили монахини-кармелитки. Сир, если вы хотите застать её в живых, боюсь, придётся поторопиться.

– Ты прав, Бонтан. Распорядись, чтобы через десять минут лошади и сопровождение были готовы, и помоги мне одеться. Бедняжка Клоранс… я помню её в день собственной свадьбы. Ни до неё, ни после не встречал женщины более красивой чем она, и так безумно влюблённой в собственного супруга, – глаза монарха затуманились при воспоминании о событиях четырехлетней давности. – Однако поспешим.

Уже через час небольшая кавалькада на полном скаку ворвалась во двор монастыря. Король, переодетый по такому случаю в костюм капитана мушкетёров, бросив поводья коня подбежавшему груму, мигом взлетел по лестнице наверх. Монахини, предупреждённые о визите столь высокого гостя, почтительно склонив головы, расступились.

Ворвавшись в небольшую келью, Луи пораженно застыл. На небольшой походной кровати лежала молодая женщина лет тридцати, белизной кожи соперничавшая с простынями, которыми была укрыта почти до самой шеи. Великолепные белокурые волосы, всегда бывшие предметом зависти французского двора, рассыпались шатром по подушке. Лицо несчастной выражало смертельную муку. Бескровные губы едва заметно шевелились от беззвучных слов, произносимых несчастной в забытьи. Под прикрытыми глазами пролегли фиолетовые тени. Заострившиеся черты лица и впалые щёки – вот и всё, что осталось от красоты некогда блистательной Клоранс, урожденной д'Арси, герцогини д’Одемар.

Женщина умирала. Все познания монахинь в медицине оказались тщетными, ранение было крайне тяжелым. То, что она продержалась десять дней труднейшего пути, было удивительным и уже само по себе казалось невероятным. Несмотря на недавно сменённые простыни, алое пятно крови снова начало проступать из-под сложенных на груди рук королевы.

– Мадам, – в волнении Луи бросился на колени перед умирающей, бывшей старше его всего лишь на год. Сейчас, когда на его глазах погибала истинная красота, он, как никто другой преклонявшийся перед всем прекрасным, испытывал сильнейшую душевную муку. Взяв почти прозрачную руку страдалицы в свои ладони, король тихо позвал:

– Мадам, вы слышите меня?

Женщина вздрогнула и открыла глаза. Яркие зелёные глаза, которые прежде, придворные поэты наперебой сравнивали с чистейшими изумрудами, теперь потускнели. С величайшим трудом, отнимающим последние силы, она сосредоточила взгляд на прибывшем:

– Луи… Вы пришли…

– Да, Клоранс, я здесь. Клянусь, что сделаю всё, чтобы помочь вам.

– Поздно, сир… Мне уже ничем помочь нельзя, но… – она закашлялась, отчего пятно на груди проступило ещё сильнее.

Луи почувствовал, как слёзы наворачиваются ему на глаза. Когда-то, страстно влюблённый в юную кузину, он был ранен в самое сердце её отказом.

– Что? Клоранс, вы сказали "но"?

– Моя дочь, сир… Спасите Шанталь… Ей всего три года… Она не должна попасть в руки мятежников. Трон её отца принадлежит ей по праву… Верните его ей.

– Мадам…

– Обещайте, Луи… Дайте своё королевское слово, что позаботитесь о ней.

– Слово короля, мадам! Отныне ваша дочь будет находиться под нашей защитой.

Женщина попыталась улыбнуться, но вместо этого вышла только болезненная гримаса. Собрав все силы, остававшиеся в ее хрупком, измученном невыразимыми страданиями теле, она сжала пальцы короля:

– Теперь я спокойна… вверяю вам ее жизнь… Проща…

Несчастная дёрнулась и затихла. Одинокая слеза скатилась по пергаментной щеке. Королева Боравии отошла в мир иной.

Словно по команде, комнату заполнили монахини. Позаботиться об усопшей было их задачей.

Всё ещё не придя в себя, Людовик поднялся с колен. Бросив последний взгляд на мёртвую женщину, он, почувствовав влагу на щеках, только сейчас осознал, что все это время плакал. Слезы – недопустимая слабость, недостойная величайшего монарха своего времени. Устыдившись собственных чувств, мужчина поспешил вытереть влагу кончиком кружевного платка и вышел к ожидающим его людям.

– Розен, – обратился он к одному из сопровождавших его дворян, – у покойной королевы осталась дочь. Проследите за тем, чтобы девочка получила должное воспитание и ни в чём не нуждалась.

– Прикажете перевезти её во дворец, ваше величество?

– Нет! Никто не должен знать о её местонахождении. У мятежников повсюду могут быть шпионы. Им не нужна наследница, угрожающая их власти. Если ребёнок попадёт к ним в руки, они не замедлят расправиться с ней так же, как и с её родителями. Будет лучше, если до поры все, включая самую ближайшую родню здесь, во Франции, будут считать её погибшей. Поместите юную принцессу в самый надёжный и отдалённый монастырь, и пусть до своего совершеннолетия она не покидает его стен.

– А что затем, сир? – Розен подобострастно склонился перед государем.

– Затем она будет представлена ко двору. Мы дали слово её матери и сдержим его. С помощью Франции девочка вернёт то, что принадлежит ей по праву.

– Мама! Мамочка! – раздался тоненький голосок наверху. Видимо, ребёнку только что сообщили о смерти матери. – Мама!

– Прикажете привести малышку сюда?

– Нет, Розен, я не хочу её сейчас видеть. Распорядитесь обо всём необходимом и немедленно возвращайтесь. Я буду ждать вас в своём кабинете с подробным докладом о случившемся в Боравии.

Не оглядываясь на душераздирающие рыдания ребёнка, король вскочил в седло и дал приказ выдвигаться.

Близился рассвет. Кровавое зарево поднялось на востоке. День обещал быть насыщенным и тяжёлым. Нужно было хоть немного выспаться.

Но даже во сне Луи преследовали крики одинокого ребёнка, в одночасье лишившегося всех своих близких.

* * *

Провинция Берри. 1672 год.

– Проклятая ведьма! Ну подожди, я ещё доберусь до тебя, негодяйка. Немедленно спускайся вниз, чёртово отродье!

Истошные крики, раздающиеся во дворе, не могли не привлечь внимание настоятельницы монастыря аббатисы Прюданс де Жуайёз. Услышав столь богохульные речи, произносимые в стенах родного храма, она, несмотря на свой весьма преклонный возраст, со всех ног пустилась туда. Картина, представшая перед её глазами, впрочем, её не удивила, но крайне возмутила.

Сестра Аньес, одна из наиболее праведных последовательниц их ордена, с бордовым лицом и вне себя от ярости, что уже само по себе было недопустимым, стояла на середине деревянной лестницы, приставленной к крыше амбара, и вопила как резаная, используя при этом слова, крайне далёкие от благочестия:

– Господь да покарает тебя! Пусть у тебя…

– Сестра Аньес! – приблизившаяся настоятельница поспешила прервать словесный поток монахини, пока та окончательно не погубила свою репутацию. – Что это вы творите?

При звуках грозного голоса монахиня сильно вздрогнула и, нелепо взмахнув руками, едва не сорвалась вниз. Кое-как удержавшись на месте, она в последний раз кинула негодующий взгляд куда-то вверх и неохотно спустилась вниз. Постаравшись кое-как привести себя в порядок и поправив съехавший набекрень плат она, смиренно сложив руки и опустив глаза, предстала перед аббатисой.

– Матушка, простите…

– Сестра! То, чему мы все стали свидетелями, не входит ни в какие рамки. Вы не только осмелились неоднократно произнести имя Господа всуе, но ещё использовали такие выражения, как… Как… – она замялась, пытаясь подобрать правильные слова. Нельзя было употреблять имени нечистого.

– Чёрт побери, – услужливо подсказал звонкий голосок откуда-то сверху.

– Вот именно! Что?! – только тут до неё дошел смысл сказанного. Закатив глаза и испрашивая прощения у Господа, она уже собиралась велеть негоднице спуститься, когда сестра Аньес, совершенно потерявшая над собой контроль, завопила:

– Вы слышали, матушка? Вот она, ваша подопечная! Чертовка! Дьявольское создание! Ее место на костре! – подобрав юбки, она вновь попыталась залезть на хрупкое сооружение.

– Позор! Сестра Аньес! Немедленно спуститесь! Ваше поведение недопустимо, и вы будете серьёзно наказаны!

– Плевать! Дайте добраться до этой ведьмы, и можете делать со мной всё что угодно!

– Она совершенно потеряла рассудок! – вскричала аббатиса. – Сёстры, прошу вас, снимите её оттуда.

– Ошибаетесь, она потеряла вовсе не рассудок, а нечто совсем другое. Матушка, клянусь, я не виновата! По поручению сестры Жанны я заходила в амбар и совершенно случайно увидела, как она миловалась на сене с… – звонкий голосок был прерван яростным воплем:

– Заткнись! Я задушу тебя собственными руками, негодяйка. А затем я сожгу тебя на костре как ведьму, слышишь?

– Сестра! Не стоит забираться так высоко, стремянка не выдержит, – голосок честно пытался предупредить дородную женщину, упорно карабкающуюся вверх, но опоздал. Тонкая перекладина с хрустом переломилась. Монахиня не удержалась и с воплем полетела вниз. Никто не осмелился её подхватить из риска быть раздавленным, и она плюхнулась прямо на заботливо посаженные садовником розовые кусты. Истошный вопль перерос в непрекращающийся вой.

Велев сёстрам увести потерявшую рассудок монахиню, мать-настоятельница подняла взор вверх туда, где за одной из декоративных башенок пряталась виновница происшествия:

– Шанталь, можешь спуститься вниз. Не желаю знать о том, кто был прав, а кто – нет, но ты наказана! Пятнадцать ударов по пяткам приведут тебя к утраченному благочестию.

– Но матушка…

– Ещё одно слово, дитя, и ты не только будешь выпорота, но и лишишься ужина.

Пауза была недолгой.

– Ладно, я спускаюсь, – подобно ярмарочной обезьянке ловко цепляясь за выступы, маленькая виновница происшествия без помощи лестницы бесстрашно спрыгнула вниз, чем немало напугала оставшихся во дворе сестёр.

– Стыдись, дитя. Однажды ты станешь женщиной, матерью, и…

– Ошибаетесь, матушка. Когда я вырасту, то стану пиратом, помяните моё слово, – маленькая негодница в свои восемь лет бросала вызов всему миру. – Я буду бороздить океаны, сражаться на саблях и грабить торговые корабли.

Настоятельница, которая в глубине души была привязана к малышке, как к родной дочери, ничуть не была удивлена. Уж если та вбила что-то в свою упрямую головку, то непременно это сделает. Ну а пока…

Настоятельница повернулась к ожидающим её приказа Христовым невестам, и велела:

– Уведите её и накажите. Мне же пора навести сестру Аньес и того, с кем она… Гм… Как это назвала Шанталь?..

– Миловалась, матушка, – с готовностью подсказала сестра Тереза, за что была награждена негодующим взглядом настоятельницы. Опустив голову, она со смирением принялась читать покаянные молитвы, попутно строя планы мести маленькой бестии, по личному распоряжению короля доставленной сюда пять лет назад, и с тех пор упорно превращающей размеренную жизнь обитательниц монастыря в сущий кошмар.

А виновница происшествия, получив болезненные удары розгой по нежным пяточкам, сидела в крошечной келье, последние годы служившей ей комнатой, и, опустив ноги в тазик с холодной водой, молча глотала слёзы, непрерывным потоком катящиеся по щекам и уже порядком вымочившие ворот её платья.

Орден кармелиток, отличающийся одним из самых строгих уставов, не позволял своим последовательницам иметь в пользовании ни единой детали, которую можно было считать излишеством. Белые стены, две доски вместо постели, крест черного дерева, кувшин, книжная полка – вот и всё, что было у сиротки Шанталь. И ни единого упоминания о том, кто она, и кем были её родители.

Всхлипывая, девочка приподняла из воды ноющие ступни, сплошь покрытые тонкими бордовыми полосами. Теперь о быстрой ходьбе босиком можно на время забыть. Ноги будут болеть несколько дней, но зато потом…

Мысль о мести была столь сладостной, что слёзы в ту же секунду высохли. Смачно шмыгнув напоследок носом, она широко улыбнулась, продемонстрировав отсутствие недавно выпавших впереди молочных зубов: «Берегись, сестра Аньес, расплата будет страшной!

Неделю спустя леденящий душу вопль разбудил посреди ночи всех обитательниц монастыря. Те, кто успел раньше остальных вбежать в келью сестры Аньес, не знали, то ли им рыдать, то ли давиться от смеха при виде открывшейся картины: тысячи муравьёв ползали по орущей монахине и её постели, обильно посыпанной каким-то белым порошком, подозрительно напоминающим сладкую пудру – роскошь, которую поварихи использовали лишь по великим праздникам, чуть присыпая ею пироги.

Выплюнув особенно надоедливых насекомых, осмелившихся заползти ей в рот, кармелитка крепко зажмурившись, отчаянно завизжала:

– Будь ты проклята, чертовка! Ненавижу тебя!

Само собой разумеется, что наказание обеих последовало незамедлительно.

Глава 1

Шёл 1678 год. К этому времени Франция стала одним из сильнейших государств в мире. Армия короля-солнце была самой многочисленной в Европе и лучше всего организованной.

Дипломатия французского двора давно стала притчей во языцех и во много раз превышала остальные королевские дворы старого света. Французская нация своими достижениями в искусстве и науках, в промышленности и торговле достигла невиданных доселе высот. Производство всего, что только было возможно, огромными темпами шло вперёд.

Благодаря экономической политике, умело внедрённой господином Кольбером, доставшимся королю в «наследство» от его наставника кардинала Мазарини, Франция стала главной соперницей Англии в борьбе за колониальные территории и развитие такой отрасли промышленности, как мануфактура. Теперь парижским модникам и модницам не нужно было долгими месяцами ждать прибытия торговых кораблей из Китая, месье Кольбер позаботился о том, чтобы шёлк и хлопок производились на его предприятиях. Благодаря его дальновидности Франция превратилась в настоящую законодательницу мод. Отныне французский двор диктовал моду всем королевским дворам Европы. Восковые куклы, именуемые «Большая Пандора» и «Малая Пандора», одетые по последней французской моде, рассылались во все европейские страны. Этому событию уделялось столь высокое внимание, что во время их перевозки временно прекращались все военные действия.

Как известно, Мазарини перед кончиной «завещал» своего преданного слугу Людовику XIV, дав ему поистине блестящую рекомендацию: «Государь, я обязан вам всем. Но я рассчитался полностью, оставляя вам Кольбера».

Деньги в казну текли рекой, попутно оседая в карманах всех тех, кого король имел привычку приближать к своей «священной» персоне.

К тому времени главная гордость Луи XIV – Версальский дворец, который в течение долгих лет строился на месте охотничьего домика, принадлежавшего ещё его отцу Людовику XIII, был, наконец, построен и стал официальной резиденцией французского короля. Это был огромный комплекс зданий, невероятной красоты садов и фонтанов, ставший предметом зависти и удивления почти всех современных государей, старавшихся подражать великому королю. Поговаривали, что даже турецкий султан неоднократно вздыхал, когда приезжие послы рассказывали ему о красотах Версальской резиденции.

Культ короля-солнце позволил Людовику XIV стать к тому времени единственным Абсолютом. Будучи довольно злопамятным, он даже спустя много лет после восстания фронды был нетерпим к любой другой власти, кроме своей собственной. Любые ссылки на закон или право человека считались тяжким преступлением и карались либо многолетним отбыванием срока в Бастилии, либо ссылкой на галеры.

Всё большую силу при дворе стали приобретать фавориты и фаворитки его величества. Быть куртизанкой уже не считалось позором. Многие из них становились эталонами светского общества и содержали свои собственные салоны, завсегдатаями которых нередко становились первые умы государства.

Интриги и доносы, отравления и торговля людьми достигли своего апогея. Никто из простых людей уже не мог считать себя в безопасности. Толпы бедняков, крестьян и разоренных дворян ежедневно пополняли собой ряды беспризорников, попрошаек, воров и наёмных убийц, наводнивших Париж и его окрестности. Всё большая пропасть пролегала между жизнью представителей высшего общества и теми, кого они брезгливо называли «Отбросами общества».

В Берри, где медленно протекали мои дни, жизнь была куда более размеренной. Будучи в некотором роде главной поставщицей государства, она являлась одной из основных провинций, где в огромном количестве выращивали зерновые и уделяли особое внимание производству мяса, молока и молочных продуктов.

Монахини-кармелитки принимали активное участие во всех делах провинции. Они занимались выращиванием фруктов, овощей и зелени, которые затем отвозили на местный рынок и продавали.

Одним из главных источников дохода считались кружева, которые сёстры плели из шёлковых нитей, заказ на которые поступал от всего французского двора. Тонкие, словно паутина, с причудливыми узорами из цветов и экзотических птиц, с золотой и серебряной нитью… Разве возможно сейчас перечислить всё, чем нам приходилось заниматься с раннего утра до поздней ночи?

Воспитанницы вроде меня, которых благородные родственники до поры до времени отсылали на попечение монастырских сестер, также принимали непосредственное участие в жизни ставшего родным монастыря. Помимо общих дисциплин, предполагающих обучение правилам этикета, танцам, искусству вести беседу, ведению хозяйства и многому другому, что считалось необходимым знать каждой представительнице знатного рода, нас обучали азам врачевания, сбору лекарственных растений, приготовлению лечебных отваров и мазей, варке мыльных настоев и изготовлению церковных свечей.

В этом году мне исполнилось четырнадцать лет и на свой день рождения, я получила сразу два подарка. Один был от сестёр, сплевших мне воротник на платье, позавидовать которому могла бы и сама мадам Монтеспан, вот уже много лет являющейся главной фавориткой короля и матерью многих его бастардов.

Ну а второй… Тут, пожалуй, без подробностей не обойтись. Вот как это было…

Мать-настоятельница отбыла на неделю в родовой замок Жуайёз в Тулузе в связи с крестинами своего десятого племянника. В её отсутствие все несколько расслабились и уже не так усердно хватались за работу.

Так уж вышло, что выполняя одно из множества поручений, я совершенно случайно стала свидетельницей странного разговора между старшей сестрой и садовником. Тот умолял её оказать лечебную помощь кому-то из своих знакомых, но она, к моему великому изумлению, ответила категорическим отказом. Я видела отчаяние на лице человека, которого знала большую часть своей жизни, а потому, дождавшись ухода монахини, сама подошла к нему. Мужчина растерянно стоял посреди огорода и неосознанно мял свою шапку.

– Что случилось, Гийом? – я искренне полагала, что смогу быть ему полезной.

Садовник подскочил от неожиданности, но увидев, кто перед ним, облегчённо улыбнулся:

– А, это ты, пострелёнок? Я чуть Богу душу не отдал, думал мать-настоятельница вернулась, – он отряхнул шапку о колено и, нахлобучив ее по самые брови, собирался уйти, но я преградила ему дорогу:

– Гийом, не пытайся увильнуть, я же вижу, что что-то случилось.

Он и не пытался, так как по собственному опыту знал, что я теперь ни за что не отвяжусь. Словно раскрывая мне страшную тайну, он слегка наклонился вперёд и, понизив голос, проговорил:

– Одному человеку нужна помощь. Он серьезно ранен, а сёстры отказываются его лечить.

– Почему? – я не понимала причины их отказа. Разве они сами не пропагандируют христианское смирение и помощь всем страждущим без исключения?

– Ну… – старик замялся, явно не зная, как деликатнее ответить на мой вопрос. Рассудив, что выбора у него всё равно нет, он ответил:

– Потому что этот человек ведёт не совсем праведный образ жизни, понимаешь, дитя?

Мне не было никакого дела до его образа жизни. Он был уже сам по себе интересен только из-за того, что не являлся другом сёстрам, которых я за все эти годы особенно полюбить не смогла. Решив сделать всё, что в моих силах, лишь бы в очередной раз досадить наставницам, я коротко бросила:

– Жди меня здесь, я сейчас вернусь, – и со всех ног понеслась в кладовую, в которой мы хранили запасы лекарственных трав и снадобий.

Не зная толком, с чем придётся столкнуться, я на всякий случай набрала целую сумку всего, что только попалось мне на глаза. Решив, что теперь я во всеоружии, осторожно высунула нос наружу. Вроде никого. Собравшись с духом и прижав к груди сумку, я побежала туда, где ждал меня старик.

– Ну, и где же он? – спросила я, когда мы незаметно вышли за ограду.

–В моей сторожке, – был мне ответ. – Сама понимаешь, что я не мог его никуда увезти.

– Ладно, не волнуйся, что-нибудь придумаем. Показывай дорогу.

Идти почти никуда не пришлось. Садовник жил всего в нескольких шагах от монастыря. Войдя в ветхий домик, я поразилась тому, в каких условиях приходится ютиться одинокому старику. Бычий пузырь на окнах, заменяющий дорогущее стекло, был настолько плотным, что почти не пропускал ни света, ни воздуха. И хоть по углам не было заметно паутины, каморка всё равно имела очень запущенный вид. Никакой мебели, кроме трёхногого стула, покосившегося верстака и тюфяка на полу. Последний сейчас как раз был занят лежащим на нём человеком. Вытащив из кармана пару свечей, предусмотрительно прихваченных с собой, я попросила старика их зажечь. Не зная, с чем предстоит столкнуться, следовало подготовиться получше.

Взяв из рук Гийома свечу, я опустилась на пол. Раненый спал, но почувствовав сквозь сомкнутые веки свет, он с трудом разлепил их.

Это был мужчина лет сорока – сорока пяти, давно небритый и, судя по доносящемуся до меня запаху, уже приличное время немытый. Из-за грязи на его лице трудно было определить чего-то большее, но вот его глаза… Тёмные, цепкие, колючие. Даже в таком, казалось бы, беспомощном состоянии он внушал безотчетный страх. Чувствовалось, что ему ничего не стоит при необходимости лишить жизни человека. От его взгляда, впившегося в моё лицо, стало не по себе.

Смутившись, я опустила глаза вниз. Его превратившаяся в грязные лохмотья одежда, когда-то была весьма качественной и дорогой. В лавке торговца такое сукно стоило не меньше пары ливров за метр.

Я протянула руку, чтобы откинуть ткань и осмотреть рану, когда он довольно крепко перехватил её своей. Глядя прямо в глаза, он прошептал:

–Ты ангел?

Я чуть не прыснула со смеху. Половина монастыря сказала бы ему, что я, скорее, демон в человеческом обличье, явившийся на землю, чтобы мучить их. Кажется, такого же мнения придерживался и старик Гийом, так как, несмотря на его усилия скрыть это, до меня всё же донёсся его смешок.

Ну и пусть смеётся! А вот мне понравилось то, как меня назвал незнакомец, и теперь я готова была в лепёшку расшибиться, но обязательно помочь ему.

– Нет, – с помощью другой руки я попыталась освободиться.

– Такая красивая… – он говорил с трудом, превозмогая боль.

– Зато ты – нет! И ещё от тебя смердит, как от сточной канавы. Долго я этого не выдержу, поэтому не мешай и дай осмотреть рану.

Что это? Улыбка? Кажется, моя нарочитая грубость пришлась ему вкусу. Бросив вопросительный взгляд на Гийома и, видимо, получив от него подтверждение, раненый выпустил мою руку и позволил себя осмотреть.

Рана была на боку, под рёбрами. К счастью, несмотря на её страшный вид, внутренние органы задеты не были, а значит был шанс на выздоровление. Велев Гийому вскипятить в котелке воды, я засучила рукава и принялась за работу.

Мне и прежде доводилось под чутким руководством сестер заниматься врачеванием, но зашивать раны самостоятельно до сих пор не приходилось. Неплохо знакомая с теорией, я собиралась применить полученные знания на практике. И вот когда пригодилось моё умение вышивать. Стежок за стежком я накладывала швы, каждый раз мысленно благодаря сестру Терезу за то, что не давала мне возможности отлынивать от занятий.

Пот лил в три ручья, слепя глаза. Должна признать, что раненый выказал просто героическую стойкость. Зажав в зубах самодельный кляп, он не произнёс ни звука за всё то время, что я колдовала над его раной.

Наконец всё закончилось. Плотно закрепив повязку и дав Гийому подробную инструкцию как пользоваться заживляющими мазями, я устало поднялась. Ноги от долгого сидения затекли, и я чуть не упала, но удивительно крепкая рука меня поддержала. Сказать, что я была поражена, ничего не сказать. Откуда столько силы в этом уже немолодом и не совсем здоровом человеке?

Неловко поблагодарив, я собрала оставшиеся вещи и поспешила вернуться, пока не заметили моего отсутствия.

Все последующие дни я использовала любую возможность, чтобы навестить своего пациента, и была несказанно счастлива от сознания того, что благодаря мне он достаточно быстро шел на поправку.

И вот в один из дней, когда после тщательного осмотра я, с удовлетворением заметив, что рана практически затянулась, смогла удалить швы, мужчина вновь схватил меня за руку. Заставив склониться поближе к нему, он, не отрываясь от моего лица, сказал:

– Ты молодец, девочка! У тебя лицо и руки ангела. Язык, правда, сущая отрава и больше подошел бы уличному мальчишке, чем воспитаннице кармелиток. Но это ничего, так даже лучше, от этого ты более… – он замялся, подыскивая нужное слово, – земная. Жиль Фонтана никогда не забудет того, что ты для него сделала. Помяни моё слово, детка, не пройдёт и нескольких лет, как вся Франция будет дрожать при одном лишь упоминании этого имени. Но ты не бойся. Пока я жив, никто и ничто не посмеет встать на твоём пути. Вот, – он раскрыл мою руку и что-то вложил в неё, – возьми это. Носи на себе и никогда не снимай. И если тебе когда-нибудь понадобится моя помощь, покажи её любому голодранцу, и я всегда буду знать, что нужен тебе, и приду на выручку. Теперь иди… Как, говоришь, тебя зовут?

Я едва не рассмеялась. Нашел время интересоваться моим именем. Тем не менее ответила:

– Шанталь.

– Шан-таль, – словно смакуя произнёс он, – я запомню.

– Тогда и я запомню твоё, Жиль Фонтана, – поддразнила его я.

Его глаза вспыхнули от удовольствия. Неожиданно поцеловав мне руку, которая по-прежнему сжимала его подарок, он сказал:

– Прощай, Шанталь, даст Бог ещё встретимся.

Несмотря на любопытство, находясь в каморке, рассмотреть неожиданный подарок я не решилась. Лишь оказавшись в своей комнатушке, я подошла к окну и осмелилась разжать кулак. В нём оказалась монетка – серебряный экю. Но не совсем обычная. Просверлённая в трёх местах, она была перевита тонким чёрным шнурком и завязана причудливым узлом. Свободные концы позволяли носить на шее этот импровизированный медальон, что я и сделала. Поклявшись во что бы то ни стало сберечь этот подарок, я надёжно спрятала его под своей одеждой.

Когда на следующий день я навестила старика Гийома, его таинственный гость уже исчез.

Глава 2

Париж

Утро выдалось невероятно свежим. Несмотря на подбитую мехом одежду, холод пробирал до самых костей. Пальцы на руках онемели и совершенно отказывались сгибаться и крепко держать оружие.

Прежде чем де Леруа изволил появиться в указанном месте, секунданты успели опустошить две бутылки превосходного анжуйского вина за здоровье и примирение дуэлянтов.

Патрис де Сежен расхаживал перед кованой решёткой у входа в сад Тюильри. Ему ещё ни разу не приходилось участвовать в дуэли, поэтому, несмотря на твёрдую руку и верный глаз, за которые часто хвалил его учитель фехтования месье Жак, он испытывал некоторый испуг. Судите сами: одно дело – фехтовать рапирой с защищённым колпачком концом в зале, другое – держать в руках острую шпагу и целиться прямо в плоть противника.

Но разве у него был выбор? Нет! Его сводный брат, пятнадцатилетний Ренард, был застигнут ревнивым мужем прямо в опочивальне своей дражайшей супруги. Юному Ренарду удалось сбежать в окно, но обманутый супруг хоть и не разглядел беглеца, всё же успел заметить семейный герб на седле его лошади, когда мальчишка в спешке покидал место преступления. В панике Ренард и его мать, приходящаяся Патрису мачехой, бросились ему в ноги и умоляли вмешаться и спасти ситуацию, в отсутствие отца, уехавшего поохотиться в поместье.

К сожалению, спасать было нечего. Новости подобного рода разлетались со сказочной скоростью. Барон де Леруа, ставший посмешищем для всего света, был настроен весьма решительно. Будучи опытным дуэлянтом, он ни на миг не сомневался в своей победе над сопливым мальчишкой.

В отличие от него Ренард не умел ничего и был обречён на смерть в столь юном возрасте.

Патрис хоть и недолюбливал мачеху, но был искренне привязан к брату, поэтому поддался уговорам скорбящей женщины и не придумал ничего лучше, как взять вину на себя, признав, что именно он был в тот день в постели с мадам де Леруа.

О том, что он был старшим сыном и прямым наследником графа де Ламмер, а значит не имел права так бездумно рисковать своей жизнью и семейной честью, он совершенно не подумал.

Теперь, когда до начала дуэли оставались считанные минуты, он, семнадцатилетний, почти безусый юноша, испытывал настоящий ужас, от которого стыла в жилах кровь.

Послышался цокот копыт, и в поле зрения появился скачущий галопом всадник. Едва спешившись, он расстегнул и, несмотря на холод, снял свой камзол. Вынув шпагу, он незамедлительно встал в позу. Патрису не оставалось ничего другого, как последовать его примеру. К великому сожалению, своим поведением барон показал, что не намерен идти на примирение и выслушивать извинения, в какой бы форме они не были.

Секунданты обменялись рукопожатием и заняли свои места. Раздалась команда к бою: «En Garde», – и клинки со звоном скрестились.

Обильно увлажненная росой трава создавала проблему для дуэлянтов. Сапоги нещадно скользили. Де Леруа, как более опытный противник поначалу теснил юношу, но вскоре ситуация в корне изменилась. Первый испуг прошёл. Чтобы как-то отвлечься, Патрис принялся про себя повторять шаги, как в фехтовальном классе:

– Выпад, батман, контртемп. Выпад, ещё выпад, батман, туше… Туше?!

Патрис и сам не понял, как это произошло, но только сильно поскользнувшись на мокрой траве, он лишь на миг пригнулся вниз, и соперник, не ожидающий подобного, просто налетел на его вытянутый в руке клинок.

Барон вскрикнул. Зажав рукой рану на животе, он начал оседать на землю. Секунданты подскочили к нему. Юный Патрис, находящийся в глубоком шоке, всё ещё сжимал в руке оружие, по клинку которого стекала струйка алой крови.

И должно же было такому случиться, что именно в этот момент неподалёку проходил караульный отряд гвардейцев. Дуэли были строго запрещены эдиктом и карались очень сурово, вплоть до смертной казни.

Завидев дуэлянтов, отряд из шести человек поспешил в их сторону. Патрис запаниковал. Виконт де Трейси – его секундант и друг семьи, вынимая шпагу, успел крикнуть:

– Бегите, мой мальчик, мы разберёмся с ними.

Юноше не нужно было повторять дважды. Всё ещё не отойдя от шока, он бросился бежать. Вскочив на лошадь, он пришпорил её так, будто за ним гнался сам дьявол. Всё, о чём он мечтал, это вернуться под защиту родных стен.

Но дома его ждал сюрприз. Мачеха вместе с Ренардом, воспользовавшись ситуацией, предупредили прево о готовящейся дуэли, и сейчас во дворе дома его поджидала дюжина молодцов под предводительством капитана полиции.

Патрис едва не угодил в ловко расставленную ловушку. Хорошо, что старик Огюстен, работающий управляющим и искренне любивший молодого хозяина как сына, которого у него никогда не было, успел предупредить его о засаде в самый последний момент. Передав Патрису мешочек с двадцатью луидорами всем, что у него было, он сообщил о предательстве родни и о спланированной засаде, посоветовав юноше немедленно бежать, если он хочет остаться в живых.

И юный граф бежал. Бежал, сам не зная куда. Мутная пелена то ли пота, то ли слёз застилала глаза. Он остался совершенно один. Помощи ждать было неоткуда. Он гнал и гнал коня, пытаясь добраться до ближайшего порта, где можно было сесть на любое судно, которое увезло бы его подальше от берегов Франции.

Вернувшийся в Париж граф-отец, глубоко опечалился тем, что произошло. Выслушав сбивчивые объяснения супруги и младшего сына, он был сильно разочарован и огорчен действиями своего первенца, на которого всегда возлагал самые большие надежды. Не в силах справиться с постигшим горем, он стал много пить. Так как граф, не без участия дражайшей родни, стал спиваться и совершенно перестал интересоваться делами, все бразды правления перешли к мадам графине. Ну, а она поспешила объявить Патриса де Сежена преступником и убийцей, и назначить наследником графа де Ламмер своего сына Ренарда.

* * *

– Не бойся, спускайся осторожнее, я тебя держу. Вот так… А теперь другую ногу… Молодец, у тебя почти получилось!

– Я боюсь, тут слишком высоко. Ещё и плющ мешает, – стоя на краю небольшого выступа, девушка от страха сделала шаг назад и прижалась к стене.

– Ну же, Анриетт, не будь такой трусихой. Посмотри, я же внизу, и ничего со мной не случилось. Соберись! Ты сможешь.

– Шанталь, я упаду.

– Анриетт де Кловер, если из-за тебя мы пропустим праздничный фейерверк, клянусь, что никогда тебя не прощу, так и знай!

Потерять дружбу Шанталь Анриетт не могла. Это означало одинокое прозябание в монастырских стенах ещё несколько лет без вылазок на ярмарку или сельские праздники, устраиваемые местными жителями в честь удачного урожая. Только бунтарка Шанталь знала, как можно незаметно удрать, чтобы никто не догадался об их отсутствии. И ещё фейерверк…

Крепко зажмурившись, она, хватаясь за вьющееся растение, стала осторожно спускаться вниз. Шажок за шажком, замирая от страха, приближалась к заветной цели. Почувствовав поддерживающие руки подруги, она облегчённо вздохнула и спрыгнула вниз. Благо до земли оставалось не больше трёх локтей. Задрав голову вверх и увидев, с какой высоты она только что спустилась, девушка ахнула:

– Боже правый! Шанталь, мы сумасшедшие!

В ответ подруга тихо рассмеялась. Схватив Анриетт за руку, она, не забыв нацепить на лицо припасённую чёрную шелковую маску, понеслась вперёд.

* * *

Шёл 1681 год. Луи Дьёдонне, Божьей милостью король Франции и Наварры Людовик XIV де Бурбон праздновал очередной успех своей военной кампании. Несколько дней назад его флот весьма успешно бомбардировал оплот средиземноморских пиратов – Триполи, что позволило королю в лишний раз продемонстрировать всему миру свою исключительную силу.

Вся Франция праздновала это событие вместе с августейшим монархом. По такому случаю повсеместно были организованы праздничные гуляния и фейерверк.

Берри и в этот раз решила отличиться от остальных провинций, пригласив труппы комедиантов, акробатов и уличных музыкантов. Так как в гуляниях нередко принимали участие и дворяне, не желающие раскрывать своё инкогнито, то на каждом шагу можно было встретить толпы людей в масках. Мужчины и женщины в неприметной одежде, они веселились наравне с простым людом.

Мы подоспели как раз вовремя. Празднество было в самом разгаре. Никто не обращал внимания на двух семнадцатилетних девушек в крестьянской одежде и в масках, каждый был занят развлечениями по своему вкусу. На огромной рыночной площади были расставлены ломящиеся от угощений столы. Каждый желающий мог подойти к ним и освежиться прохладным вином или же полакомиться запечённым поросёнком с яблоками и спаржей. Повсюду сновали мальчишки, которые всего за два денье предлагали жареные лягушачьи лапки на палочках.

Миновав столы, мы устремились дальше, туда, где циркачи и акробаты, жонглёры и канатоходцы развлекали зрителей невероятными трюками, от которых буквально стыла в жилах кровь.

Фокусники показывали чудеса, распиливая пополам ящик, в котором находилась девушка. Под крики ужаса толпы, они раздвигали его в стороны, давая понять, что всё по-настоящему. Затем, соединив части и произнеся над ними заклинание, они вытаскивали из открытого ящика живую и невредимую девицу, которая за дополнительную плату позволяла себя поцеловать.

Купив сдобные булочки с глазурью, мы с ужасом и восхищением уставились на глотателя шпаг, который практически по самый эфес проглотил длинный клинок. Под аплодисменты улюлюкающей публики он вытащил его обратно, продемонстрировав отсутствие крови.

Внезапно к нам подскочила девчушка-зазывала, настоятельно приглашающая посетить шатёр гадалки с загадочным именем «Мадам Секрет». Я со смехом отказалась, а вот Анриетт, к моему удивлению, проявила интерес. Хотя я её за это не виню. Она дочь знатных родителей, которые наверняка скоро заберут её домой, где устроят выгодный брак с одним из представителей их круга. Естественно, что её могут интересовать такие вещи. Но мне-то что узнавать? Я – сирота, выросшая при монастыре. У меня нет ни единой родной души в целом свете. Какое будущее может быть мне уготовано, кроме монашеской рясы?

Предложив Анриетт идти одной, я согласилась подождать её снаружи, но она вцепилась в меня, как клещ, утверждая, что боится оставаться с гадалкой наедине. Что мне оставалось делать? Пришлось подчиниться.

Подойдя к шатру «Мадам Секрет», мы дождались, чтобы помощница откинула полог, и вошли внутрь. Запах тлеющих пряностей и ароматных восточных курений едва не сбил с ног. Голова кружилась и требовала от ног немедленно вынести её вместе с телом на свежий воздух, но ноги отчего-то не слушались. Они словно приросли к полу. В свете большой зажжённой свечи мы смогли смутно рассмотреть таинственную обстановку.

Тонкие полупрозрачные занавески визуально делили шатёр на две половины. Дальняя часть предположительно служила спальным местом гадалки и сейчас была затемнена. Зато передняя была драпирована так, что создавала эффект, будто ты наяву участвуешь в одной из восточных сказок, большую книгу с которыми я случайно нашла в библиотеке монастыря и тайком от сестёр читала, закрывшись в своей каморке.

Посередине стоял миниатюрный столик, сплошь заставленный всякой всячиной: большой стеклянный шар, пузырьки с разноцветной жидкостью внутри, сохшие куриные лапки, карты.

За столиком, лицом к нам сидела женщина, которой на вид можно было дать не больше сорока лет. Её экзотическая красота позволяла предположить, что она как минимум, наполовину была цыганкой. Роскошные чёрные волосы были красиво подвязаны малиновой косынкой. В ушах, на шее, на запястьях и пальцах множество старинных украшений из белого металла, подозрительно похожего на серебро.

При звуке шагов она подняла голову и впилась в нас тёмными, таинственно мерцающими очами:

– Проходите, мои хорошие, не смущайтесь, – она делала какие-то странные манипуляции руками над стеклянным шаром, отчего он внутри постепенно стал фиолетовым.

Подталкивая друг друга, мы прошли чуть вперёд и остановились перед ней.

– Ты, – она обратилась ко мне, – дай мне свою руку, предварительно положив в неё экю.

Ничего себе! Экю! Да за такую сумму я сама сейчас сяду посреди площади и начну предсказывать судьбу каждому встречному!

Решительно помотав головой, я отступила назад и подтолкнула к ней подругу:

– Не мне. Это она хотела, ей предсказывайте.

Женщина ничего не ответила, лишь странно улыбнувшись каким-то своим мыслям, переключила внимание на Анриетт.

Глава 3

Слегка оробевшая Анриетт, послушно протянула ей руку с лежащей в ней серебряной монеткой. Женщина приняла плату и, пробормотав какую-то тарабарщину на непонятном языке, принялась внимательно вглядываться в линии, пересекающие юную ладонь.

В то время как моя подружка зажмурилась от предвкушения, я, как более приземлённая особа, продолжала внимательно следить за выражением лица гадалки, начавшим мрачнеть прямо на глазах. Сведённые брови говорили о её сильном беспокойстве, которое невольно стало передаваться и мне. Словно не доверяя увиденному, гадалка попросила показать вторую руку. То же беспокойство.

Я почувствовала, как струйка пота потекла по виску, забиваясь под маску. Очень хотелось сорвать её с лица, но какое-то внутреннее чутье заставляло сдерживаться, терпя явное неудобство.

Словно угадав мои терзания, гадалка внимательно посмотрела на меня. Её губы зашевелились, будто она хотела что-то сказать, но передумала. Резко схватив со стола колоду карт со странными рисунками, она разложила их в идеальном полукруге рубашками вверх:

– Вытяни руку, дитя, и проведи поверх карт.

Анриетт выполнила в точности всё, что от неё требовали:

– Мне выбрать карту? – её голос слегка дрожал.

– Нет, дитя, просто медленно двигай рукой. Нужная карта сама найдёт тебя.

Её последняя фраза рассмешила меня. Я уже открыла рот, чтобы высказать этой «актрисе» всё, что я думаю о её игре, когда одна из карт, словно подвязанная на нитке, пристала к руке подруги.

– Дай мне карту, но сама не смотри, – велела женщина, и когда Анриетт покорно протянула ей требуемое, перевернула так, чтобы видеть могла она сама. Кажется, увиденное её не обрадовало, и она бросила карту на стол, так и не дав нам посмотреть на её изображение:

– Ничего конкретного не видно, дитя. Твоё будущее туманно, – произнесла она наконец. Но я чувствовала, что она не говорит всей правды. Глядя на расстроенное лицо подруги, я не сдержалась. Вытолкнув девушку из палатки и попросив ждать меня снаружи, я набросилась на шарлатанку:

– Вы – обманщица! Ничего нам не сказали, поэтому денег не заслужили! Верните монету сейчас же! – я протянула ей раскрытую ладонь.

Внутренняя борьба, которую женщина вела с самой собой, привела к тому, что она зло бросила:

– Хочешь знать, что ждёт твою подругу? Ничего хорошего!

– Что это значит? – ярость, которую я с трудом пыталась сдержать, искала выход.

– Это не её судьба! Он проживает чужую жизнь, понимаешь?

– Нет, я не понимаю, говорите яснее.

– Это, – женщина бросила на стол карту, которую скрывала от нас, – не её судьба, но она её проживёт. Из-за тебя! – её палец, обвиняюще ткнулся в меня.

Я с непониманием уставилась на рисунок, изображающий десятку мечей.

– И что это должно означать?

– Карта означает смерть, и не простую, а насильственную. Она скоро умрёт, и в её смерти будешь повинна ты!

– Вы с ума сошли? Что вы несёте? – я вцепилась в расписанную причудливым узором столешницу с непреодолимым желанием опустить её вместе с содержимым на голову гадалки.

– Это правда! Я почувствовала это ещё тогда, когда вы только вошли, вот почему, я обратилась сначала к тебе. Но ты, услышав о плате, отказалась.

– Что?! – возмутилась я, – Вы думаете, мне денег жалко? Да подавитесь вы своим экю! – сорвав с шеи подарок Жиля, который всегда носила скрытым под одеждой, я бросила его на стол.

Лишь на миг женщина наклонилась вперёд, а затем с силой откинулась назад, словно увидела перед собой ядовитую змею.

– Откуда это у тебя? – ужас на её лице был неподдельным.

– Это подарок от друга, – ответила я, поражаясь её реакции.

– Какого друга? – её вопросы начали сильно раздражать. Не видя ничего дурного в том, чтобы открыть ей имя, я его назвала:

– Его зовут Жиль Фонтана, а что?

При звуке этого имени женщина подскочила так, что перевернула столик. Монета вместе с остальными предметами упала на землю. В ужасе уставившись на неё, гадалка крикнула:

– Уходи! Забери её и уходи отсюда! Забудь всё, что я говорила о тебе и твоей подруге, и никогда здесь больше не появляйся, слышишь? Никогда!

Боже! Женщина была сумасшедшей. И как я сразу этого не поняла? Да, монетка не была идеальной, но всё же она серебряная, а значит, никто бы не отказался принять ее как плату.

Покачав головой, я наклонилась и подняла с земли своё украшение. Демонстративно надев его себе на шею, я гордо повернулась и вышла из палатки, не упустив возможность пнуть посильнее её магический шар, треснувший от столь неделикатного обращения.

Подойдя к подруге, которая в волнении прохаживалась взад и вперёд перед шатром, я, деланно улыбнувшись взяла её под руку и повела за собой туда, где собрались танцующие.

– Что она сказала? – Анриетт была сильно обеспокоена. Не желая её расстраивать, пересказывая бред сумасшедшей женщины, я улыбнулась и, не моргнув глазом, соврала:

– Она сказала, что через год ты выйдешь замуж за богатого человека, которого очень сильно полюбишь. У вас будет четверо детей, и вы будете очень счастливы.

– Правда? – Бедняжка Анриетт! В её глазах плескалась такая радость, что я поспешила авторитетно кивнуть:

– Абсолютная правда! Так же, как и то, что после твоего отъезда я постригусь в монахини и не покину эти края до конца своих дней.

– Ах, Шанталь, – подруга была искренне расстроена, – мне так жаль. Но может быть всё закончится не так уж и мрачно? Вдруг она ошиблась? Ты так красива… Я просто не представляю, как ты скроешь себя под грубым полотном.

Да, хорошего мало, особенно если учесть, что мне придётся всю жизнь терпеть сестру Аньес. Брр. Сразу испортилось настроение. К счастью, в это время заиграла музыка. Толпа устроила хоровод, подхвативший нас и увлёкший за собой. Заливаясь смехом, я дала себе слово, что сделаю всё, чтобы уберечь подругу от любой беды.

По завершении танцев, к концу которых мы уже едва передвигали ноги, начался долгожданный фейерверк. Затаив дыхание и широко распахнув глаза, мы наблюдали за сверкающими змейками, которые взлетали ввысь, рассыпаясь на миллионы крошечных искорок. Это было великолепно и незабываемо.

Я была так поглощена созерцанием великолепного зрелища, что не заметила, как неподалёку от нас замерла фигура, полностью укрытая длинным плащом. К ней подошла та самая гадалка и, что-то прошептав, указала на нас рукой. Женщина ушла, а застывшая фигура уже не спускала с нас глаз.

* * *

Да, жаль, что праздник так скоро закончился, хотя это, возможно, и к лучшему. Продлись он чуть дольше, мы не успели бы к заутренней молитве. Ох, и попало бы нам тогда!..

После того, как последние искры фейерверка погасли, а в воздухе разлился отвратительный запах серы и ещё каких-то химических веществ, мы решили, что пора возвращаться. Если бы не одно неприятное происшествие, наше возвращение можно было бы считать почти идеальным. А случилось вот что…

Какая-то крестьянка, тащившая в руках целое ведро помоев, случайно споткнулась возле нас и опрокинула всё содержимое на плащ Анриетт. Подруга взвизгнула и с отвращением уставилась на испорченную вещь. Я бросилась на помощь подруге, и не заметила, как крестьянка обернулась в сторону закутанной фигуры, стоявшей неподалёку. Получив одобрительный кивок, она поспешила воспользоваться создавшейся суматохой и исчезла.

Мы сорвали испорченный плащ, но, к сожалению, юбка тоже сильно пострадала. Тогда, чтобы хоть немного избавить подругу от неловкости, пока не доберёмся до дома, я сняла свой плащ и накинула на нее. Со слезами благодарности Анриетт закуталась в него, и мы побежали.

Добравшись без происшествий до монастырской стены, мы подошли к тому самому месту, откуда ранее спустились. Плющ в этой стороне разросся особенно сильно, что облегчало задачу.

– Слушай меня внимательно! Как только переберёшься на ту сторону, не трать времени попусту, а сразу беги в мою каморку. К себе не возвращайся, в вашем крыле полно любопытных, увидят – сразу сдадут настоятельнице. Утром скажем всем, что ты полночи наставляла меня на путь истинный, а потом так устала, что уснула у меня, поняла?

– Поняла, – хихикнула подруга.

Подставив спину, я подсадила Анриетт повыше и стала дожидаться, когда она благополучно перемахнет через стену. Увидев, как она исчезла, я ухватилась покрепче за лозу и, задрав ногу, приготовилась карабкаться вверх, как вдруг чья-то рука в перчатке, зажав мне рот, потащила назад.

Я пыталась освободиться, но хватка у напавшего была очень крепкой.

– Тише! Успокойся! Я не причиню тебе зла, – прошептал голос мне на ухо. – Если пообещаешь не кричать, я тебя отпущу.

Нет, мне определённо сегодня везёт на умалишённых. Какое там кричать? Не приведи Господь, если в монастыре узнают о том, что я сбегала!.. Страшно подумать, что нас за это может ждать. Порку я бы ещё вынесла, но моральные проповеди сестры Аньес – увольте! Лучше пообещать молчать и узнать, что этому типу от меня понадобилось.

Послушно кивнув, я дала понять, что готова к переговорам.

– Умница! Я считаю до трёх и опускаю руку. Но если закричишь…

Я энергично замотала головой, давая понять, что не собираюсь так подставляться. Он хмыкнул и, на счет «три», освободил меня.

Вздохнув с облегчением, я обернулась, чтобы разглядеть его. Человек был весь в чёрном и практически полностью растворялся в темноте.

– Кто вы? Что вам нужно? – накинулась я на него с вопросами. – Отвечайте скорее, я спешу…

В этот самый момент мёртвую тишину нарушил леденящий душу крик, особо жутко прозвучавший в темноте. Мне показалось, что я узнала этот голос. Кричала Анриетт.

Это послужило сигналом к начавшемуся следом светопреставлению. Десятки голосов, без сомнения принадлежащие монахиням, слились в один истошный вопль.

Лишь мгновение я стояла, словно оглушенная, а потом попыталась вернуться к стене, но снова была грубо возвращена на место.

– Ни звука, поняла? Это ловушка! Им уже ничем не поможешь. Тебе нужно думать о себе.

О себе? Как он может такое говорить? Как бы монахини не относились ко мне, они были моей семьёй. Я никого, кроме них, не знала. Что-то ужасное происходило за стеной, я должна была что-то сделать, как-то помочь. Но как, если меня, как в тисках, сжимают огромные лапищи?

Крики становились громче, а затем потянуло дымом. Что-то горело. Увидев огонь, стремительно поднимающийся вверх, охватывающий крыши построек и освещающий своим пламенем всё вокруг, мой спутник, произнеся: «Пора», – потянул меня за собой.

Вне себя от страха, ничего не соображающая, я покорно последовала за ним, потому что выбора у меня не было: он по-прежнему крепко сжимал мою руку.

Мы долго бежали. Крестьянские дома, фермы – всё осталось позади. Остановились мы только на опушке леса, где у моего спасителя были спрятаны лошади и простенькая карета, которую он, судя по всему, отобрал у какого-нибудь буржуа. Не успела я и глазом моргнуть, как меня без церемоний запихнули внутрь. Выглянув в окно, я успела увидеть алое марево над тем местом, где раньше стоял женский монастырь. Вдалеке зазвонили колокола. Кто-то, заметивший пожар, стал созывать жителей окрестностей на помощь.

Не став дожидаться того, чтобы нас заметили, мой спаситель занял место кучера, и прямо с места погнал лошадей вперёд.

Берри постепенно оставалась позади, как и всё то, что связывало меня с прежней жизнью. Что ждало меня впереди – было неизвестно. Вспомнились недавние слова гадалки: «Карта означает смерть, и не простую, а насильственную. Она скоро умрёт, и в её смерти будешь повинна ты!»

Означает ли это то, что Анриетт и все остальные погибли из-за меня? Но почему? Мне всего семнадцать лет, я просто не успела обзавестись столь могущественными врагами. Или успела?

* * *

Генерал Миклош Айван был доволен: этот день ознаменовался новой победой над врагами. Давняя ошибка, как дамоклов меч висевшая четырнадцать лет над его головой, была исправлена. Девчонка, столько лет безуспешно разыскиваемая его людьми по всему свету нашлась и, наконец, была убита.

Он сам лично перерезал ей горло, когда она возвращалась в свою келью после ночной отлучки. О, да, её коричневый с чёрным шитьём плащ ему подробно описали, а белокурые волосы, такие же как у её матери, прекрасной королевы Клоранс, окончательно убедили его в том, кто перед ним.

Несчастная, увидев его, испугалась. Он видел ужас в её глазах, когда вскинул лезвие. Она успела закричать, прежде чем он расправился с ней, но это уже всё равно ничего не изменило бы.

Принцесса Шанталь Баттиани, дочь Максимилиана Первого, короля Боравии, была мертва.

Теперь между ним и боравийским троном не было никакой преграды. Не опасаясь больше претендентов и внезапно появившихся наследников, которые могли бы поднять народ на бунт против него, генерал довольно потёр руки.

Глава 4

Карета неслась по неровной дороге с такой скоростью, словно мы спасались от самого дьявола. От сильной тряски меня без конца бросало из стороны в сторону. Благо, что я не ела последние сутки, иначе меня давно бы уже вывернуло самым неприличным для девицы образом.

Местность, мелькающая за окном, была незнакома мне, ни разу до этого не покидавшей Берри и сейчас понятия не имеющей, куда меня везут, а главное – зачем?

Я давно уже перестала считать повороты, сделанные на полном ходу, когда возница решил надо мной смилостивиться и остановился. Услышав речь, я выглянула в окно.

Судя по тому, что я видела, мы находились на каком-то постоялом дворе. Мой спутник спустился с козел, и сейчас о чём-то шептался с низеньким, кругленьким человечком в фартуке, беспокойно озирающимся по сторонам. Но как бы я ни напрягала слух, расслышать ничего не удалось.

Между тем толстячок в фартуке что-то ответил моему спутнику, после чего поспешил скрыться внутри.

Подавив нелепое желание воспользоваться моментом и удариться в бега, я осталась сидеть на месте. Бежать я всегда успею. В первую очередь нужно было выведать – что все-таки происходит, и какое отношение это имеет ко мне.

Тем временем мой спутник вернулся к карете. Сняв шляпу, он открыл дверцу и любезно предложил свою руку, вполголоса посоветовав опустить голову пониже.

Это был немолодой человек лет пятидесяти. Судя по выправке, в прошлом, возможно, служил в армии. Его седеющие волосы были аккуратно собраны сзади простой чёрной лентой в хвост. Одежда простая, без изысков. Скорее всего, он стремился ничем не привлекать к себе излишнего внимания. Черты лица грубые, но не отталкивающие, в целом ничем не примечательные. Так выглядело большинство проходящих мимо меня людей. Столкнувшись с ним на улице, я никогда бы не обратила на такого внимание. Возможно, именно к этому эффекту он и стремился.

От долгого сидения в карете ноги сильно затекли и отказывались меня слушаться. В воздухе витали запахи конского навоза, свежего сена и нечистот, смешивающиеся с потрясающе аппетитным ароматом жаркого, который доносился каждый раз, когда кто-то открывал дверь в помещение.

Голодный желудок тут же напомнил о себе жалобным урчанием, скрыть которое, несмотря на все старания, не удалось. Мой спутник понимающе хмыкнул, но повёл меня не туда, где стояли столики, а наверх, на второй этаж, где снял для нас комнату.

Войдя внутрь, при виде небольшой кровати в углу, я сначала оторопела, а затем меня как кипятком ошпарили. Резко повернувшись, я уже собиралась высказать мужчине всё, что я о нём думаю, но он меня опередил:

– Присядь, нам нужно поговорить.

Захлопнув открывшийся рот и решив, что поскандалить ещё успею, я придвинула к себе тяжеленный стул и с видом великомученицы уселась на самом его краешке, сложив руки на коленях, как нас учили в монастыре и вся превратившись во внимание.

– Слушаю вас, месье. Может, для начала соблаговолите представиться?

Без лишних церемоний он подтащил ближе второй стул и сел напротив, скрестив руки на груди.

– Ну что же, думаю, самое время познакомиться. Меня зовут Клод Люпен, я – доверенное лицо и правая рука его величества…

– Короля Людовика? – перебила я, от удивления подскочив на месте.

– Сядь и успокойся, – он жестом дал мне понять, что не станет продолжать, пока я стою. Послушно вернувшись на место, я во все глаза уставилась на Клода.

– Нет, не Людовика, – он усмехнулся при виде разочарования, невольно отразившегося на моём лице. – «Короля Тюн».

– Кого?..

– Ты знаешь его под именем Жиль Фонтана. Он является некоронованным королём бандитов и убийц. Ему подчиняются и платят дань все двенадцать парижских «дворов чудес» и даже сам глава полиции Габриэль де ла Рейни предпочитает видеть его своим другом, а не врагом.

– Жиль – король бандитов?!

Вот это новость! Выходит, я спасла жизнь преступнику?

Клод, посмеиваясь над выражением моего лица, продолжил:

– С тех пор, как три года назад ты выходила раненного короля, нам было велено ни на минуту не спускать с тебя глаз. Да-да, – опередил он мой вопрос, – именно так. Иначе как ты думаешь, почему тебе было так спокойно передвигаться по улицам? Никто не смел и глаз поднять на тебя из страха тут же лишиться жизни.

Это был шок. Уже не задавая вопросов, я просто ошарашенно смотрела на Клода и слушала его дальнейшее повествование:

– Несколько дней назад, появился человек, который готов был щедро заплатить людям Фонтаны за удачный исход дела: нужно было проникнуть в монастырь и устроить там поджог. Человека не интересовали монахини, его интересовала жизнь только одной девушки, но до последнего момента мы не знали, кто она. Всё было готово, мы ждали лишь условного знака.

Я с трудом сглотнула. Недавний ужас снова начал поднимать голову. Предсмертный крик Анриетт ясно звучал в ушах.

– Но то ли тут сыграло шутку провидение, то ли это был знак свыше, но тем вечером вы с подругой оказались в шатре гадалки – нашего человека. Она не так безнадежна, как ты считаешь, и смогла понять все, что должно было произойти. Она-то и предупредила меня об опасности, грозящей тебе, чью жизнь по приказу короля я должен был защищать. Решив проверить свою догадку, я подослал к вам девицу с помоями, велев опрокинуть их на одежду твоей подруги. Успев тебя неплохо изучить, я ни секунды не сомневался, что ты отдашь ей свой плащ. Это-то и спасло твою жизнь.

– Я.. я не понимаю…

–Тому человеку нужна была ты! Приняв подругу за тебя, он, не мешкая, расправился с ней. Ты слышала её крик, это и было сигналом для наших людей, которые для того, чтобы скрыть убийство, устроили поджог. Глядя на обгоревшее тело девушки, никому бы и в голову не пришло, что ее убили раньше и совершенно другим способом.

Какое варварство! В голове снова всплыло предсказание гадалки: «Карта означает смерть, и не простую, а насильственную. Она скоро умрёт, и в её смерти будешь повинна ты!»

– Подожди, – пытаясь собраться с мыслями, я изо всех сил сжала виски, – монастырь практически неприступен. Как же вам удалось проникнуть внутрь?

– А ты не догадываешься? – мне показалось или на его суровом лице проскользнула ухмылка?

– О чём? – мне, в отличие от него было не до смеха. Казалось, что если я буду в курсе всего, мне станет хоть немного легче.

– Бедное дитя! Похоже, ты действительно не догадывалась о скрытых ходах, которыми частенько пользовались некоторые ваши сёстры для тайных встреч с поклонниками.

– Что?! Скрытые ходы?

– Так ты не знала? – снисходительность его тона раздражала.

– Разумеется, не знала! Стала бы я тогда всякий раз рисковать собственной шеей, карабкаясь по стенам?

Мне стало дурно. Анриетт, бедняжка, она не заслуживала смерти. Это я должна была быть на её месте!

Не в силах справиться с чувствами, я вытолкала Клода из комнаты под предлогом, что мне надо остаться одной и как следует обдумать свое положение.

Первым в стену полетел стул. Второй последовал за ним, расколовшись надвое. Столик, графин с водой, свеча, ночной горшок, к счастью, пустой – всё летало по комнате, пока я выпускала боль и отчаяние, охватившие все мое существо.

Почувствовав, как силы покидают меня, я опустилась на пол и, уже больше не сдерживаясь, зарыдала в голос.

Нужно отдать должное Клоду, несмотря на суровую внешность, он оказался настолько деликатным, что дал мне время выплакаться и прийти в себя. Как только я начала успокаиваться, он вернулся с огромным подносом уставленным снедью. Покачав головой при виде учинённого беспорядка, он ни слова не говоря, принялся раскладывать всё по местам: поднял стол, приставил к нему уцелевшие стулья.

Разложив еду на столе, Клод демонстративно наполнил только свою тарелку, не подумав предложить мне. Горе – горем, а молодой и, между прочим, всё ещё растущий организм, требовал немедленного подкрепления в виде превосходного жаркого из барашка, свежеиспечённого хлеба и бокала… Что это? Стакан воды?!

Увидев, как мужчина придвинул графин с вином в свою сторону и вместо него наполнил водой стакан для меня, я возмущённо фыркнула. Стоило ли сбегать из монастыря, чтобы разбойник с большой дороги начал изображать из себя мать-настоятельницу?

Решив сразу дать ему понять, что шутить с собой не позволю, я, ничего ни говоря, встала и обойдя столик, подошла к бандиту. Демонстративно схватив графин, я со словами: «У меня горе!» – вернулась на своё место. Глядя с усмешкой на то, как я, выплеснув прямо в окно воду из стакана, наполняю его рубиновой жидкостью, Клод не удержался:

– Оправдание всех пьянчуг! Когда у кого-то из нас горе, мы мстим, а не напиваемся до поросячьего визга.

– А я и отомщу! – огрызнулась я, на всякий случай коснувшись кончика носа, проверяя, не появилось ли в нём каких-либо изменений. – И в первую очередь потребую у Жиля, чтобы он отрезал твой длинный язык!

Я отодвинула от себя бокал. Пить что-то совершенно расхотелось.

К моему удивлению, угрозы не возымели никакого действия на мужчину. Вместо ужаса на его лице было откровенное веселье, разозлившее меня ещё больше.

Ничего, смейся, дружок. Пока можешь…

После сытной еды меня потянуло в сон. Широко зевнув, я с огромной надеждой уставилась на кровать, но, моим мечтам не суждено было сбыться.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.