Алекс Д, Влад Бах
Хозяин пустоши

«Его не замечали. Его не боялись.

Он не искал места в их мире.

Он ждал, пока тот рухнет сам.

И теперь пустошь зовёт по имени.

Аристей.

Хозяин того, что осталось».

Пролог

Дэрил Дерби, президент Корпорации «Улей»

Сутки спустя после событий в «Крыле Орла»

Его звали Элиан.

Сын Талеса Демори – единокровного брата Кроноса[1], убитого им одним из первых. В борьбе за власть Кронос ликвидировал своего отца и всех прямых наследников, но одного из племянников он пощадил.

Не из жалости. Из прагматизма.

«Тихий, умный, исполнительный, обладающий задатками гениального ученого, но напрочь лишенный амбиций и тщеславия. Такого полезнее держать рядом, чем убрать».

Так Элиан оказался на острове Улей. Не в роли избранного, но и не как лишенный прав узник. Он стал инструментом засекреченного проекта под названием «Apis mellifera»[2].

Разработка объединяла биохимию, поведенческую психологию и социальное моделирование. Всё ради одной цели: создать форму бессмертия, которую можно контролировать. Ключевым компонентом исследования стал адренохром, добываемый из крови доноров в момент достижения ими кульминации страха или возбуждения.

Сложно сказать, кто первым предложил использовать человеческие эмоции как ресурс, но именно Элиан разработал механизм стабилизации и синтеза вещества, получившего имя Apis mellifera. Пчелиный яд бессмертия. Биологический нектар, добытый из ужаса.

В возрасте двадцати лет одаренного ученого направили в засекреченную лабораторию – в самое сердце системы. Туда, где изучали поведение. Где моделировали реакции, подавляли волю, стирали всё, что делало человека собой. Где создавали не чудодейственные лекарства, а алгоритмы выживания под тотальным контролем.

Элиан не сопротивлялся. Не задавал вопросов. Просто выполнял инструкции – точно, спокойно, без попытки выйти за рамки.

Он всегда держался особняком. Не прятался, но и не приближался.

Смотрел будто сквозь людей, говорил ровно, двигался точно, – словно существовал в своей, замкнутой системе.

Я умею считывать людей. Отличать маску от лица, предчувствовать угрозу раньше, чем она успеет себя проявить. Но в нём я не увидел ничего. Элиан казался безобидным. Слишком погружённым в себя, чтобы быть опасным.

Именно здесь я допустил ошибку.

Элиан не был безобиден. Он был «стерилен» по форме, по намерению, по проявлению. Элиан не демонстрировал стремления к власти. Он проводил её анализ. Изучал, как устроено подчинение. Как зарождается воля. Как в теле появляется идея, способная распространиться, словно вирус. Элиан проектировал новую биологию – бессмертие, подчинённое смыслу.

Он не разрабатывал вакцину, а создавал концепцию, в которой она станет необходимостью. Элиан считал, что человек должен быть управляем через желание жить вечно. И Apis mellifera стал тем ключом, который открыл эту зависимость.

После раскола Корпорации Элиан исчез в творящемся тогда хаосе. Позже мы обнаружили, что часть нестабильных прототипов и биологических образцов пропала из архивов. В тот момент я не связал это с ним. У меня было слишком много врагов. Слишком много направлений, откуда могла прийти угроза.

Я искал виновных вовне. Всё выглядело, как остаточный результат раскола. И лишь когда механизм начал работать, я вернулся к следу, который ранее проигнорировал.

Но было поздно…

Элиан уже запустил необратимый процесс. Без угроз. Без заявлений.

Один импульс, – и всё изменилось.

То, что мы считали гарантом контроля, стало основой новой структуры.

Он не искал мести. Не стремился к власти в привычном её понимании.

Элиан хотел большего.

Он стал центром.

Не богом.

Не царём.

Тем, кто приходит после.

После порядка.

После хаоса.

После меня.

И теперь пустошь зовёт по имени.

Аристей.

Хозяин того, что осталось.

– Господин президент, – раздаётся в наушнике глухой голос Гейба, обрывая проносящийся в моей голове хаотичный мысленный поток.

Я медленно моргаю, задумчиво глядя на алеющий закат, лениво растекающийся по горизонту. Медные лучи заходящего солнца отражаются в панорамных окнах небоскрёбов и окрашивают пену на гребнях волн в багровые оттенки. Раскаленный нимб неспешно погружается в водную гладь, разливаясь по поверхности кроваво-красной дорожкой. Воистину зловещее и завораживающе прекрасное зрелище, которое мне так редко удается досмотреть до конца. С минуты на минуту механизм, поднимающий защитную стену, должен войти в активную фазу и отрезать Улей от происходящего снаружи. Но что-то подсказывает мне: сегодня шаблонный сценарий даст сбой. И я увижу то, чего был лишён на протяжении долгих лет.

– Стена теряет устойчивость. Контур B–14 вышел из фазы. Плазменный фронт проседает, сегменты внутреннего барьера распадаются. Включается режим аварийной деградации. – Быстро и четко докладывает Гейб, пытаясь скрыть сквозящую в голосе панику.

Я сжимаю челюсть, бросаю взгляд на наручные часы и убираю руки в карманы брюк. Мое чутье снова не подвело, но все происходит немного быстрее, чем я предполагал.

– Причины? – требую незамедлительного ответа.

– Сбой синхронизации на уровне базовых модулей, – нервно объясняет Гейб. – Один из управляющих каналов транслирует несанкционированные импульсы. Алгоритмы идут по нештатной кривой. Сигнатура – нестандартная. Источник сигнала – изнутри.

Изнутри. Слово вспыхивает в сознании, как аварийный сигнал.

Не внешняя атака. Не техногенный сбой. Не ошибка оператора. Кто-то внутри системы запустил перекодирование Щита. А это может означать только одно: «Сеть» просочилась в глубинные уровни и внедрилась в управляющий протокол. Не просто отключила защиту, а изменила её назначение. Стерла аварийные маршруты, отключила автоматический отклик, переписала ключевые команды. То есть теперь, при возникшей опасности, система не воспримет внешнюю атаку как угрозу. Не среагирует должным образом, потому что ей приказали считать подобный вариант событий штатной ситуацией. Физически Щит не разрушен, но функционирует в ложной парадигме.

Я быстро активирую голографический интерфейс. В воздухе вспыхивает проекционное поле – прозрачные панели, наложенные друг на друга, как слои неровной ткани. Диагностический поток рушится, лог-файлы идут с искажениями, цепочки команд обрываются. Модули перегружены, буферы трещат от конфликтов, управляющий канал ведёт себя непредсказуемо.

Это не хаос, а хирургически точная диверсия.

– Пытаемся перезагрузить контур вручную, – бросает Гейб. – Но ядро уже отвечает на команды по перезаписанному протоколу. Мы больше не управляем системой.

– Запустили Failover[3]? – спрашиваю я, догадываясь, что услышу в ответ.

– Мы пробовали. Сценарий отклонён. Система восприняла его как внешнее вмешательство. Пакет аварийной перезагрузки заблокирован ядром как враждебный.

Щит отторгает собственную попытку спасения. Как организм, заражённый вирусом, но борется он не с патогеном, а с теми, кто пытается его излечить.

– Я делаю перекрёстную сверку с внешними потоками… – быстро говорит Гейб и внезапно замолкает, подключая меня к своему интерфейсу. – Вижу восемь объектов, – голос его срывается. – Вектор – гипербаллистический. Запуск со стороны материка, дальность – около 2300 километров. Скорость – выше 5 махов[4]. Класс – архивный комплекс Sigma-Titan, модификация не идентифицирована. Это ракеты, Дэрил, – хрипит он, забыв о субординации. – Боевые. С кассетной частью. Старый арсенал. Кто-то реанимировал шахтную платформу.

– Как много у нас времени в запасе?

– Менее пятнадцати минут. Если траектория сохранится, – Улей будет уничтожен.

Я на мгновение прикрываю глаза, позволяя тьме за веками прорасти внутрь, достигнуть сердца и сжать проклятую мышцу в стальном кулаке.

Пятнадцать минут. На ликвидацию самого защищённого объекта на планете. На демонтаж империи, строившейся десятилетиями. Я перевожу взгляд на застывшего рядом генерала. Одинцов не двигается. Испещрённое морщинами лицо не выдает ни единой эмоции. Он словно часть интерьера, восковая копия того, кто еще сутки назад считал, что полностью контролирует ситуацию. И я позволил ему так думать, закрепив в нем уверенность в собственных силах, но потеря «Аргуса» и срыв операции в «Крыле Орла» запустили необратимую цепочку событий.

Мы облажались. Оба.

– Какие соображения, генерал? – спокойно спрашиваю я, любуясь пурпурным горизонтом.

Значит, пятнадцать минут. Ничтожно мало против вечности и все же… многое можно успеть, если очень сильно захотеть. Приподнятая всего на треть щитовая стена пока не заслонила мне вид, и, возможно, сегодня я смогу досмотреть закат до самого конца. Не через фильтры камер, не отражённый в линзах спутников, а по-настоящему: из этих окон, высоко над суетой, страхом и надвигающейся агонией.

Пылающее небо раскинулось, как полотно в багряных и медных тонах. Солнце медленно утопает в алеющих водах, напоминающих кровь, пролитую за власть, за контроль, за иллюзию вечности, которую я обещал миллиардам людей, но дал лишь единицам, но и для них бессмертие не стало спасительным эликсиром. Жизнь… очень длинная жизнь утомляет даже тех, кто безумно боится смерти.

Одинцов не спешит с ответом, но это не замешательство, а вынужденное молчание человека, привыкшего просчитывать каждый шаг. Только теперь ни один из возможных вариантов не даёт даже теоретического преимущества.

– Соображений нет, – стиснув челюсть, наконец произносит он. – Улей обречен, но ты слишком спокоен для проигравшего, – Одинцов подозрительно взглянул на меня, сдвинув седые брови. – Словно предусмотрел подобный сценарий.

– Он был очевиден с того момента, как майор Харпер нарушил твой приказ и вывез мою дочь из «Крыла Орла», направив прямиком к Аристею. Теперь, когда Ариадна у него, ничто не мешает ему запустить демонтаж прежней конструкции, и начал он с центра управления. Мы развязали ему руки, Олег, но на его месте сделали бы то же самое.

– Сделали бы, но нам неизвестны координаты цели, – соглашается Одинцов. – Этот ублюдок, как змея, прячется в своих норах, постоянно меняя место дислокации. И все-таки я не понимаю, какого черта Харпер нарушил приказ! – рявкает генерал. – Ты не хуже меня знаешь, что Кайлер никогда не уклонялся от поставленной задачи. Ты сам внедрил необходимые поведенческие алгоритмы в его мозг.

– Хочешь свалить вину за провал на меня? – цинично усмехнувшись, спрашиваю я. – Не думаешь, что сейчас не время для сведения личных счетов?

Генерал затихает, нервно поджав губы. На моей памяти Одинцов впервые оставляет последнее слово за мной. Обычно достигнуть договоренностей нам удается путем долгих, очень долгих обсуждений. И так было всегда.

На голографическом экране оживает таймер. Цифры, отсчитывающие последние минуты. Осталось тринадцать. Я отвожу взгляд, снова устремив его на пурпурный закат. Мне не нужно видеть, как истекает время. Я чувствую это кожей.

– Гейб, – снова вызываю главу Водного Щита Акватории[5]. – Начни эвакуацию. Сектора Zeta и Delta. Немедленно. Своих тоже выводи.

– Принято. Запускаю протокол, – глухо отзывается он. – А верхние уровни?

Я задумчиво смотрю на панораму за окном. Город раскинулся подо мной, как гигантская интерактивная карта: улицы, мосты, ярусные платформы. Световые потоки аккуратно прорезают сектора, в прозрачных транспортных капсулах перемещаются пассажиры, над высотками мерцают голограммы навигации. Всё выглядит, как тщательно отлаженная модель, каждый элемент которой находится на своём месте. Выверенная, слаженная, предсказуемая.

Но сама конструкция уже трещит по швам. Не визуально, – здесь пока всё ещё функционирует в стандартном режиме. А структурно. Основательно. Изнутри. А те, кто, откинувшись в креслах, лениво потягивают виски в своих роскошных сотах на верхних уровнях или ведут совещания в стеклянных залах, по-прежнему верят в свою неуязвимость. В свою вечную привилегию быть вне системы, над ней.

Они не чувствуют, как под ногами уже пульсирует новая реальность. Они не видят, как расходится трещинами тонкая плёнка иллюзии. Они не знают, что приговор уже подписан. С этой минуты Улей больше не делится на ярусы. Теперь он – единая зона поражения.

– Заблокировать. Полностью. – Приказываю я, испытывая острое ощущение дежавю. Как будто история снова закрутилась в ту же спираль, вернув меня на много десятилетий назад, когда от моего решения зависели жизни верхушки Улья. Тогда я не колебался ни секунды. И сейчас во мне нет ни толики сомнения.

– Подтверждаю. Уровни заблокированы. Выходы перекрыты, доступ аннулирован. – Отвечает Гейб после паузы.

Где-то внизу, под нами, начинает меняться освещение, флуоресцентные полосы на транспортных платформах мигают, сигнал тревоги пульсирует незначительным изменением цветового спектра. Но над верхними ярусами по-прежнему царит вечернее спокойствие. Там не паникуют, не бегут, не кричат. Там продолжают смаковать ужин, открывать бутылки выдержанных вин, заниматься сексом или строить планы на следующий день.

Обитатели золотых сот умрут счастливыми. И вечно молодыми. Как я им и обещал.

– Знакомые ощущения, Дерби? – глухо интересуется Одинцов, не глядя на меня. Его голос звучит ровно, почти бесцветно. Он умеет проигрывать достойно. Суровая школа жизни научила нас обоих железобетонному самоконтролю.

Я смотрю, как один за другим угасают навигационные огни над городом, словно кто-то методично стирает точки координат на карте мира, оставляя черную пустоту.

Кажется, будто это просто сбой, что вот-вот всё вернётся в норму, что можно отменить приказ, повернуть время вспять. Но это всего лишь иллюзия. Такой же мираж, как молодость, как контроль, как вера в порядок. Это конец. Точный. Выверенный. Вписанный в структуру самого Улья, задолго до того, как я стал его новым архитектором.

– Это не ощущение, Олег, – устало отвечаю я, не отводя взгляда от окна. – Это дезинфекция.

Я не повышаю голоса. Мне не нужно убеждать его или себя. Мы оба понимаем, что происходит. Это не месть, не этап войны и не отчаянный жест. Это хладнокровная ликвидация структуры, которая больше не нужна. Стерилизация системы, заражённой иллюзиями и страхом перемен.

– Когда организм слишком долго игнорирует метастазы, единственный способ спастись – удалить пораженный болезнью орган. Даже если он был жизненно важным, – философски рассуждаю я.

Почему бы нет? В такие моменты принято говорить что-то весомое. Как в старых кинематографических драмах, где герой остаётся в кадре на фоне надвигающегося катаклизма и бросает последнюю реплику, будто она способна изменить исход. Но на самом деле ничего изменить уже нельзя.

– Значит, все? Конец игры? – криво усмехается старый генерал.

– Ты помнишь, что сказал Кронос своей жене незадолго до того, как ты расстрелял их обоих? – повернув голову, я встречаю его затуманенный взгляд. Столько лет прошло… Целая эпоха, неудивительно, что он забыл. – «Со смертью тоже можно поиграть».

В этот момент перед глазами вспыхивает сигнальное поле голограммы. Цветовая шкала окрашивается полностью в красный. На прозрачной поверхности проекционного экрана всплывают маркеры движения. Огненные сигнатуры. Восемь. Нет, уже семь, – одна ракета меняет траекторию, возможно, для дублирования удара.

– Подтверждённое приближение, – механически докладывает Гейб. – Вход в плотные слои атмосферы. Наведение активно.

На секунду в кабинете становится слишком тихо. Даже интерфейсы будто затаились. Я не моргаю. Слежу, как объекты на экране приближаются, оставляя за собой световые шлейфы. Они выглядят не как оружие, а как небесное предупреждение.

Семь минут…

Где-то далеко внизу, в эвакуационных коридорах Zeta и Delta, открываются шлюзы. Обслуживающий персонал Улья успеет покинуть остров до неминуемого удара. Остальные… Остальные станут легендой. Или цифрами в сводках. Если кто-то вообще будет вести хронику после этого дня.

Я медленно отворачиваюсь от окна. Ветер за стенами главной башни разносит запах озона и металла. Электрический привкус конца. Он близко. Очень близко.

Шесть минут… И Улей исчезнет, словно его и не было.

– Приготовиться к полной потере соединения, – раздаётся голос Гейба. – Пока связь стабильна. Интерфейсы скачут, центральный узел переходит в автономный режим. Нам не удержать целостность систем.

Я слышу его, но уже не реагирую. Нам больше нечего удерживать, но он ждет… ждет повторного приказа. Подтверждения.

– Уходи, Гейб. Спасайся.

– А ты…

– Выводи людей, твою мать! – яростно рявкаю я.

– Понял. Исполняю. Дэрил… – связь обрывается, так и не позволив услышать, что хотел сказать преданный мне до мозга костей Гейб.

Пожалуй, он единственный в моем окружении, кому бы я доверил собственную жизнь… но не свои планы.

Одинцов стоит в прежней позе. Взгляд его застыл на огненных сигнатурах. Генерал не задаёт вопросов. Не требует исполнения приказов. Мы давно вышли за пределы человеческой игры. С тех пор как арена наших сражений расширилась до континентального масштаба. Но сейчас он просто смотрит в конец. И возможно, впервые по-настоящему принимает его.

– Следующей целью станет Полигон? – Одинцов озвучивает один из вероятных сценариев.

Кажется, я ошибся, до принятия «конца» генерал еще не созрел. В его голосе звучит такая неприкрытая скорбь, что мне становится смешно. По-настоящему, до боли в зубах. Не от злорадства, а, скорее, от контраста. Мы стоим на руинах своей эпохи, под гул умирающих систем, окружённые цифровыми тенями гибнущего мира, а он всё ещё цепляется за свое детище.

Проигнорировав его вопрос, я сжимаю пальцами переносицу и делаю глубокий вдох, подавляя внезапную волну усталости. Затем активирую новый слой интерфейса, не отображаемый в стандартной сетке. Его код зашифрован. Даже внутри системы он маркируется как фоновая телеметрия и уходит на отдельный физический носитель, не подключённый к основным ядрам Улья.

На прозрачной панели всплывают два светящихся индикатора. Два автономных биотрекера. Пульсарные чипы модели из последней линейки микроконтроллеров наблюдения. Это не спутниковая трассировка и не цифровая метка, а симбиотическая система, встроенная в костный сегмент за грудной клеткой. Её сигналы маскируются под естественную электромагнитную активность организма. Даже если Аристей попытается отследить их, он увидит только шум. Живой шум.

Чипы передают телеметрию раз в несколько секунд через квантовые импульсы на частоте, которую можно дешифровать только в пределах командного узла. Каждый импульс не просто обозначает координату. Он фиксирует дыхание. Пульс. Эмоциональный всплеск.

Я наблюдаю, как один из маяков пульсирует неподалёку от Астерлиона. Второй стремительно движется вдоль восточного побережья Камчатки. Их траектории вновь расходятся, расстояние между ними неумолимо увеличивается.

Я стискиваю зубы, подавляя яростный рык. Мои дети должны были встретиться. Два полюса одной системы. Две части замысла, в котором выживание вовсе не случайность, а условие перезапуска.

– Они снова далеко друг от друга… – тихо бормочу я, неотрывно наблюдая за мерцающими сигналами. – Их столкновение должно было запустить триггер заблокированной памяти, но теперь невозможно просчитать, как отреагирует подсознание Аридны. Эрик знает путь, но время работает против него. А Ари… она еще не готова.

– К чему? Хотя бы сейчас ты можешь мне сказать? – взглянув на табло с обратным отсчетом, сквозь зубы цедит генерал.

Тишина в отсеке становится густой, как болотная топь. Время сжимается, сворачивается в петлю. И в этот момент я ощущаю скользящее прикосновение к своему плечу, едва уловимое, но реальное, как память о сильнейшей боли. В следующий миг вдыхаю знакомый аромат, словно выжженный в подсознании. Он тёплый и горький, как дыхание прошлого, как тоска по несбыточному, как острое предчувствие утраты.

Диана. Она все это время была здесь, неподвижно застыв возле стены и не напоминая ни словом, ни жестом о своем присутствии. Как безмолвная тень, отрешенно наблюдающая за крушением нашей империи. Как совершенная оболочка, утратившая интерес к жизни и лишенная души. Смертельно уставшая. Выжженная и погасшая изнутри.

Она не вмешивалась, не пыталась как-то повлиять на процесс, не считала нужным принимать участие в обсуждениях, не оспорила ни одно мое решение. Даже когда система запустила обратный отчет, и я приказал заблокировать верхние сектора Улья, – Диана не шелохнулась, запечатав свои эмоции и мысли под непробиваемой броней. Но я знаю, отсутствие реакций, – это не смирение и не равнодушие, а крик, – яростный и отчаянный, резонирующий на доступных только нам двоих частотах. И, достигнув апогея, он прорывается именно сейчас, когда диалог с ненавистным ей генералом затрагивает судьбы наших детей.

– Скажи, во имя чего ты лишил меня сначала сына, а потом дочери! – в голосе жены звучит глухая боль, в глазах медленно оседает пепел, скапливаясь в пыльной глубине, где для меня не осталось ни одной искорки тепла. Лишь холодное отчуждение и немой укор, которые со временем трансформировались в новую форму ненависти, весь спектр которой направлен исключительно на меня. – Ты не имел права решать за них! За меня! За весь мир, который ты превратил в руины. Ради чего, Дэрил? – по бледным щекам стекают дрожки слез, губы подрагивают от подступающей истерики.

– Ты знаешь, ради чего, – тихо отвечаю я, опуская ладони на ее трясущиеся плечи и мягко сжимая. – Наши дети живы и достаточно сильны, чтобы справиться.

– Ты так в этом уверен? – яростно бросает Диана, задержав взгляд на пульсирующих датчиках, быстро отдаляющихся друг от друга. – Даже сейчас, когда моя маленькая хрупкая девочка оказалась в лапах нашего врага? А мой смелый отважный сын вынужден идти войной против собственного отца?

– Диана, эти ракеты запустил не он, – я крепче сжимаю пальцы, не позволяя ей вырваться.

– То, что не Эрик нажал кнопку, не отменяет его причастности к тому, что происходит сейчас. – В серых глазах поднимается кипящая лава, но тут же остывает, словно скованная арктическими льдами. – Ты помнишь, что сказал мне восемь лет назад, когда лучшие врачи боролись за жизнь Ариадны?

– Это роковая случайность. Она не должна была пострадать, – буквально дословно цитирую я свои же слова.

– А затем ты пообещал мне, что все исправишь, – тряхнув головой, яростно шипит Диана. – Ты поклялся, Дэрил.

– Они будут жить, Ди, – я подхожу ближе, беру её лицо в ладони и сталкиваю нас лбами. В этом соприкосновении больше, чем можно выразить словами. – Наши дети крепче и выносливее, чем ты думаешь. И гораздо сильнее, чем мы в их возрасте.

– Если бы я знала… – сдавленно шепчет она, взглянув мне в глаза. – Если бы я знала, во что ты превратишься… Я никогда бы к тебе не вернулась.

Каждое ее слово, как лезвие, заточенное годами молчания. Но я не злюсь и не защищаюсь. Я понимаю, потому что знаю и чувствую свою жену, как никто другой. Несмотря всю ее боль и накопленную обиду, мы давно проросли друг в друга, став единым организмом. Она может ненавидеть меня, но это чувство ничтожно мало по сравнению с тем, что нас соединило. Когда все закончится… мы не исчезнем, не растворимся в небытие, а продолжим жить в наших детях.

– Это ложь, Ди, но если тебе так проще принять свой собственный выбор, я не стану убеждать тебя в обратном, – погладив жену по мокрой от слез щеке, наклоняюсь к дрожащим губам. – Из Улья нельзя уйти. Им можно только владеть, а иначе… иначе владеть будут тобой. Я вознес нас на самую вершину, Ди. Туда, где никто и никогда не посмел бы причинить тебе боль.

– Ты сделал из нашей семьи мишень, превратив детей в инструменты для достижения нужной тебе цели в схватке с монстром, появление которого не смог предугадать, – с горечью бросает она.

– Послушай меня, они не просто изменят историю, они создадут ее заново. Исправят то, что не успели мы. Изменят все, что не получилось у нас. Они будущее, Ди. Только подумай – от наших детей зависит судьба целого мира.

– Который разрушил их отец, – отчаянно восклицает Диана, ударяя сжатым кулаком в мою грудь.

– Мы оба знаем, что все было не так! – сдвинув брови, я перехватываю ее запястье, не позволяя снова меня ударить.

– Я хотела, чтобы они были обычными детьми, – всхлипывает Диана. – Счастливыми, беззаботными и свободными. Я хотела им дать то, чего никогда не было у меня.

– Они никогда не были и не могли бы быть обычными детьми, – отрицательно качнув головой, я запускаю ладони в ее волосы, пропуская через пальцы светлые локоны.

Они такие же мягкие и шелковистые, как полвека назад, когда, будучи совсем ребенком, она плакала на моем плече, прячась от бесчеловечных мразей, устроивших костюмированную садистскую оргию в саду дома моей семьи.

– Ты понимала это с самого начала, Диана, – заключив ее в объятия, я упираюсь подбородком в белокурую макушку и с наслаждением вдыхаю обожаемый аромат. – Еще до того, как приняла решение стать матерью. Еще до того, как осознала, что жизнь вне Улья больше не для тебя.

– Незадолго до своей смерти мама сказала мне, что таким, как мы, нельзя размножаться. Она приговорила меня еще до того, как я родилась. Больше всего я боялась стать похожей на нее. Искалеченной, зависимой, одержимой местью и безжалостным монстром – моим отцом, – Диана прерывается, словно ей мучительно сильно не хватает кислорода. – Я боялась потерять себя и предать своих детей. И я потеряла…

– Это не так, Ди, – мягко перебиваю я. – Мы имеем право на все, что делает нас счастливыми. Вспомни, разве рождение наших детей не было для нас высшей формой абсолютного счастья?

– Ты снова говоришь о себе, о нас… Где в твоей пламенной речи место для Рины и Эрика?

– Счастье в определении семьи имеет неделимое значение. Непостоянное, не всегда осознанное, мимолетное и ускользающее, но даже за самый краткий его миг приходится сражаться. Каждый день, каждую минуту – с собой, со всем миром, а сейчас с тем, кого практически невозможно победить. И ты понимаешь это, как никто, мы нашли друг друга там, где люди имели право только терять и умирать. Мы выстояли, Ди. Мы смогли. Так почему ты не веришь, что наши дети унаследовали от нас ген победителей? Почему ты скорбишь по живым? Ты видишь? – я киваю головой на голографический экран. – Их сердца бьются сильно и твердо. Я сдержал слово. Их ничто не сломает. Ни Эрика, ни Ари. Ты веришь мне?

– Мы сейчас в той точке, что и они тогда. Кронос и моя мать, – словно в бреду шепчет Диана, невесомо и трепетно нежно дотрагиваясь до моей щеки. Каждый зарубцевавшийся шрам на моей коже отзывается на ее прикосновение фантомной болью, превратив тело в одну кровоточащую рану.

– Нет, Диана…

– Да, – она резко отстраняется.

На таймере отображаются последние две минуты. Картинка за окном искажается, раздаются звуки сигнальной сирены. Лихорадочно горящий взгляд моей жены замирает на Одинцове:

– Твой автомат при тебе, генерал[6]? – вскинув голову, громко произносит она. В ее глазах пылают вызов и решимость. – Или тебе нужен приказ? Считай, что он у тебя есть.

– Успокойся. У тебя истерика, – я с силой привлекаю Диану к себе, фиксируя ладонью ее затылок. – Прости меня, пчелка, – выдыхаю в приоткрытые губы, оставляя на них поцелуй с едким вкусом соли и поражения.

За окном вспыхивает слепящий белый свет. Он рассекает горизонт, как раскалённое лезвие, врезающееся в расползающееся полотно реальности. Атмосфера дрожит, как стекло, готовое вот-вот лопнуть от внешнего давления. На проекционном экране мелькают красные дуги: боеголовки, входящие в терминальную фазу. Всё в этот момент кричит о конце. Но внутри меня только тишина.

Остается всего одна минута до того, как несокрушимый остров канет в огне. Диана не отстраняется. Ее пальцы вжимаются в мои плечи, будто они ищут опору. Губы дрожат. Сердце стучит в унисон с моим. Мы – два пульса в теле умирающей империи.

– Всё, – исступленно бормочет она, пряча лицо на моей груди… как тогда, в далеком прошлом, когда мы еще не знали, какой путь нам придется преодолеть и скольким пожертвовать. – Теперь – всё, Дэрил. Игра закончена.

– Или перешла на новый уровень, – отзываюсь я, глядя, как по панорамному окну медленно расползается рябь из миллиарда умирающих пикселей.

Пылающий горизонт рассыпается на фрагменты. Огненная волна смывает очертания улиц, башен, мостов. Город-Улей – некогда живое сердце системы, воплощение порядка, власти и контроля – рассеивается, словно мираж, порождённый страхом, и уходит в тень истории. Но где-то там на пустынных просторах океана все ещё дрейфуют плавучие острова – остатки прежней цивилизации, не ведающие, что Пустошь уже подступает и к их границам.

Глава 1

Ариадна Дерби

За час до ракетных ударов по острову Улей

Солнечные лучи слепят глаза, заливая золотистым сиянием зал. Океан света разливается через прозрачные стены и, отражаясь от глянцево-белого пола, создает иллюзию бесконечности пространства. Воздух чист, почти стерилен, я не чувствую запаха пота, хотя уверена, что это место создано не для медитаций и ленивого созерцания бескрайнего неба за стеклянными стенами. У него совершенно иное предназначение.

На толстых матах тренируются шесть фигур в белых комбинезонах с глубокими капюшонами, накинутыми на головы. Я могу рассмотреть только очертания худощавых невысоких силуэтов, синхронно перемещающихся по залу. Каждое движение плавное, слаженное, но лишённое индивидуальности. Их позы напоминают то боевые стойки, то замысловатые акробатические фигуры. Сердце сжимается. Я видела их раньше. Я была здесь.

Голос. Четкий, властный. Голос моего отца. Я оборачиваюсь.

– Ариадна, на ринг!

Внутренности протестующе сжимаются. Я хочу отказаться, но ноги уже идут вперёд, словно подчиняясь неведомой силе. Поднимаюсь на белоснежный ринг, который кажется центром этого странного места. Один из тех, кто тренируется, тоже выходит на арену, за ним второй и третий. Они окружают меня с разных сторон. Капюшоны на их лицах не оставляют возможности установить зрительный контакт, считать намерения, подготовиться… Я слышу своё сердцебиение: громкое, отчётливое, почти болезненное.

Они не двигаются. Не нападают. Просто стоят, безмолвно наблюдая за мной. Я делаю шаг вперёд. Поднимаю руку, принимая боевую стойку. Всё тело напрягается, мышцы вспоминают давно отработанные приёмы. Первый удар – точный, быстрый. Противник уклоняется, но я тут же наношу следующий удар, обходя его защиту. Он падает на мат.

Второй соперник бросается вперёд. В мгновение ока он тоже оказывается на полу. Третий пытается застать меня врасплох, атакуя сбоку. Всё заканчивается за секунды. Я задыхаюсь, воздух рвёт лёгкие, но внутри пульсирует удовлетворение.

Я справилась!

Собираюсь сказать это вслух, но осекаюсь, так и не открыв рот. Один из моих поверженных соперников поднимается и медленно снимает капюшон.

Затем второй.

Третий.

Мир замирает. Я вижу их лица.

Теона. Юлин. Финн.

Мои друзья. Мои погибшие друзья.

Боль пронзает сердце. Но чувство это странно привычное. Словно я уже свыклась с утратой. Словно всё это повторяется не в первый раз. Да, я была здесь, но сейчас что-то изменилось. Ранее утвержденный и отрепетированный сценарий сбился.

– Шон? – зову я шёпотом, обводя взглядом остальных. Голос дрожит и, отражаясь от белых стен, эхом разносится по залу.

Никто не отвечает. Они как мраморные статуи. Окаменевшие манекены.

– Мне страшно… Пожалуйста, поговорите со мной, – умоляю, с опаской подступая ближе. В ответ лишь мёртвая тишина. Жуткая и до дрожи пугающая.

Протянув трясущуюся руку, начинаю поочерёдно срывать со стоящих передо мной капюшоны. Леденею изнутри, слезы обжигают глаза, с губ срываются знакомые имена:

– Дилан… Кассандра… Амара.

Я знаю их. Помню. Помню такими, как сейчас, – совсем юными. И другими тоже помню – спустя много лет. В голове картинками калейдоскопа вспыхивают воспоминания: разрозненные фрагменты, фразы, движения. Но они не складываются в единый узор. Детские лица накладываются на взрослые. Фон меняется: от стерильного минимализма к спартанской, грубой обстановке. Время скачет. Пространство искажается.

Еще одна вспышка… Зимний лес, свет фонарей и черная тень, скрывающаяся за деревьями. Слышу шум своего сбившегося дыхания, крики друзей и хруст снега под толстыми подошвами. Кажется, я бегу, сжимая оружие… Затем выстрел, удар и парализующий ужас. «Оно» смотрит прямо на меня и шепчет… шепчет в моей голове:

«Аристей. Аристей. Аристей».

Нет. Не хочу. Убирайся!

Сжав пальцами виски, я прогоняю уродливый призрак. Сейчас мне крайне необходимо быть в другом месте. Не понимаю зачем, но чувствую, что так нужно. Я словно слышу зов, цепляюсь за брошенную нить и иду на свет. Мгновение, и вокруг меня снова стерильный зал.

– Ну же, Грейсон. – Схватив Кэс за плечи, с отчаянием вглядываюсь в пустые глаза. – Посмотри на меня! Это же я!

– Я знаю, кто ты, Ариадна Дерби. А ты? Ты знаешь? – ее взгляд на секунду проясняется. Уголки губ приподнимаются в печальной улыбке.

– Что мы здесь делаем? – с облегчением выдыхаю я. – Где Шон? – схватив Кассандру за плечи легонько встряхиваю ее, пытаясь привести в чувство.

Легким, почти незаметным движением головы она указывает в сторону дальней стены, где мое внимание сосредотачивается еще на двоих, одетых так же, как остальные. Они стоят неподвижно, почти сливаясь с фоном. Руки безвольно вытянуты вдоль тел, головы опущены вниз. Я бросаюсь вперед, сердце сжимается от волнения. Скинув капюшон с первого, рефлекторно отступаю, мгновенно узнав жесткий пронизывающий взгляд.

– Зак? – сдавленно выдыхаю я, а затем выдаю то, что буквально взрывает мой мозг. – Лейтенант Эванс?

«С завтрашнего дня лейтенант Эванс будет обучать вас стрельбе и рукопашному бою. Сегодня его задача – оценить, как вы справляетесь с нагрузками».

«Сегодня ваше первое ночное патрулирование. Инициар Дерби, ты – лидер группы. Покажи, на что способна».

«Я отвечаю за остальных, Дерби. За всех вас. Если мы и дальше будем терять людей, у нас просто не останется шансов на спасение».

Фразы сыплются на меня, как удары. Чьи они? Почему я их помню? Голоса в голове переходят в монотонный гул, острая боль прорезает затылок, заставив меня отшатнуться в сторону и буквально свалиться в руки тому, чье лицо все еще скрыто. Он инстинктивно подхватывает меня, не позволяя упасть и лукаво подмигивает, когда я скидываю с него капюшон.

– Привет, принцесса, – в теплом взгляде обращенных на меня глаз вспыхивают игривые смешинки. Парень не спешит меня отпускать, а, наоборот, прижимает крепче к себе. – Ты сегодня показала настоящий класс, детка. Еще пару тренировок и тебя поставят в спарринг с Эвансом, а он у нас тут самый крутой.

– Шон, – порывисто обняв его за шею, я смаргиваю набежавшие слезы. – Слава богу, это ты. Как же я рада тебя видеть, – отстранившись, недоверчиво ощупываю его довольное лицо и взъерошиваю пальцами каштановые волосы. – Мне приснилось, что ты умер.

– Какая жуть, – поморщившись, беспечно смеется Ховард. – А Теоне на днях приснилось, что они с Заком пара. Вот умора, да? Ты только прикинь: Эванс и Фокс. Да их даже добровольно стоящими рядом представить невозможно.

– Заткнись, трепло, – толкнув его в плечо, хмуро бросает Зак и уходит в сторону ринга. – Грейсон и Пирс. Вы, следующие на ринг, – командует он.

– А Эванс… – проводив парня долгим взглядом и отметив, что смотрю на него не только я, но и порозовевшая Теона, снова поворачиваюсь к Шону, – он… наш инструктор?

– Типа того, но на минималках, – хохочет Ховард, с любопытством рассматривая меня с головы до ног.

– Что? – растерянно переспрашиваю я, не поняв ни слова.

– Ты странная сегодня, принцесса. Как с луны свалилась, – добродушно усмехается Шон. – Не выспалась? Или удар в голову пропустила? Я следил, тебе вроде сегодня не досталось.

– Отставить разговоры, – грозно рявкает кто-то за моей спиной. – За болтовню во время тренировки пятьдесят отжиманий каждому. Исполняйте.

Я резко разворачиваюсь, собираясь высказать все, что я думаю по этому поводу, но стоит моему взгляду встретиться с глазами насыщенного зеленого цвета, как заготовленные слова застревают в горле. Звуки борьбы на ринге, голос, шорохи – все стихает, уходит на второй план, растворяется и медленно исчезает. Густая чернильная тьма обступает нас со всех сторон, и только мы вдвоём остаемся стоять в ярком круге света.

– Кайлер… – беззвучно шевелю губами, почти не веря в реальность происходящего.

Он не двигается. Просто смотрит, и я тону в его глазах – ярких, как изумруды, и одновременно глубоких, будто в них спрятана целая галактика. Я не могу отвести взгляда, испытывая странное, необъяснимое ощущение, которое невозможно выразить словами, – его можно только почувствовать. Словно каждая клетка моего тела откликается, настраиваясь на частоту Кайлера.

Он делает шаг вперёд, и всё вокруг словно приходит в движение: молекулы воздуха вибрируют, свет дрожит, будто сама структура пространства реагирует на его приближение. Кайлер не произносит ни слова, и образовавшееся между нами молчание проникает в меня, затрагивая что-то хрупкое и тонкое, готовое преломиться и проложить мост между двумя мирами. Нечто невидимое соединяет нас – не словами и не памятью, а чем-то телесным, первозданным, укоренившимся под кожей. Словно в нас звучит один и тот же неуловимый ритм, общий импульс, заставляющий дыхание слиться в унисон. Это не узнавание, не воспоминание. Скорее, древнее знание, зов, доносящийся из глубин. Странное притяжение, которое не объяснить и не осмыслить. Я знаю, как он пахнет. Как касается. Хотя не могу сказать с уверенностью, были ли мы когда-нибудь близки. А если да, то в какой из реальностей? В этой жизни или сотни лет назад? Или это память будущего? Такое возможно, или я окончательно сошла с ума?

Если это всего лишь сон, то выбор заключается лишь в том, чтобы досмотреть его до конца или заставить себя проснуться. Но зачем спешить? Здесь совсем не так плохо, как мне показалось вначале. Сон обнажает чувства, счищает шелуху слов, оставляя только первоначальное восприятие. Я не думаю, не анализирую, не цепляюсь за лишнюю мишуру… Я вспоминаю кожей, пульсом, дыханием.

Кайлер подходит почти вплотную, его рука осторожно касается моей щеки. Лёгкое прикосновение, пронзительный взгляд. Он ближе, чем можно выдержать, и всё же этого чертовски мало. Я чувствую, как невидимая дрожь пробегает по коже, как мое сердце сбивается, чтобы подстроиться под ритм его. Он дышит глубже, медленнее, и я дышу вместе с ним.

Он склоняет голову, почти касается губами моего уха и тихо шепчет:

– Ты вспоминаешь.

Я не знаю, вопрос это или утверждение. Впрочем, не имеет значения, ведь то, что он произносит дальше, разбивает меня на атомы:

– Но слишком медленно. Ты в опасности, Ари. Я должен помочь. Подумай о брате. Вспомни, что Эрик сказал тебе в вашу последнюю встречу.

Боже, этот голос я узнаю из миллиона других, и он… он принадлежит моему отцу. Я замираю, наблюдая, как лицо Кайлера распадается на осколки, словно отражение в разбитом зеркале. На его месте возникает другой образ, внешние черты которого я так часто узнаю в себе. Прозрачно-голубые глаза неотрывно смотрят в мои, не оставляя шансов уклониться. Его режущий взгляд поднимает из глубины всё, что было спрятано, вытеснено, похоронено. Это похоже на электрический разряд: память вспыхивает, словно ток курсирует по замкнутой цепи, с каждым разом открывая забытые моменты. И осознание ударяет резко, как вспышка молнии, озаряющая мглу.

«– Клянусь, я покажу тебе настоящий мир. Он существует, Ари… не только на островах. Верь мне, сестренка. Только мне. Слышишь?

– Да.

– Поклянись!

– Клянусь, Эрик».

Я не произношу прозвучавших в голове фраз, но отец удовлетворенно кивает, ласково погладив меня по волосам.

– Ты поклялась. Не забывай, – печальная улыбка касается его губ.

– Я не понимаю, папа. Объясни. Что мне делать с этой клятвой? – беспомощно шепчу я.

– Ты – ключ, которым Аристей откроет свою клетку, – его голос снова безжалостно вторгается в мое сознание. Каждое слово будто находит трещину в броне и входит глубже, оставляя пульсирующую боль на месте забытых истин.

– Что это значит?! – отчаянно кричу я, испытывая мучительное страдание.

– Он будет искать в тебе жизнь, а найдёт смерть. Не нападай. Не убегай. Просто позволь ему войти. И закрой за ним дверь.

Силуэт отца начинает таять, подобно отражению на воде, постепенно теряя очертания. Я тянусь к нему, но сквозь пальцы просачивается лишь пустота. Его уже здесь нет. Свет мерцает и дрожит, воздух становится плотным и липким, будто прикрывающая и прячущая настоящую реальность пленка. Всё, что ещё секунду назад казалось устойчивым, рассыпается в пепел. Сон искажается, словно иллюзия, вывернутая наизнанку. Пространство рвётся, и я… открываю глаза.

Глава 2

Первое ощущение – это тяжесть. В теле, в груди, в мыслях. Обрывки сна навязчиво жужжат в голове, сливаясь в однообразный гудящий рой. Грань реальности по-прежнему размыта, зрительный фокус нарушен. Или… всему виной мерное убаюкивающее покачивание, заставляющее мой разум воспринимать действительность, как продолжение сна.

Второе ощущение – это боль, уже не такая острая и нестерпимая, но причиняющая дискомфорт. Я помню про осколочное ранение и без труда нащупываю тугую марлевую повязку под тонкой хлопковой рубашкой. О том, кто меня раздел и обработал рану, стараюсь пока не думать, чтобы не напрягать лишний раз голову, к тому же это бессмысленная трата времени, – все равно не угадаю.

Кажется, я жива, но надолго ли? Прогноз не особе утешительный, учитывая разгерметизацию костюма и другие факторы, снижающие мои шансы на спасение почти до минимума. По крайней мере, меня не сожрали, а это уже хорошо, хотя, где гарантия, что Аристей со своими зверушками не решит поужинать моей тощей тушкой чуть позже? Но, с другой стороны, зачем так усложнять? Вот она я – бери и ешь. Даже вякнуть толком не успею.

Как же на удивление быстро ко мне возвращается способность к аналитическому и, я бы даже сказала, оптимистичному мышлению. Похоже, за это я должна поблагодарить монотонное постукивание колес, благосклонно влияющее на расшатанную нервную систему.

К слову, о колесах…

Повернув голову, останавливаю взгляд на окне с приспущенной пластиковой шторкой. В небольшом зазоре видна только тьма, но наличие двух коек в узком пространстве обтекаемой формы и ощутимая вибрация при движении определённо намекают на то, что я нахожусь в поезде, несущемся в неизвестном направлении.

Интерьер не похож на обстановку внутри классического купе поезда. Слишком плавные линии, встроенное освещение без единой лампы, лишь мягкое рассеянное свечение, сочащееся с потолка и тонких люминесцентных прожилок по периметру. Стены покрыты матовым полимером цвета холодного льда. Напротив моей койки замечаю складной интерактивный столик. Сейчас он отключён, его поверхность выглядит как ровная чёрная пластина с едва заметным контуром интерфейса.

В воздухе витает специфический запах – не застаревшей пыли и металла, как должно быть, а чего-то свежего, стерильного, с оттенком цитруса и… эвкалипта? Словно я очнулась не в поезде, а в модульной капсуле для транспортировки пострадавших.

Как я в нём оказалась, – это уже иной вопрос.

Но самое необъяснимое заключается в другом – откуда вообще взялся поезд?

Не безумие ли – где-то на обломках цивилизации, под контролем орды мутантов, в зоне, где любой транспорт уже чудо, я лежу в футуристическом купе с активированной системой стабилизации и автоматическим климат-контролем? Такое и специально не придумаешь. Не с моим скудным воображением точно.

Может, я вовсе не проснулась, а погрузилась в новую фазу сна? Более глубокую?

Нет, этот вариант тоже можно смело отмести, потому что у меня возникает третье ощущение. Голод. Пустой желудок возмущённо урчит, требуя его чем-нибудь наполнить. Металлический привкус во рту усиливает чувство истощения, слюна кажется вязкой, словно организм пытается напомнить о своих потребностях сразу всеми возможными способами.

Четвертое ощущение – присутствие. Неуловимое, почти фантомное, но я чувствую, что в вагоне кто-то есть. Я усиленно моргаю, пытаясь сфокусировать взгляд на противоположной койке, но вижу только складки тёмного одеяла и вмятину, будто кто-то только встал. В пространстве отчетливо ощущается остаточное тепло. Сердце на секунду замирает, но разум не спешит впадать в панику. Я же Дерби, в конце концов. Страх – это роскошь для тех, у кого есть время, а у меня его, похоже, нет.

Внезапно совсем близко раздается едва различимый звук, и я понимаю, что ошиблась.

– Очнулась, – произносит чуть хрипловатый голос.

Вздрогнув от неожиданности, я резко поворачиваю голову. Кайлер Харпер сидит на корточках рядом с моей койкой, держа в руке пластиковую бутылку, которую тут же протягивает мне. Свет от лампы отражается в его изумрудных глазах, делая их почти прозрачными, и я на миг теряю дар речи.

– Пей. Все вопросы потом, – в привычной приказной манере командует майор.

Несколько секунд я просто смотрю на него, пытаясь распознать в чертах лица этого человека того самого Харпера, который нес меня на руках, когда я получила ранение, но позволил убить Шона, не шевельнув и пальцем, чтобы ему помочь. Того Харпера, который бесстрастно наблюдал, приказав солдатам опустить оружие, а затем передал меня в руки одного из бойцов, пообещав, что я буду жить. Того самого Харпера, который… предал нас? Сдался? Спас?

Того самого Харпера, которого пять минут назад я видела во сне среди других членов моей группы, включая тех, кто погиб. Но я точно помню, что майора не было в числе знакомых мне лиц, когда тот зал мне приснился впервые…

Что за всем этим стоит? О чем кричит мое подсознание?

Что значили слова отца об Эрике, ключе, Аристее и клетке, в которой я должна запереть второго?

И почему, черт возьми, то место казалось мне знакомым до боли?

Как обычно, слишком много вопросов, ответить на которые никто не спешит.

– Это не яд, – заметив мое смятение, чуть мягче добавляет Харпер. – И не транквилизатор. Вода. Обычная вода. Ну почти.

– Почти? – подозрительно щурюсь я.

– Стерилизованная и кристально чистая, – ухмыляется Кайлер, насмехаясь над моей мнительностью.

Я осторожно принимаю бутылку, медленно откручиваю крышку. Пластик сохранил тепло его руки, внутри плещется прозрачная жидкость. Ну не станет же он меня травить на самом деле? Зачем это ему? Он мог бросить меня умирать еще в поле или толкнуть в медвежьи пасти.

Да и с чего вообще я взяла, что майор предатель и враг? Если задуматься, то какие у него были варианты против толпы шершней и их белобрысого предводителя с парочкой ручных медведей?

Правильно – никаких.

Решившись, я делаю несколько жадных глотков под пристальным взглядом Харпера и, утолив жажду, отдаю бутылку обратно. Становится чуточку легче, но в башке до сих пор творится полнейший кавардак. И как бы я ни пыталась рассортировать эти горы мысленного хлама, они все равно рассыпаются в хаотичном беспорядке, словно кто-то вывернул мой мозг наизнанку.

– Где мы? – хрипло спрашиваю я.

– В поезде, – буднично отзывается Кайлер, закручивая крышку и бросая бутылку на матрас.

– И куда едет этот поезд?

– Понятия не имею. – Пожав плечами, Харпер медленно встаёт, выпрямляясь в полный рост.

Он кажется выше, чем я помню. Или это я вдруг укоротилась? Но скорее всего, причина кроется в замкнутом пространстве, искажающем мое восприятие окружающей реальности.

– А поезд откуда взялся? – продолжаю наседать на немногословного Харпера, как обычно сосредоточенного на чем угодно, кроме меня и интересующих моих же вопросов.

– Откуда-то взялся и куда-то едет, – равнодушно произносит чертов юморист.

Хотя не похоже, что он шутит. Уж больно физиономия серьезная, но я-то помню, что иногда даже этот железный человек умеет смеяться… и не только. Да он просто кладезь скрытых талантов.

Кайлер отступает назад, будто невидимая граница между нами требует соблюдения дистанции. Его шаги неспешны и отточены, словно и в этой тесной капсуле он всё ещё действует по уставу. Развернувшись, Харпер медленно опускается на койку у противоположной стены, не удостоив меня даже взглядом. Наклоняется вперёд, упираясь локтями в колени. Длинные пальцы сжимаются в замок, кожа на костяшках побелела.

Я пристально осматриваю его с ног до головы, лишь сейчас обратив внимание, что он, как и я, без брони. Только на мне тонюсенькая рубашка, а майор одет в плотную черную униформу без каких-либо знаков отличия.

– И давно мы «куда-то» едем? – нахмурившись, задерживаю взгляд на его взъерошенных волосах. Выглядит он тоже не айс, но держится с неизменной выправкой и завидным самообладанием.

– Я пришел в себя часов восемь назад, а сколько до этого провалялся в отключке, – сказать трудно, – скупо поясняет он.

– Ясно, значит, давно, – мрачно подытоживаю я. – Дверь проверил?

– Заперта, – кивает Харпер. – Пытался взломать, стучать, звать на помощь, – толку ноль. За окном только темнота. Рискну предположить, что поезд движется по подземному туннелю. За то время, что я бодрствую, он ни разу не делал остановок и не менял скорость.

– Это возможно? В смысле, без дозаправки?

– Вполне, – со знанием дела отвечает майор. – Если внутри установлен малый реактор, то поезд может идти месяцами. Такие штуки автономны, не требуют топлива в привычном смысле.

– Состав на ядерной тяге? – задумчиво хмурюсь я, не скрывая скепсиса. – С чего ты взял, что мы на самом деле в поезде?

– У тебя есть другие предположения?

– Да масса, – бурчу, поудобнее устраиваясь на койке.

Рана под повязкой неприятно тянет, но болевые ощущения не такие острые, как должны быть, учитывая, что времени прошло не так много. Возможно, при обработке мне вкололи обезболивающее, которое все еще действует. Либо…

– Например, мы мертвы. Или в коме. Или подключены к какой-нибудь экспериментальной симуляции, где всё с виду реальное, но на деле – фальшь.

Харпер криво усмехается, но в его глазах вспыхивает незнакомая искра, словно мои версии показались ему весьма любопытными. Ну или попросту нелепыми и смешными.

– Звучит как бред, но в нынешнем мире и это уже не кажется фантастикой, – комментирует Кайлер, глядя на меня с пристальным интересом.

Приосанившись, я напускаю на себя важный вид. Да-да, принцесса не так глупа, как некоторым казалось. И без помощи Дрейка могу выдать что-нибудь заумное. Плохо, что иногда, точнее почти всегда красноречие меня подводит. Особенно в моменты, когда зеленоглазый майор буравит меня фирменным суровым взглядом.

Молчание между нами затягивается, напряжённое, как тугая струна. Поезд мягко вздрагивает на стыках рельсового полотна, ритмично, почти убаюкивающе. Но в этой размеренности есть что-то неестественное, или я напрасно накручиваю себя, и поезд – это всего лишь поезд. Правда, обычные поезда по Большой земле давно не ездят, да и под ней тоже.

– Можешь озвучить свое последнее воспоминание? – нарушает тишину Кайлер.

Я облегченно выдыхаю. Ну наконец-то мы перешли к конкретике. Может, общими усилиями доберемся до истины. Прикрыв глаза, пытаюсь сосредоточиться и восстановить цепочку событий с того момента, как мы покинули «Крыло Орла».

Колонна ползла по серпантину, и я тогда ещё подумала: «Слава богу, уходим», а потом появилось дерьмовое предчувствие. Тяжёлое, липкое, цепкое. Оно не подвело. Шершни внезапно сменили направление. И это было ненормально. Всё стало ненормальным. Руины, мёртвые города, точки на экранах, словно пульс умирающего мира. Затем затишье… Гул беспилотников. Облегчение, когда мы решили, что «Спрут» отправил их для нашего прикрытия.

Потом дроны внезапно начали падать. Паника. Взрывы. Пустота в эфире. Нас атаковали со всех сторон, уничтожив всю колонну, кроме нашего броневика. Майор до последнего пытался увезти нас из-под удара, но чертова машина увязла в снегу. Дальше мы бежали. Потерявшие управление беспилотники сыпались на землю, как град. Помню, что я падала, а Харпер всегда оказывался рядом, помогал вставать, не отпускал от себя ни на миг. Помню, как меня задело обломком от разорвавшегося снаряда, а на шлеме майора треснуло защитное стекло. Он нес меня на руках, а еще я сказала, что теперь мы точно сдохнем вместе. Харпер в ответ обозвал меня дурой и пообещал, что еще поживем.

Помню голос отца…

«Вставай! Ты почти у цели. Вспоминай, Ари… Пора».

Про эту же цель он говорил в моем последнем сне, но и тогда я не поняла, что он имеет в виду. И всё ещё не понимаю.

Дальше… Дальше дым, метель, рёв ветра, пылающие воронки. Скалы. Да, точно, впереди были скалы. Мы надеялись укрыться там, но попали в окружение шершней. Мутанты словно уже ждали нас там. Отступать было некуда. Потом появился он… Аристей, и начался настоящий ад. Шон попытался выстрелить в белобрысого монстра, проигнорировав приказ майора…

Шон. Нет… Нет. Слишком больно. Он не должен был умирать так. Никто не должен. Ни один из нас.

А затем… затем Харпер оставил меня и троих выживших бойцов, а сам уверенной походкой направился к нашему врагу и преклонил перед ним колени. Но даже тогда я была уверена, что это лишь обманный маневр или безысходная сдача в плен, и верила бы до сих пор, если бы Аристей не заговорил с нами. Обоими. Одновременно. Не произнося при этом вслух ни одного слова.

– Ари… – резкий голос Кайлера возвращает меня в вагон, где по-прежнему слышен монотонный стук колес. – Что ты вспомнила?

«Тебя следует наказать, Кай. Но… я сегодня в прекрасном настроении, мой мальчик», – как наяву снова шелестит в ушах вкрадчивый голос Аристея. Меня передергивает от подступившего ужаса, по позвоночнику ползет холодный озноб.

«Кай».

«Мой мальчик».

Почему он обращался к Кайлеру так, словно… знает его?

Почему Харпер не сопротивлялся?

А я? Я же тоже слышала этого монстра, слышала, как он называл меня по имени, но, оцепенев от страха, даже толком сделать вдох не могла. Так почему Харпер должен был реагировать иначе? Потому что мужчина? Или потому, что опытнее и старше меня по званию? Звучит нелепо, правда?

Я просто привыкла воспринимать его словно несгибаемого универсального солдата, а он так же, как и все мы, обычные люди, столкнулся с существом, чьи ментальные и физические способности выходят далеко за пределы человеческих.

– Дерби! – рявкает Харпер, потеряв терпение.

А вот это обидно. Я тут оправдания ему ищу, а он рычит на меня, как будто я ему под ноги плюнула.

– Да пошёл ты, – оскорблённо бормочу я, но достаточно громко, чтобы он услышал.

Кайлер изумленно замирает, словно не ожидал от меня подобного хамства. Я с достоинством выдерживаю его негодующий взгляд, но чувствую себя при этом ощипанным воробьем, посмевшим чирикнуть на коршуна.

– Я бы ушел, но дверь заблокирована, – с ледяным спокойствием произносит он и замолкает. Надолго.

Спустя минут пятнадцать обоюдного игнора, я начинаю елозить задницей на матрасе, все чаще поглядывая в сторону насупившегося Харпера. Металлические стены вагона едва уловимо дрожат, в тишине слышен лёгкий шелест. Может, вентиляция, или кто-то тихо скребётся под обшивкой. В такой обстановке даже безмолвие хрустит, как лед под сапогами.

– Я помню все, – не выдержав, первой нарушаю молчание. – Но после того, как ты опустился на колени перед этим ублюдком, – словно отрезало.

– У меня то же самое, – невозмутимо отзывается майор, не пытаясь хоть как-то объяснить мотивы своего поступка.

Мне бы проявить настойчивость, но что-то мешает. Может, это страх узнать правду, к которой я не готова?

– Ты слышал… его? То, что он говорил?

– Да, – снова короткий, сухой ответ. И всё. Язык бы ему отрубить за эту экономию слов.

– И что, по-твоему, он имел в виду? – спрашиваю я, не стесняясь показаться настырной и навязчивой. После всего, что между нами было, вопрос о стеснении можно смело снять с повестки дня.

– Именно то, что сказал. Ему не нужна твоя смерть, и у него на тебя большие планы, – лаконично отвечает Кайлер.

Мдаа, он сегодня просто гуру ораторского искусства.

– То есть этот поезд, если, конечно, мы на самом деле в поезде, принадлежит ему?

– Скорее всего, – как-то слишком уверенно выдает Харпер.

Я заторможенно моргаю.

– А он сам здесь?

– Если у него нет еще и крыльев, то с высокой долей вероятности могу предположить, что да. Он вполне может быть здесь.

От этой фразы по спине прокатывается волна холода. Я мгновенно начинаю осматривать стены, потолок, пол, словно Аристей прямо сейчас выползет из вентиляционной решётки. Нет, ещё одну встречу с желтоглазым монстром я морально не вывезу, а смерть от разрыва сердца еще никто не отменял.

– Есть предположения, куда мы направляемся? – упав духом, тихо спрашиваю я, безрезультатно пытаясь отыскать взглядом оружие. Признаю, что это глупая затея. Никто в здравом уме не оставил бы пленным автоматы. Да и не в здравом тоже.

– По всей видимости, смотреть новый мир, который он тебе обещал, – равнодушно передёргивает плечами Харпер, словно мы обсуждаем экскурсию по историческим руинам.

– И ты так спокойно об этом говоришь! – взрываюсь я, чувствуя, как снова накатывает раздражение. Ему бы с такой уравновешенностью в покер играть или русскую рулетку. Но, откровенно говоря, я жутко завидую его уникальной способности в любой ситуации сохранять здравую рассудительность.

– Паника нам сейчас точно не поможет, – он устало растирает ладонями лицо, затем откидывается назад, упираясь затылком о стену, и вытягивает перед собой длинные мускулистые ноги. – Ты голодная?

Неожиданный вопрос застает меня врасплох. Он пошутил? Если так, то я его точно четвертую.

– А ты… ты еду мне предлагаешь или просто пытаешься сменить тему?

Харпер останавливает на мне нечитаемый взгляд, чуть приподняв бровь.

– Не вижу смысла обсуждать то, на что мы не можем повлиять. А вот поесть – это уже почти стратегия выживания, – невозмутимо заявляет он.

– Здесь, кажется, не предусмотрено меню из трёх блюд. Даже из одного, – фыркаю я, но на всякий случай бегло обвожу взглядом купе, пытаясь понять, где тут вообще можно достать еду.

– Под матрасом, – усмехнувшись, подсказывает Кайлер.

– Серьёзно? – недоверчиво хмыкаю я, приподнимая край матраса, и точно, там лежит обычный сухпаёк в жёлто-серой упаковке, немного отличающейся от тех, что нам выдавали на Полигоне. Внутри стандартный набор: спрессованная каша, плитка с мясным вкусом, пластиковая ложка, влажная салфетка и миниатюрная банка энергетика.

Запах еды, хоть и синтетический, вызывает зверский аппетит. Я хватаю ложку, размешиваю сероватую массу. По ощущениям, как мокрая бумага с привкусом мела, но желудок доволен. Съедаю все содержимое пайка за считаные минуты и только потом удосуживаюсь уточнить:

– А тебе тоже выдали?

– Переживаешь, что я умру от голода? – саркастично отзывается Кайлер. – В таком случае, тебе стоило спросить об этом до того, как ты опустошила свой набор.

– Откуда мне было знать, что это был последний паек в вагоне? – говорю с набитым ртом, облизывая ложку.

– Он был не последним, – успокаивает он. – У меня такой же. Кстати, на вот, держи, оденься, – Харпер бросает мне черный комбинезон из плотного прорезиненного материала.

– Отвернись, – поймав одежду на лету, командую я.

Кайлер снова иронично вздергивает бровь:

– Что я там не видел, Дерби? – ухмыляется он, но все-таки делает мне одолжение и уводит взгляд в сторону.

Боковым зрением ему наверняка все видно, но черт с ним, деваться некуда. Быстро снимаю рубашку, натягиваю комбинезон, ловко и почти с первого раза застегивая все молнии. Сама удивляюсь собственной сноровке. Откуда только энергия взялась? Еще пару минут назад чувствовала себя разбитой и вымотанной, а сейчас горы готова сворачивать. Вот что делает даже с самым измученным человеком животворящий сухпаек! Странно, что рана под повязкой практически не беспокоит. Неужели так качественно залатали? Кто, интересно? А главное – зачем? После прямого контакта с М-вирусом я все равно не жилец. Зараза или убьет меня в ближайшие часы, или превратит в монстра.

– Вот видишь, всё предусмотрено. Комплексное питание, медицинское обслуживание, запасной комплект одежды. Просто курорт какой-то, – сглотнув образовавшийся в горле комок, с нарочитой бодростью бросаю я. Не хочу выглядеть жалкой в его глазах.

– Только без пляжа, солнца и коктейлей, – сухо комментирует Харпер.

– И где интересно, ты видел на Полигоне солнце, пляж и коктейли? – засунув упаковку от пайка обратно под матрас, поднимаю на Кайлера вопросительный взгляд. – Там вообще лето бывает?

– Конечно, целых два месяца в году, но с пляжами и алкоголем – не сложилось, – он криво усмехается. – А вот в Улье с этим полный порядок.

Я озадаченно морщу лоб.

– А ты у нас эксперт по Улью?

Харпер слегка прищуривается и смотрит на меня как удав на забившегося в угол кролика. И хотя я ни разу не видела удава вживую, уверена, что со сравнением попала в самое яблочко.

– Я провел на твоем райском острове более шести лет, Дерби, – ровным тоном произносит он, продолжая препарировать меня пристальным взглядом.

– Шесть лет? – ошеломленно переспрашиваю я. – Серьезно? Но ты говорил…

– Забудь, что я говорил, – отмахивается Харпер, наклоняясь вперед. – Что ты знаешь о программе «Тритон»? – с нажимом спрашивает он, и у меня все холодеет внутри.

Я даже невольно закашливаюсь, подавившись слюной.

– Ты имеешь в виду центры детской подготовки? – уточняю, прочистив горло и сделав глоток воды.

– Скорее, селективную адаптацию подростков под нужды Корпорации, но не в этом суть, – поправляет Харпер, продолжая гипнотизировать меня жутким взглядом. Чувствую себя как под прицелом, и это не простая игра слов. Мне реально не по себе.

– Насколько мне известно, «Тритон» – сеть центров активационной подготовки, распределенных по всем островам. Программа нацелена на выявление и развитие способностей будущих инициаров, стражей Щита и оперативного резерва, – произношу четко и без запинки, словно прочитала заготовленный ответ по шпаргалке.

Харпер молчит. Смотрит как-то по-другому, уже не хищно, а, скорее, оценивающе.

– А почему мы об этом говорим? – задаюсь резонным вопросом. – Ты тоже был кадетом одного из «Тритонов»?

– «Тритон» всего один, Ари, – жестко отрезает Кайлер. – И он находится на острове Улей.

– Это не так, – запальчиво восклицаю я. В голове снова начинают хаотично метаться мысли, в памяти всплывают обрывки разговоров. – Ты ошибаешься, Харпер. Теона, Шон и Зак проходили обучение на Гидрополисе. Теа сама мне рассказывала…

– Их заставили в это поверить, – Кайлер резко качает головой.

– Что за бред!

– Бред? Нет, Дерби. Это структурирование памяти через череду образов, внедрённых в базовые нейроцепи. В Корпорации этот метод называют контурным внушением. – Цедит он ледяным тоном, от которого меня бросает в дрожь. – Программа не просто учит, она конструирует, встраивая в сознание поведенческие шаблоны, блоки на эмоции, директивную устойчивость.

– Но я ничего об этом не знаю… – нервно сглотнув, я непроизвольно откидываюсь назад, пытаясь слиться со стеной, а Кайлер, напротив, поднимается с койки и делает шаг вперед. Затем еще один.

Его уверенная поза, немигающий взгляд, выверенные движения, – все нем кричит об опасности. Для меня. Вставшие на дыбы инстинкты приказывают мне спасаться, но бежать некуда. Я вжимаюсь лопатками в холодный металл, сердце уходит в пятки, конечности цепенеют.

– Знаешь, Дерби, – кивает он с пугающей ухмылкой. – Потому что была там. Ты – часть программы. Как и я.

Харпер замолкает, а мне становится трудно дышать. Его слова не просто звучат, они проникают внутрь, цепляются за что-то глубоко спрятанное, запретное. Каждая фраза словно запускает скрытый внутри механизм, отпирая замки, о существовании которых я и не подозревала. Перед глазами всё плывёт. Пространство дрожит и расплывается, как воздух над раскалённым асфальтом. Свет слабеет. Вагон будто сжимается, и в ту же секунду его заполняет вязкая давящая тьма.

Глава 3

«– Волнуешься? – Гейб ободряюще подмигивает мне, на секунду отойдя от образа строгого главы Водного Щита. Я надеялась, что на первое занятие меня отведёт отец, но у него, как обычно, оказалось слишком много дел. Гейб – неплохая альтернатива. Он нравится мне больше, чем все остальные из окружения президента.

– Ни капли. Это же моя мечта, – вздёрнув подбородок, храбрюсь я.

Хотя немного лукавлю. Волнуюсь, и ещё как. Неизвестно, как примут меня другие кадеты. Это с Дрейком можно быть просто собой, а с живыми людьми куда сложнее выстраивать коммуникации. Я не умею, не привыкла, но придется научиться, если хочу стать такой же сильной, каким был мой брат. От мыслей об Эрике сердце сжимает привычная боль, но сейчас не время и не место для слабости и скорби.

– Готова?

– Да, – утвердительно киваю я.

Гейб кладёт ладонь на моё плечо и мягко подталкивает вперёд. Мы неторопливо заходим в зал, где каждое движение отзывается гулким эхом. Просторное помещение вытянуто в длину, стены идеально гладкие, белые, как в операционной. Освещение льётся сверху: ровное, холодное, охватывающее собой каждый угол. Здесь точно не спрячешься. Все на виду.

По периметру я замечаю панели наблюдения, вмонтированные в потолок и стены. Насчитываю не менее десяти камер, но уверена, что их на самом деле значительно больше. Между панелями встроены динамики и световые модули, благодаря чему голос инструктора может звучать отовсюду. Пол прорезинен, в центре расположен боевой ринг, чуть дальше находится зона многофункциональных тренажёров. Маты уложены в ровные линии, словно части единой схемы. Всё здесь направлено на одну цель: тренировать, отслеживать, контролировать. Идеальное место, чтобы не забывать, зачем ты здесь.

В дальней части зала, возле стенда с индивидуальными ячейками, стоят восемь человек. На вид им от двенадцати до четырнадцати лет. Одеты в такие же комбинезоны, как у меня, но при этом белой вороной чувствую себя только я.

Гейб шагает вперёд.

– Пятая группа, – громко произносит он. – С этого дня Ариадна Дерби будет обучаться вместе с вами.

Молчание. Кто-то чуть дергает бровью, кто-то остаётся неподвижен, как манекен. Я ощущаю на себе колючие, оценивающие взгляды, но не тушуюсь, а с достоинством расправляю плечи. Я изначально понимала, что здесь никто не будет хлопать в ладоши от перспективы оказаться в одной команде с дочерью президента.

Гейб отчетливо и неспешно представляет мне каждого из кадетов. Я автоматически запоминаю имена. Амара, Финн, Юлин, Дилан, Кассандра, Зак, Теона и Шон. Внешне они настолько разные, что у меня не возникает сложностей с тем, чтобы правильно соотнести их всех. Кто-то стоит с прямой спиной и сжатыми кулаками, кто-то отводит взгляд, пряча напряжение за безразличием. У каждого своя манера держаться, своя тишина, свой способ показать, что он не слабее остальных.

Амара сдержанна, будто всё уже проанализировала и сделала выводы. Финн слегка отстранён и погружен в свои мысли. Юлин смотрит мимо меня, словно я прозрачна. Дилан, наоборот, – дерзко и с вызовом. Кассандра выглядит робкой и тихой, но меня поразили ее глаза – наблюдательные и слишком взрослые. Я замечаю длинный свежий шрам, пересекающий щеку, и непроизвольно вздрагиваю.

– Во время спарринга один из кадетов забыл надеть наконечник на рапиру, – тихо поясняет Гейб, уловив мой взгляд. – Никогда не вступай в бой, пока не убедишься, что все меры предосторожности соблюдены.

Сочувственно улыбаюсь Кассандре и переключаю внимание на Зака, стройного невысокого парня, который откровенно скучает. Теона смотрит на меня со сдержанным любопытством. И только Шон открыто улыбается, кивая мне с тем непринужденным добродушием, которое мне сейчас так жизненно необходимо.

Я чуть расслабляюсь – один приветственный жест, и уже не так страшно и одиноко.

– Ваш инструктор задерживается, но с минуты на минуту будет здесь, – сообщает Гейб. – А пока помогите Ариадне немного освоиться.

– Всё будет норм, принцесса. Мы не кусаемся. Почти. – Бросает Шон с лёгкой заговорщической улыбкой. Шагнув вперед, он протягивает руку. – Держись рядом, Дерби, и не пропадешь.

Я не успеваю ответить, – в следующую секунду срабатывает магнитный замок. В дальнем конце зала открываются створки, и в образовавшийся проход вползает холодный поток воздуха, а за ним появляется высокий парень. Взрослый. Гораздо старше остальных. Походка чеканная, как на плацу, движения безупречно отточены. Атлетическое телосложение, тёмная форма, глаза, как зеленый лёд. Понятия не имею, кто он, однако уже чувствую: с ним лучше не спорить, хотя, зная себя, я определённо рискну.

– Явился, – с плохо скрываемым раздражением бурчит Шон, буравя взглядом вошедшего. – Держись от него подальше, принцесса, – шепчет мне напоследок. – Он тот ещё говнюк.

Шон успевает отступить, прежде чем незнакомец оказывается передо мной.

– Ариадна Дерби, – констатирует „тот еще говнюк“, словно сверяя данные с уже изученным личным досье. Ни вопроса, ни приветствия – лишь утверждение очевидного факта.

– Значит, ты и есть наш инструктор? – с высокомерной ноткой спрашиваю я.

Незнакомец чуть склоняет голову набок, скользит по мне взглядом сверху вниз, медленно, будто выискивает недостатки. Я рефлекторно приосаниваюсь, стараясь выглядеть не менее уверенно, чем он, хотя все внутренности от волнения сжимаются в комок.

– Угадала. Меня зовут Кайлер Харпер, – сухо представляется он и переводит взгляд на остальных. – Пятая группа, по секторам. Базовая схема: реакция, ловкость, координация. Десять минут – и чтобы я не слышал, как вы дышите. Дерби, на гравиметрический подъёмник[7]. Посмотрим, сколько ты продержишься.

Хотите знать, что было дальше?

Я не продержалась и минуты, свалившись с шестиугольной платформы на мат».

– Твою ж мать, – выдыхаю я, тряхнув головой и прижав пальцы к пульсирующим вискам.

Чем ярче и отчётливее всплывают в памяти фрагменты воспоминаний, тем гуще и плотнее становится тьма в покачивающемся вагоне. Она будто сжимается со всех сторон, давит, вползает под кожу. Напряжение и ощущение опасности растут в геометрической прогрессии.

– Что ты вспомнила? – внезапно раздаётся совсем рядом голос Харпера. Спокойный, как водная гладь перед штормом.

«Тот еще говнюк». Черт, как же точно, Шон. Как же точно…

Я вздрагиваю. Мурашки пробегают по спине: холодные, колючие; губы шевелятся сами по себе:

– Тебя… Нас. Всех. Пятую группу. Команда… все было предрешено.

Голос звучит, как чужой. Словно не я произношу слова и фразы, а что-то, пробудившееся глубоко под кожей и выбравшееся из тайников сознания.

– Как? – задушенно шепчу я. – Как это возможно? И насколько реально?

Ответа нет. Только глухое, плотное молчание, которое давит сильнее слов. Тяжелее брони, крепче любых стен. Оно сжимается вокруг меня кольцом, не оставляя выхода. Разум замолкает. Все внутренние процессы, которые ещё секунду назад пытались распределить происходящее по кусочкам, захлопываются один за другим. Сознание раздваивается, и я не уверена, что могу различить, где правда, а где внедренная картинка. Какие фрагменты действительно мои, а какие подброшены, аккуратно встроены, как вирусный код в чистую систему. Мне кажется, если копнуть глубже, я найду чужую подпись в самом центре своей памяти. Что-то, что никогда не принадлежало мне, но стало основой. Каждое лицо, каждый голос из прошлого, – теперь под сомнением. Слишком живое, чтобы быть ложью. Слишком болезненное, чтобы быть фантазией. Слишком цельное, чтобы быть сном.

Но если это было по-настоящему… почему я вспомнила только сейчас? Внутри зарождается ощущение предательства. Глубокого, личного, но не от кого-то конкретного, а от самой реальности, от мира, который я считала своим. Всё рушится не снаружи, а изнутри. И это самое страшное.

– Почему ТЫ помнишь? – я слепо всматриваюсь в темноту, ощущая, как подступает паника, готовая вот-вот обрушиться на меня девятибалльным штормом.

– Неверный вопрос, Дерби, – холодно произносит Харпер. – Правильный: когда? Когда я вспомнил.

Я замираю, проглатывая стоящий в горле ком, словно это поможет вернуть дыхание. Сердце отчаянно бьётся где-то под рёбрами, в ушах гудит, ладони становятся влажными от пота. Всё тело охватывает липкая волна страха, знакомая до омерзения, – она уже накрывала меня однажды, в ту ночь, когда мы впервые столкнулись с шершнем на Полигоне. И как тогда, – происходит внезапный сдвиг. Не вспышка, скорее, внутренний щелчок. Мгновение, когда мозг гаснет, а тело начинает существовать на ином уровне.

Я не вижу света, он исчез. Но реальность больше его и не требует. Пространство, до этого успевшее погрязнуть во тьме, теперь проступает слой за слоем, будто подсвеченное изнутри. Сначала смутные очертания, затем линии, плоскости, силуэты. Всё ещё серое, тусклое, словно мир вылеплен из пепла, но вполне различимое. Я вижу не глазами, точнее не только ими. Это ощущение гораздо глубже.

Первое, что попадает в поле зрения, – фигура Харпера, словно одетая во мрак. Он стоит прямо передо мной, чуть наклонившись вперёд. Черты лица резкие, заострённые, будто высеченные из гранита. Он не удивлён, не обеспокоен. Он ждёт. Ждёт, как охотник, позволивший добыче понять, что она угодила в капкан за миг до того, как тот захлопнется.

– Ты меня пугаешь… – выдавливаю через силу.

Он склоняет голову, протягивает руку, невесомо дотрагиваясь до моих волос. Я хочу отпрянуть, спрятаться, но за спиной только стена. Я хочу закричать во все горло, но лишь затравленно мычу.

– Это естественная реакция, Дерби, – бесстрастно произносит Харпер.

Без нажима, но и без права на возражение. Его пальцы цепляют мою прядь, и это едва заметное касание ощущается сильнее удара. Я машинально сжимаюсь, парализованная леденящим страхом, но где-то за ним, в самой глубине, где не действует инстинкт самосохранения, вдруг открывается нечто бессмысленное, нелогичное, парадоксальное.

Меня тянет к нему. Не в прямом смысле – я не жажду упасть в его объятия или прикоснуться. Скорее… задержаться, уловить, разобрать, понять, почувствовать, услышать… Не потому, что хочу, а потому, что не могу иначе.

– Что ты делаешь со мной? Как тебе это удается? – сдавленно хриплю я.

Харпер не торопится отвечать, склоняясь ниже. Его лицо слишком близко от моего, но мне некуда отступать, и я больше не уверена, что должна. Это ощущение… оно, как во сне. Словно я настраиваюсь на него, дышу с ним в одном ритме, сплетаюсь нейронами.

– Это не я, – произносит он, обволакивая меня бархатным тембром. – Это ты. Всё, что ты чувствуешь, – твоё. Я просто открыл дверь. – В обращенном на меня взгляде нет ни торжества, ни злорадства, ни желания сломать. Но и милосердия там нет. Только знание. Полное, выверенное, беспощадное.

Я замедленно моргаю. Тонкая граница между мной и ним размывается, становится полупрозрачной, зыбкой. Мир вокруг теряет контур, всё растворяется, кроме его лица… и волос, в которых я внезапно замечаю тонкие серебристые нити.

– Что это? – бормочу я, почти не двигая губами, и дотрагиваюсь до тонких мерцающих прядей, тянущихся вдоль его висков.

На первый миг кажется, что это игра света или оптический обман, но нет, – они настоящие. Сердце на секунду замирает, а потом срывается в бешеный галоп, когда я понимаю, что этих прядей становится больше. Они множатся прямо у меня на глазах, медленно, неотвратимо вытесняя естественный чёрный цвет.

Я перевожу взгляд выше… внутри что-то трескается, ломается, рассыпается на тысячи режущих осколков. Мозг судорожно отторгает увиденное, как нечто невозможное.

Его глаза, секунду назад еще зеленые и такие знакомые мне, наполняются тусклым свечением, обретают густой оттенок расплавленного золота. Среди этого чуждого нечеловеческого сияния рассекают реальность вытянутые зрачки: тонкие, вертикальные, змеиные.

Сердце сжимается, охваченное паникой, парализуя мысли, дыхание, волю. Я почти не ошиблась, когда недавно сравнила его с удавом. Почти, но не до конца.

Он хуже.

Он намного хуже…

– Я слишком долго тебя ждал, – шепчет Харпер, обжигая горячим дыханием кожу у моего виска. – Мы ждали.

Эти слова вспыхивают в голове сигналом тревоги, запуская цепную реакцию ужаса. Меня накрывает волной первобытного страха, который вырывается наружу оглушительным, разрывающим тишину криком.

В следующую секунду Кайлер хватает меня за плечи, резко встряхивает, пытаясь заставить замолчать, вернуть контроль, выдернуть из липкой паутины паники. Но я уже не могу остановиться. Лёгкие словно сжимаются, дыхание сбивается на хрип, а крик переходит в отчаянный беззвучный стон.

– Да не ори ты, Дерби! – раздражённо цедит Харпер сквозь зубы. – Успокойся!

Я безрезультативно пытаюсь вырваться из его хватки, бешено отбиваясь и колотя кулаками в его грудь. Сердце стучит в безумном ритме, воздух в легких заканчивается, страх застилает глаза.

– Отпусти! Не трогай меня! – яростно рычу я, заехав кулаком по его скуле.

– Сука, – рявкает он, выкручивая мое запястье.

– Ублюдок. Чудовище. Монстр, – взвыв от боли, выплёвываю я.

Внезапно пространство вокруг озаряется слепящим светом. Вспыхивают панели на потолке, и я инстинктивно зажмуриваюсь. Почти одновременно поезд резко вздрагивает и начинает замедляться, заставляя нас обоих потерять равновесие.

Харпер выпускает меня, отступает на шаг назад и, нахмурившись, поднимает взгляд к динамикам, откуда доносится бесстрастный механический голос:

«Внимание. Прибытие в пункт назначения через одну минуту».

Я не жду, пока он снова ко мне приблизится. В висках бьётся лишь одна цель – выжить, выбраться, уйти. Инстинкт срабатывает быстрее, чем я успеваю обдумать стратегию. Пока Харпер отвлечён, устремив взгляд на потолочные динамики, я шагаю в сторону, делаю вид, что пытаюсь отдышаться. Его непробиваемая самонадеянность сейчас мне только на руку. Кайлер уверен, что контролирует ситуацию. Он всегда так считал, и небезосновательно. У него за плечами огромный боевой опыт, которого хватило бы на десяток жизней. А у меня… Я еще до конца не осознала, на что способна. Однако именно он меня обучал. Значит, шансы вырваться есть. Должны быть.

– Ладно, твоя взяла, – опустив руки, выдыхаю я. – Вирус, наверняка, уже внутри. Так что какой смысл…

В голосе сдавленное смирение, в глазах затуманенная покорность. Харпер не замечает, как моё левое плечо чуть подаётся вперёд, а пальцы напряжённо замирают у бедра. Я делаю резкий выпад и бью его локтем в солнечное сплетение. Прежде чем он успевает отреагировать, молниеносно отпрыгиваю вбок. Разумеется, сбить его с ног не удается – он слишком хорошо подготовлен. Но секундное замешательство дает мне необходимую фору.

Не теряя ни секунды, подскакиваю к двери. Кайлер сказал, что она заперта, но я ведь не проверяла. Бью по панели ладонью, почти ни на что не надеясь. Я готова к тупику, к боли в плече, к чему угодно, кроме… этого. Контур двери мягко вспыхивает изнутри и беззвучно разъезжается в стороны. Без команды. Без кода. Просто открывается, выпуская меня из западни.

Я выбегаю наружу и сломя голову несусь по вагону. Воздух за пределами купе гораздо прохладнее и пахнет озоном. Свет меняется по ходу движения от тускло-жёлтого к стерильному белому. Над головой гудят панели, иногда мигают, и я чувствую, как напряжение скапливается где-то внизу живота, но бояться поздно. Всё уже происходит.

Коридор тянется бесконечно, как туннель в кошмаре, но я несусь, не снижая скорости, пока не врезаюсь плечом в очередную перегородку. Панель загорается приятным свечением и распахивается, не затребовав подтверждения.

«Осталось меньше минуты», – отбивает в голове подгоняющий страх.

Из потолочных динамиков снова раздается автоматический голос системы:

«Прибытие в пункт назначения… через сорок секунд».

Я цепляюсь взглядом за следующую секцию, ощущая, как лёгкие сжимаются от боли, а ноги тяжелеют. Паника всё ещё толкает меня вперёд, но тело начинает ослабевать. Не сбавляя хода, влетаю в следующий вагон и будто проваливаюсь в другое измерение. Давление в ушах меняется, словно я прошла через герметичный шлюз. Пространство поглощает любые звуки, создавая впечатление, что кто-то незаметно повернул ручку и убавил громкость во всем мире. Кислород кажется стерильным, будто не предназначенным для дыхания живых. Ни шорохов. Ни скрежета тормозов. Ни тревожного гула поезда. Словно я переступила границу не между вагонами, а между реальностями.

Резко останавливаюсь, хватая ртом воздух. Сердце бьётся где-то в горле, у висков пульсирует боль. Бегло обвожу взглядом помещение, аналогичное секции лабораторного отсека. Сужающуюся, длинную, напоминающую собой камеру. Слева ряд смотровых иллюминаторов, закрытых шторками из армированной ткани. Справа герметичные капсулы, не подписанные, но каждая с цифровым экраном над входом.

Людей в вагоне нет. Сигналы тревоги не звучат. Харпера тоже не видно и не слышно. И это, честно говоря, пугает. Почему он не пытается меня догнать? Уверен, что далеко не убегу? Или знает, что выхода нет?

В чем, черт возьми, подвох? И почему я могу беспрепятственно перемещаться по поезду, где каждая перегородка защищена кодами доступа?

Сделав неуверенный шаг вперед, приближаюсь к одной из вакуумных капсул. Сердце сдавливает тисками. Сквозь толстое стекло проступает силуэт. Сначала расплывчатый, как размытая тень в мутной полутьме отсека. Я щурюсь, подхожу ближе. Дыхание обрывается, пульс сбоит, к горлу подступает тошнота.

Внутри тело. Женское обнаженное тело. К коже тянутся тонкие сенсоры, на лице – дыхательная маска, а к руке подсоединён шунт. Боже… она дышит. Грудная клетка едва заметно поднимается и опускается, а на мониторе над капсулой мерцают ровные линии пульса.

Я отшатываюсь, обо что-то спотыкаюсь, чудом удержав равновесие. Обвожу взглядом остальные капсулы. Все заняты, ни одной пустой. Меня прошибает холодный пот. Ледяная волна ужаса прокатывается по позвоночнику.

Что это за место? Кто они? Зачем их тут держат? И самый жуткий вопрос: со мной сделают то же самое?

Пол под ногами начинает дрожать, свет моргает. Поезд приступает к торможению. Я застываю, как загнанный зверь перед дулом ружья охотника. Паника снова нарастает, душит, сдавливает горло, и только резкий толчок заставляет меня вырваться из ступора.

Я бросаюсь вперёд, в следующую дверь, что открывается прежде, чем я касаюсь панели. Выбегаю в соседний вагон, не разбирая пути. В ноздри ударяет резкий запах антисептика. Прямо по курсу – крепкий мужчина в незнакомой тёмной униформе, загораживающий проход. Мы сталкиваемся почти нос к носу. Он тянется к оружию, но я действую на опережение.

Ныряю в сторону, уклоняясь от его руки, и с разбега врезаюсь плечом ему в живот. Удар не причиняет мужчине особого ущерба, но заставляет отшатнуться. Незнакомец чертыхается и снова тянется к кобуре. Я с силой наношу удар по его локтю, сбивая прицел, затем попадаю коленом в бедро – в ту самую точку, куда нас учили бить на тренировках. Он глухо рычит, но удерживается на ногах. Стиснув зубы, режу воздух ребром ладони и попадаю прямиком в гортань. Противник грузно оседает и, захрипев, хватается за горло.

Не дожидаясь, пока он придет в себя, я срываюсь с места и бросаюсь к следующей двери. Адреналин кипит в венах, энергия плещет через край. Этот бугай был вдвое крупнее меня, а я вырубила его. Голыми руками, черт возьми. Чувствуя себя почти всемогущей, я влетаю в очередной отсек состава и тут же торможу. Внутри уже трое. Я моментально принимаю стойку, готовясь к бою.

– Полегче, Дерби, – говорит один из них. Голос знакомый.

Я моргаю, фокусируюсь. Черт, это свои. Те, кто был с нами, когда мы попали в засаду Аристея.

– Ты… – я запинаюсь о собственное дыхание и, не веря до конца, бросаюсь вперёд. Обнимаю одного из бойцов – того самого, кто держал меня, когда Кайлер пошел навстречу Аристею. – Живы… вы живы.

Солдат рефлекторно сжимает мою спину ладонью. Остальные напряжённо смотрят.

– Где Харпер? – спрашивает второй, не отводя взгляда.

Я замираю, ощущая, как мимолетная радость улетучивается, сменяясь холодным ознобом.

– Он… – голос предательски срывается, и мне хочется разрыдаться, как сопливой девчонке, которой я была… совсем недавно. Или… не была никогда? Что вообще из моей прошлой жизни являлось настоящим? – Он один из них, – сдавленно бормочу я.

Парни переглядываются.

– Ты перегрелась, Дерби? – с сомнением тянет третий.

Поезд делает последний рывок и застывает. Серия глухих щелчков пронзает вагон – отцепляются фиксаторы, размыкаются магниты. Мгновение абсолютной тишины, словно сам воздух замер в ожидании, – затем двери медленно разъезжаются в стороны.

Я замираю, боясь сделать вдох. Сквозь расширяющийся просвет сначала проступают силуэты. Три, пять… нет, гораздо больше. Они стоят неровной шеренгой. Некоторые едва различимы, другие выходят из тени, будто из небытия.

Первым я вижу того, от кого с трудом унесла ноги пару минут назад и надеялась, что это была наша последняя встреча. Как же я ошибалась. Он здесь, и вопрос, почему мне удалось избежать преследования, теперь отпадал сам собой. Ублюдок, как обычно, оказался на шаг впереди, просчитав каждый из тех, что сделала я. Майор Харпер… или кто он теперь… всего лишь позволил мне немного побегать, прежде чем заманить в капкан.

Подняв голову, Кайлер смотрит прямо на меня. Идеальная осанка, холодный властный взгляд, чёрная форма без единой складки. Ни змеиных зрачков, ни серебряных нитей в волосах. Никаких следов той… трансформации, но я знаю. Я знаю, что видела.

Но главный кошмар – это даже не Харпер, а те, кто выстроились за его спиной.

Мысли мечутся в поисках хоть какой-то опоры, но её не существует. Всё, что ещё держалось на остатках здравого смысла, с глухим хрустом трескается – хребет логики ломается, вынужденно изгибаясь под весом новой, извращённой реальности.

Существа чуть выше человеческого роста, с вытянутыми мускулистыми конечностями и кожей цвета пепла, покрытой рубцами и черными прожилками вен. Их глаза… нет, не глаза, а вытянутые вертикально оптические прорези сверкают холодным янтарным светом. Уродливые твари не двигаются, неотрывно наблюдая за каждым нашим жестом и жадно втягивая воздух раздувающимися ноздрями.

Это не Карнисы, воплощающие хаос и ненасытную жажду плоти, не молниеносные Велоксы, со звериной яростью уничтожающие все живое на своем пути. Передо мной последняя ступень мутации. Самый опасный и неизученный вид. Смертоносное оружие, каждая единица которого знает своё место в структуре. Точка, где вирус перестал разрушать и начал строить нечто новое. Они существуют, как единое целое, движутся, как слаженный механизм, разделённый на множество оболочек. Анализируют, изучают, адаптируются, учатся на своих ошибках.

Меня передергивает от ужаса и отвращения, когда я бросаю взгляд на выступающие из мощных челюстей острые зубы, способные с легкостью рвать человеческие тела и пробивать броню, но по какой-то причине сейчас бездействующие. Что-то удерживает их, не позволяет поддаться инстинкту и устроить кровавое пиршество прямо сейчас. И если это не Аристей, которого я здесь не наблюдаю, значит остается только один вариант.

Харпер.

– Добро пожаловать, Дерби, – словно прочитав мои мысли, ухмыляется он, разводя в стороны руки, как радушный хозяин. – Чувствуй себя как дома, принцесса.

Сердце стремительно срывается вниз, как лифт, в котором оборвался трос. Пустота внутри расползается холодом. И всё, на что ещё можно было надеяться, рассыпается беззвучно, как иллюзия, схлопнувшаяся в точке абсолютного осознания.

Их слишком много, чтобы сражаться. Но правда в том, что мы не справились бы даже с одним.

Глава 4

«Не нападай. Не убегай», – набатом в ушах звучат слова отца. И только они не позволяют мне окончательно сорваться и подвергнуть смертельному риску себя и троих бойцов, оцепенело застывших рядом. Их шок вполне объясним и не только присутствием шершней, хотя они безусловно представляют собой страшное зрелище. Ни один из бойцов не ожидал увидеть своего командира в амплуа повелителя монстров. Но после его внезапного преображения в купе, я морально уже была готова к чему-то подобному. Кто он такой и с чем его едят – мне только предстоит разобраться. Главное, чтобы мой случайный любовник (бррр, даже мысль о нашем сексе теперь вызывает тошноту и желание соскоблить кожу железной щеткой) не сожрал меня первым. Честно, не удивлюсь, что он и на это способен.

«Ты – ключ, которым Аристей откроет свою клетку… Просто позволь ему войти. И закрой за ним дверь», – эхом звенит в голове, когда я ступаю на подножку.

Черт возьми, ну почему отец не мог выразиться более конкретно или дать детальную инструкцию? Вхожу, точнее выхожу пока только я, и дверей поблизости не видно.

Кайлер одобрительно качает головой и протягивает руку, помогая мне спуститься на гладкую металлическую платформу. Упираться чревато, да я и не пытаюсь, но непроизвольно вздрагиваю, когда наши ладони соприкасаются. Очень трудно, я бы сказала – невозможно абстрагироваться от навязчивого образа желтоглазого Харпера с мерцающей проседью в волосах.

Поймав мой взгляд, Кайлер выразительно выгибает бровь, уголки губ приподнимаются в подобии улыбки.

– Не надо бояться, Ари. Я такой же, каким был всегда, – сжав мои пальцы, он переключает внимание на бойцов, нерешительно застывших за моей спиной. – Лучше не отставайте, парни, а то эти… – Харпер кивает на подобравшихся мутантов, пускающих на нас голодную слюну. – Могут сорваться с поводка. Не стоит их искушать.

– Ты чудовище, – с презрением выплевываю я, пытаясь вырвать руку, но он только сильнее сдавливает мою ладонь. До искр, мать его, в глазах.

– Ты повторяешься, Дерби, – невозмутимо бросает это звериное отродье и буквально тащит меня за собой.

Солдаты по старой привычке или от неизбежности повинуются приказу командира. Я слышу их торопливые шаги за спиной. Осуждения – ноль. Мы все оказались в безвыходной ситуации, и лезть на рожон – глупо и слишком чревато фатальными последствиями, а никому не хочется стать ужином для пары десятков шершней.

Мутанты расступаются, пропуская нас вперед – к зияющему арочному своду, выбитому прямо в горной породе. Даже не пытаюсь предугадать, что нас там ждет, но уж точно не рассчитываю на накрытый стол и приятную компанию. Каждый шаг, как прыжок в бездну. Бег по раскачивающемуся мосту над пропастью теперь кажется невинной забавой, но если быть предельно откровенной, меня к такому и не готовили.

Во всем этом неприглядном ужасе успокаивает только одно – голодные твари не следуют за нами, а остаются на месте. Хотя вру. Один монстр держит меня за руку, весьма достоверно притворяясь человеком.

И тем не менее предположения, высказанные Кайлером в купе, начинают сбываться с пугающей точностью. Поезд – отнюдь не симуляция, а самый что ни на есть настоящий. И мы абсолютно точно под землей – плотный воздух и гулкое эхо наших шагов, отлетающее от каменных стен, не оставляют места для сомнений.

Миновав арочный свод, мы попадаем в плохо освещенный туннель, будто выжженный в скальном массиве. Он прямой, широкий и достаточно высокий, чтобы через него пустить еще одну железнодорожную ветку. Стены – визуально гладкие, покрытые конденсатом, воздух – спертый и пропитанный запахом влажного камня и ржавчины. Пол под ногами ровный, выложенный металлическими пластинами. Нет ощущения заброшенности. Туннель, оборудованный автоматической системой вентиляции и освещения, выглядит современным и сравнительно новым. Прожекторы, вмонтированные в стены, загораются по ходу нашего приближения. И это выглядит весьма жутко, так как неизвестно, что нас ждет впереди, где клубится густая тьма.

Тем временем оставшийся позади железнодорожный состав снова приходит в движение и следует дальше по рельсам. Судя по скорости и отсутствию тяжелого шума, состав – не устаревшая модель брошенной на материках техники, а произведен не так давно, на что указывает и современная начинка. Отсек с капсулами, где я увидела голых девушек, наверняка находился в лабораторном вагоне, причем не нуждающемся в управлении человеком. Хотя может быть, я просто не успела заметить других людей. Один сбитый в короткой схватке незнакомец – не в счет. Скорее всего, это был охранник или дежурный, но явно не научный сотрудник.

Раздается противный механический скрежет, и я резко оглядываюсь, замечая, как сверху выезжает толстая бетонная конструкция. Врезавшись в пол, эта громадина полностью отсекает нас от перрона.

Интенсивный белый свет, сжатый кислород и полное отсутствие звуков вызывают тошнотворную волну клаустрофобии, но только в первый момент. До тех пор, пока до меня не доходит, что мутанты тоже остались там – за непробиваемой монолитной стеной.

Поймав взгляд одного из бойцов, я понимаю, что в его голове сейчас блуждают те же рисковые мысли, что и у меня. Шершни снаружи, мы внутри. Противник в данный момент у нас только один. То есть мы в большинстве, и теоретически у нас есть шанс изменить ситуацию в свою пользу. И лучше это сделать сейчас, а не когда мы достигнем конца туннеля.

Переглянувшись с остальными солдатами, я коротко киваю, тем самым давая понять, что готова поучаствовать в опасной авантюре. Что мы теряем в конце концов? Жизнь? Она и так висит на волоске. Лучше рискнуть и вступить в бой, чем один хрен умереть, но с мыслью, что не сделала ничего.

Снова повернувшись к Харперу, смотрю на его чеканный профиль, затем незаметно прохожусь взглядом по униформе, задержавшись на кобуре на поясе, которой в поезде точно не было. Наличие пистолета немного усложняет нашу задачу. Майор опасен даже будучи безоружным, но радует, что он не прихватил с собой автомат.

– Ты сказал, что являешься частью программы «Тритон», как и я, – резко остановившись, я дергаю ладонь, которую Кайлер продолжает крепко сжимать в своей руке. Он вынужденно тормозит, глядя на меня с откровенным раздражением. – В чем она заключалась?

– Что тебе даст ответ на этот вопрос? – Харпер сужает глаза, изучая мое лицо словно под микроскопом. Если он и догадывается, что мое любопытство продиктовано желанием его отвлечь, то ничем не выдает своих подозрений.

– Я хочу понять, какова была цель программы, – мне даже врать не приходится, потому что это чистая правда.

– Создание команды, которая не позволит тебе провалить первое же испытание на Полигоне и в дальнейшем будет направлена на сохранность твоей жизни, – немного ослабив пальцы, он скользит изучающим взглядом мне за спину, где напряженно замерли бойцы.

– Не похоже, что сейчас ты озабочен сохранностью моей жизни, но я помню… – проникновенно заглядываю ему в глаза, стараясь перетянуть фокус внимания Харпера на себя. – Я помню, как ты закрыл меня собой, когда генерал приказал открыть по нам огонь перед переброской на «Аргус». Это тоже было продиктовано контурным внушением и поведенческими шаблонами?

– Что ты надеешься услышать, Дерби? – он скептически кривит губы. – Что я от тебя без ума, потому что твой папочка вшил это мне в подсознание? Хочешь правду? – обхватив пальцами мой подбородок, он заставляет меня задрать голову, и я, конечно же, чисто инстинктивно упираюсь свободной ладонью в мускулистую грудь. – Он пытался, – наклонив голову, едва слышно шепчет Харпер. – Но в какой-то момент программа дала сбой.

Теряюсь на долю секунды, ощутив, как в моей раскрытой ладони мощными толчками отдается его сердцебиение. Нервно сглатываю, облизывая пересохшие губы.

– Не расстраивайся, принцесса. Невозможно просчитать все. Даже президенты ошибаются, – насмешливо тянет Харпер. – А вот Ховард был действительно влюблен. Причем еще с «Тритона», он злился и ревновал, но ты и тогда ко мне неровно дышала. Знаешь, как забавно было наблюдать за твоими жалкими попытками привлечь мое внимание?

– Какой же ты гад! – внутри вспыхивает неконтролируемая злость. И я использую ее, как прикрытие, ударяя его кулаком в грудную клетку, затем резко опускаю руку ниже, выхватывая пистолет из кобуры.

Черт, у меня получилось! Адреналин мощным потоком проникает в кровь, и я резво отпрыгиваю в сторону, врезавшись спиной в кого-то из бойцов. Пальцы не дрожат, когда, сжав оружие, я направляю прицел в ухмыляющееся лицо Харпера. С характерным щелчком снимаю пистолет с предохранителя и опускаю большой палец на курок.

– Только попробуй дернуться, и я вышибу тебе мозги, – бросаю с ледяным спокойствием в голосе. – Медленно подними ладони, чтобы я их видела, и сделай шаг назад.

– Ты не посмеешь выстрелить, – издевательски скалится Кайлер, нехотя поднимая руки. Неужели он не понимает. Что подобными репликами только провоцирует меня?

– Харпер, мы можем договориться по-хорошему. – Подает голос один из бойцов.

– Не можем, – Кайлер равнодушно качает головой, пристально следя за действиями своих бывших подчиненных. На меня больше не смотрит, словно внезапно утратил интерес. – Лучше не делайте того, о чем потом крупно пожалеете.

– Мы же столько лет воевали плечом к плечу. Что с тобой случилось, твою мать? – произносит второй солдат. В его тоне сквозят глухая злость и недоумение. – Когда ты успел переметнуться на сторону врага?

Все трое осторожно обходят меня по бокам и медленно приближаются к майору.

– В этой войне само понятие «враг» – весьма условно и расплывчато.

– Как и в любой другой, – встревает третий боец. – Но мы всегда знали на какой стороне сражаемся.

– Брось, Джек, ты и сейчас этого не знаешь, – с усмешкой отзывается Харпер, намеренно называя солдата по имени. – Еще вчера я был твоим командиром, а сегодня ты подчиняешься глупой девчонке. Готов рискнуть жизнью ради нее? Думаешь, посмертный орден доблести этого стоит?

– Мы просто хотим уйти отсюда и забрать дочь президента с собой, – качнув головой, произносит Джек, остановившись в паре шагов от Харпера. – Ты единственный, кто может показать нам, в какую сторону двигаться, майор. Она не станет стрелять, если ты нас отпустишь.

– У меня есть встречное предложение, – деловым тоном предлагает Кайлер. – Вы забираете у нее мой пистолет и возвращаете мне, а я делаю вид, что ничего этого не было. И все останутся живы. Даю слово офицера.

На мгновение замешкавшись, парни переглядываются. Нет! Черт, только не это! Какого хрена они, вообще, его слушают? Он же что угодно сейчас наговорит и чем угодно поклянется, лишь бы спасти свою шкуру.

– Он лжет, – громко кричу я. – Вы забыли, что случилось с вашими сослуживцами? Вся колонна была уничтожена, никто не выжил, кроме тех, кто оказался с ним в одном броневике. Пораскиньте мозгами – почему? Майор целенаправленно вел нас в западню. – Эхо моих слов разносится по туннелю, рикошетом отлетая от стен.

– Мы не знаем, что там произошло на самом деле, – колеблется все тот же Джек, и у меня проскакивает подозрение, что Кайлер обладает способностью промывать мозги, как и его хозяин.

– Харпер враг! Вы сами видели, кому он присягнул! – пытаюсь вразумить бойцов и, кажется, получается.

Троица окружает майора полукругом, не оставляя ему пространства для побега. Они не торопятся, заранее оценивая и просчитывая свои действия. Харпер тоже не двигается, будто предлагает сделать им первый ход. Я держу его на мушке, палец на спусковом крючке, дыхание сбито. Внутри все дрожит от напряжения, но тяжесть металла в руке придает мне уверенности.

Парни действуют слаженно и без спешки, работая по тактической схеме. Они держат дистанцию, не напирают – каждый ждёт сигнала от другого. Наконец тот, что слева, смещается на полшага вперед, центральный остаётся чуть позади и прикрывает, боец справа заходит на фланг. У каждого – свой сектор наблюдения.

Харпер по-прежнему стоит с приподнятыми руками, будто провоцируя их на атаку. Ближе всех к Кайлеру подбирается Джек. Стыдно признаться, но пока майор не обратился к нему по имени, я понятия не имела как его зовут. И остальных тоже. В «Аргусе» было «слишком жарко» для знакомств, а в «Крыле Орла» – тем более не до этого.

Джек делает резкий выпад, но Харпер уходит с линии атаки ещё до того, как кулак достигает цели. Он будто заранее знал, куда тот ударит. Боец не сдаётся: тут же следует второй – прямой в корпус, с расчётом выбить дыхание. Харпер отклоняется в сторону и парирует удар предплечьем, нивелируя траекторию нападения, но при этом не теряя баланса. Джек сбивается с ритма, на мгновение теряя устойчивость, но тут же собирается и отвечает серией: сначала низкий удар по голени, следом резкий хук в бок. Он пытается зажать Харпера, лишив того пространства для манёвра. Но майор мгновенно перехватывает удар, толкает Джека в плечо и сбивает с ног точной подсечкой. Джек оседает на колено, а его противник продолжает двигаться с той же хладнокровной точностью, будто следует по заранее просчитанному маршруту.

В схватку вступают остальные бойцы. Один осторожно сокращает дистанцию, другой наступает с левого фланга. Они выжидают, рассчитывая, что Харпер увлечён схваткой с их товарищем. Но тот, даже не оборачиваясь, дает понять, что отслеживает их движения. Джек, не поднимаясь, перекатывается в сторону, но Харпер успевает перехватить его за плечо, разворачивает и бьёт локтем в ключицу. Джек сгибается, задыхаясь от боли.

Я с досадой кусаю губы, не зная, как помочь бойцам. Если начну палить по Харперу, могу задеть своих и сделать только хуже. Черт, почему он просто не сдался? К чему весь этот спектакль?

Слева один из бойцов делает рывок, стараясь отвлечь или хотя бы на мгновение сбить майора с ритма. Он бьет в корпус, стараясь ударом колена пробить печень, – классическая схема. Майор выставляет предплечье, блокируя атаку и уходит вбок, не давая себя зажать. Всё это почти на автомате.

Третий боец перехватывает инициативу и бросается в слепую зону, заходя с тыла. Действует быстро: короткий рывок, удар в плечо, попытка сбить с ног. Но Харпер будто чувствует угрозу кожей. Он резко смещается вперёд и вниз, перехватывает руку противника и резким рывком берет её в болевой захват. Это чистый контроль: локтевой рычаг, без лишних движений. Боец рвётся, пытается вывернуться, но майор увеличивает давление, заставляя его опуститься на колени, чтобы не сломать сустав.

Кайлер сражается один против троих, но создается ощущение, что он еще даже не начинал биться в полную силу. И все происходящее – лишь щадящая разминка. Дыхание не сбилось, движения четкие. Ни одной лишней траектории, ни одной неоправданной паузы. Он чертовски хорош, как боец, и дьявольски опасен, как противник.

– Не приближайтесь к нему! – выкрикиваю я, крепче сжимая пистолет. Хочу добавить, что они перекрывают мне обзор, но те, кто остался на ногах, уже снова окружают майора.

Они не могут просто отступить. Рефлекс, чувство долга и страх за товарища толкают вперёд. Первый делает ложный выпад. Вернувшийся в строй Джек пробует атаковать с другого угла. Рассредоточенной, но слаженной двойкой они пытаются создать давление с обеих сторон. Харпер не мешкает. Он резко отпускает руку пленённого бойца, освобождая себе пространство для следующего рывка. Не меняя стойки, он отступает назад, избегая удара Джека, и делает полуповорот. Левая рука скользит вверх, перехватывает запястье другого нападающего и тянет его на себя. В этот же миг правое колено Харпера врезается в живот соперника. Солдат с хриплым стоном сгибается пополам. Майор отталкивает его в сторону, будто разгружает мешок с амуницией, и разворачивается к Джеку. Тот успевает лишь поднять руки, но поздно – прямой удар в челюсть сносит его назад, и он валится на металлический настил.

Я больше не сомневаюсь. Навожу прицел и жму на курок. Отдача от выстрела бьет в травмированное плечо. Яростно рычу сквозь стиснутые зубы, поняв, что промахнулась. Пуля рассекает кожу на виске Харпера, кровь тонкой струйкой стекает по скуле. Он вздрагивает, резко поднимает голову, встречая мой взгляд, полный ненависти.

– Не стоило этого делать, – цедит по слогам, угрожающе, оскаливая зубы, словно дикий зверь.

– Да неужели? – не растерявшись, бросаю я и снова давлю на курок.

Пуля врезается в его плечо, заставляя мощное тело дернуться назад. Гремит ещё один выстрел – чёрт, снова осечка. Харпер не даёт мне ни секунды. Издав утробный рык, он бросается вперёд. Выстрелить в третий раз я не успеваю. Один рывок, – и он уже рядом. Удар сбоку выбивает из моей руки пистолет, и тот отлетает в сторону, теряясь в полумраке.

Харпер не тратит времени даром. Резко наклонившись, подбирает оружие с земли, и в этот миг я пинаю его ногой прямиком в раненое плечо. Издав еще один гневный рык, ублюдок удерживается на ногах и с кривой ухмылкой выпрямляется в полный рост. Я отшатываюсь назад, но слишком поздно. Он перехватывает моё запястье, разворачивает и грубым толчком вбивает в стену. По телу проходит волна острой боли, из груди вылетает сдавленный стон, – в то время, как Харпер словно не замечает кровоточащей дыры в своем плече. Ноги подкашиваются, но он не даёт мне упасть – быстро ловит вторую руку и фиксирует обе над головой, сдавливая запястья, как тисками. Его лицо оказывается преступно близко.

– Какого черта ты стреляла, Дерби? – выдыхает он почти спокойно, будто объясняет ребёнку, как работает оружие. – Хочешь остаться с НИМ один на один?

– Отвали от меня, урод, – собрав оставшиеся силы, огрызаюсь я.

– Тупая идиотка, – рявкает он, грубо вжимая дуло пистолета мне под рёбра. Холодный металл сейчас ощущается острее, чем любая угроза.

– Ты тоже не блещешь умом, иначе не позволил бы мне забрать у тебя оружие, – с отчаянной отвагой парирую я.

Кайлер сужает глаза, но его взгляд вовсе не безумный. Наоборот. Пугающе ясный и собранный, досконально изучающий каждую мою эмоцию.

– В следующий раз целься лучше, – шипит он, обдавая щеку горячим дыханием. От него пахнет яростью, кровью, смертью. Кажется, я все-таки пробила дыру в его броне, и отнюдь не пулей. – У тебя был шанс, но ты его бездарно просрала, – выплевывает напоследок, отпуская мои руки и отступая на шаг назад.

Я оседаю на пол, прижимая колени к груди и тяжело дыша. Всё тело пульсирует от боли и беспомощной злости. Запястья ноют от его хватки, плечо горит, будто туда вбили раскалённый штырь. Толкая меня к стене, он специально бил в стянутую повязкой рану – мстил за мой недавний маневр. Злопамятная сволочь.

Периферийным зрением замечаю движение и рефлекторно отслеживаю его взглядом. Это Джек. Парень пришёл в себя и даже умудрился подняться. Он едва держится на ногах, но всё же целенаправленно идёт вперёд, бесшумно ступая по металлическому настилу. Лицо в крови и ссадинах, в глазах горит решимость.

Харпер не реагирует. Не слышит? Ждёт? Или просто не считает его угрозой?

Когда дистанция между мужчинами сокращается до метра, майор издает короткий усталый вздох и резко разворачивается. Одним быстрым движением он перехватывает шею Джека и поворачивает голову в сторону, словно выключая механизм, – хладнокровно, точно, без тени сомнения. Раздается звук ломающихся позвонков, и тело парня безвольно падает на землю.

Я в ужасе распахиваю глаза и зажимаю рот ладонью, чтобы не заорать. Не взглянув на тело, Харпер лениво разминает плечи, затем поднимает пистолет и наводит его на оставшихся бойцов, тщетно пытающихся принять вертикальное положение.

– Я могу сделать это с каждым из вас, – произносит до тошноты спокойным тоном. – Даже без этой игрушки, – кивает на пистолет. Ублюдок не угрожает, а всего лишь констатирует очевидный факт. – Не испытывайте моё терпение.

Бойцы опускают головы, словно принимая поражение, да и вряд ли у них остались силы продолжать, особенно после жесткой демонстративной расправы над Джеком.

Харпер медленно разворачивается и идет ко мне. Шаг. Второй. Пистолет всё ещё в его руке, но опущен стволом вниз. Я не двигаюсь. Каждое мышечное волокно сжалось в ожидании боли. Не знаю, что он собирается сделать дальше, но теперь уверена, что для этого подонка нет никаких границ.

Кайлер неумолимо приближается и присаживается рядом на колени. Удерживая зрительный контакт, он будто намеренно замыкает оставшуюся между нами дистанцию.

– Это ты его убила, Дерби, – поморщившись, произносит Кайлер. Ткань на его плече намокла от крови, которая ручейками стекает вниз, – к подошвам наших ботинок, носами упирающихся друг в друга. – Твоя глупость и дешевая смелость. Скажи, ты запомнила урок или хочешь убить остальных?

– Запомнила, – кивнув, сдавленно выдыхаю я и, спрятав лицо в ладонях, жалобно всхлипываю.

– Ты уже не ребенок, и твои слезы никого тут не тронут, – резко убрав мои руки, ледяным тоном бросает Харпер. – Смотреть в лицо опасности и не опустить взгляд – требует огромной храбрости и силы духа. Я учил тебя этому не один год. Какой же короткой оказалась твоя память.

Он неторопливо выпрямляется… и вдруг замирает.

Земля под ногами содрогается, словно из недр пробивается низкочастотный импульс. Воздух дрожит от напряжения. Через пару секунд – повторный толчок, но на этот раз уже отчётливее и мощнее. Затем еще и еще один… Я насчитываю не меньше шести. Каждое «пульсирующее эхо» проникает в кости, растекается по стенам, как неуловимая вибрация, словно весь туннель стал камерой резонанса. Прожекторы начинают моргать, металлический настил дрожит. Возникает странное ощущение: будто земля над нами смещается.

– Что это было? – хрипло спрашивает один из солдат, опираясь о стену.

Харпер молчит. Лицо застывшее, взгляд стеклянный, и только побелевшие пальцы выдают напряжение. Пространство содрогается в седьмой раз, вибрация пробирает до костей, в воздух поднимается пыль, и только тогда майор снисходит до ответа:

– Началось.

Глава 5

Эрик Дерби

Астерлион. Командный центр Бастиона

Я провожу ладонью по тёплой панели проектора, смахивая осевшую на нем пыль. Она цепляется к пальцам, оставляя ощущение чего-то чужеродного, как след от жизни, которой больше нет. Под синтетической кожей экрана проступает бледное свечение, появляется координатная сетка, искажённые линии, размытые пятна телеметрии. Это даже не карта, а кровоточащий шрам. Там, где ещё недавно билось сердце «Спрута», теперь зияет немая пустота. Связь оборвана, канал обрублен подчистую. Нет импульсов и теплового фона, лишь перегоревший участок спектра, как белое пятно или след от термоядерной вспышки.

Порой тишина говорит громче любых тревожных графиков. Базы «Спрут» больше нет. Остался только пепел, рассеянный ветром над землёй, которую мы уже не спасём.

Микаэль застыл рядом, оперевшись ладонью на край стола. Не проронив ни слова, он терпеливо ждет, когда я озвучу вслух то, что мы оба и так знаем.

Дело – дрянь, и это еще мягко сказано.

Без «Спрута» и «Аргуса» мы теряем логистику. Теряем оружейные склады, ангары с техникой, лаборатории, пункты связи, к которым могли получить доступ. Мы не просто утратили контроль, – мы просрали инфраструктуру, способную перевернуть ход войны. Удары по Корпорации должны были начаться отсюда, с материковых баз, которые они же и строили когда-то в том, старом мире. Мы собирались перехватить их технологии, их резервы, их мощь и направить против них самих. И это было возможно. Всё складывалось, но план, который мы вынашивали годами, рухнул за сорок восемь часов.

Сначала пал «Аргус». Мутанты добрались до базы раньше, чем туда успел подойти эсминец. Была надежда, что удастся спасти хотя бы часть объектов, но от комплекса остались только обгоревшие руины. Мы зачищали завалы, спускались в подземные отсеки, вытаскивали из бункера тех немногих, кто ещё дышал. Среди них учёные, техники, солдаты… и командиры. Но далеко не всех стоило спасать. Командный состав оказался бесполезен. Их лояльность была зацементирована приказами сверху. Они не стали бы повиноваться даже под прицелом, поэтому их пришлось ликвидировать. Одинцов знал, чем это закончится, поэтому заранее отобрал для переворота только тех, кто был готов идти до конца. Верить не в структуру, а в идею. И они последовали со мной. Остальные остались гнить в земле.

Эсминец, захваченный нами через агентов «Сети», должен был стать ядром нового штурмового звена. Мы отправили его в Астерлион – вместе с учёными, техникой, архивами и всем, что сумели спасти. Забрали всё, что могло послужить рычагом влияния. Всё, что могло стать оружием.

Затем с небольшим отрядом я выдвинулся к «Крылу Орла». За Ариадной. По пути мы захватили колонну бойцов, бежавших из «Аргуса». В их числе – инициары из команды, собранной специально для неё. Это был вынужденный шаг. Я не знал, как сестра отреагирует на моё появление, а значит, мне нужны были те, кому она доверяет. Они могли стать необходимым мостом… но вышло иначе.

Мы знали, что на «Спруте» уже работают наши. Атака должна была пройти по той же схеме: тихая смена власти, быстрая зачистка лояльных Корпорации. Я планировал забрать Ари и направиться туда вместе с ней. Одинцов полностью координировал операцию, пока связь с ним не оборвалась. К «Крылу Орла» мы с Фостером добирались практически вслепую. Не обошлось и без столкновения с мутантами, встретивших нас на полпути. Это была кровавая и короткая резня. Сейчас я понимаю, что нас намеренно тормозили, но тогда радовался, что мы прорвались, и все еще верил, что доберусь до сестры первым.

Вот почему я не мог терять время впустую. Необходимо было забрать её, завершить операцию на «Спруте», сломать систему изнутри, а после этого нанести сокрушительный удар в сердце Улья. Использовать всё, что у нас было: технику, оффлайн-узлы, агентов в командной структуре. Получив контроль над военными ресурсами и техническими возможностями Корпорации, я сделал бы то, на что не решался мой отец. Он десятилетиями скрывался от опасности, выстраивая свою кровавую диктатуру на плавучих островах. Паразитируя на страхе и зависимости их обитателей.

Я же не собирался ждать, когда Аристей соберет силы и ударит первым. За минувшие годы мне удалось выяснить, где находятся все ключевые стратегические точки созданной им структуры. Каким бы бессмертным ни был этот желтоглазый божок, ему не удалось бы скрыться от массированного огня. Получив всю мощь Корпорации, я бы смог похоронить Аристея с ордами мутантов в подземных норах, которые годами для него же рыли жители анклавов.

Оставался один гребаный шаг. Один. И всё бы изменилось.

Но этот шаг я не сделал.

Потому что опоздал.

Когда мы прибыли в «Крыло Орла», было уже поздно. Ари исчезла. Харпер увел ее раньше обусловленного времени, оставив в пункте дислокации всего лишь пару бойцов. Мы рванули следом за колонной и почти настигли. Но именно тогда всё пошло к чертям. Перед нашими глазами предстало кладбище из покореженного металла, изувеченные трупы солдат и поле, выжженное воронками от рухнувших беспилотников.

Аристей перехватил их там… Ариадну, Харпера и остальных выживших. Откуда он мог знать, где устроить западню? Возможно, утечка или перехват канала связи. Может, кто-то из наших оказался двойным агентом. Я не могу воссоздать четкую картину произошедших там событий, но потерявшие управление дроны «Спрута» и отсутствие связи с нашими людьми в стенах Корпорации – говорили сами за себя. База была атакована шершнями еще до того, как туда направилась колонна Харпера.

И самое дерьмовое – я до сих пор не понимаю, почему майор саботировал приказ генерала и вывел людей из «Крыла Орла» раньше срока?

Если бы он дождался нас, мы могли бы продержаться. Развернули бы эсминец, организовали фортификацию, использовали резерв, – у нас было всё, чтобы выдержать натиск. Не выиграть, нет, – но удержаться. Спасти Ари. Успеть.

Шансы были и неплохие, пока Харпер не решил проявить самостоятельность, хотя Одинцов заверял, что более исполнительного командира в его армии нет. В итоге долбаные полчаса разрушили всю стратегию, обнулив все наши достижения.

Мы вернулись в Астерлион ни с чем, не считая боевого корабля, который вряд ли сможет повлиять на исход битвы. Ариадна похищена Аристеем, «Аргус» и «Спрут» уничтожены, генерал исчез с радаров, связь с Полигоном оборвана.

Мы остались одни, но это не значит, что я готов сложить оружие. У нас ещё есть необходимые ресурсы. Несколько опорных точек, эсминец, подпольные хранилища с оружием и военной техникой. И главное – желание добраться до него. До Аристея. Сломать его структуру, перехватить контроль, уничтожить. Нам нужен новый план, экстренный и жесткий.

– Почему сейчас? – хриплый голос Микаэля возвращает меня в реальность.

Я бросаю на друга и соратника быстрый взгляд. Фостер выглядит изможденным и постаревшим на десяток лет. Я чувствую себя точно так же. Усталость не просто разъедает, она встроилась в организм, стала частью тактики. Три вещи держат нас на плаву: выносливость, боевой опыт и злость. Всё остальное давно выгорело.

– Почему Аристей вышел из тени именно сейчас? – не дождавшись реакции, конкретизирует Фостер, привычным жестом дотрагиваясь до шрама на подбородке. Он всегда так делает, когда нервничает или загнан в тупик. – Почему позволил нам потратить годы, заложить основу, внедрить агентов, собрать технику и остановить нас в шаге от удара по Корпорации. Какого хера он пошел против собственных интересов?

– Потому что мы больше ему не нужны, – глухо отзываюсь я. – Возможно, и не были нужны. Ублюдок играл с нами, развлекался, использовал, как ресурс, только позволяя думать, что мы что-то решаем.

– А теперь вдруг наигрался? С чего бы вдруг? – скептически отмахивается Фостер. – Для полномасштабной войны нужны не только твари. Нужны люди, логистика, каналы, живая армия, – ожесточённо добавляет он.

– Или ядерные боеголовки, которые парой ударов потопят к чертям и Улей и Полигон, – бросаю я, скривившись от колющей боли в мышцах.

– Ему до них не добраться, – уверенно парирует Мика. – Корпорация хранит их под таким уровнем защиты, что даже высшее командование не имеет прямого доступа.

– Ты все еще в этом уверен? После того, что увидел сегодня? – рухнув на стул, я киваю вошедшей в кабинет Иллане и жестом показываю на свободное место рядом с собой.

Она бесшумно опускается в кресло, мягко погладив меня по плечу. В янтарных глазах сквозит тревога и напряжение. Ила в курсе всех моим планов и отчётливо понимает, в какой заднице мы оказались. Она не участвует в боевых операциях, но по-прежнему является моей правой рукой в Астерлионе. Ликвидировав бесполезный Совет Старейшин, я сделал Илу негласной главой города. Это решение было самым верным, учитывая, как редко я бываю дома, перемещаясь между анклавами и неделями пропадая в мертвых зонах. Жаль, не удалось точно так же распустить шайку шаманов. Ила считает, что вера всё ещё нужна людям. Возможно, она права.

– Корпорация охраняет стратегические склады как зеницу ока, – продолжает настаивать Фостер. – Даже если Аристею известны координаты, доступ – это совсем другое дело.

– Но мы ведь сами планировали перехват управления, – напоминаю я. – Мы собирались взломать систему протоколов, направить ракеты по гнёздам Аристея. Почему он не может провернуть то же самое?

– Потому что у нас были люди внутри, – отвечает Мика, но уже без прежней уверенности.

– И где они сейчас? У тебя есть связь хоть с одним из наших агентов на островах? У меня – нет, поэтому я рассматриваю все вероятности. Даже самые абсурдные. Тишина в эфире не возникает без причины, – привожу свои аргументы, которые Фостер вынужден проглотить.

– Ладно, – согласно кивает он. – Ядерная атака сейчас может и не приоритет. Если только… – облизав потрескавшиеся губы, он переводит взгляд на Иллану. – Если только твой отец не решит вмешаться и нанести упреждающий удар, посчитав нас источником угрозы.

Мика говорит ровно и спокойно, но за этой сдержанностью я чувствую то же, что и он, – предчувствие надвигающейся катастрофы. Отказавшись от привычного тона, Фостер произносит вслух то, о чём боится думать каждый из нас.

– Ты не думал, что закрытый канал перестал действовать именно по этой причине? Что, если генерал разоблачен и больше не контролирует ситуацию? Что, если именно поэтому он не выходит на связь?

Протянув руку, Ила переплетает наши пальцы и крепко сжимает, позволяя мне в полной мере ощутить охвативший ее страх. За наших детей, за город, за тысячи ни в чем не повинных людей, которые ещё верят, что «Белый вождь» их спасет.

Я сжимаю ладонь Илы в ответ, давая понять, что никогда… никогда не отпущу ее руку. Я найду способ спасти всех, кто мне дорог. Чего бы мне это ни стоило. И это не пустые клятвы и громкие лозунги. Сегодня мы проиграли… но не ошибаются только мертвые, а у остальных есть возможность повлиять на ситуацию и изменить ее ход. И, вопреки логике, я почти уверен, что Корпорация не станет уничтожать анклавы. Не сейчас. И не завтра.

– Пока Ариадна не эвакуирована, президент не будет бить по нашим городам. Значит, у нас есть фора. – Твердо произношу я. – Для того, чтобы забрать Ари. Она – наша основная цель.

Ила вздрагивает и, вскинув голову, смотрит на меня с неприкрытым сомнением. Во взгляде Фостера я читаю похожие эмоции.

– Он отправил твою сестру на Полигон, – нахмурившись, напоминает Иллана. – Если бы президента волновала ее безопасность, он оставил бы ее в стенах Улья, под охраной и надежной защитой.

– Чтобы понять, что движет моим отцом, нужно быть им, – резко бросаю я. – Общей крови недостаточно, чтобы считать его мотивы и стратегии, но я знаю одно – Дэрил Дерби ничего не делает просто так. За каждым его шагом стоит выверенный план с расчетом на десяток лет вперед.

– Говоришь так, словно восхищаешься им, – качнув головой, Иллана озадаченно морщит лоб, нервным жестом убирая за ухо медную прядь волос.

– Я сам отец, Ила, и каждый гребаный день меня терзают мысли – кем будут считать меня мои сыновья спустя десятилетия? Героем или предателем?

– Ты борешься за свой народ, – пылко возражает Иллана. – Ты хочешь очистить мир от смертельной заразы и гнета Корпорации. Ты не сдаешься, даже когда надежды на победу нет. Ты не отступаешь, не думаешь о себе, не просчитываешь выгоду, не цепляешься за власть. Что это, если не героизм?

– Это любовь, – смягчив голос, отвечаю я. – В тебе говорит твоя любовь ко мне. Моя мать тоже безумно любит отца. Он для нее герой, Ила. А для меня?

Она отводит взгляд, наконец поняв к чему я веду. Мика нетерпеливо тарабанит пальцами по потрескавшейся лакированной поверхности стола.

– Давайте мы отойдем от душещипательных откровений и вернемся к незакрытым вопросам, – раздраженно бросает он. – Допустим, президент не откроет огонь по анклавам, опасаясь, что пострадает его дочь. Почему ты считаешь, что нашей первоочередной целью является возвращение Ариадны? Думаешь, Аристей так просто тебе ее отдаст? Или у нас есть ресурсы, чтобы воевать против него?

– А у нас есть ресурсы, чтобы воевать против Корпорации? – выгнув бровь, парирую я.

– Эрик, я понимаю, что Ариадна твоя сестра, но ты не можешь рисковать сотнями тысяч жизней, чтобы спасти одну, – Фостер снова заводит свою недавнюю шарманку, пытаясь убедить меня, что я фокусируюсь не на том. Это глупо и недальновидно, твою мать. Настоящий командир не позволяет личным чувствам влиять на свои решения. Ты же не только себя ставишь под удар.

– Хватит давить на него, Мика, – вмешивается в нашу дискуссию Иллана. – Вместо того, чтобы спорить, нам нужно разработать новую стратегию, исходя из тех ресурсов и возможностей, которые у нас есть.

– Послушай мудрую женщину, – согласно киваю я.

– И сделай наоборот, – отбивает Фостер.

Микаэль устало вздыхает и, потерев переносицу, резко произносит сквозь зубы:

– Хорошо. Допустим, мы мобилизуем весь боеспособный резерв из анклавов, проведём экстренную перегруппировку, задействуем технику из законсервированных ангаров, сформируем ударную колонну и отправим её в рейд ради одной цели – твоей сестры. По дороге, если повезёт, нейтрализуем несколько сотен мутантов и в идеале выйдем на координаты одной из скрытых точек противника, где Аристей, возможно, держит Ариадну. – Фостер делает паузу и жёстко смотрит мне в глаза. – Но сначала ответь на один вопрос. Почему именно она? У него таких десятки, если не сотни. Девушки, отобранные по известным только ему критериям. Он их собирал, словно формировал новую касту. Зачем ему именно твоя сестра?

Вопрос повисает в воздухе, как сигнал тревоги. Я ощущаю, как напрягается рядом Ила. Когда речь заходит о тех, кого Аристей забирает из анклавов, она не может сохранять рассудок трезвым. Потому что помнит: в той очереди стояла и она. Потому что не забыла, какую цену мне пришлось заплатить, чтобы она осталась со мной. Нет, Иллана никогда не станет отговаривать меня от спасения сестры. Она знает, что я не отступлюсь. Но не понимает истинной причины.

– Там, в поле, ты сказал, что Ариадна – ключ, – глухо напоминает Фостер. – Так объясни, к какой, мать его, двери?

Я сжимаю пальцы и медленно выдыхаю. Мне не хочется это произносить. Не здесь и не сейчас, но выбора нет. Фостер имеет право знать, ради чего рискует головой.

– Я не знаю наверняка, – медленно начинаю я, глядя в пустоту, сгустившуюся в пыльных углах. – Но у меня есть догадки, и они не из приятных.

– Я не из пугливых. Так что валяй.

– Аристей годами отбирает девушек, чтобы использовать их как контейнеры для селекции новых видов. Мы видели, к чему это привело. Велоксы, Коллективусы – следующие ступени в эволюции шершней. Они сильнее, быстрее, смертоноснее. Но Аристею этого мало, он хочет большего. Хочет создать подобных себе, – я замолкаю, пытаясь подобрать слова.

Иллана опускает взгляд на сжатые в замок пальцы на своих коленях. Теперь она тоже догадывается, что я имею в виду. А возможно, давно подозревала, но не решалась высказать свои версии вслух.

– Много лет назад Ила рассказала мне… Когда Аристей прикоснулся к ней во время обряда, он произнес странную фразу. Сказал, чувствует в ребенке свою кровь. Это была не метафора. Он знал, что Иллана носит моего сына… и его, в какой-то степени, тоже. – Я с яростью сжимаю лежащий на столе кулак. – Однако Аристей не забрал ее, потому что это был мальчик. Он ищет не просто носителя необходимого ему генома. Ему нужна женщина, которая сможет выносить не урода, не тварь, – а нового себя.

– И ты думаешь… – хрипло начинает Фостер.

– Думаю, он считает, что Ариадна идеальна. Генная совместимость, кровь Демори… Всё может сойтись в ней.

– Охереть, – запустив пальцы в волосы, ошарашенно выдыхает Микаэль. – И ты молчал?

– А ты бы поверил?

– Я и сейчас считаю, что все это попахивает бредом, но… – Фостер на секунду замолкает, лихорадочно осмысливая услышанное. – Тогда все сходится. Аристей не просто так слетел с катушек, натравив на базы своих уродцев. Он загонял ее в ловушку… Твою ж мать, – выругавшись, он потрясенно смотрит на меня. – Без обид, Эрик, но твой отец – конченый мудак. Если он такой стратег, то какого хера он выпустил свою дочь из золотой клетки?

– Возможно, это тоже часть его плана, – глухо предполагаю я. – И ключ, которым является моя сестра, работает в обе стороны. Но чтобы понять это наверняка, нам нужно её вернуть. Не потому, что она моя сестра. А потому, что если Аристей добьётся своего – уже ничто не спасёт этот мир.

– Нужно допросить группу ученых, доставленных сюда на эсминце. Черт, это большая удача, что они успели укрыться в бункере, – потерев ладони, Мика импульсивно подскакивает из-за стола. – Если хоть часть данных удалось сохранить – у нас есть шанс. У них должны быть какие-то исследования, архивы, образцы. Любая зацепка.

– Не сейчас, – перебив Микаэля, отрезаю я. – Ученые не помогут нам добраться до Ари. Приведи мне Белову.

В командном пункте становится на удивление тихо, несмотря на фоновое жужжание генератора. Гул усиливается, словно пытается заполнить внезапную паузу. Даже Фостер замирает, не понимая, на кой черт она мне сдалась. Он ведь сам участвовал при фильтрации офицеров с эсминца и отлично помнит, кого мы оставили в живых.

Полковник Водного Щита Корпорации, Елена Белова, единственная, кого я не расстрелял. Тогда Микаэль не стал спорить и спрашивать причины, но сейчас на его лице явственно читается замешательство. Иллана, затаив дыхание, тоже вопросительно смотрит на меня, не задавая лишних вопросов.

– Сюда? – сдвинув брови, уточняет Фостер.

– А у нас есть отдельная допросная?

Фостер молча сжимает губы, потом коротко кивает и чеканным шагом направляется к выходу. Шум генератора на мгновение усиливается, когда открываются и закрываются герметичные створки. Мы остаёмся вдвоём. Я и Ила.

Она не отводит взгляда. Столько лет вместе: я давно научился распознавать, что именно она ищет в мимике моего лица. Я шумно выдыхаю и отвожу глаза. Проницательна, как всегда. И это вовсе не недостаток. Нет. Напротив, иногда полезно прислушиваться к тому, что видит и чувствует моя жена. Ее вещие сны и предсказания нередко сбываются, но я не назвал бы это даром, как считают жители города. Скорее, интуицией. Чутьем, которое есть и у меня. Но в отличие от Илы, я верю, что будущее можно изменить.

Встав из-за стола, я прохожу мимо тактической карты на стене, даже не глядя на координаты. Там всё по-прежнему. Разрушенные маршруты, мёртвые зоны, перебитые линии связи. Мир, который мы больше не контролируем.

– Тебе тоже стоит уйти. Побудь пока с детьми. Я скоро приду.

– Это же она? – мягко, но уверенно спрашивает Ила… – Елена Белова?

Я киваю, но молчание говорит громче любых слов.

– Тебе не о чем переживать. Все что между нами было… – я замолкаю, подбирая формулировку, – давно похоронено и забыто.

– Думаешь, я ревную? – Иллана удивленно вскидывает брови. – Я не хочу, чтобы ты пытал женщину. Пообещай…

– Она – солдат, Ила, – перебиваю чуть жёстче, чем нужно. – И возможно, источник важных данных. Я буду действовать так, как того потребует ситуация. Но надеюсь… – добавляю на тон ниже. – Мне не придется никого пытать.

Повисает пауза. Иллана встает и медленно подходит ко мне.

– Прости, я не собиралась тебе указывать, – протянув руку, она легко касается моей щеки. Её пальцы тёплые, немного дрожат. Я накрываю её ладонь своей. – Не задерживайся, пожалуйста. Мирон и Богдан не видели тебя почти месяц.

В ее голосе нет упрека, только тихая, вкрадчивая боль. И я знаю – она не скажет всего, что накопилось у нее на душе. Промолчит о постоянном страхе, о том, что может не увидеть меня снова. И никогда не обвинит в том, что мы уже давно живём между рейдами и нависшей над нами тенью смерти.

– Я тебя люблю. Помнишь? – зарывшись пальцами в густые рыжие волосы, я всматриваюсь в ее запрокинутое лицо.

– Конечно, помню, – в уголках ее выразительных глаз появляются тонкие морщинки-лучики, которые мне отчаянно хочется зацеловать, но если сделаю это сейчас, то не смогу остановиться. Я слишком по ней изголодался. – Даже когда тебя нет рядом, у меня всегда перед глазами две твои маленькие копии. Только немного обидно, что мальчишки ничего не взяли от меня…

Она осекается и замолкает, в глазах отражаются вселенская грусть и ледяной страх, который витает над нами все эти годы. Я безумно хотел бы рыжую дочку, похожую на нее, но мы не имеем права даже думать об этом. Когда Иллана случайно (противозачаточные зелья не сработали) забеременела вторым ребенком, я едва с ума не сошел, а она была чертовски спокойна, чуть ли не с первых недель объявив, что абсолютно точно носит еще одного мальчишку. И оказалась права.

– Я скоро приду, – тихо обещаю я, подталкивая ее к двери.

Иллана задерживается на полшага, будто хочет что-то сказать, но, передумав, уходит.

И вместе с ней исчезает тепло.

Вернувшись к столу, сажусь на его край и провожу ладонями по лицу, пытаясь стереть усталость этого безумного дня. В коридоре уже слышны шаги.

Через пару секунд Белова будет здесь. Мне придется взглянуть ей в глаза после стольких лет и задать все накопившиеся вопросы.

Когда я думал, что Лена попадет на Фантом, я поклялся, что вытащу её.

Когда узнал, что она перешла на службу в Водный Щит, я поклялся, что узнаю, почему.

А теперь, когда она оказалась у нас… я клянусь, что получу ответы.

Все. До последнего.

Глава 6

Дверь, движение которой сопровождается характерным шипением герметичного уплотнителя, медленно отъезжает в сторону. Сталь скребёт по направляющим, ноги обдает сквозняком. Микаэль резко заталкивает Белову внутрь. Створки за его спиной автоматически смыкаются. Фостер бросает на меня короткий взгляд, не требующий подтверждения, и отступает к стене, позволяя Елене пройти вперед.

Не поднимая головы и не оглядываясь, она делает несколько шагов по направлению к столу. Металлические наручники на тонких запястьях звонко бряцают, разбивая тишину.

На эсминце у меня не было возможности детально ее рассмотреть. Слишком быстро и суетливо все происходило, но сейчас меня ничто не отвлекает от созерцания моего бывшего инструктора и любовницы. Она почти не изменилась. Все те же военная выправка и твердая уверенная походка. Идеальная фигура, упакованная в темно-синюю форму полковника Водного Щита, светлые волосы, стянутые на затылке в тугой пучок, едва заметные морщины на лице, не мешающие ей выглядеть собранной, цельной и по-прежнему красивой.

Нас многое связывало… когда-то. В начале обучения на Полигоне она была моим наставником, потом стала чем-то большим. Теперь она – военнопленная.

Елена останавливается в паре метров от меня, поднимает прямой внимательный взгляд. В серо-голубых глазах нет ни страха, ни смирения, но и вызова я в них не вижу. Как всегда отлично владеет собой, несмотря на усталость. Годы не стёрли её, а только отточили.

Не говоря ни слова, мы какое-то время изучающе смотрим друг на друга. Елена держится с неизменным достоинством и несгибаемой стойкостью, всем видом давая понять, что умолять и унижаться она не станет. Но другого я от нее и не ожидал. На моей памяти Белова лишь однажды потеряла самообладание, – когда поняла, что катер, на котором мы с Ари направлялись на Новую Атлантиду, сменил курс.

– Сними, – приказываю я, кивая на наручники.

Фостер медлит меньше секунды, потом открывает замки. Металл глухо падает в его ладонь. Белова не двигается и даже запястья не потирает, словно не замечая боли.

– Присаживайся, – я указываю ей на свободное кресло.

Елена вздрагивает и, после короткой заминки, садится напротив меня. Между нами круглый стол, заваленный отчетами, протоколами, картами и прочими техническими документами. А еще между нами годы, оставившие неизгладимый отпечаток на каждом из нас.

– Здравствуй, Лена, или мне следует обращаться к тебе строго по званию? – спрашиваю без намека на сарказм.

– Я вроде как в плену, так что церемонии ни к чему, – ровным тоном отвечает она.

Ни один мускул не дергается на ее лице, но в посадке головы и ее позе я без труда считываю скованность и напряжение.

– Плен в твоем случае – не самый худший вариант, – нейтральным тоном замечаю я.

– Не стану спорить, – соглашается Белова, выдавив скупую улыбку. – Но, узнав тебя среди хлынувших на эсминец повстанцев, я была почти уверена, что меня не постигнет судьба других командиров.

– Если ты о моем обещании, то оно утратило силу, как только ты перешла на службу к моему отцу, – слегка остужаю ее оптимистический настрой. Наше общее прошлое ни в коей мере не способно повлиять на мои решения в настоящем, и будет лучше, если она поймет это сейчас.

– Разве на Полигоне я служила не Корпорации? Напомнить тебе основное назначение этого объекта? – она откидывается на спинку кресла, приподнимая подбородок. В голосе ледяное спокойствие старшего офицера, отточенное сотнями служебных докладов и допросов, но взгляд острый, как штык. Вот теперь это определённо вызов.

– Можешь не цитировать устав, – жёстко бросаю я, зеркально повторяя её позу. – Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду.

Она отводит взгляд, устремив его на карту, между бровями появляется глубокая складка. Ей хватает пары секунд, чтобы четко и хладнокровно оценить ситуацию.

– Это подтвержденная информация? Насчет «Аргуса» и «Спрута»? Обе базы уничтожены мутантами? – профессиональным тоном уточняет она.

– Я думал, что в первую очередь ты спросишь меня о месте, в котором оказалась, – прищурившись, произношу я и сразу перехожу в нападение. – Давно ты знаешь об анклавах?

– Ненамного дольше, чем ты, – без запинки отвечает полковник.

– А когда начала выполнять прямые приказы президента?

Уголок ее плотно сжатых губ нервно дергается.

– Со второго месяца твоего обучения на Полигоне.

– Класс, – ухмыльнувшись, выдыхаю я, ничуть не удивившись услышанному признанию.

Ее лояльность и особая симпатия ко мне с самого начала вызывали у меня вопросы, но в силу юности я отмахивался от них, как от назойливых мух. Никому не доверять было моим изначальным девизом и, несмотря на имеющиеся подозрения в адрес Беловой, я не видел в ней существенной угрозы… и по большому счету не ошибся.

– Мне жаль, Эрик, – произносит она неожиданно тихо, в ее глазах проскальзывает отблеск вины. Не наигранной, а искренней и настоящей. – То, что я к тебе чувствовала, – не было заданием, – проговаривает она тот факт, который я и так знал. Влюбленную женщину нетрудно отличить от той, что только притворяется ею, и Лена безусловно не играла в чувства, но уверен, что она прикладывала максимум усилий, чтобы избавиться от них. Не вышло.

– Твои признания не повлияют на мои решения, – говорю спокойно. – Это не исповедь, а допрос.

– Тогда задавай свои вопросы, – ее голос вновь обретает холодную чёткость. Это тон опытного оперативника, умеющего держать удар.

– Катер. Восемь лет назад. Какова была твоя задача? Зачем мой отец приставил тебя ко мне?

– Контроль. Точнее, наблюдение с правом вмешательства. Я должна была обеспечить выполнение маршрута и заодно проследить, чтобы ты не наворотил дел.

– Я, по-твоему, ребенок? – раздраженно цежу сквозь зубы.

– Для него – да, – спокойно отвечает она.

– Ты не предупредила президента, когда катер свернул с курса? – спрашиваю в лоб.

– Нет, – она отрицательно качает головой. – Я не успела, замешкалась…

– Почему? – задаю риторический вопрос.

– Я уже много раз говорила, что верю в тебя. И тогда тоже верила… – она горько улыбается.

Сделав глубокий вдох, я устало тру переносицу, чувствуя себя окончательно вымотанным. Склонность женщин к вере во что угодно, кроме здравого смысла, никогда не перестанет меня удивлять.

– Думаю, твой отец подозревал нечто подобное и корабль Корпорации с самого начала пути следовал за нами, – взяв эмоции под контроль, сухо продолжает Белова. – Радары катера не засекли судно, потому что те глушили сигнал.

– Чушь! – грубо обрываю я. – Мы бы заметили преследование.

– Другого ответа ты от меня не услышишь, – бескомпромиссно заявляет она и в защитном жесте складывает руки на груди.

Молчание между нами затягивается, расположившийся рядом Фостер начинает терять терпение, постукивая пальцами по деревянной столешнице.

– Если у тебя есть вопросы ко мне, ты не стесняйся. Я готов ответить, прежде чем продолжу задавать свои, – щедро предлагаю я. Иногда, прежде чем сделать выводы, необходимо выслушать оппонента.

– У меня нет к тебе вопросов, Эрик, – с грустной ноткой в голосе отзывается она. – Я вижу перед собой мужчину. Сильного, уверенного и не потерявшего горящую внутри искру. Это главное, – ее взгляд падает на кольцо на моем безымянном пальце.

На островах обычай обмениваться кольцами давно стал архаизмом, в то время как жители анклавов придают ему большое значение. Кольцо для них – не просто украшение. Это знак бесконечности, печать вечности, непрерывная связь. Замкнутая линия, у которой нет начала и конца. Мое обещание, данное не только жене, но и себе: остаться человеком в мире, где эмпатия давно обесценена.

– Ты женился? – мягко интересуется Лена.

– Да.

– Это ее я видела в коридоре, когда меня вели сюда?

Я коротко киваю, вряд ли Лена могла встретить кого-то другого. Доступ на этот ярус имеет только Иллана.

– Красивая женщина. Раз увидишь – не забудешь, но ты бы другую и не выбрал. У тебя всегда был чертовски хороший вкус, – улыбка на бледных губах становится чуть шире.

– Ты вообще в курсе того, что происходит? – резко меняю тему, поняв, что допрос скатывается куда-то не туда.

– Война, – качнув головой, с поразительным спокойствием произносит Лена. В ее голосе нет ни сомнений, ни пафоса, просто очевидный факт, отрицать который бессмысленно и слишком поздно.

– Какая наблюдательная, – хмыкает Фостер. – Эрик, ты уверен, что она нам нужна? Зря только тратим время. Может, пристрелить ее и дело с концом?

Я поднимаю руку, приказывая Микаэлю заткнуться. При этом я отлично понимаю его нетерпение и злость. Фостер не просто устал за эти дни, он выгорел. Его цинизм стал единственной формой защиты от того, что он видел и терял. Поэтому и срывается, поэтому и хочет простых решений, поэтому и боится, что Белова – пустая трата нашего времени.

– Что ты делала на эсминце? – спрашиваю, не повышая голоса.

Лена медленно выдыхает, словно подбирает верную формулировку, способную не сорваться в банальное «это сложно». Она смотрит на меня не как пленный на конвоира, а как опытный офицер на равного себе. И всё же в её взгляде появляется нечто иное. То, чего я не видел раньше. То, что не укладывается в протокол.

– Меня направил туда президент, – спокойно отвечает она.

На короткий миг в командном пункте воцаряется тишина, как от взрыва гранаты. Фостер пораженно моргает.

– Повтори, – произношу, не веря собственным ушам.

– Президент. Твой отец. Он приказал мне войти в состав группы сопровождения, – Лена не отводит взгляда. – Цель – передать тебе информацию. Не по защищённому каналу, а лично – из рук в руки.

– Ты издеваешься? – Фостер резко делает шаг вперёд, голос его звенит от негодования. – Президент знал, что корабль попадёт в засаду? Что мы захватим эсминец? Что ты окажешься здесь, в Астерлионе, на допросе у погибшего восемь лет назад при атаке мутантов Эрика Дерби? Он отправил тебя на свидание к призраку? Так получается?

– Это звучит как бред, Лена, – медленно произношу я, соглашаясь с Микаэлем. – Тогда, много лет назад, мой отец приказал расстрелять катер, и тот ушел под воду, унося с собой все улики. Позже он озвучил официальную версию: якобы я погиб при отражении атаки шершней. Про Ариадну не было сказано ни слова. Ни расследования, ни экстренных поисков, ни запроса на подтверждение потерь. Никто меня не искал. Никто не вышел на связь. Все эти годы он поддерживал миф о моей гибели.

– Ты сам сказал, что это миф, – не моргнув глазом, возвращает реплику Белова. – Президент не санкционировал уничтожение. Был дан приказ на предупредительный залп с расчётом на удержание и возвращение. Но метеоусловия и сбой стабилизации сыграли против нас. Ты и сам должен помнить, что катер потопили, когда на борту никого не осталось.

– Удобная версия. Свалить попытку убийства сына на погодные условия, – саркастично бросает Мика.

– Это не версия, а доклад, – жёстко отсекает Лена, – и я прилагаю к нему себя в качестве последнего живого носителя информации. Если хотите, живого компромата.

Фостер, не выдержав, сухо и злобно усмехается, глядя на нее в упор.

– Уж поверь, ты идеально подходишь на эту роль.

– Почему ты? – перебиваю я, сдерживая гнев. – Почему именно тебе поручено передать сообщение, которое по логике должно было быть засекречено и доставлено по внутреннему каналу? Или хотя бы через доверенное командование?

– Потому что я и есть доверенное командование, – без колебаний отвечает Белова.

Мика ухмыляется, но на этот раз воздерживается от прямой агрессии. Осмысливая услышанное, я пристально изучаю сидящую напротив женщину, вглядываясь в каждую линию лица, пытаясь найти ложь, паническую тень, дрожь в зрачках, но вижу только спокойствие и усталость.

– Что именно ты должна мне передать? – прищурившись, уточняю я. Мне больше не нужны обтекаемые формулировки. Только прямые факты.

Не разрывая зрительного контакта, Лена медленно подаётся вперёд, упирая локти в колени. В её движениях ощущается непреклонная твердость, выработанная годами службы.

– Архивный модуль, – отчётливо докладывает она. – Сегмент из внутреннего реестра Улья. Копирование осуществлялось вручную, по протоколу вне сети.

– При задержании тебя досматривали, – рявкает Фостер, ставя под сомнения ее слова. – С полным соблюдением норм. Никаких устройств при тебе не нашли.

Лена чуть склоняет голову, не сводя взгляда с моего лица. Микаэля с начала допроса она упорно игнорирует, чем вызывает еще большее недоверие и предвзятость с его стороны.

– Потому что вы искали не там. Носитель встроен в ампулу термостабилизатора в левое предплечье, ближе к венозной связке. Он незаметен при стандартном сканировании и не вызывает отклика при поверхностной проверке, – ровным тоном сообщает Лена.

Я напряженно сжимаю челюсть. В голове, как по старому картографическому интерфейсу, просчитываются возможные маршруты и последствия.

– Фостер, отведи полковника в медотсек. Пусть срочно извлекут накопитель. Затем сразу обратно, – произношу четко, как приказ на боевой операции под огнём.

Микаэль смотрит на меня с тем выражением, что обычно бывает у сапёра, которому под ноги бросили мину. Не возражает, это не его стиль. Вместо этого он грубовато хватает Елену за локоть, вытаскивая ее из кресла, и быстро тащит к выходу. Дверь скользит в сторону с металлическим шорохом, и они исчезают в коридоре.

Проходит чуть более десяти минут. Хронометр на стене отмеряет секунды с бездушной точностью, а я чувствую, как стрелки словно продавливают виски изнутри. В голове выстраиваются вероятные исходы различных событий. Не стандартные сценарии, а боевые расклады, и каждый с оговоркой: если Белова врёт… Опыт подсказывает, что ничего исключать нельзя. Елена может быть как ложной приманкой, так и последней попыткой моего отца вступить в контакт. А может, всё проще и грязнее: она является вирусным трояном, зашитым в сердце системы, архивом-ловушкой с отложенным активационным протоколом.

Белова утверждает, что прибыла по прямому приказу президента с заданием передать мне архив. Если это правда, значит, отец все эти годы знал, что я жив. Зачем тогда была нужна легенда о моей гибели, аккуратно разложенная по ячейкам официальной пропаганды? Более того, если Лена действительно выполняет приказ президента, выходит он знал, что на эсминце готовится диверсия. Вопрос: откуда? Кто дал наводку? Почему именно в этот момент, когда Одинцов исчез с радаров? Совпадение? Вряд ли. Такие совпадения, как неразорвавшиеся снаряды, – если не учтёшь, тебе конец.

В голове продолжает крутиться тревожная мысль. Она всплыла внезапно, как подводный минный буй, и сразу дала ощущение опасности. Что если маршрут слили? И не кто-то со стороны, а… Одинцов? Если его раскрыли, последствия могут быть фатальными для всех нас. Но развить эту мысль мне не дают.

Дверь открывается. Воздух в помещении будто вздрагивает от перемены давления. Микаэль заводит внутрь Белову. Ее лицо выглядит гораздо бледнее, чем пятнадцать минут назад, военный мундир отсутствует, на левом предплечье плотная повязка, проступающая сквозь ткань рубашки.

В руке у Микаэля я замечаю герметичный кейс с чип-накопителем. Значит, архив все-таки существует… Ладно, посмотрим, что внутри. Приблизившись, Фостер кладет его на стол и отступает на шаг назад.

– Обошлось без осложнений, – отчитывается он. – Ампула была встроена в теплообменный модуль. Капсула изолирована, пломба цела.

– Спасибо, Фостер. Присаживайся.

Мика коротко кивает едва заметным движением головы и остаётся стоять.

Белова занимает прежнее место. На ее лице нет ни одной лишней эмоции. Лишь лёгкая отрешённость, как у человека, прошедшего через суд и ожидающего приговора.

Я смотрю на кейс, словно на неразорвавшийся боеприпас, и не тороплюсь его открывать.

– Что внутри? – перевожу на Белову тяжелый пронизывающий взгляд. Поежившись, она слегка вздрагивает, стирая со лба выступившую испарину.

– Я не смертница, Эрик, – произносит она чётко, почти строевым голосом, правильно уловив мой подтекст.

– Тогда скажи, что именно содержится в накопителе? – перефразирую вопрос, не спуская с неё глаз.

Белова делает паузу. Короткую, как между взводом курка и выстрелом.

– Архивный сегмент, собранный с уровня первого доступа, – лаконично сообщает Белова.

– Аналитика или сырые данные? – уточняю я.

– И то и другое, – быстро отвечает она. – Информация, не прошедшая по официальным каналам. Подписи, полевые штампы. То, что отфильтровали из главного отчёта, но сохранили вручную.

– Ты уверен, что это не ловушка? – вмешивается Фостер, глядя на меня в упор.

– Не уверен, – честно признаюсь я.

– В таком случае, – хмыкает Микаэль, – мы с тобой любуемся на возможную мину, а она, – кивает в сторону Беловой, – с видом этакой честной разведчицы рассказывает, что всего лишь передала нам документы из Улья от самого президента.

– Не вам, а ему. – Сухо поправляет Лена. – Ты должен открыть архив. Не он, – пристально глядя мне в глаза, проговаривает она по слогам.

Мы с Фостером быстро переглядываемся. Доверие, как боевое снаряжение, – не выдается всем подряд. Его нужно заслужить… или отнять.

– Хорошо, – выдыхаю я, осознавая, что чертовски рискую. – Вскрываем.

Микаэль подходит ближе, встает за моей спиной. Я медленно открываю кейс. Внутри обычный накопитель, зафиксированный в защитном гнезде. Но каждый из нас понимает: в этой коробке может лежать не просто информация, а спусковой крючок, и сработает он либо на нас, либо по нам.

Осторожно вставляю накопитель в слот локальной станции. Это старый, но надёжный дешифратор ещё довоенных времён. Экран тут же вспыхивает, система оживает, и в воздухе повисает напряжение, как перед началом грозы. Фостер замирает за моей спиной, Белова тоже не двигается.

На дисплее всплывает строка:

«Подключение. Уровень доступа 1. Требуется верификация субъекта».

Мои брови взлетают вверх. Приехали, черт возьми.

– Первый уровень? Он есть только у отца, – бормочу вполголоса, протягивая руку и прикладывая ладонь к биопанели. Поцарапанное стекло неприятно щекочет кожу в момент сканирования. Я ни на что не надеюсь, но экран снова мигает, и следующая строка появляется с суровой, неумолимой чёткостью:

«Определён: Эрик Дерби. Доступ разрешён.

Режим: локальное чтение.

Канал зашит. Обновления запрещены».

В командном отсеке становится тихо, как в могиле. Мы не взлетели на воздух, станция не вышла из строя, и у меня оказывается есть доступ. Охренеть!

– Так просто? – недоверчиво бубнит Фостер, плюхаясь в кресло по правую руку от меня.

– Я же сразу сказала, что это личное послание для Эрика Дерби. Логично, что он должен его прочитать, а не взломать, – сухо комментирует Белова.

На экране отображается древовидная структура. Сегменты без названий, файлы с отметками ручного шифрования. Большинство отмечено красным, некоторые – жёлтым и один – чёрным.

Микаэль чуть наклоняется вперёд, всматриваясь в тусклый дисплей.

– Чёрный маркер. Локальный вирусный мониторинг? – произносит он негромко.

– Похоже, – шепчу в ответ, неторопливо прокручивая список.

Открываю последний документ. В левом верхнем углу мелькает подпись:

«Канал: внутренний архив/уровень 1».

А под ней – заголовок:

«А. Д. – протокол перемещения/необновляемый».

В груди болезненно щелкает, ладони мгновенно становятся влажными.

– Ариадна, – выдыхает Микаэль, безошибочно опознав инициалы.

Я продолжаю смотреть на экран, читая сухие строки файла:

– Ты что-нибудь понял? – Фостер заканчивает читать одновременно со мной, прищуривается, задумчиво почесывая подбородок. – Я ничего. Кроме того, что твою сестру переместили на «Аргус», чтобы инициировать какое-то «зеркало»… Резонатор вирусной активности, бионоситель, Ядро… – в голосе Микаэля слышатся сомнения и досада. – Она что, антивирус? Или наоборот?

Я молчу, машинально сжимая пальцами край стола, будто вдавливая в древесину накопившиеся догадки и бесконечные вопросы.

– Вероятно, это означает, что она не заражена, – предполагаю я, исходя из содержимого файла и только из него, так как других источников для альтернативных версий у меня нет. – Но в её теле пассивно присутствует вирус.

– Как мина с часовым механизмом? – мрачно резюмирует Мика.

Если бы я знал…

Если бы мне кто-то удосужился объяснить! Тогда всё это не звучало бы как набор пустых терминов, требующих дополнительной дешифровки.

Я сжимаю зубы, чувствуя, как под кожей начинает пульсировать злость. Скапливающаяся годами ярость оседает в тяжёлых, непрерывно зудящих и не дающих покоя мыслях. Если бы мне раскрыли хоть часть… Если бы не держали в неведении, как недоразвитого юнца с горячей головой и руками не из того места. Видимо, так и было. Отец выжидал, когда «импульсивный юнец» наконец повзрослеет.

Внутри меня взрывается вспышка гнева, как учебная граната во время инструктажа, но быстро гаснет. Ярость бесполезна. Сейчас важна не она, а холодный расчёт. Вот то единственное, что даёт преимущество.

– Нет, – качаю головой. – Ари не как мина, а, скорее, отражатель. В архиве так и написано: фаза «Зеркало». Похоже, вирус должен был начать возвращать сигнал. Отклик… на что-то, на исходную точку.

– На Ядро? – предполагает Микаэль.

Я бросаю на него быстрый взгляд.

– Не знаю, что президент вкладывал в это слово, – отвечаю хмуро. – Может, это живой организм. Может, структура. С высокой долей вероятности, Ядром может быть Аристей. В любом случае, если вирус ждёт команды, то она приходит оттуда – из Ядра.

– А Ариадна – приёмник? – уточняет он.

– Или усилитель, – тяжело выдыхаю я. – И если она действительно резонирует, значит кто-то уже настраивается на её частоту.

– Значит, её использовали как точку доступа, – хрипло подытоживает Микаэль. – Выпустили в поле, как приманку. Посмотреть, кто отзовётся.

Я медленно поворачиваю голову к Беловой.

– Ты знала? – в моем голосе слышится тяжесть, под которой сгибаются даже стальные конструкции. – Знала, что в этом архиве?

Лена поднимает на меня взгляд. Лицо у неё спокойное, почти отстранённое, но я умею считывать напряжение по мельчайшим сдвигам мышц в линии челюсти, по тому, как она держит руки, по тому, как моргает чуть чаще обычного.

– Нет, – четко и уверенно произносит она. – У меня был только приказ передать тебе накопитель. Мне неизвестно, что внутри.

Отмечаю её ответ кивком, но не потому, что верю Беловой на слово, а потому, что всё равно уже поздно что-либо менять. Архив раскрыт. Кейс пуст. Информация в полном доступе, и все объяснения должны быть там.

Я вновь поворачиваюсь к экрану локальной станции, где продолжает светиться интерфейс, словно ждёт, что будет дальше, что ещё я готов узнать.

– Ладно, – выдыхаю, прокручивая список файлов. – Смотрим дальше.

Взгляд цепляется за документ с тем же заголовком, что и предыдущий, но датирован гораздо раньше. Файл составлен примерно два года спустя после «моей героической гибели».

Голова гудит, как после оглушающего взрыва. Я перечитываю строчки, будто пытаясь найти в них ошибку, сбой, искажение, но нет, все это реально, и документ не лжет.

– Проект «Тритон–5»… – повторяю я вслух. – Значит, Ариадне стёрли память и внедрили ложные фрагменты, собрали команду, заточенную под её восприятие и уровень доверия, а спустя годы их всех вместе закинули на Полигон.

– Это чёртов эксперимент, – хрипит Микаэль, разглядывая экран так, будто тот вот-вот начнёт дымиться. – Ты видел?

Фостер стучит пальцем по строке: «…маскировать Субъект А. Д. от вирусной сети и особенно от Субъекта Э. Д.», будто пытается продавить ею экран:

– Твои инициалы.

Я медленно выпрямляюсь, чувствуя, как напряжение сковывает позвоночник. Каждый отрывок этой мозаики врезается в мозг, как заноза под ноготь, а в мысли пробираются черные пауки сомнений, начиная плести там свою паутину.

– Значит, я был угрозой, – проговариваю сквозь стиснутые зубы. – Тем самым триггером, который мог запустить ее воспоминания.

– И какой во всем этом смысл? – силится понять Фостер, потирая гудящие виски. – Ну, кроме очевидного. Твою сестру хочет Аристей, который, по ходу, и является Ядром, чтобы вместе с ней создать новую расу уродов, и, исходя из загадочных формулировок о бионосителе и резонаторе, вероятность успеха его замысла весьма велика. Но при всем этом ее к чему-то готовили, промыли мозги, чтобы не раскрыть цель эксперимента раньше, чем до Ариадны доберется Аристей. А ты являешься катализатором, который вытащит из ее головы встроенную папочкой задачку. Вот только, как мы ее будем решать?

– Чтобы ее решить, нам нужно добраться до Ари.

– Всё по кругу, – бросает Фостер, словно выплёвывая привкус металла. – Снова возвращаемся туда, откуда стартовали.

Я тяжело выдыхаю, прокручивая в голове последние строчки. Мика снова пялится на экран, тоже пытаясь найти между слов то, что мы могли упустить. Рация на краю стола внезапно щёлкает, и короткий треск в эфире пробивает тишину, но ни я, ни Микаэль сразу не реагируем. Лишь когда Белова молча наклоняется вперёд и сдвигает устройство ближе ко мне, мы одновременно поворачиваем головы. Мигает индикатор. Канал открыт. Кто-то прорвался сквозь шум и помехи.

– Приём для Дерби. Повторяю: приём для Дерби. Канал резервный… – сквозь шипение прорезается голос Одинцова.

Мы с Микаэлем замираем, синхронно затаив дыхание, как перед прыжком в бездну.

– Подтверждённый залп. Восемь гипербаллистических объектов. Сектор 11–Б. Класс Sigma-Titan… Вектор – на Улей… – отрывисто докладывает он.

Связь фонит. Голос обрывается на полуслове, но уже сказанного достаточно, чтобы понять… Это конец империи Дэрила Дерби. И активировал его не я, но это не уменьшает масштабов катастрофы.

– Щит в деградации, резерв заблокирован, протокол не сработал… – чеканит Одинцов.

Раздается последний треск, как выдох умирающей машины, и я слышу последние слова генерала, которые выжигают сквозную дыру у меня в груди:

– Улей… обречён. Началось…

Глава 7

Ариадна Дерби

– Началось, – Харпер медленно выпрямляется, глядя на меня сверху вниз. В зеленых глазах майора я вижу равнодушный штиль и арктический холод. Можно лишь гадать, что он имеет в виду, но попытка осмыслить произнесенное им слово обрывается, как незавершенная команда.

– Не хочешь объяснить конкретнее? – я опираюсь ладонями о стену, пытаясь подняться.

Колени дрожат, в ушах звон, перед глазами серая пелена. С потолка сыплются пыль и песок. Харпер игнорирует мой вопрос, смотрит словно сквозь меня и, признаться, выглядит при этом до жути устрашающе.

– Что началось? Извержение? Землетрясение… – мой голос сбивается, теряясь в грохоте, разрывающем замкнутое пространство.

Восьмой толчок накрывает нас, как удар молота по каменной глыбе. Всё вокруг дрожит. Стены вибрируют, потолок выгибается, как живая ткань под кожей свирепого зверя. Прожекторы снова начинают мигать, не выдерживая напряжения.

Харпер какое-то время не двигается, словно высчитывая, будет ли девятый удар. Широкие плечи напряжены, взгляд всё такой же остекленевший, но в нём уже нет былой отрешённости, – её сменила хищная сосредоточенность. Он резко поворачивается, бросает на меня короткий, режущий взгляд, затем смотрит на двух оставшихся в живых бойцов, едва держащихся на ногах.

– За мной, – звучит резкий приказ, оспорить который не решается ни один из нашей троицы.

Сердце глухо ударяется о ребра, когда мой взгляд на секунду задерживается на изувеченном теле Джека. «Это ты его убила», – эхом раздается в голове ядовитый голос Кайлера. Пошел он, манипулятор хренов! Переступив через внушенное Харпером чувство вины, я переключаю внимание на источник моей ненависти.

Не мешкая, майор убирает пистолет в кобуру и двигается вперёд по туннелю. Чеканный шаг, уверенная осанка, непробиваемый самоконтроль. Создается ощущение, что он точно знает по какому маршруту следовать. Откуда? Кто или что ведет его? Чутье или голос Аристея, диктующий ему направление? То, что я больше не слышу эту желтоглазую тварь, не означает, что и Кайлер утратил с ней связь.

Майор ускоряется, не удосужившись оглянуться. Он явно не опасается, что мы снова можем предпринять попытку внезапного нападения. Враг поворачивается спиной к противнику только в одном случае: когда уверен, что тот сломлен и не способен сопротивляться. В последнем он абсолютно прав. Я усвоила урок и больше не стану рисковать жизнями. Ни своей, ни чужими.

Отдышавшись и сделав над собой усилие, я догоняю Кайлера и иду рядом, упрямо стирая с лица пыль. Пусть не думает, что смог меня сломать. Моя капитуляция носит временный характер, но как только мне представится возможность… Очнись, Ари! У тебя был уникальный шанс прострелить Харперу башку! И что ты сделала? Облажалась по полной. Этот сукин сын даже с пулей в плече за считаные секунды свернул шею крепкому парню.

– Ублюдок, – шиплю сквозь стиснутые зубы.

– Зря сотрясаешь воздух, принцесса, – равнодушно отзывается Кайлер.

– Воздух тут сотрясают только подземные толчки, – парирую я, надеясь, что он хоть как-то объяснит их происхождение, но Харпер продолжает упорно молчать.

Бросив взгляд на его сосредоточенный профиль, я устало выдыхаю, рефлекторно дотрагиваясь до повязки под плотной тканью. Боли почти не чувствую, лишь свинцовую тяжесть в мышцах. Позади раздаются глухой топот сбившихся с ритма шагов и хриплое дыхание измученных солдат. Если впереди нас ждёт что-то худшее, чем Харпер, я встречу это с ними плечом к плечу, а не спрячусь за их спинами.

Пыль постепенно оседает, дышать становится легче, свет стабилизируется, но гул от толчков ещё отдается в ушах зловещим эхом. Следующие пять минут мы идем в гробовой тишине. Я чувствую, как во мне копятся отчаянное «почему», «что дальше», «что ты скрываешь», но держу крутящиеся на языке вопросы при себе. Слава богу, инстинкт самосохранения еще не до конца атрофировался, и состояние аффекта медленно сошло на нет. Глупо злить того, кто заведомо сильнее.

Мы минуем очередной арочный проём, и пространство внезапно меняется. Узкий туннель, давивший на плечи, как каменный воротник, резко расширяется, выбрасывая нас в зал, чья величественность почти абсурдна – слишком внушителен, слишком сложен, слишком… невозможен.

Я останавливаюсь первой, машинально раскинув руки, будто пытаюсь нащупать и определить границы этого места. За спиной тяжело дышат уставшие бойцы. Они так же ошарашены увиденным, как и я, но воздерживаются от вопросов и комментариев. В этой тишине любой изданный звук, будь то шаг, падающая капля или даже вдох, кажется кощунством. Воздух становится гуще, прохладнее, запах сырого камня и древней пыли забивается в ноздри.

Перед нами раскинулось пространство, столь необъятное, что разум отказывается верить в его естественную природу. Это не просто впадина в недрах горного массива, а нечто среднее между пещерой и античным амфитеатром. Пол ровный и покрыт широкими плитами, потемневшими от времени, стены уходят вверх и вширь, формируя нечто вроде полукруга, но взгляд не находит границ.

Потолок теряется в непроглядной высоте – там, над нами, клубится плотная тьма. Не пустота, а именно тьма – вязкая, живая, похожая на беззвёздное небо чужой планеты. Свет от встроенных в стены прожекторов не рассеивает мглу, а отползает от неё, не смея касаться.

Во мне просыпается волна трепета, словно мы вошли в святилище забытого божества, чье дыхание по-прежнему витает в воздухе. Один из бойцов глухо матерится, второй случайно задевает меня плечом, сделав шаг вперед.

– По ходу, нам туда, Дерби, – бормочет он, указывая на темнеющее в глубине пещеры громоздкое сооружение, явно высеченное из скальных пород.

Массивный фасад сливается с каменными стенами, словно природа и архитектура заключили договор и породили нечто колоссальное и уникальное, не принадлежащее ни одному из миров. Я не вижу ни окон, ни световых проёмов. Лишь чёрные арки, зияющие пустотой, будто открытые пасти невиданного голодного зверя, готового нас поглотить.

Колонны, взметнувшиеся ввысь, подпирают треснувший каменный свод. Между ними тьма и влажный воздух, в котором ощущается привкус затхлости и плесени. Каждый опорный столб усеян белесыми прожилками извести, темными подтёками и налётом времени – создается ощущение, что скала постепенно поглощает колонны обратно, сантиметр за сантиметром.

Широкая лестница, ведущая к центральному входу, испещрена трещинами и покрыта сколами. На стенах проступают потемневшие барельефы, истёртые временем и словно вытесненные из самой породы. В неустойчивом свете среди них угадываются человеческие фигуры, застывшие в судорогах боли; переплетения тел; оборванные фрагменты зубчатых линий, напоминающих то ли рёбра, то ли кости, то ли глифы[8] древнего языка.

В этих изображениях отсутствуют симметрия и гармония, и меня непроизвольно передергивает от исходящего от них безмолвного ужаса и страха, древнего, как сама тьма. Жуткое первобытное чувство поднимается из глубин моего подсознания, пробуждая ощущение недоверия к реальности.

– Что это такое? – хриплю я, осмеливаясь прервать эту затянувшуюся тишину. – Древний храм? Но откуда… Как глубоко мы под землёй?

Успев привыкнуть к демонстративному игнору Харпера, я даже вздрагиваю от неожиданности, когда он резко поворачивает голову, устремляя на меня бесстрастный взгляд.

– Это одно из убежищ Аристея, – глухо произносит Кайлер. – Он называет их гнёздами.

Гнёзда. Почему-то это слово вызывает неприятный зуд в затылке. Кожа покрывается мурашками от непроизвольной ассоциации. Не логово, не лаборатория, не база, а гнездо, как у хищной птицы или насекомого.

– Мы метрах в ста от поверхности, – ровным, почти механическим голосом продолжает Харпер. – Ни один спутник не увидит. Ни один сигнал не пройдёт. Это место полностью стерто с карты мира.

Я сглатываю, ощущая, как сдавливает горло.

– Что тогда наверху? – выдыхаю я, с трудом осознавая возможный масштаб настоящей действительности.

– Один из анклавов. Драссиан[9]. – Его голос не меняется, будто он зачитывает статистическую сводку.

– Анклавов? – я часто моргаю, не веря собственным ушам. – На материке? Но… там же мертвая зона.

Харпер усмехается уголком рта, глядя на меня, как на несмышлёного любопытного ребенка, не способного осознать прописные истины.

– Даже в зараженной пустоши есть место для жизни, – философски бросает он. – По территории бывшей Азии разбросано семь анклавов. Независимых друг от друга, но связанных между собой, и каждый, как якорь для выживших.

«Клянусь, я покажу тебе настоящий мир. Он существует, Ари… не только на островах», – внезапно всплывают в памяти слова брата.

Настоящий мир. Неужели это то, о чем Эрик пытался мне тогда сказать? Анклавы… Он знал. Знал, черт возьми, и хотел показать мне…

– И под каждым из них… – ошеломленно начинаю я, уже зная ответ, но всё равно нуждаясь в подтверждении.

– …по гнезду, – кивает Харпер. – Инфраструктура, которую нельзя уничтожить одним ударом. Сквозные маршруты, резервные пути, базы снабжения.

Харпер делает шаг вперёд, взгляд его становится отрешённым:

– Один поезд. Замкнутая система. Состав, на котором нас доставили сюда, беспрерывно курсирует между гнёздами по подземным маршрутам, которых не может быть ни на одной карте. Транспорт не принадлежит ни одному городу. Только ЕМУ.

У меня перехватывает дыхание, пульс оглушительно отдается в висках. Один поезд. Один маршрут. Один центр. Единая артерия, питающая невидимую структуру, выросшую под землёй, подобно корневой системе древнего ядовитого дерева. Я чувствую, как от этой мысли под кожей расползается липкий холод.

– В одном из вагонов я видела капсулы с девушками, – голос срывается на полуслове, дрожит, будто я всё ещё стою в том холодном отсеке среди неподвижных тел. – Они были… обнаженными. Не в сознании, но живые…

– Назад, – перебив меня, грубо командует Харпер, поднимая руку.

Я замираю, переглядываясь с застывшими бойцами. На лицах парней отражаются смятение и страх. Они рефлекторно отступают, в то время как майор шагает вперед, медленно втягивая носом воздух, как хищник, почуявший запах крови жертвы.

В тот же миг откуда-то сбоку появляется огромный мутант. Продолговатая мускулистая тварь с оскаленной пастью и безумным голодом в жёлтых глазах. Он несётся на меня, как снаряд или сама смерть, с такой скоростью, будто между нами нет ни пространства, ни времени.

Воздух застывает в лёгких, словно внутри расправил крылья леденящий страх, мощными ударами пробиваясь сквозь грудную клетку. Пячусь назад, как кукла на изношенных шарнирах, спотыкаюсь и падаю на задницу. От удара в голове взрываются искры, реальность распадается на атомы. Спрятав лицо в ладонях, беззвучно шевелю губами, мысленно прощаясь с жизнью.

«Вот и всё», – обреченно звучит внутри. Сердце замедляет ритм, легкие пустеют, тьма за веками становится гуще, как предзнаменование конца.

Сжавшись в ожидании чудовищной боли, я отсчитываю последние секунды, но… ничего не происходит.

Вместо свирепого рычания шершня, я слышу звуки короткой борьбы, хруст костей, сдавленный вой, затем что-то с грохотом падает рядом. Я дергаюсь, вырываясь из кокона ужаса, медленно убираю руки от лица и застываю в безмолвном шоке. Передо мной, почти касаясь носка моего ботинка, валяется голова. Огромная, уродливая, перекошенная в маске ярости. Жёлтые глаза мгновенно мутнеют, из обрубка шеи торчат вырванные артерии, выталкивающие струи тёмной крови на каменные плиты.

Сдавленный всхлип срывается с губ. Я отползаю назад, помогая себе руками, царапая ладони о щербатый край плитки. Тело, точнее то, что от него осталось, лежит бесформенной массой у ног Харпера. Он стоит над тварью, тяжело дыша и сжимая окровавленные кулаки. Подняв голову, майор смотрит на меня с таким выражением, будто это я только что вырвалась из темноты и напала.

Мне не удается распознать, что скрывается за его взглядом. Укор? Ярость? Обвинение? Потому что в следующую секунду за его спиной возникает второй различимый силуэт мутанта. Затем третий.

Из зияющей черноты каменных арок, из боковых проходов и даже сверху, с балюстрад, что змеятся ввысь, начинают медленно выползать десятки мутантов. Они спускаются по колоннам, словно насекомые…

– Шевелитесь! – рявкает Харпер, выхватывая пистолет.

Его голос мгновенно возвращает бойцам способность двигаться. Пошатываясь, они окружают меня, прикрывая с двух сторон. Харпер стоит по центру, заслоняя своей широкой спиной обзор на пугающую до дрожи картину.

Я слышу щелчок предохранителя, хриплое дыхание, скрип подошв. Но даже всё это вместе не может заглушить пульсирующее напряжение, застывшее в воздухе.

Шершни не бросаются в хаотичную атаку, а медленно, синхронно приближаются, как морская волна, наползающая на берег. Их пасти открываются, из глоток доносится рычание. Мы в капкане. Нас четверо, а их уже больше тридцати, и пистолет всего один, да и тот с неполной обоймой.

– Почему шершни не подчиняются тебе?! – отчаянно кричу я. – На перроне… они не нападали.

Харпер молчит. Его плечи напряжены, вены на шее вздулись.

– Они должны… – хрипло бросает он, вставая в боевую стойку.

Я пытаюсь просчитать наши шансы, и они, мягко говоря, неутешительные. С одним Харпер справился и без оружия, но целый отряд монстров он вряд ли потянет. К тому же шершни нацелены не на него, считая Кайлера своим, а на меня с парнями, – это как раз мы являемся их потенциальным кормом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Кронос – Уильям Демори, основатель острова «Улей» и отец Дианы (матери Эрика и Ариадны). До своей гибели Уильям занимал пост главы Корпорации, которую впоследствии возглавил Дэрил Дерби.

Вернуться

2

Apis mellifera – медоносная пчела (лат). Условное название модифицированного адренохрома, синтезированного в лабораториях «Улья» из крови доноров, находящихся в состоянии острого стресса. Название связано с шестиугольной структурой молекулы и философией «социального улья».

Вернуться

3

Failover (англ.), технический термин, обозначающий автоматическое переключение системы на резервный ресурс или канал при отказе основного.

Вернуться

4

5 махов ≈ 6125 км/ч – гиперзвуковая скорость, которую показывают современные баллистические ракеты, типа «Циркон» или «Авангард».

Вернуться

5

Водный Щит Акватории (сокр. ВЩА) – глобальная оборонительная система, разработанная для защиты плавучих островов от внешней угрозы. Включает сеть управляемых датчиков, блокирующих границы, и управляемых барьеров, действующих в масштабах всей акватории. Стена (Щит) Улья – локальный сегмент ВЩА: массивный высокотехнологичный барьер, окружающий столичный остров Улей.

Вернуться

6

Отсылка к событиям из трилогии «Улей», где генерал Одинцов расстреливает Кроноса (Уильяма Демори) и Марию по приказу самого Кроноса.

Вернуться

7

Гравиметрический подъёмник – технология вертикального перемещения, основанная на управляемых гравитационных полях. В отличие от механических лифтов, платформа такого подъёмника «плавает» в потоке антигравитации, создавая бесшумный плавный подъём.

Вернуться

8

Глиф – элемент письма, вырезанный или начертанный на камне или дереве древний символ.

Вернуться

9

Драссиан – анклав выживших, находящийся на восточном побережье Камчатки.

Вернуться