Марк Салимов
Низковольтовые руны высокого напряжения

Марк Юрьевич Салимов

Низковольтовые руны высокого напряжения

(псевдонаучно-фантастический бояро-попаданческий роман на производственную тему)

Светлой памяти моего школьного учителя физики, заслуженного учителя Казахской ССР и советского педагога-новатора Георге Виктора Николаевича, а также памяти лучших в мире советских учителей: действительно лучших, хороших и просто, быть может, нами так и непонятых, посвящается…

Книга первая, часть первая

Вроде ещё не Рио, но точно уже не Канзас

Пока что ещё маловразумительная авторская аннотация

В середине 20 века один англосаксонский))) учёный свёл всё существующее многообразие параллельных миров к единой системе физических констант и математических уравнений, из которых вывел четырёхуровневую классификацию этих миров.

К первому уровню он отнёс миры с привычными законами, ко второму – миры с другими физическими константами, к третьему – возникающие в рамках многомировой квантовой интерпретации, а к четвёртому – миры с иными законами бытия.

Предлагаемый вниманию читателя мир образовался ещё в петровскую эпоху как результат пересечения миров третьего и четвёртого уровней, когда в слегка отличный от нашего мир пришла во всех смыслах невероятная вероятностная магия.

С тех пор здесь проявляются и эффекты «намоленности» изображений, включая не только лики местного бога подозрительного происхождения, но и руны или, к примеру, условные

изображения электрических элементов, чем пользуются попавшие сюда друзья – простой советский электрик и недоучившийся инженер электронной техники…

Несколько вразумляющий пояснительный фрагмент из четвёртой главы

– Намоленность, говорите? – лихорадочно бормотал Марк, зачем-то просматривая лист со схемой на просвет и переворачивая его так и сяк, – Миллионы инженеров, студентов и учащихся по всему миру, не говоря уже об учёных, преподавателях и простых любителях! Да только в нашем НЭТИ было более десятка тысяч студентов и преподавателей, часть из которых ежегодно пополняла многомиллионную армию этих замоленных специалистов!

А перед внутренним взором проносились годы детского увлечения в технических кружках и секциях, разницу между которыми он так до сих пор и не осознал, бессонные ночи перед экзаменами и зачётами в институте, постоянно перемежаемые работой на кафедре родных электронных приборов, и, наконец, организованный неугомонным Виталием бесконечный конвейер принимаемой им на ремонт бытовой и производственной аппаратуры.

Но самое главное – схемы, схемы и ещё раз электрические принципиальные схемы, такие же бесконечные, как и тот доставший конвейер. Сотни и тысячи принципиальных схем из учебников, техсправочников и техпаспортов, журналов и радиолюбительской литературы.

И всего лишь пара-другая десятков условных обозначений для наиболее употребительных элементов на всех этих принципиальных электрических схемах: сопротивление, которое к тому же ещё и резистор; конденсатор, именуемый технарями просто кондёром; катушки, с сердечниками или без; всякие ионно-электронные лампы и транзисторы вместе с прочими полупроводниками, а также куча прочих акустических и коммутационных приблуд…

А с учётом схожести условных обозначений таковых элементов во всём оставленном мире и многочисленности армии его как уже подготовленных, так и готовящихся специалистов, равно как и просто любителей электронной техники, намоленность условных обозначений на этих схемах, «равная общей сумме отдельных произведений среднего времени моления каждого верующего, помноженного на такую же усреднённую интенсивность его молений и Всеобщую Единую постоянную», должна тогда просто неимоверно зашкаливать!

В общем, просто дух захватывало от разворачивавшихся в тренированном фантастической макулатурой воображении технических, а если быть точным, то конечно, технологических перспектив, поскольку ни волшебную палочку, ни сопоставимый с гиперболоидом Гарина мощный углекислотный лазер одними лишь гостовскими обозначениями не нарисуешь…

Самое распоследнее авторское предупреждение

Всё изложенное в этом произведении является фантазией автора, все образы действующих лиц являются собирательными, все их личные данные являются вымышленными, а любые найденные совпадения автор намерен считать непреднамеренными и случайными.

При этом, автор оставляет за собой право разделять или не разделять мнения персонажей, включая высказанные от первого лица, а их высказывания могут содержать неодобряемую автором ненормативную лексику (но конечно не мат) на любых языках.

Автор произведения имеет башкирское происхождение, его постоянный идейный соавтор считает себя русским, друзья и родные обоих находят в себе корни самых разных народов, а все они вместе относятся друг к другу с искренним уважением и просят других не искать в произведении признаков какой бы то ни было национальной дискриминации.

Всё имеющее хоть какое-то отношение к религии, религиозным верованиям и воззрениям, описанным в рамках данного произведения, относится исключительно к альтернативному миру и не имеет отношения к вполне уважаемым автором верованиям нашего мира.

Потребление алкогольных напитков, табачных изделий и наркотических веществ, которое может упоминаться в отдельных эпизодах данного произведения, не является пропагандой этих вредных для здоровья привычек, поскольку обусловлено лишь особенностями образа действующих лиц, общей логикой повествования и также осуждается автором.

И наконец, будучи написанным в развлекательных целях, произведение не может являться учебным пособием по каким бы то ни было научно-техническим дисциплинам, а его автор оставляет за собою право на ляпы, замечания по коим им с благодарностью принимаются.

Все права на данное произведение и его отдельные части защищены законами Российской Империи об авторском праве и на основании соответствующих параграфов Гражданского Уложения от 1911 года принадлежат его автору или другим законным правообладателям.

Всяческое использование данного произведения либо же каких-либо его отдельных частей в коммерческих целях, равно как и некоммерческое распространение текста произведения либо его отдельных частей на любых носителях или в публичных сетях без выраженного в письменной форме согласия автора, категорически возбранено.

Рекомендовано для чтения особами обоего пола, из числа достигших 18-летнего возраста.

Крайне необходимое авторское предисловие

Путь в тысячу вёрст начинается «на посошок», а всякая непонятно кем и на кой наваянная книга в ещё большее количество знаков должна, по моему скромному мнению, начинаться с такого вот авторского предисловия, в котором автор, как честный человек, просто обязан принести свои извинения хотя бы той части обманутой в лучших ожиданиях читательской аудитории, которая не найдёт в этой книге то, что так долго и упорно искала.

Мысль изречённая есть ложь, как необыкновенно ёмко и точно для поэта отметил классик, и никакая короткая аннотация или, прости боже Единый, синопсис не дадут читателю того ясного понимания авторского замысла, каким его может представить читателю только сам автор вот такого вот, с позволения сказать, литературного произведения и только в рамках вот такого вот нудноватого авторского предисловия.

А потому спешу просить прощения читателя за всё то время, которое он, быть может даже напрасно, потратят на прочтение всей этой околонаучной, но несомненно фантастической галиматьи, во-первых, и объяснить для чего, почему и о чём вся эта галиматья, собственно говоря, была тогда мною написана, во-вторых.

Так вот, что касается этого «во-вторых», основным побудительным мотивом к написанию данной книги стала многолетняя и безотрадная тоска по любимой моей радиоэлектронике, которой мне пришлось наиподлым образом изменить в пользу маркетинговой аналитики и периодически поставляемой ею чечевичной похлёбки по тридцать сребреников за каждую миску после начала перестройки и «святых» девяностых в нашей стране.

Нет, в сравнении с многотысячной армией не изменивших своему призванию технических специалистов и научных работников, по причине ликвидации большинства отечественных промышленных предприятий и научных подразделений вынужденных осваивать смежные или же какие-то ещё другие, но достаточно близкие им профессии, по тем временам я жил вполне себе очень даже неплохо.

Я вкусно, разнообразно и досыта ел, хоть изредка и стеная от алкогольных интоксикаций; основательно расслаблялся, хотя, признаться, особо и не напрягался; поглощал сериями не менее излюбленную научно-фантастическую литературу; дисциплинированно выплачивал за квартиру по ипотеке в не мною построенном доме, да и ни одного дерева, правда, за эти годы, к сожалению, тоже не посадил, но зато породил сына и воспитал дочь…

– Чего ж тебе тогда ещё надобно, старче? – ожидаемо спросит меня пытливый читатель.

– Тяжек воздух нам земли! – отвечу я пытливому читателю в духе того же незабвенного Александра нашего Пушкина за всех тех, кто и спустя много-много лет до сих пор помнит тепло хорошо прогретого паяльника и хвойный запах дымящейся канифоли, фотокювету с хлорным железом и розовые дорожки протравленной текстолитовой платы, басовитый гул силовых трансформаторов и загадочные огоньки разгорающихся электронных ламп…

И тяжек нам воздух планеты вовсе даже не потому, что давит на нас его сотня не так уж и лёгких килопаскалей, а потому, что к этому в общем-то привычному грузу добавилась ещё и тяжкая ноша никем не востребованных специфичных знаний, нигде не использованного практического опыта, но, самое главное, так и не реализованного творческого потенциала.

– Так сделай это своим увлечением, что ли, – продолжит изгаляться пытливый читатель.

Ох уж этот кочующий из произведения в произведение какой-то среднестатистический, но анекдотически яркий читающий пытатель! Не понимает сей товарищ, что даже во времена того же исторического материализма семейному человеку было трудно разорваться между чтением журнала «Радио» и сказки ребёнку, поиском деталей по свалкам да барахолкам и копкой картохи на участке у тёщи долбёжкой дырочки в печатной плате и [ц е н з у р а]…

А уж в нынешние-то напряжённо-динамические времена, когда свободного времени у нас, работающих женатиков, нет, как говорится, от слова «совсем», а оставшегося времени нам едва ли хватает на самое необходимое; когда бытовая техника нередко обходится нам на иной распродаже дешевле использованных при изготовлении деталей, а наши гениальные технические задумки устаревают быстрее травления дорожек на той же печатной плате?

Конечно, несмотря на все эти, быть может только надуманные мною, трудности, и сегодня остаются ещё как у нас в стране, так и за её пределами, настоящие энтузиасты паяльника и печатной платы, которые наперекор неумолимому времени и жизненным обстоятельствам показывают со страниц интернета свои немудрёные самоделки из деталей от разобранных советско-буржуйских девайсов, а нам только и остаётся что грустно завидовать им.

Более того, естественным образом откликаясь на появившиеся потребности, со временем в мире развилась и целая индустрия по их удовлетворению: от продажи старых деталей и до травления печатных плат, намотки трансформаторов и всяких прочих им подобных услуг.

Но ведь опять же, как нам известно, все эти наидостойнейшие исключения только лишний раз подтверждают правило, с одной стороны, и, сказать откровенно, зачастую напоминают больше какую-то реконструкторскую субкультуру, с другой стороны.

В общем, вот так вот ворчливо брюзжа, болезненно ностальгируя и самоутешаясь, и жил я все эти не самые простые годы в истории моей жизни и нашей страны, пока наконец-то не наткнулся в сети на один из симуляторов электронных схем, позволяющий легко и быстро моделировать их работу в режиме реального времени, в результате чего и возникла у меня сумасбродная идея с написанием данной книги.

Перефразируя датского физика и философа Нильса Бора, буду надеяться, что идея эта моя оказалась достаточно сумасбродна, чтобы стать интересной и моему читателю, ведь ежели она не окажется таковой, то, по словам всё того же учёного, от неё тогда не будет и толку, А по словам англосаксонской женской писательницы-романистки Элизабет Гилберт, идея может оказаться и столь безумной, что, глядишь, вполне может и сработать.

Сама же идея, собственно говоря, заключается в существовании такого мира, для которого магия представляет собой всего лишь не нарушающий закона сохранения энергии процесс перераспределения вероятности случайных событий и использование свойств намоленных некими божествами или их многочисленными адептами изображений.

Причём «намоленными» в этом мире оказываются не только лики местного божка пока не совсем ясного происхождения, но и ниспосланные некогда сим божеством 256 магических рун, равно как и любые другие достаточно заряженные ментальной энергией изображения любого другого мира, в том числе, и условные графические изображения принципиальных электрических схем, чем всё более активно и более творчески пользуются попавшие сюда друзья – простой советский электрик и недоучившийся инженер электронной техники…

Ну а что, сформулировал же Артур Кларк в далёкие и весёлые семидесятые один из самых известных законов своего же имени, гласящий, что всякая достаточно развитая технология в принципе неотличима от магии? Да к тому же и другой закон Кларка призывает нас всех отважиться и сделать шаг в невозможное, чтобы только найти пределы возможного…

– Какая же это магия? – снова влезет пытливый читатель, – Это, как его, гиперболизм!

В моём предисловии я попросил бы не выражаться, ибо какое же это преувеличение, когда настоящая магия и есть?! Ведь «творчество» происходит от глагола «творить», то есть оно уподобляет нас богу не столько по образу и подобию, сколько по действию, и техническое творчество здесь завсегда было вне какой бы то ни было конкуренции!

Какие мои доказательства? – это я уже предвосхищаю вопрос всё того же читателя, коего так и не смог соблазнить кокаин… тьфу ты, канифолью и хорошо прогретым паяльником.

Согласен, ароматный дымок канифоли и жар хорошо прогретого паяльника, ощущаемый в вашей руке, а не в какой-то другой части тела – это конечно же ещё не магия, но разве не магией является сама передача электроэнергии на расстояние, её хранение и последующее преобразование в другие виды энергии? Да хотя бы и в ту же самую тепловую!

Ну а разве не чудесная магия превращает груду собранных по всяким там свалкам, то есть по сути техническим кладбищам, а потому и до того заведомо мёртвых радиоэлектронных внутренностей в оживающие на глазах артефакты: поющие разными голосами приёмники, говорящие голосами далёких друзей радиопередатчики, телевизоры с живыми картинками и даже способные на всё уже перечисленное компьютеры?

– И в самом деле, настоящая магия! – будет вынужден наконец согласиться со мною всё тот же пытливый читатель, не преминув добавить при этом с лёгкой ехидцей, – Правда, в крайних примерах магия ваша получается с откровенным душком некромантии, но так уж и быть, спишем это на особую специфику техномагического производства!

Что же, вот тут-то как раз я с читателем спорить даже не собираюсь, поскольку нынешний наш не в меру пытливый диванный читатель разбирается в магии вообще и в некромантии в частности гораздо лучше и намного глубже, чем какой-то бывший инженер электронной техники в электричестве вообще и в своей электронике в частности. Главное, что по этому поводу разногласий у нас теперь, вроде, нет.

Вполне предсказуемые коллизии у нас могли бы возникнуть при обсуждении допущений с теорией вероятностей и эффектом так называемой намоленности культовых изображений, однако этого весьма сомнительного удовольствия придётся лишить даже самых пытливых читателей, ибо в этой теории вероятностей часто путались и самые известные математики, а так называемая намоленность официально не признана даже самой Церковью…

Ладно, коль скоро с главными идеями повествования мы понемногу разобрались, хотелось бы тут добавить ещё и несколько слов о его главных героях, реальными прототипами коих стали два друга детства: собственно, автор представленного произведения – электронщик по первому образованию и его друг, товарищ и разве что только не брат – электромонтёр по жизни и один из доблестных участников строительства Крымско-Керченскогого моста.

Впрочем, по поводу того, что он мне не брат, несмотря на все наши внешние и внутренние различия, включая разрез наших глаз, меня уж давно и прочно терзают смутные сомнения,

связанные с нашим поистине мистическим жизненным сходством, издревле наблюдаемым разве что у разлучённых повивальными бабками однояйцевых близнецов.

Начать хотя бы с того, что оба, пусть даже и очень ревниво следуя друг за другом, прошли одни и те же детские увлечения, начиная с чтения вдохновившей обоих на все следующие жизненные шаги научной фантастики и заканчивая, но не ограничиваясь, прочей прозой и лирикой, физикой и химией, астрономией и электроникой, фотографией и…

Что? Порнографией? Нет, всякой эротикой вообще и её самыми крайними проявлениями в виде порнографии в частности каждый из нас в пубертатный период, ясное дело, как и все прочие пацаны интересовался, но как-то постольку-поскольку, не делая из этого какого бы то ни было патологически постоянного увлечения.

Однако, если даже и практически одновременные мальчишечьи опыты с самыми первыми затяжечками вредной, как говорили сами курящие взрослые, сигареты, не менее вредными первыми глотками вина из бутылки и первыми поцелуями вредных девчонок на дискотеке ещё как-то могли сойти за последствия общей компании, возраста и мест проживания, то следующие годы на удалении без сведений о товарище только усилили это сходство.

Оба, как оказалось при встрече, независимо друг от друга покинули казахстанскую целину и, хотя и в разное время, но всё ж вернулись в Россию, причём оба выбрали для поселения Рязанскую область, где у обоих уже проживали их непутёвые шуряки, то есть братья жён, причём у обоих уже от второго и, дай боже Единый, последнего брака.

У обоих, и так к сожаленью бывает, с первыми жёнами остались их сыновья, а со вторыми появились дочки с именами, начинающимися на две одинаковые первые буквы, в то время как жёны во вторых браках насчитывают одинаковую численность букв в своих именах, и обе (хотя и по разным причинам) остались на своих девичьих фамилиях.

Ко всем перечисленным совпадениям можно добавить и то, что прототипы обоих главных героев в настоящее время проживают со своими одинаково молодыми жёнами в квартирах с одинаковым количеством комнат, оба, но опять же, по совершенно различным причинам не имеют сейчас личных автомобилей, но зато и практически не имеют вредных привычек вроде курения, крайней степени алкоголизма и явно выраженного старческого маразма…

– Куда ж ты завёл нас, рязанский старик? – вновь разволнуется наш пытливый читатель.

Куда, куда… Куда надо, туда и завёл. А завёл я вас в это болото словесное исключительно ради того, чтобы максимально правдоподобно обосновать правомерность одновременного переноса личностно-информационных матриц главных героев в непутёвые головы чем-то схожих с ними разнояйцевых близнецов. Ну пожалел я их переносить в, гм, однояйцевых!

Здесь, пожалуй, было бы совсем не лишним заметить, что в этом параллельном переносе в параллельный же мир невольно просматриваются и чёткие непреднамеренные параллели с реально сложившимися жизненными ситуациями прототипов этих главных героев, потому как не бытие определяет у них сознание, а сознание определяет их бытие.

Будучи типичным интровертом и ежечасно рефлексирующим техническим интеллигентом довольно родовитых башкирских корней, первый герой, которого до описываемых в книге событий все звали Маликом (с ударением на первом слоге), после квантового переноса его сознания в параллельную вселенную поневоле становится Марком, что произошло и с его прототипом по возвращении в родную Россию из оставшегося не чужим Казахстана.

Точно так же, живя и работая в самом что ни на есть параллельном мире современной нам постсоветской Рязани, он до сих пор путается в двух своих одинаково родных ему именах, в двух своих культурно-исторических и этнических ипостасях, считая родными одинаково близкие ему башкирский и русский народы, что выразилось не только в матримониальных его предпочтениях, но и в серии использованных в первой главе статей.

Со вторым, но не менее главным героем всё гораздо проще и как-то ещё параллельнее, что ли, ибо ему всё всегда и везде в любом из миров параллельно, а потому ему проще на этом и том свете жить. Прямой как натянутая меж не ошкуренных столбов проводка и такой же электрозанозистый, в крайнем случае он, если надо, согнётся, но не сломается, прогибаясь под соответствующим для жизненных обстоятельств углом.

Похоже, всё ж таки настала пора наконец пояснить, что использование в качестве главных героев себя и своего друга детства в этом случае не стоит принимать за попытку какого-то откровенно нескромного личного прославления, поскольку подобный приём всего-навсего позволяет не задумываться об образах и характерах этих самых героев, наделяя их хорошо известными автору психологически выверенными чертами.

Самокритично оценивая, а временами даже заново переоценивая эти отнюдь не случайные (по Блоку) черты, автор не только сдерживает себя в никому не нужных попытках слепить на их не самой жестяной основе образы каких-то непобедимых и всезнающих суперменов, но и наделяет их обладателей не столь выдающимися, зато реальными возможностями как физического, так и интеллектуального планов.

В том смысле, что когда-то увлечённый, однако же ни дня не проработавший по «родной» специальности электронщик не прыгает выше полулюбительского уровня своей головы, а его брат-электрик остаётся всего-навсего квалифицированным электромонтёром.

Более того, за редким исключением некоторых отдельных моментов, при создании данной книги автор честно пытался пользоваться только своей достаточно хорошей, но отнюдь не феноменальной памятью так и не состоявшегося электронщика и также честно старался не пользоваться ресурсами интернета для повышения технической грамотности своих героев, а потому с благодарностью примет любую конструктивную критику их технических ляпов от более опытных и профессиональных, но так и не состоявшихся коллег.

И раз уж тут наконец-то зашла речь о благодарностях, то в первую очередь автор хотел бы выразить таковую прототипу второго, а то, быть может, и первого (это как ещё посчитать) героя, то есть электромонтёру больших и малых академических, э-э, мостов, другу детства Виталию Князеву за его плодотворные идеи по месту и времени завязки описанных в этой книге событий, а также ряду других и не менее интересных идей.

Ни в коем случае не во вторую и даже не в предварительно первую очередь, а, скажем так, вне какого бы то ни было конкурса хотелось бы выразить публичную благодарность своей любимой супруге Оле, бывшей стюардессе советских международных авиалиний, которая тоже до сих пор тоскует по небу и без ангельского долготерпения и понимания со стороны которой эта книга просто никогда не была бы написана.

Ну и, как полагается, напоследок хотел бы выразить самую искреннюю признательность и горячую благодарность своему любимому писателю Антону Павловичу Чехову и не менее любимому и непонятому поэту Игорю Северянину, чьи замечательные произведения в той или иной, но дозволенной действующим законодательством степени были использованы в этом, с повторного позволения сказать, литературном произведении.

Скажу даже больше: пролог в этой книге так и вообще в довольно значительной степени и совершенно намеренно скомпилирован на основе известных чеховских произведений, что позволяет использовать его ещё и в качестве своеобразного литературного теста на знание этих самых произведений, включающих не только рассказы, повести и пьесы Чехова, но и его записные книжки, а также опубликованную личную переписку.

Так что, приятного чтения, дорогие мои читатели, которых, как я искренне очень надеюсь, данное авторское предисловие только ещё больше запутало и, которые наконец-то плюнут на всё, отринуть в сторону томительную суету повседневной рутины и разберутся во всём навороченном здесь фантастическом безобразии самостоятельно!

Пролог, с коего редко когда чего начинается, но который иногда очень многое объясняет

Божия сила есть произведение Божией массы на Божие же ускорение!

Из бородатого гимназического анекдота времён Российской Империи

Ванька Жуков, десятилетний мальчик, вырванный около года назад из ученья у сапожника Аляхина и поступивший во второй Императорский магический лицей после раскрытия его высокого магического дара, в ночь под Откровение Единого вновь не ложился спать.

Едва лишь с нетерпеньем дождавшись, пока соседи по дортуару уснут, он достал из своего шкапа чернильницу-непроливайку, ручку с нержавеющим пером и, разложив перед собою слегка уже мятые, но всё ж ещё чистые листы будущего черновика, стал писать.

Прежде чем вывести первые буквы, Ванька задумчиво глянул в окошко, покосился на лик Единого, по обе стороны от которого повисли полки с учебниками, и судорожно вздохнул. Листы белоснежной бумаги лежали перед ним на столе, а сам он сидел за столом на стуле.

«Реферат по основам общей магической артефакторики», – писал он, старательно выводя аккуратные синие буквы на первой странице, – «Ученика 1-го класса «б» императорского магического лицея № 2 города Москвы, высокоодарённого Жукова Ивана Макаровича».

Начинать надобно с первых магических проявлений, – разумно предположил Ванька, чей словарный запас основательно пополнился уже после первого семестра в лицее, – То есть начну с первых Откровений Единого, да будет запечатлён в веках Пресветлый Лик Его!

«Вся магическая артефакторика,» – с непривычки пока не больно сноровисто продолжил он, осторожно умакая перо в чернильницу, дабы не преумножать число клякс пусть даже и в черновике, – «Равно как и прочая магическая наука в целом, ведёт начало от Первого Откровения Единого, кое Он ниспослал избранным из числа уверовавших в Него».

Ванька вновь глянул в тёмное окно, в котором мелькало отражение почти разрядившегося, а потому то и дело предупреждающе помаргивавшего огонька магической свечки, и живо вообразил перед внутренним взором Первое Откровение Единого, благо, что не далече как вчерась слушал об этом предпраздничную проповедь на уроке Закона Единобожия.

Единый в его представлении был, как и на картинках в учебнике, весьма схож с покойным дедушкой Константином Макарычем, маленьким, тощеньким, но необыкновенно юрким и чрезвычайно подвижным старикашкой с неизменно смеющимся и добрым лицом.

Ванька вспомнил, как именно перед этой порой дед всегда ходил в лес за ёлкой для господ и конечно же брал с собою своего единственного, а потому и неизбежно любимого внука. Ох и весёлое же было тогда времечко, что теперича и не говори!

Совместно срубленную ими ёлочку тащили в господский дом, а там принимались убирать её, причём больше всех хлопотала над нею Ванькина любимая боярыня Ольга Игнатьевна, которая не только часто угощала Ваньку сладкими леденцами, но и, навроде как, с нечего делать научила читать, писать, считать до ста и даже танцевать мазурковую кадриль.

Поклон намагиченной партнёрше и таким же призрачным боковым парам. Теперь, взяться за руки на уровне плеч в общий круг и начали на восемь тактов! Четыре ку дё талон влево, четыре ку дё талон направо. Дальше лицом к боковым партнёрам, руки сложены на груди, гран шене на па глиссе: скользя в левую диагональ, смена с партнёрами правыми плечами, затем левыми, снова правыми и встречаем своего партнёра уже в позиции визави…

Ясное дело, что все эти «дёталоны», «граншене» да «паглиссе» звучали для Ваньки словно некая турецкая тарабарщина, однако же природный ум, крестьянская сметка и прекрасная память неизменно делали своё дело, навечно запечатлевая в ней движения и их порядок.

Подходя ко всякому делу весьма ответственно, Ванька и в танцах работал ногами серьезно и с чувством, делая себе при этом необыкновенно строгое лицо и так выворачивая колени, что походил на игрушечного паяца, коего временами судорожно подёргивали за ниточки.

– Да не так же, Ванька, не так! – досадливо, но совершенно беззлобно кричала боярыня, останавливая музыкальный манограф, заново перезапуская восковый валик и становясь на место его маленькой, полупрозрачной и невесомо-воздушной магической партнёрши.

Томно сгибая стан и закатывая глаза, Ольга Игнатьевна старалась делать вид, что она едва касается пола, хотя ей и самой казалось уже, будто она пролетает где-то высоко в облаках, всею своею стройной фигурою выражая от того полнейшее наслаждение и восторг.

Глаза её словно не видели провинциального убожества гостиной в родительском доме, но она уверенно порхала по ней, совершая выверенные променады, скольжения и фигуры, ну а Ванька, обводя её вокруг себя на одном колене, ощущал тонкий запах парижских духов.

Однако столь весело Ванька жил только пока ещё была жива его мать Пелагея, служившая в горничных в боярской усадьбе Живаревых. Когда же мать умерла, осиротевшего Ваньку спровадили сначала в людскую кухню к дедушке, от него в Москву к сапожнику Аляхину, и только от того уже он попал во второй императорский магический лицей.

А дедушка Ванькин помер как раз незадолго после того, как сдал внука, что называется, с рук на руки и честь по чести, в этот самый лицей, где Ванька с тех пор и мучается по сей день не в пример даже как бы поболее, чем в учении у того же Аляхина.

Как рассказывали Ваньке навестившие его Алёна с кривым Егоркой, Константин Макарыч после за месяц от водки сгорел. Может, конечно, и не от водки вовсе, но от тоски, а народ там в деревне пустую напраслину, как это у них по обыкновению водится, зазря говорит…

Покривив рот, Ванька судорожно вздохнул, сжал в недавно только окончательно отмытой руке висящий на груди золочённый орех, ласково огладил стоявшую рядом с ним на столе гармонию – всё, что у него осталось от усопшего дедушки, и опять уставился за окно.

А погода за окном великолепная. Воздух свеж, прозрачен и тих. Ночь темна, но с третьего пансионского этажа виден весь лицейский городок вместе с прилегающими постройками, разросшимся старинным парком с большущим прудом и бумагодельными мануфактурами братьев Троесуевых из клана Юсуповых. Небо засеяно весело подмигивающими звёздами, и Млечный Путь вырисовывается так ясно, словно его выбелили на той же мануфактуре…

Ванька снова, но уже с какой-то благостною умиротворенностию, вздохнул, умокнул перо и продолжал писать: «Первое Откровение Единого снизошло в утро 1-го января 1719 года, когда восставший со сна снедаемым от головной хвори после праздничной ассамблеи царь Пётр цельный час бездумно, не моргая и безотрывно созерцал светлый лик Единого».

Написав это и нарисовав в своем богатом воображении уже царя Петра, Ванька тут же ещё раз помянул добрым словом милого дедушку Константина Макарыча с его вечно пьяными глазками и пагубным пристрастием к нюхательному табаку, как и царь Пётр страждущего кажное первое января, впрочем, как и кажные понедельники, однако же безо всякого на то толку созерцавшего мутными взорами опустошённые накануне бутыли казённой водки.

«А просто светлым Лик прозывался только до той поры,» – писал он дальше, – «Потому как опосля того часового царёва бдения ликописная доска полыхнула внезапно хладным и неопалимым светом да и светит неугасимо по сей день, а всякий намоленный лик Единого с той самой поры называют Пресветлым, ежегодно празднуя день Первого Откровения».

А Москва ить и впрямь город большой, – подумал Ванька, в который уж раз заглядывая в затемнённое полуночью окно и с грустной улыбкою вспоминая адресованное «на деревню дедушке» письмо, дошедшее до означенного под адресом Константина Макарыча вопреки всем законам как простого человеческого, так и даже неординарного магического бытия.

Стоило ему опустить письмо в почтовый ящик, как советовали сидельцы из мясной лавки, так и сразу помчались по разбитым ухабами русским дорогам почтовые тройки с пьяными ямщиками, звонкими колокольцами да его наскрозь намоленным-перемоленным письмом.

Вот тогда-то и обратили на Ваньку внимание особо натасканные люди в чёрном из шестой экспедиции третьего отделения собственной Его Императорского Величества канцелярии, которые денно и нощно искали, но, главное, в конце концов находили по всей необъятной Российской Империи таких одарённых ребят, каковым, по его счастью, оказался и Ванька.

Смертельно побледнел сапожник Аляхин, тоскливо завыла хозяйка, попрятались по углам подмастерья, когда, как запомнил на всю жизнь Ванька, сокрушая на своём пути запертые двери и походя обращая в прах стальные замки и засовы, в дом вошли те люди в чёрном.

– Этот, что ли, ваш внучек, Константин Макарыч? – уважительно обратился старший из них к вошедшему вслед за ними дедушки, указывая рассерженным взглядом на очередной раз распятого на скамейке для порки Ваньку со связанными под нею руками-ногами.

– Дык он самый родимый и есть, вашбродь! – кивнул дедушка, с на редкость серьёзным лицом и со смешно растопыренными локтями и кудахтаньем, будто защищавшая курёнка наседка, бросаясь развязывать исполосованного сапожницкими шпандырями Ваньку.

– Уф-ф, – тяжко вздохнул старший, – Сними-ка с меня, Елдырин, плащ, ужас как тут у них жарко! Должно полагать, к дождю. Да подай-ка мне тот самый конверт без марки.

– А кунвертец-то у меня, вашбродь, – живо подскочил к ним дедушка, – Вот, пжалте-с!

– Аляхину, – посмотрел старший в изрядно помятый листок, в котором приподнявший с трудом голову Ванька узнал своё письмо, – Аляхину всыпать сотню его же шпандырей и на его же скамье! Такая вот, так сказать, гекатомба во его искупление у нас получится…

– Кхе-кхе-кхе, – робко прокашлялся дедушка, – Осмелюсь вам напомнить, вашбродь…

– А по окончании, – спохватился старший, заглянув куда-то в конец письма, – Если тот останется жив, разумеется, тюкните его и разочек сапожной колодкой по темечку, да чтоб присомлел. Тэк-с, что там далее в нашей программе? Хозяюшке селёдок насовать в харю? Угу, однако так уж и быть, красоту этой самой харе, хе-хе, попросил бы особо не портить! Остались теперь подмастерья? Ну, господа, это уже несерьёзно! Не посылать же нам их… А куда нам их не посылать? Ага, не посылать же нам их в отместку за водкой в кабак да за огурцами к хозяину, у коего они эту самую закусь должны всенепременно наворовать.

– Ну а как же его волосья?! – простонал окончательно уверовавший в невозможное чудо Ванька, по-хозяйски укутанный заботливым дедушкой в один из необыкновенно мягких и тёплых чёрных плащей, небрежно сброшенных Елдыриным на одну из аляхинских лавок.

– Какие ещё волосья, Ваня? – переспросил старший, – Единый бог, прости, брат, а я-то и позабыл! Пришибеев, повыдёргивай-ка волосья у Аляхина за все его выволочки… эй-эй! Токмо на голове И поехали, что ли, здесь мы вроде бы как уже всё. Надень только на меня плащ, Елдырин, а то кое-кто тут двери повышибал, вот и сквознячком апрельским подуло, знобит, знаешь ли… Где плащ мой, Елдырин?! И куда делся этот пронырливый старичок?!

Как позже Ваньке в лицее рассказали его новые друзья и соседи по дортуару, подобное в этих случаях происходит всегда, ибо для работы будущего мага с кривыми распределения самого мироздания русский одарённый должен быть неколебимо уверен не только в своей вере в наилучший из возможных исходов, но и в своём Царе и в своём Отечестве, каковые почитают долгом обеспечивать такой исход для укрепления веры одарённого в свои силы.

– В своей Вере, Царе и Отечестве, – с чувством благоговейной гордости, однако же едва слышно, дабы не разбудить соседей по дортуару, пробормотал Ванька, – Вот здесь-то как раз и надобно бы и про другие царства-государства помянуть полноты слова для…

«Примерно о ту же пору», – почесавши затылок, написал Ванька, – «Откровения свыше были ниспосланы и самым разновеликим людишкам из других земель, но за наибольшим числом сбежавшихся отовсюду лицезреть сие чудо видоков благородного происхождения, за самое Первое Откровение почитают всё ж таки случай с русским царём Петром.

– И да не будет у тебя, у народа твоего, равно как и у прочих (народов), отныне и во веки веков, иных ликов перед единым ликом моим, и да будете лишь на него молиться ты, твой народ, равно как и прочие (народы) и да поможет тебе, народу твоему и прочим (народам) лик мой единый в едином его начертании! – сказывалось в Первом Откровении Единого.

– И посылаю Я тебе и народам твоим, равно как и прочим (народам), азбуку рунную, коя воплотит все начинания твои, народов твоих и прочих (народов) из устремлённых ко Мне, Богу Единому твоему, молитв, – нещадно гремело в без того больной царской головушке почти сразу же следующее, то есть уже второе по счёту Откровение Единого.

Изрядно напрягши свою пусть даже вполне изощрённую память и самую чуточку глянув в страницы учебника, Ванька как мог описал открывшиеся инициировавшемуся царю Петру знания рунного алфавита, названия и назначения всех элементов, а также правил их связи.

«Всего же Единым было ниспослано царю Петру рун всяких числом ровно 256», – писал он, медленно выводя буквы, – «И кажному первоодарённому открылось тако же столько, ибо все первоодарённые были равны одинаково пред ликом нашего Бога Единого.

А сами же руны ниспосланные суть есть не наша кириллица, не какая глаголица и даже не латинские либо же греческие письмена, но угловатистые знаки как у древних германцев.

По первой очереди в азбуке рунной идут цифири, коих было ниспослано в числе ровно 10, то есть от пустого нуля и до натурной девятки. По второй очереди за ними следуют буквы всякие и знаки разнообразные для письма, коих было ниспослано в числе ровно…»

Вот в этом-то месте Ванька и заглянул самую малость в учебник, не забыв возблагодарить Бога Единого за то, что нету рядом с ним юркого как оставшийся в деревне кобелёк Вьюн, а потому и почти такого же вездесущего, но не столь ласкового, хотя и всегда почтительно смиренного лицейского учителя основ общей магической артефакторики Беликова.

Под этой почтительностью и смирением скрывается наиковарнейшее ехидство, поскольку никто из преподавателей не умеет лучше его так подкрасться невовремя и цапнуть за руку с зажатой в ладошке шпаргалкой, забраться в уборную с курящими мальчиками и изъять у них спешно попрятанные папиросы при личном досмотре. А то ить как бы чего не вышло

Лицеисты уж не раз устраивали ему тёмную, отбивая ноги метко выпущенными ледяными копьями, пару раз душили искусно закрученными вихревыми потоками, а каждый выпуск пороли до смерти обретшими собственную волю прутьями, но он всякий раз выживал.

Одно время в среде лицеистов ходили упорные, однако же ничем не подкреплённые слухи по поводу того, что учитель Беликов-де практикует запрещённую некромантию, якшается с тёмными силами, да и вообще, давно уж и сам переродился в самого настоящего лича, то бишь в отвратительную и поганую богопротивную нежить.

Слухи эти, обрастая всё более жутковатыми подробностями и ещё более ужасавшими всех уточнениями и дополнениями, ходили по их лицею довольно долго и прекратились только после выступления приглашённого дирекцией чтимого всеми лицеистами доктора Чехова.

– Некромантия, друзья мои юные, – сразу же объявил их любимец Антон Палыч, озорно поблёскивая стёклами неизменного пенсне и неповторимым взглядом грустно смеющихся серых лучистых глаз, – По самой изначальной сути своей представляет собою всего лишь плод какого-то больного писательского воображения, воображения писателей-фэнтазёров, к коим ваш покорный слуга имеет некоторые основания иногда причислять и себя.

– Таково же, – смог наконец продолжить доктор-фэнтазёр после устроенной ему бурной овации, – Таково же я могу вам сказать и за так называемые тёмные силы, каковые якобы чернят в нас всё светлое и прекрасное: и лицо, и одежду, и душу, и мысли… Нет-с, друзья, тёмными либо же светлыми могут быть только помыслы да чаяния человечьи, а сила у нас одна, и сила сия от Единого только! Впрочем, и кому я это говорю в магическом-то лицее?

Голос у доктора оказался довольно низким, приятным, мягким и бархатистым, однако в то же время, к вящему Ванькиному удивлению и неожиданно сильным, а когда Антон Палыч обсказывал им всё это, то неизменно как-то слегонца, но уж очень по-доброму улыбался.

– Ну а что же касается таких мифических персонажей, каковыми являются застращавшие вас в лицее как бы бессмертные личи, так это даже и мне, помимо всего прочего целителю земской лечебницы, с одной стороны, обсуждать вроде просто смешно. Дескать, нетушки, тёща моя боярыня-матушка, померла значит померла! – залихватски махнул рукой Антон Палыч под продолжительные рукоплескания и дружный гогот собравшихся.

– Однако с другой стороны, – продолжил доктор, заговорщицки понизив голос и обведя лицеистов проницательным взглядом, – Кем или чем являются личи как персонажи не по мифически некромантской, а по общечеловеческой сути своей? Недобрыми душегубцами, равнодушными сказочными обывателями или же вечно неутомимыми (в силу бессмертия) и весьма многоопытными подвижниками волшебных фэнтезийных миров?

– Для того, чтобы понять это, а заодно и то, с какой целью я задал вам этот не такой уж и пустой вопрос, давайте рассмотрим задачи и цели порождения этих самых личей, каковые, судя по многочисленным литературным источникам, являются магами-некромантами или, может, обычными, но очень могущественными колдунами, использовавшими скопленный жизненный опыт и знания ради достижения бессмертия и победы над самой смертью!

– Вполне очевидно, что при этом проводят какой-то специфический магический ритуал с применением не менее специфических магических заклинаний, редчайших алхимических компонентов и прорвы магической манны, но это, как мы с вами уговорились, не суть, ибо только трус, у которого больше страха пред смертью, нежели достоинства, может утешить себя тем, что тело его со временем будет жить в траве, камне, жабе… Да даже и думать об этом противно, однако какая бы великолепная заря ни осветила вашу жизнь, всё ж в конце концов вас заколотят в гроб и бросят в яму, коль скоро смерть есть нормальный законный конец для каждого. Вольтер как-то сказал, что, если бы не было Единого, то его выдумали бы люди, а я верю, что бессмертие рано или поздно изобретет великий человеческий ум…

Милый дедушка Константин Макарыч! – горестно подумал Ванька, припомнив это место из того прекрасно запомнившегося ему выступления доктора Чехова, – А ведь и ты тогда был бы у меня, дедушка родненький, и по сию пору как бы, э-э-э, вечно живой!

– Истинное наслаждение в познании, а вечная жизнь представила бы нам бесчисленные и неисчерпаемые источники. Стремящееся к познанию жизни свободное и глубокое мышление, а также полное презрение к глупой суете мира – два блага, выше которых не знал человек. Я часто думаю: что, если бы начать жить снова, притом сознательно? Если бы одна жизнь, которая уже разочек прожита, была, как говорится, начерно, а другая – начисто? Тогда каждый из нас постарался бы не повторять самого себя, создал бы для себя иную жизненную обста…

Буквально на середине недоговорённого слова доктор вдруг охрип, поперхнулся, выпучил глаза за тревожно сверкнувшими стёклышками пенсне, спешно вынул из кармана носовой платок и, прокашлявшись, грустно глянул на быстро впитавшиеся в него розоватые пятна.

– О почему человек не бессмертен?! Зачем ему мозговые центры, извилины, зрение, речь, самочувствие и гений, если всему этому суждено уйти в почву и остынуть с земной корой, а затем миллионы лет носиться вкруг Солнца безо всякого смысла и цели? Для этого вовсе не надо ведь извлекать из небытия человека, чтобы потом превращать его снова в глину…

– Но это ж естественный круговорот! – не вытерпел и крикнул с места знакомый Ваньке лицеист с параллельного класса, всерьёз увлечённый химией, – Или вечно происходящий в нашей вселенной обмен органических и неорганических веществ. Разве сие мы не имеем права почитать за истинное человеческое бессмертие, уважаемый господин доктор?

– Видеть своё бессмертие в обмене веществ, мой друг, – строго взглянул на него Антон Палыч, стащив перед этим неожиданно отчего-то запотевшее пенсне и близоруко сощурив глаза, – Это так же странно, как и пророчить блестящую будущность футляру после того, как разбилась и стала негодною хранящаяся в нём дорогая скрипка. Принято говорить, что человеку нужно всего три аршина земли. Но ведь эти три аршина земли нужны трупу, а не человеку, коему нужен весь земной шар, вся природа, где на просторе он мог бы проявить все свойства и особенности своего свободно мятущегося духа, о мой юный коллега!

– Для нас, целителей, смерть есть несомненное зло, с которым мы боремся по мере своих на сегодняшний день пока ещё весьма скромных сил, всячески пытаясь отодвинуть его от наших несчастных больных, а потому любой человек, навсегда победивший смерть, никак не может являться для нас злодеем. Равнодушным его также никак нельзя назвать, потому как равнодушие – это паралич души, преждевременная человеческая смерть. Почитайте тогда уж лучше сие подвижничеством, то бишь активным и самоотверженным жизненным кредо в извечном и благородном противостоянии сему вселенскому злу.

Доктор устало прикрыл глаза, неловко переступил с ноги на ногу, тяжело опёрся о чёрную лицейскую кафедру, вздохнул и снова прокашлялся, но уже, кажется, без дополнительных страшных кроваво-розовых брызг на его многострадальном белоснежном платке.

– В наше больное время, когда российское общество обуяли лень, скука жизни и неверие, когда в нём царят нелюбовь к жизни и страх смерти, когда даже лучшие люди сидят сложа руки, оправдывая лень отсутствием цели, такие подвижники нужны как солнце. Составляя самую жизнерадостную часть общества, они возбуждают, утешают и облагораживают его, а их личности – живые документы, указывающие нашему обществу, что кроме спорящих об оптимизме и пессимизме, пишущих никому ненужные повести, проекты и диссертации во имя отрицания жизни, что кроме скептиков, мистиков, иезуитов, философов, либералов и консерваторов, есть ещё и люди иного порядка, люди подвига, веры и осознанной цели!

По завершению имевшей столь громкий успех речи, господин доктор попросил директора лицея представить его отправителю того самого нашумевшего в магическом свете письма, то есть их лицеисту Ивану Жукову, после чего имел с тем долгую и плодотворную беседу.

Говорил, впрочем, больше сам Ванька, поначалу неохотно, но потом всё более распаляясь, рассказывая о своем прошлом житье-бытье, а доктор всё больше спрашивал да записывал. Рассказывал Ванька и о своей покойной матушке Пелагее, и о недавно почившем дедушке Константине Макарыче, и о боярышне Ольге Игнатьевне, и о ёлке в господской усадьбе…

Не обладая пока должным образом наработанными навыками к длительному терпеливому сосредоточению и отвлёкшись от выполнения учительского задания Беликова совершенно сторонними мыслями, Ванька клюнул носом о стол, по нечаянности едва на нём не заснув.

Спохватившись, он встрепенулся словно выскочивший из речки мокрющий Вьюн и чтобы дать хотя бы какой-нибудь роздых непривычным к столь продолжительному труду глазам, снова направил их рассеяно задумчивый взгляд за уже починавшее светлеть окно.

И снова увидел всё те же учебно-лабораторные корпуса с прилегающими к ним большими и малыми постройками с их убелёнными снегом крышами, всё ту же мануфактуру братьев Троесуевых из клана Юсуповых, со слегка светящимися струйками дыма из высоких труб, всё те же серебрёные инеем деревья старого парка и всё ту же гладь замерзающего пруда.

Хотя нет, пруд замёрз пока что не полностью: кое-где всё ещё темнели лишь еле тронутые тоненькой ледяной корочкой водяные проплешины, а по одной из них даже резво плавала, ныряла и плескалась какая-то определённо запоздавшая с перелётом серошейная уточка…

А вот интересно, – в который уж раз незаметно для себя отвлекаясь от писания реферата, сонно призадумался Ванька, – А водится ли в этом пруду какая-то рыба? И если водится, то какая же рыба там всё-таки водится и на что она летом пуще всего идёт?

Вопрос опять же был далеко не таким уж праздным, каким мог кому показаться на первый взгляд, потому как видел он в тутошних рыбных лавках и сомов, и налимов, и щук, и язей, и судаков, и карасей, и сибилей, и карпий, и голавлей, и даже ласкирок и шелишпёров, а в которых местах их вылавливали, про то лавочные сидельцы ему почему-то не сказывали.

С другой стороны, ещё будучи в учении у сапожника Аляхина, Ванька как-то раз видал на окне в одной лавке очень стоящие крючки прямо с леской и на всякую рыбу. И даже такой был один крючок, что и пудового сома наверняка удержал бы, да вот поди ж ты, проверь!

Виднелись за тем окном, конечно, и удилища всякие, поплавки тоже разные, а также лески и крючки по отдельности с волосками и без волосков. А ещё там были грузила большие да малые для сетей и удочек, но Ванька, на них глядючи, лишь только тихонько посмеивался. Чего ведь, казалось бы, проще, чем свинтить гайку, коей рельсы чугунки прикрепляются к шпалам, а то и пару-другую или сколько тебе ещё надобно? Так нет же, находятся разные там забавные чудаки, готовые тратить на это копеечку из собственной своей мошны!

Но ежели кто вдруг ни с того ни с сего за крушение станет опаску держать, так уж сколько лет всей деревней эти самые гайки отвинчивают, но хранит ить Единый от напасти такой, ибо с понятием там люди живут, не все гайки откручивают, чуток и на крепёж оставляют.

Свинец-то просто на дороге где-нибудь не найти, покупать надо, а гвоздик не годится, вот потому лучше тяжёленькой гаечки с дырочкой грузила и нет. Да и как же можно удить без неё? Как же крючок с живцом или выползком на дно падёт? Толку с того живца, ежели он поверху плавать будет? Окунь, щука да налим завсегда на донного живца идут, а верхнего разве что только шелишпёр какой очумелый захватит, да и то крайне редко.

У завзятых рыболовов есть примета: чем дешевле и хуже снасти, тем лучше ловится рыба. Ванька, к примеру, снасти себе всегда ладил сам, не доверяя этого даже родному дедушке. Обыкновенно, он находил доступный им в деревне сырой материал и делал из них своими руками то, что было ему самому для тех или иных рыбачьих снастей по случаю требно…

Своими руками, – спохватился он, вновь возвращаясь к теме заданного урока и вписывая в черновик всплывшие в памяти новые сведения о рунической письменности: «Вытянутые и угловатые руны было удобнее резать своими руками по деревянной артефактной основе.

Ниспосланные царю Петру и прочим первоодарённым руны резали только вертикальными и диагональными штрихами, кои прозвали стволами и ветвями, а выводить округлые либо же горизонтальные линии поперёк древесных волокон было весьма затруднительно».

Довольный тем, что вовремя вспомнил, быть может, и не самое необходимое, но уместное для данного случая обстоятельство применения рунической письменности, Ванька только на один лишний миг сощурил блеснувший удовольствием взгляд, как к нему тут же снова охотно вернулись полусонные грёзы его недавних приятных воспоминаний…

Ну таки вот, он вообще всё и всегда любил делать своими руками и не только рыболовные снасти, но и силки для дичи, охотничьи лыжи, манки, коньки, ёлочные игрушки, тёрки для дедулина нюхательного табака, всякого рода деревянные да глиняные свистульки, а также изношенные клапаны для даренной дедом гармонии и ещё очень многое что другое.

И за что бы он там ни брался, что бы он там ни делал: рубил, долбил, строгал, вырезал или даже просто писал, а любое самое несложное дело, любая нехитрая вещь выходили из-под его поистине золотых рук как-то особо лихо сработанные, как-то по-другому работавшие, однако же почти всегда и везде с заслуженно неизменным успехом.

Самодельные рыболовные снасти всегда одаривали их с дедом богатым уловом даже в тех безнадёжных местах и в то время, когда пасовали даже самые заядлые рыболовы со всеми их дорогущими и шибко мудрёными заграничными рыбачествами да фордыбачествами.

Заячьи силки, птичьи манки и прочее охотничье снаряжение для мелкой лесной дичи тоже помогали им с дедушкой не только достойно переживать не самые простые их времена, но и довольно неплохо разнообразить благосклонный за то к ним стол господской усадьбы.

Тем не менее, к Ванькиным девяти годам для него в этой господской усадьбе не случилось никакой такой стоящей должности: ни приказчику сапоги почистить, ни заместо Федьки в подпаски пойтить, ни деду табак потереть, почто и отдали его в учение к Аляхину…

Кончать бы ужо давно надобно, – на редкость твердо порешил для себя Ванька, – Вон и звёздочки изрядно поблёкли, и за окном рассвело, а вскоре и ребята с нашего пансиона на утреннюю службу к Пресветлому лику Единого в лицейскую часовню потянутся.

И словно бы в подтверждение снуло ворочавшихся его мыслей, загудел за окном весело и басовито слегонца приглушённый двойными стеклами, зовущий к следующей смене гудок круглосуточно и каждодневно работавшей бумагодельной мануфактуры, принадлежавшей нескольким братьям из фабрикантской семьи Троесуевых, что из клана Юсуповых.

«И да не будет у тебя, у народа твоего, равно как и у прочих (народов) рун для исполнения магии, чародейства и волховства иных, кроме тех, что открыл тебе я!» – красиво окончил Ванька словами из третьего Откровения реферат, заданный ему на период зимних вакаций в какое-то не очень понятное нарушение как писаных, так и не писаных лицейских правил странно невзлюбившим его учителем основ общей магической артефакторики Беликовым.

Ванька сладко потянулся, сонно зевнул, наискосок перекрестя свой широко раззявленный рот, собрал с о стола все четыре исписанных с обеих сторон его убористым почерком, для пущего сбережения бумаги, листы черновика и вложил их в картонную папку, купленную им накануне за четыре копейки у одного ушлого вида несуна с мануфактур Троесуевых.

Подумав немного, он аккуратно перечеркнул пером отпечатанное на папке типографским способом «Дело №_» и написал выше: «Черновик реферата по основам общей магической артефакторики, ученика 1-го класса «б» императорского магического лицея № 2 города Москвы, высокоодарённого Жукова Ивана Макаровича».

Потом ещё раз почесал в затылке, ещё раз подумал, снова умакнул перо и прибавил туда, где ниже опять же типографским шрифтом было отпечатано» «Начато», вчерашнюю дату: «31 декабря 1885 года», после чего ещё ниже, где было напечатано «Окончено», с чистым сердцем приписал дату уже наступившего, слава богу Единому, дня: «1 января 1886 года».

Убаюканный тщетной надеждой на свободные от тяжёлых учебных забот вакации, полные весёлых ребячьих забав и просто никем не ограниченных бездумных гуляний аж до темна, он час спустя уже крепко спал.

Снилась Ваньке родная деревня, речка, лес, боярская усадьба Живаревых, господская ёлка в золочённых орешках Откровений Единого, Ольга Игнатьевна и та самая печь в людской, на которой, свесив босые ноги, сидит доктор Чехов, а по обе стороны от него сам Единый и обратно живой милый дедушка Константин Макарыч.

Весело похохатывая и балагуря с кухарками, Антон Палыч с выражением зачитывает всем Ванькин реферат по основам общей магической артефакторики под их незлобиво шумные и неразборчиво гомонящие матерки.

А у печи снуёт туда-сюда его чёрный кобелёк Вьюн и таким же образом одетый по своему обыкновению во всё чёрное учитель основ общей магической артефакторики Беликов. Он восхищённо вертит чёрным-пречёрным зонтом, а Вьюн – не менее чернющим хвостом…

Глава первая, с коей тоже редко когда чего начинается, но всё ж таки как-то да начинается

По существу, речь идёт о перестройке. Да, я не оговорился : именно о перестройке.

Из доклада генерального секретаря ЦК КПСС Л.И. Брежнева к XXVI съезду КПСС

– Не-е-е, Виталь, не знаю, как тебе, а вот мне вон тот мужик в чёрном определённо не нравится! Ну явно на наш ксерокс нацелился. Чё морду-то свою царскую сразу кривишь? Как говорится, лучше перебздеть, чем недобдеть. Двадцать тыщ, как-никак! Случись чего, и нам с тобой полжизни придётся на трёх работах корячиться, дабы возместить эти бабки твоему долбанному НТТМу. Но это, правда, только в том сомнительном случае, если мы с тобой ещё и живыми останемся, в чём я лично глубоко сомневаюсь, – брюзжал, натужно пыхтя, восточного вида молодой брюнет среднего роста, тащивший на плече перевитую капроновым шпагатом объёмистую картонную коробку с какими-то ну очень красивыми, но ни хрена не понятными иному стороннему наблюдателю японскими буковками.

– Во-первых, Малик, – с жаром доказывал не столько своему собеседнику, сколько себе, такой же молодой, но светловолосый парень почти славянской наружности, – Не забывай про табачный дефицит, одной из жертв которого стал и тот мужик в чёрном костюме. Я ж приметил, какими глазами он смотрел на твои сигареты, когда ты решил устроить перекур ещё на перроне, а подойти и попросить мужик, скорее всего, постеснялся. Нет, чтобы тебе до нашего поезда дотерпеть! Во-вторых, рассуждая логически, морда у меня не царская, а очень даже вполне себе княжеская, потому как фамилие у меня, если ты помнишь, такое…

– Матроскин, что ли? – неуклюже попытался подшутить Малик, прекрасно помнивший паспортные данные друга, поскольку знал того ажно с третьего класса, начиная с которого они вместе и проучились все школьные годы, читая одни и те же книжки, отдаваясь одним и тем же поветриям, безответно бегая за одними и теми же прыщавыми одноклассницами.

– Князев! – укоризненно посмотрел тот на неотёсанного товарища, столь невежественно прервавшего логически выверенный доказательный процесс, – Помнишь ведь, меня одно время Князем и прозывали, когда в младших классах прозвища от фамилий производили?

– Так ведь и до сих пор кое-кто тебя так периодически называет, а ты ещё и отзываешься. Не позволял бы ты им так фамильярничать. Тоже мне князь нашелся! – в очередной раз вклинился его бесцеремонный восточный друг, – Князь Мышкин типа, ага. Или этот ещё, ну, как там его, который типа Владимира Красна Солнышка был, кажется, да?

– Да хошь горшком пусть зовут, тока в печь не суют! – буркнул «князь», величественно обозревая многолюдный перрон Казанского вокзала в поисках посягателей на их ксерокс.

– Ну ты это, – запоздало повинился Малик, – продолжай там, что ли, про космические корабли, бороздящие просторы московских вокзалов, или что у тебя в-третьих припасено?

– В-третьих, – обречённо махнул на него рукою Виталий, – Долбанный-то он, может, и долбанный, этот говённый НТТМ, тут ты прав, но только он столько же мой, сколь и твой. Ты в Москву за его счет слетал? Слетал! Командировочные получал? Получал! Вот и сиди теперь, тьфу ты, то есть я хотел сказать, неси и помалкивай там себе в тряпочку, битюг ты гениальный наш монголо-татарский или какой там чи шо, но до сих пор необъезженный!

Не обладавший таким же подвешенным языком, Малик сердито засопел, перебросил ящик на другое плечо и зашевелил пухлыми своими губами, старательно проговаривая про себя наиболее подходящие, по его скромному мнению, варианты достойного мужского ответа.

– Русский я! – родил наконец-то сердито он, – Но только башкирского происхождения.

Откровенно сказать, идея небрежно называть себя русским башкирского происхождения у Малика возникла довольно давно, задолго до сей дружеской перебранки, но претворить её в жизнь после долгих и весьма нелёгких раздумий ему удалось наконец-то только теперь и только в ответ на вот этот сегодняшний довольно провокационный демарш Виталия.

Да, была в паспорте Малика графа о национальной принадлежности, согласно которой его надлежало относить к таинственным и загадочным башкирам, каковыми они и оставались для него и выросших вместе с ним на казахстанской целине четверых братьев, равно как и для других народов, населявших многонациональный Союз, поскольку для самих башкир, впрочем, как и не башкир, восприятие их собственных этносов формировали материнские колыбельные, бабушкины сказки, отцовские матерки, хорошие соседи, счастливые друзья.

Однако колыбельные его мама-педагог пела почему-то исключительно на русском языке, безвременно почивших бабушек с народными сказками он никогда не знал, отец пока их не оставил, матерился также почему-то только по-русски, а в друзьях-соседях числились мальчишки и девчонки, представлявшие чуть ли не всю многонациональную общность.

Тем не менее, благодаря не рекомендуемым перед обедом советским газетам, дефицитным книгам и лимитированным журналам, а также редким познавательным программам радио и телевидения, по крупицам и крохам собирал он те разрозненные сведения, которые, как он тогда полагал, помогли б обрести ему его долгожданную национальную идентичность.

Славным народом оказались эти башкиры, бившиеся вместе с другими народами России в Ливонскую и Крымскую войну 16века, против польских и шведских интервентов в начале 17 века, в Шведском и Азовском походах начала 18 века, в Семилетней войне с Пруссией, польскими конфедератами и в Шведской кампании конца 18 века, в Отечественной войне начала 19 века, в Крымской войне середины 19 века и в обеих мировых войнах 20 века…

Малик не понимал, кому и зачем было нужно дробить великую многомиллионную нацию на множество её мелких национальных составляющих, каждая из которых потом пыталась опять же непонятно для кого и зачем доказывать свою «незалежность» и «декабристость».

А ещё, его занимал вопрос, какие национальности указали бы в советских паспортах у великих русских поэтов Михаила Лермонтова и Фёдора Тютчева, у великих русских писателей Ивана Тургенева и Александра Куприна, у великого русского художника Ивана Айвазовского либо, опять же к примеру, величайшего русского математика Лобачевского?

Как бы то ни было, но абсолютное большинство Малика родных и знакомых не понимали занятую им позицию в национальном вопросе. Причём, как ни странно, не понимали даже и кое-кто из этнических русских, с пеной у рта отстаивавших необходимость рождения от русского отца-батюшки да такой-то матушки, на что он зачитывал любимого Северянина:

Москва вчера не понимала,

Но завтра, верь, поймёт Москва:

Родиться русским – слишком мало,

Чтоб русские иметь права…

И вспомнив душу предков, встанет,

От слова к делу перейдя,

И гнев в народных душах грянет,

Как гром живящего дождя.

И сломит гнёт, как гнёт ломала

Уже не раз повстанцев рать…

Родиться Русским – слишком мало:

Им надо быть, им надо стать!

Возвращаясь к оставленным на перроне молодым людям, было бы не лишним отметить, что они совершенно безосновательно проявляли свою нервозность, пряча её за подобными разговорами, ибо, по большому счёту, особых оснований для беспокойства у них не было.

Да, стоял уже, возбуждённый прокатившимися по стране табачными бунтами, пока ещё не очень холодный, а солнечный август девяностого года. Разворачивались выкопавшие свои кубышки первые коммерческие предприятия, меж делом вздымая со дна помимо кубышек и грязь из напёрсточников, лотерейщиков, молодёжных банд и откровенного рэкета.

Однако, с другой стороны, центры научно-технического творчества молодёжи или НТТМ, по заданию одного из которых в данный момент действовали молодые люди, доставляя из Москвы в целинно-бокситовый Аркалык копировальную технику, криминал относил к так называемым красным организациям, дистанцируясь от них, потому как они были завязаны на комсомол, то есть на партийную власть с подчинёнными ей силовыми структурами.

Всех этих достаточно тонких особенностей взаимодействия власти и криминала ребята в ту пору попросту не знали, а потому и вели себя соответственно до самой посадки в вагон.

– Постели-то будете брать? – деловито поинтересовалась у них необъятная проводница, чуть надрывая их крошечные картонные билетики с ажурной вязью ещё более крошечных компостерных дырочек и рассовывая всю эту «нанополиграфию» по кармашкам зелёного, то ли кирзового, то ли брезентового, а то может быть и вообще дерматинового кляссера.

– Я-то возьму, – с готовностью отозвался Виталий, – Трое суток как-никак ехать. А вот моему другу обычаи не позволяют спать на белых простынках. Ему положено в полосатые матрасы рядиться, уж такой у его народа обычай. Что поделаешь, дети гор… Уральских!!!

Название гор, недостойным дитём коих Малику стать так и не довелось, Виталий орал уже откуда-то из вагонного тамбура, куда и влетел щучкой, ловко уворачиваясь от дружеского подзатыльника своего физически чуть более развитого друга детства.

– Да не слушайте вы этого раздолбая, тащ проводник! – устало улыбнувшись, посетовал несостоявшийся уральский горец, кивая в сторону прохода и поднимая с перрона тяжелый ящик, – Пришлось по студенческой поре проехать с ним без копейки в кармане, так он до сих пор забыть про это не может и постоянно ностальгирует при каждом удобном случае.

– Бывает, – равнодушно согласилась многоопытная проводница, – Быстренько заходим в вагон, занимаем свои места и помним, что туалеты будут открыты только через тридцать минут после отправления! Тогда же чаёк с газетками начну разносить для желающих.

– Логично, – пробормотал Малик, решая довольно сложную транспортную задачу типа «Волк, коза и капуста» и пытаясь попеременно протиснуть в узкие проходы купейного вагона то вконец задолбавший ящик, то плечистую тушку, а то всё это вместе и разом.

– Выпил, украл, то есть, простите, усрал да подтёрся этой газеткой. Сервис однако, блин!

Меж тем смеркалось и солнце клонилось к закату или на кой хрен там ещё, но уставшие за насыщенный событиями день ребята, не сговариваясь запихали «ксерокс», который, ясное дело, был не совсем даже «ксерокс», под нижнюю полку одного из полагавшихся им мест.

– Чур, здесь сплю я! – безапелляционно заявил Виталий, поспешно бросаясь грудью на захлопнувшуюся нижнюю полку словно на амбразуру, – А ты, Малик, если ночью кто ко мне вдруг полезет за хероксом, дашь тому какато-отоси-гери по черепушке, отомстишь за поруганную мою честь и по-геройски отстоишь нашу комсомольскую собственность!

Повёрнутый на понятиях чести как и большинство восточных мужчин, Малик был сильно сконфужен её поминаньем в подобном контексте, а потому даже не стал спорить с другом, исполнившись законной гордости за его мужественное самопожертвование.

Заплатив проводнице по рублю и получив от нее по комплекту влажноватого постельного белья с парой-другой вполне терпимых прорех и неизменным нечитаемым штампом, они отказались от ненавязчиво предложенного чая с газетами, застелили свои разноуровневые постельки и блаженно растянулись на них, кое-как вытянув натруженные за бесконечный, но весьма плодотворный командировочный день в отнюдь не резиновой Москве ноги.

– И боже вас сохрани, – пробурчал Виталий синхронно с его точно так же забурчавшим от голодного гастрита желудком, уже проваливаясь в глубины сна, – Не читайте до обеда советских газет! Что? Других у нашей проводницы нет? Но всё равно не читайте, хр-р-р…

– Да-да, доктор, – невпопад сонно поддакнул Малик, – Но главное, опасайтесь гулять у торфяных болот, а то ить эти ваши Баскервильские сучки уж такие затейницы, потому что как прыгнут! Хотя впрочем, какого хрена, если жрать-то у нас по-любому нечего, хр-р-р…

К слову сказать, никакого дежурного пищевого припаса в дорогу и даже той же банальной ряженки с колбасными бутербродами, молодые люди и в самом деле так и не удосужились закупить в привокзальном буфете за недостатком времени, с одной стороны, и временного недостатка свободных денежных средств, почти в чистую потраченных на столь любимую ими обоими всякого рода радиоэлектронную дребедень, с другой стороны.

Да как же можно было сдержаться вконец сголодавшимся по нормальной элементной базе радиолюбителям при виде того дефицитнейшего для их казахстанской целины непаянного материально-технического изобилия, которое предлагали им московские радиомагазины и конечно же периодически там и сям возникавшие стихийные радиорынки!

Дефицитнейшего – значит где-то в родной стране или за её пределами производимого, но по самым разным причинам почему-то отсутствующего в широкой или хотя бы доступной продаже как автомобильная и бытовая техника, мебель и сантехника, импортные одежда и обувь, пищевые деликатесы, туалетная бумага (тяжело без неё в деревне) и другие товары.

Непаянного – значит не выпаянного из какого-нибудь не обязательно старого, но обычно безнадёжно поломанного и абсолютно неремонтоспособного радиоприёмника, телевизора, электропроигрывателя или магнитофона, являвшихся основой ресурсной базы вторичного детального фонда для большинства советских радиолюбителей, проживавших достаточно далеко от признанных центров радиотехнической и электронной промышленности.

А потому, где же ещё как не в Москве с подмосковными Зеленоградом и Фрязино, как раз и представлявшими собой такие крупнейшие центры наряду с Ленинградом, Воронежем и Новосибирском, затариваться таки бедным казахским радиолюбителям? Да где, где, ну уж точно не в шахтёрской Караганде или в целинном Аркалыке, где подобных замечательных радиоэлектронных заводов с их фирменными магазинами отродясь никогда не бывало!

Хотя с другой стороны, справедливости ради следовало бы отметить, что кроме этих, безо всякого преувеличения, индустриальных гигантов в стране с разной степенью успешности работали и с полсотни более мелких отдельных заводов, производивших бытовую технику и электронику, а также сотни номерных безымянных заводов, выпускавших электронную технику военного, промышленного и военно-промышленного назначения.

Но несмотря на то, что к середине восьмидесятых годов Советский Союз вышел на первое место в мире по производству всех классов электронных приборов, на второе место (после США) – по производству военной электроники и на третье место (после США и Японии) – по общему объёму выпуска электронной продукции, качественных, недорогих и, самое главное, повсеместно доступных деталей радиолюбителям в стране всё равно не хватало.

Чуть выправить ситуацию помогали Центральная торговая база Посылторга и Московская межреспубликанская торговая контора Центросоюза, реализовывавшие радиодетали через посылочную торговлю, а также уже упоминавшиеся стихийные радиорынки, однако опять же, посылочному заказу нельзя было доверить ни сроки доставки, ни полноту исполнения, а радиобарахолки торговали далеко не в каждом советском городе и, уж тем более на селе.

Вот так и крутились самозваные радиолюбители, словно два бедных ужика на сковородке, постоянно каким-то чудом выкручиваясь при замене деталей на их аналоги или плотоядно и безнадёжно облизываясь на интереснейшие схемы в популярных технических журналах.

В этом месте, пожалуй, нужно было бы и чуть прояснить, что ребята подразумевали, когда не без апломба при спорах с другими ребятами или, к примеру, с напускной скромностью, при знакомствах с симпатичными девушками, называли себя «радиолюбителями».

Дело в том, что оба увлечённых техникой друга по окончании школы подавали документы на факультет электронной техники Новосибирского электротехнического института, но их пути затем временно разошлись, чтобы вновь сойтись только через несколько лет.

Относительно благополучно сдав физику с математикой, Виталий срезался на сочинении, переписав явно расстрельным почерком шпору с уже гарантированной отличной оценкой, после чего зело горячо возжелал продолжить своё образование в одном из новосибирских профтехучилищ, где и получил специальность слесаря-сборщика радиоаппаратуры.

Несомненным позитивом произошедшего, каковой Виталий находил всегда и во всём, для него явилась непревзойдённая лёгкость освоения учебного материала в выбранном ПТУ, а благодаря этому и масса получаемого им свободного времени, которое он, в свою очередь, тратил преимущественно на чтение любимой научно-фантастической литературы и, само собой, разгульную молодую жизнь в его далеко не ботаническом понимании.

В отличие от своего легкомысленного одноклассника, Малик успешно сдал все экзамены, так же успешно прошел конкурсный отбор, не менее успешно проучился аж до четвёртого курса, был привлечён к серьёзной научной теме на родной кафедре электронных приборов и довольно активно участвовал в работе студенческого научного общества.

Тем не менее, несмотря на привлекательные перспективы, сулившие заманчивую научную карьеру, многообещающий студент неожиданно не столь для окружающих, сколь для себя самого, вдруг, без каких бы то ни было объяснений уходит с четвертого курса после более чем успешной сдачи зимней сессии, будто какой-то герой аристократического Петербурга.

Бог весть, что здесь сыграло главную роль: то ли осознание того непреложного факта, что обучаться ему по выбранной специальности, собственно говоря, было уже больше нечему, то ли далеко не романтический аскетизм студенческого быта, то ли хронический дефицит той же наличности, но скорее всё это вместе и вкупе с набиравшей обороты будоражащей сознание Перестройкой и самой наибанальнейшей человеческой усталостью.

Соответственно, Виталий в их тандеме чаще брал на себя маркетинговые функции и реже функции производства, а Малик, в силу присущей ему натуры, чаще склонялся к научно- исследовательской деятельности, что, впрочем, не исключало и их взаимоменяемости.

Будучи несколько более прагматичным, нежели его перманентно витавший в облаках друг «башкирского происхождения», Виталий всегда стремился извлечь обоюдную выгоду из любых более-менее полезных его начинаний, каковые, несмотря на всю идеалистическую натуру, у вечно летавшего в облаках Малика нет-нет да периодически материализовались.

В очередной раз помянув восточное происхождение Малика и его навязчивую до какой-то болезненной остроты национальную идею, можно было бы с облегчением констатировать полное отсутствие такого комплекса у его друга Виталия. Более того, рождённый русским в отчего-то украинском Донецке и росший в интернациональной целинной степи, Виталий частенько путал казахов с узбеками, белорусов с украинцами, а башкир с татарами.

Последнее Малика, впрочем, не особо-то и задевало, потому как башкир и татар он считал и вовсе единым народом, а перевоспитывать друга, столь легкомысленно относившегося к таким вопросам, было занятием бесперспективным. Однако на дворе и в самом деле стоял предпоследний советский год, пока не «святой», но уже упивавшийся своей инфернальной мощью, откровенной до самой чернухи гласностью и вседозволенным беспределом.

Соответственно, Виталий уже не впервой натыкался на проявления как великодержавного шовинизма, так и местечкового национализма со стороны как советского нацбольшинства, так и нацменьшинства, посылая в пешее эротическое путешествие как тех, так и других…

Тем не менее, многонациональный дом пятнадцати республик, пятнадцати сводных сестёр уже трещал по швам даже и без беловежских соглашений недалёкого будущего, проблемы самоидентичности национальных квартир вставали всё более остро, и Виталию волей или скорее неволей пришлось формировать свое публичное кредо и на сей неприличный счет.

Не откладывая назревших вопросов в долгий, как сопливые рефлексии Малика, ящик, он в пожарном аврале пробежался по истории русской национальной идеи, выкопал несколько убойных цитат и затем выбешивал от скуки полчища националистических проповедников.

Оказалось, понятие национальности, определявшееся в странах прочего мира отношением людей к той или иной стране, а в СССР, как правило, в соответствии с отцовским этносом, получило советский юридический статус пятой паспортной графы только в 1932 году, а до этого ни в Советском Союзе, ни в царской России подобного безобразия просто не знали.

Ну а если учесть и тот факт, что примерно с того же времени в стране впервые отметилось понятие новой исторической общности советских людей, то получается, до революции тут жили русские, а потом они то ли вымерли, то ли плавно переродились в советский народ.

Но в любом случае, решил для себя Виталий, независимо от морды лица, языка и обычаев, уже с имперских времён в единой для всех стране жил только один и единственный народ.

«Русский тот, кто Россию любит и ей служит!» – говорил всем Император Пётр Великий. «Русский не тот, кто носит русскую фамилию, а тот, кто любит Россию и считает её своим отечеством», – развивал генерал Деникин. А философ Ильин писал о духовном единстве русского народа во всём сложном сочетании его племён, народностей и исповеданий…

– Ну нельзя жить в обществе свободным от общества! – продолжал объяснять Виталий ортодоксально настроенным оппонентам личное понимание национальной идеи, цитируя иногда полезного Ленина, – Поэтому человек, выросший на русском фольклоре, русской литературе и среди русскоговорящих друзей, волей-неволей и сам становится русским.

– Человек ведь не становится личностью при рождении, – доказывал Виталий, – Он не приходит в этот мир русским, украинцем, казахом или кем там ещё. Способном осознать себя человек ведь не сразу становится, а только в процессе воспитания с социализацией.

– Так что, – вздыхал Виталий, – Всякий мыслящий на русском языке, существующий в духовно-культурном пространстве русского мира, независимо от разреза глаз ну просто не может отказаться от неизбежной как мирровая революция русскости, как от неотъемлемой части собственной личности без очень серьёзных проблем для человеческой психики.

– У англичан есть классный «утиный тест», – добивал Виталий наиболее упёртых своих оппонентов, – В соответствии с которым «если нечто выглядит как утка, плавает как утка и крякает как утка, то это, скорее всего, и есть утка. Иначе говоря, если ты и не выглядишь как русский, то уже после одного только окончания русскоязычной средней школы ты аж на две трети или 67% русский, поскольку думаешь как русский и крякаешь как и русский! Считаешь, что я шучу? Да ни в коем разе! К примеру, эти же англичане описывают утиное кряканье в виде «куак-куак», французы – «кан-кан», шведы – «квак-квак», датчане – «рап-рап», чехи – «кач-кач», турки – «вак-вак», арабы – «как-как», а китайцы с японцами – «га-га»… Так как ты говоришь, крякает уточка? «Кря-кря»?Ну и кто же ты тогда после этого?!

Наконец-то покончив с национальным вопросом и вернувшись к теме кооперации, можно вспомнить изобретенный» Маликом в школьные годы гениальный по простоте шокер на одном конденсаторе и диоде, который Виталий тут же поставил на поток; разработанный позже электрофильтр успешно внедрил в производство, а туева хуча прочих задумок были доведены до промышленных образцов и поставлены на широкую коммерческую ножищу.

Особым успехом в последнее время у них пользовались самые разные цветомузыкальные установки, стробоскопы, гирлянды с эффектами «бегущих огней» и прочее оборудование для степных дискотек, но не чурались ребята и подворачивавшегося рутинного ремонта самой разнообразной сложнобытовой техники и высокопрофессиональной аппаратуры.ы.

Получив по-настоящему качественное советское образование, сначала в средней школе, а затем и в профессионально-техническом училище, оставив за плечами школьные кружки технического творчества и участие в пионерских выставках, Виталий, разумеется, и сам в принципе мог собрать или починить что-нибудь несложное, но всё, что выходило из-под его рук обычно выглядело неказисто, а работало очень недолго и как-то уж странно.

С другой стороны, обладая, как уже отмечалось, большей лёгкостью в общении, Виталий и гораздо легче сходился с самыми разными людьми, быстрее находил с ними общий язык и, соответственно, общие точки соприкосновения, что он зачастую, но уже с переменным успехом периодически пытался использовать и на своём собственном личном фронте.

По этим причинам распределение функций у ребят со временем сложилось именно таким образом, а не как-то иначе, но, поскольку подобное положение вещей вполне устраивало обе по-своему ленивые договаривающиеся стороны, то никто из друзей никогда особо не протестовал по такому совершенно ничтожному и абсолютно непринципиальному поводу.

Применительно же к нынешней московской командировке, распределение ролей у них сложилось также без лишних споров и треволнений, потому как владевший английским языком и физически более крепкий Малик сразу же безропотно взял на себя обязанности технического перевода и переноса ценного груза, а Виталию только и осталось скромно принять на себя привычные бразды общеорганизационного управления.

Между тем, Виталий с Маликом уже давно уснули, когда на фоне не прекращавшегося ни на минуту перестука колёсных пар скорого поезда по длинному фронту купе и кают глухо зашоркали чьи-то тяжёлые шаги, и дверную щель, оставленную по причине прощального августовского зноя, заслонил темный силуэт давешнего незнакомца в чернющем костюме.

Мужчина немножко постоял, вглядываясь в едва различимую темень полупустого купе со спавшими в нём пассажирами, задумчиво покачался, мягко скатываясь с пятки и на носок, тихонько подергал в сторону не желавшую отъезжать дверь и, только убедившись, что она надёжно застопорена недоступной для его рук стальной никелированной защёлкой, как-то тяжко вздохнул и удручённо поплёлся в закат куда-то дальше по вагонному коридору.

– Видал? – выдавил из себя мгновенно проснувшийся Малик едва слышным свистящим шёпотом, – Ну и что ты мне теперь скажешь? Типа у чёрного мужика до того ухи опухли от никотиновой ломки, что он уже открыто стал ломиться в наше купе за моим куревом?!

– Да ну тебя нафиг, – неуверенно прошипел в ответ Виталий, – Дело-то тут житейское! Ну выпил там мужик у себя в купе немного пивка со своими попутчиками, пошёл поссать, а на обратном пути просто перепутал двери. И, вообще, кто у нас штатный трус: ты или я?

Ярлык труса Малик примерять на себя не хотел, но безосновательно вешать его на друга счёл ещё более недостойным занятием, а потому только вновь засопел сердито, привычно уже надул губы и стал проговаривать про себя наиболее достойнейшие варианты ответов.

Судя по так и застывшей на его широком лице довольной ухмылке и спокойному мерному дыханию интеллектуально удовлетворённого уснувшего человека, достойный, с его точки зрения, ответ был наконец-то найден, и если он к утру его не забудет, то наверняка как бы невзначай и пусть только раз, но всё ж таки уязвит им своего более речистого сотоварища.

Вероятно, в этом месте было бы отнюдь нелишним заметить, что помимо уже упомянутых технических увлечений и свойственной молодым людям легкомысленной болтовни, парни с не меньшей страстью отдавались и увлечениям всеми доступными им на тот момент в их целинной казахстанской степи так называемыми боевыми искусствами.

Другое дело, что в ту пору доступны им были конечно же какие-то жалкие крохи, но, тем не менее, бережно собираемые ими изо всех возможных источников и затем практически до автоматизма усваиваемые на, прямо сказать, не очень-то систематических тренировках, эти крохи постепенно и незаметно даже для самих ребят превращались в некое подобие простой боевой системы, больше напоминавшей какой-то незатейливый уличный стиль.

Немаловажным подспорьем в этом полезном деле послужили и определённые спортивные навыки Малика, серебряного призёра чемпионата Тургайской области по вольной борьбе и почти бронзового призёра новосибирского чемпионата по нихон-кэмпо, а также хотя и общевойсковая, но всё ж таки вполне добротная физическая подготовка Виталия.

Как бы там ни было, но не будучи ни разу видошными суперменами, молодые люди могли и умели довольно неплохо постоять за себя, ну а что касается их необоснованных страхов, то, как справедливо утверждает одна восточная мудрость, только круглый дурак ничего не боится, а смелый просто всего лишь хотя бы иногда способен преодолевать свой страх…

Глава вторая, в которой герои всего лишь просыпаются, но никак не могут в это поверить

У меня такое странное ощущенье, Иванушка, что ты уже совсем не Иванушка!

Из трофейного англосаксонского фильма «Сестрица Алёнушка в Стране коз»

– Добр-р-рого утр-р-речка вам, мои р-р-разлюбезные княжичи! – до отвращения бодрым рычащим голосом загремел в до того тихом купе чей-то незнакомый бас, – А не желаете ли малёхо ос-с-свежиться-с опосля вчер-р-рашнегос-с-с?!! Э-э-э, р-р-рас-с-сол, квас-с-с?!!

– А в глаз-з-з? – недовольно отозвался Виталий, приподнимая голову от мятой подушки и оглядывая купе всё ещё сонным взглядом, – И с чего это вдруг я не князь, а княжич? К тому же, князь у нас по-любому только один, а мой попутчик и вовсе даже не Князь, а при такой форме обращения будет тогда именоваться Ма… Салимом, как в детстве когда-то…

Едва успев договорить последнее слово, Виталий внезапно осёкся и ещё раз, но уже много медленнее и много внимательнее обвёл кардинально изменившееся за минувшую душную летнюю ночь родное купе до предела непонимающим и ошарашенным взглядом.

его невооруженного взгляда наблюдалось более чем достаточно. Сказать, что в их купе не осталось ни одной знакомой детали скучного вагонного интерьера, было бы всё равно что самым совершеннейшим образом абсолютно про это ничего не сказать.

Первое, что сразу бросалось в глаза – это, конечно же, гораздо больших размеров окно с прозрачнейшим толстым стеклом и чистейшими, по всей видимости, накрахмаленными белоснежными занавесями, а не банальными шторками или занавесками, сквозь которые уже очень мягко и ненавязчиво струился рассеянный свет начинавшегося нового дня.

Далее, привычный к подобного рода задачкам взгляд технаря мгновенно оценивал чуть ли ни вдвое возросший полезный объём в их железнодорожном купе, более светлую окраску спальных диванов и стенных панелей, а также обилие позолоченных (дорого-богато, чё), а не каких-то там хромированных и никелированных металлических финтифлюшек.

Ну и, наконец, подуставший от новизны впечатлений взор недоумённо останавливался на стоявшем в открытых дверях весьма колоритном бородатым персонаже мужского пола, назвать которого по-другому язык просто не поворачивался по причине его огроменного роста, косой сажени в плечах и, главное, расшитого золотом длинного красного пиджака.

– Ну-у-у, ваше благородие, – насмешливо протянул мужик, словно продолжая какой-то вчерашний спор, – Князем, в силу того же лествичного уложения вы не смогли бы стать даже и после смерти вашего батюшки, многая ему лета, ибо в добром здравии пребывают и двое ваших первобратьев постарше, не говоря уж о вашем второяйцевом брате, каковой уже, к слову сказать, я вижу, тоже проснулся. Доброго утречка и вам, княжич! Аль может, как ваш братец сейчас обмолвился, к вам надоть обращаться как к Масалим-султану ? Дык ить, тоже будет нехорошо, княжич, ибо негоже тревожить прах хоть и славного, однако же недавно почти угасшего рода! Ну дык как, ваше благородие, рассол, квас аль быть может и вам тоже сразу в глаз-з-з, как весьма опрометчиво возжелали ваш разлюбезный братец?!

– Иже херувимы! – сонно пробормотал и впрямь уже пробудившийся Малик, с трудом вылезая из матрасного полосатого чехла, куда он не менее чудесным образом всё ж таки ночью забрался в поисках убежища от ночной прохлады, и не менее ошарашено, чем его друг, поводя глазами по интерьеру преобразившегося купе, – Ох, блин, и житие же мое…

– И не говори, братец, – как всегда первым пришел в себя Виталий, тем не менее, с не меньшим удивлением уставившись на только что выползшего из матраса крепкого пацана явно рязанской наружности, с коротко стриженным ёжиком тёмных волос и едва заметно пробивавшимся пушком над верхней губой, – Вот те мужик в пиджаке, а вот те и дерево!

– Какой ещё, на хрен, мужик на дереве?! – опешил теперь их собеседник, по видимости, не очень-то знакомый с шедеврами советского кинематографа, как-то сразу утрачивая всю свою псевдостаринную велеречивость, стремительно разворачиваясь на пятке одной ноги, падая на колено другой и мгновенно выхватывая из оттопыренной под мышки «пиджака» нечто матово-чёрное и огроменное, подозрительно смахивавшее на ковбойский револьвер.

Какое-то время неподвижно постояв на колене с этим вытянутым в руках «миротворцем», лишь резко направляя его вместе с головой то влево, то вправо, спустя с десяток секунд, он снова вскочил на обе ноги и развернувшись к Виталию, укоризненно покачал головой.

– Негоже, ох негоже так шутковать с дядькой… А ну-ка, боец, упал и отжался сто раз!!!

Как потом неоднократно пытался объяснить Виталий, он и сам не понял, что произошло с ним дальше: сработали ли вбитые в него ещё в армейской учебке неуставные рефлексы, отреагировало ли пока ещё плохо контролируемое им чужое тело, но после громогласного рёва «боец!!!» его выбросило на середину купе, а к концу второй команды он уже падал на его пол, принимая стойку в упоре лёжа и сразу же начиная быстро и совершенно бездумно отжиматься от ворсистой ковровой поверхности вагонного пола этого же купе.

– Вот так и Продолжайте, ваше благородие, – насмешливо кивнул почему-то назвавший себя дядькой незнакомец в красном, – А то ишь чего мне тут надумали, мужик на дереве!

– Дык ить енто из нашего родного синематографа! – отчаянно заорал Малик каким-то по-мальчишечьи высоким голосом, непроизвольно перенимая манеру речи собеседника и растеряно ощупывая свое ставшее совершенно чужим лицо, – Тьфу ты, блин, я говорю, это же крылатая фраза из нашего родного кинематографа! Вы что, шуток не понимаете?!!

– Хорошо пошутить и я иногда люблю! – довольно осклабился странный обладатель красного пиджака и окладистой бороды, мотнув ею в сторону продолжавшего всё так же отжиматься Виталия, – Вот только все ленты нашего русского синематографа я знаю как никто другой, бо, признаюсь, есть у меня слабость такая, люблю енто дело я! Хотя, как раз намедни-то я с вами, княжичи, в синеме и не был, потому как встретил старого побратима. А что, новую ленту крутили? Ну-у-у, тады понятно с вами всё, благородии! Насмотрелись, видать, ентой самой синемы, перебрали малость с устатку да и блажите теперича…, Ик!!!

Метнув ещё один насмешливый взгляд на страдальчески заколдобившегося от чесночного аромата и чересчур пародийной имитации старорусской речи Малика, бородач наконец-то освободил проём их задвинутой двери и с выражением исполненного служебного долга на не знавшей бритья волосатой роже гордо удалился куда-то налево по вагонному коридору.

Оставив не очень своевременную попытку тактильного ознакомления с изменившимся до неузнаваемости лицом на более подходящее для этого место и время, Малик снова, но уже более внимательно обвёл глазами пространство купе и только теперь обратил внимание на его изменившуюся далеко не в лучшую сторону облицовку. «Нарядно, бархатно, шёлково, душисто, сверкально», – припомнил он детские впечатления Игоря Северянина об Опере.

Переведя затем взгляд на периодически появлявшуюся в поле зрения пыхтевшую голову светловолосого подростка, Малик не смог идентифицировать её как принадлежащую его другу ни по лицевым, ни по голосовым, ни по возрастным признакам, однако, несмотря на полусонное состояние, до зубовного скрежета знакомую с детства ехидную манеру речи и её отдельные просторечные обороты в разговоре с другим незнакомцем уловить он успел.

– Э-э-э, Виталий?.. – как-то несвойственно робко обратился Малик, – Виталий Князев?

– Ты, блин, меня ещё по батюшке обзови! – отозвалась недовольно зыркнувшая на него и тут же ушедшая вниз голова, – Но только подожди, Малик, мне что-то и самому стало прикольно, сколько эта тушка отожмётся, пока не сдуется? Сто два, сто три, сто четыре…

До поры удовлетворившись полученным от вновь обретённого друга привычно ехидным и как всегда бесполезным ответом, а также чуть отойдя к этому времени от обуревавшей его сонной одури, Малик облегчённо вздохнул и приступил к пока ещё доступному занятию в сложившейся у них непростой ситуации, то есть к ее причинно-следственному анализу.

Первой связной мыслью, которая сразу приходила в голову, была мысль о затянувшемся реалистичном сне, однако, увлеченный модными оккультно-эзотерическими практиками Малик, помимо бездны разочарований в обоснованности их псевдонаучного бреда, имел и подтверждённый личный опыт сверхреалистичных осознанных сновидений, позволявший отказаться от начальной сонной идеи со всей пролетарско-крестьянской определённостью.

Дополнительным аргументом, свидетельствующим в пользу «нулевых гипотез», могли бы служить и некоторые законы теории вероятностей, суть которых в данном случае неплохо выражали мудрые сентенции одного папы из книги Эдуарда Успенского, не без основания мнившего, что толпою только гриппом болеют, а с ума сходят исключительно в одиночку.

В институте Малик успел прослушать и получить заслуженный «автомат» за полный курс марксистско-ленинской философии из рук самого профессора Глебова, который, несмотря на то что являлся сыном того самого «врага народа» Льва Каменева, справедливо считался лучшим новосибирским лектором по философии, истории КПСС и научному коммунизму.

А потому, мелькнувшую было на краю сознания мысль о какой-то солипсической природе происходящего, Малик тут же с внутренним негодованием отверг, как отверг бы и любые прочие теории субъективного идеализма. Хотя как раз насчет идеализма объективного, ну, какой-то белочки там или прихода, к примеру, он не был бы так уж непоколебимо уверен.

Мы в этот мир пришли испить лишь сон;

Кто мудр, тот из духана не выходит вон.

Потоками вина туши пожар страданий,

Покуда тлен твой в вечность не сметён!

Вполне вероятно, старик Хайям тоже был по-своему где-то прав, отстаивая в обычной для него манере идеи совершенно чуждого мусульманину солипсизма, – в каком-то странном состоянии сумрачного сознания размышлял Малик, – Но ведь он просто не читал трудов Ленина по этому поводу. Нет, понятное дело, наш Глебов, даром, что репрессированный и реабилитированный, был готов выдать подходящую случаю ленинскую цитату по любому малозначительному поводу и, как поговаривали злые женские языки в институте, в любом часу дня и даже самой наиглубокой ночи однако ж и своих студентов он кое-чему научил!

Как там, дай бог памяти, в зачитанном буквально до дыр, потому как и карандашиком то и дело приходилось подчёркивать и зачёркивать, в одном из ленинских философских трудов под малопонятным стороннему человеку названием «Материализм и эмпириокритицизм»:

«Если тела суть «комплексы ощущений», как говорит Мах, или «комбинации ощущений», как говорил Беркли, то из этого неизбежно следует, что весь мир есть моё представление о нём. Исходя из такой посылки, нельзя придти к существованию других людей, кроме себя: это есть чистейшей воды солипсизм» – как-то вроде бы так, если только не очень соврал.

Похоже, Ленин в этой работе противоречил сам себе, ибо не он ли сам же и определил как материю объективную реальность, данную нам именно в ощущениях? Имеем ощущения, а следовательно, имеем материю. Не имеем ощущений, а следовательно, и ничего не имеем.

«Учение, что тела суть комплексы ощущений и прочее, есть абсолютный иллюзионизм, то есть солипсизм, ибо с этой точки зрения, весь мир есть ни что иное, как моя иллюзия» – а пуркуа бы, кстати, не па? Ведь это и есть наш случай, воспетый ещё Игорем Северянином:

Мы живём, точно в сне неразгаданном,

На одной из удобных планет…

Много есть, чего вовсе не надо нам,

А того, что нам хочется, нет!

«Нет!» – всё больше и дальше несло с ним и нашего Ильича, – «Субъективной слепотой поражены те люди, которые словно не заметили солипсизма, как основной ошибки Маха». Ну, вот здесь-то наш вождь и учитель, как мне кажется, маху дал, ибо и на старуху бывает крутая порнуха, однако же, если честно, то лучше бы дедушка Ленин дедушке Маху дал…

– Соплисизм? – оборвал размышлизмы товарища поднявший с пола свою новую тушку Виталий, по всей видимости уловивший что-то из слов начавшего выражать мысли вслух Малика, – Согласен, нефиг нам тут сопли жевать! Ты лучше в окно глянь, там есть на что посмотреть. Нет, Малик, ты погляди, погляди! А я пробегусь пока по вагону, информацию для размышления соберу. А то, хрена ль тут думать, тут, может быть, уже давно прыгать пора, да только вот не за водкой с бананом, а с чугунки на полном ходу, потому как там за окошком вовсе даже не Рио, а ты трёшь мне тут за какой-то идеалистический соплисизм…

Безропотно последовав, за неимением других более полезных идей, совету скользнувшего за дверь товарища, Малик неспешно отодвинул к стенке подушку, пододвинулся поближе к окну и, аккуратно отдернув занавесь, с любопытством выглянул наружу.

Частота размеренного перестука колесных пар под вагоном к этому времени значительно снизилась и в кристально прозрачном оконном стекле теперь уже их купе он с изумлением видел величественно проплывавший мимо вокзальный перрон какой-то провинциальной и, на первый взгляд, вполне себе очень даже обычной железнодорожной станции.

На несколько слаженных перестуков сердца и вагонных колес обзор неожиданно заслонил важно проехавший по соседней ветке встречный паровой локомотив, безбожно чадивший ядрёной углекислотной взвесью отработанного пара и прозрачно-сероватого дыма, что у Малика не вызвало особого удивления, потому как паровозы хотя и достаточно редко, но всё ж до сих пор нет-нет да встречались ещё на железных дорогах Советской Страны, а по слухам так и вообще где-то тихо стояли сотнями, дожидаясь своего часа на запасном пути.

Зацепило же взгляд совершенно иное обстоятельство, причем до такой степени, что когда эта своеобразная дымовая шашка на колесах, истошно свистя и пыхтя, проехала мимо, он с нетерпением ждал, что их сонный морок окончательно рассеется вместе с тянувшейся за откровенно антикварным локомотивом паро-дымовой завесой, и вокзальный перрон снова примет свой нормальный и привычный любому глазу скучновато-советский вид.

Впрочем, клубы пара и дыма довольно быстро рассеялись, по наружной стороне оконного стекла пробежали и пропали едва заметные на свету голубые искры, окно вновь вернулось к своей былой хрустальной прозрачности, но на перроне по-прежнему стояла, глазела на прибывавший поезд, пожирала глазами пассажиров в окнах и, судя по всему, активно их обсуждала, перемалывая им все косточки, самая странная и разношёрстная публика.

Мужчины и женщины всех возрастов, роста, сложения и всеобщей незамечательности: от маленьких детей, державшихся за руки взрослых или старших братьев и сестёр до древних стариков и старух. Толстых и стройных, высоких и низеньких, молчаливых и говорливых, отчего-то сердито хмурившихся, над чем-то задумавшихся и чему-то весело улыбавшихся.

В принципе, тоже ничего необычного для любой железнодорожной станции среднего или крупного пошиба, какой-нибудь там вечно провинциальной Рязани, сурового Челябинска, суетного Новосибирска или всё того же затерянного в целинных степях Аркалыка.

Однако всё меняла абсолютно неуместная, с точки зрения Малика, одежда встречавших и некоторые детали прочего антуража, совокупно навевавшие мысли о масштабных съёмках какого-то до невозможности костюмированного кинофильма времён так доисторического материализма, то есть века так девятнадцатого, но точнее он сказать бы не мог по причине лютой ненависти к идеологически выдержанному курсу отечественной истории.

Более всего выделялась подплывавшая всё ближе к дверям их останавливавшегося вагона явно семейная пара чопорного вида пожилых людей в тёмных дорожных костюмах, рядом с которой на перроне стояло два разномастных четырёхместных конных экипажа и троица здоровенных краснопиджачных близнецов их новообретённого «дядьки».

Чуть поодаль за спинами этой живописной группы и спинами прочего встречавшего люда приближалось традиционно желтоватое здание железнодорожного вокзала с претенциозно выполненным красной славянской вязью трудночитаемым названием станции.

– Тыр-но-во, – с некоторым усилием разобрал по складам Малик замысловатый шрифт.

– Да по мне хоть Штырново! – с досадой отмахнулся ворвавшийся в купе запыхавшийся Виталий, – Слушай лучше сюда, дружище, но только давай-ка без лишних вопросов, а то я и сам без того сейчас в наиполнейшем охреневании! В общем, короче, э-э, значица так…

Из дальнейшей, хотя и довольно торопливой, но совсем не короткой речи Виталия тут же выяснилось, что они теперь и впрямь самые настоящие братья-близнецы, правда, как со смехом добавил Виталий, слава богу, не однояйцевые, а очень даже двуяйцевые близнецы из древнего боярского рода Морозовых, который недавно стал к тому же и княжеским.

– Бояре, князья, – хмуро проворчал Малик, – Ты сам-то понял, что сейчас сказанул? За окошком у нас девяностый год, точнее, тысяча девятьсот девяностый. От революционного прошлого мы, вроде бы как, отошли, многопартийность и прочее, но чтобы князья? У тебя что, фамилие опять зачесалось взамен Гондураса? Ну так почеши там и всё сразу пройдёт!

– Сам ты три года не умывался! – с насмешливо-притворным сочувствием глянул на не по-детски тормозившего друга Виталий, – Ты лучше в зеркало глянь да наружу выгляни! Ты там паровоз видел? А лошадок с этими, как их там, э-э-э, короче, типа тачанками?

– Если не знаешь названия типа конной повозки, – нравоучительно воздел указательный палец любивший разгадывать кроссворды, а потому и ценивший корректные определения Малик, – То так и называй тогда её конной повозкой или хотя бы там экипажем, что ли…

– Херлипажем!!! – уже взорвался Виталий, – Всё, я так понимаю, мы выходим на этой станции, Наш так называемый дядька только что сообщил об этом своим собутыльникам. Поезд и так уже почти остановился, так что, давай-ка соберёмся, а с остальным предлагаю разобраться, когда для этого найдется более подходящее время. Однако… Нет, блин, я всё понимаю, Малик, лошадки-паровозики там и всё прочее, но только какого же хрена у меня в багаже тогда делает этот трижды мотанный на свои электронные потроха недоксерокс?!!

Спешно пересказывая своему до сих пор не оправившемуся от потрясения товарищу всё то, что он успел узнать всего лишь по-быстренькому пробежавшись туда-сюда по вагону, как всегда сверхдеятельный Виталий, в каком бы он только обличии ни пребывал, между тем умудрялся одновременно с этим и швырять в найденный под своим диваном красный чемоданоподобный баул всё то, что он находил на расстоянии вытянутой руки.

Кратковременное замешательство и столь эмоциональный возглас вызвал только стоящий под откидной диванной лежанкой и до душевной боли знакомый бело-голубой картонный ящик с некоторым образом изменёнными и теперь уже сугубо русскими надписями.

– «Электромагнетический гектограф», – слегка запинаясь и снова по складам прочитал Малик, – «Поставщик двора Е.И.В. Ю.В. Морозов». Ну, хоть по-русски, без ятей да еров!

– Херов! – вновь от чего-то взъярился Виталий, – Нам это чего же, ещё и желатиновую хрень вместо нормального японского ксерокса до кучи подсунули? Я бы этому «Е.И.В.»…

– Ты бы сбавил обороты, бледнолицый брат мой двуяйцевый! – с опаской оглянулся на дверь Малик, – «Е.И.В.» – это не инициалы поставщика, а обычное дореволюционное сокращение, которое расшифровывается как «его императорского величества»…

– С вещами на выход, благородия! – рявкнул появившийся в дверях дядька, – А то ишь соцалисты мне тут выискались! Про рывалуцыю говорят, батюшку амператора поминают!

– Ну ты, дядька, совсем уж под деревню какую-то махровую закосил! – покачал головой Малик, тем не менее, по примеру Виталия судорожно запихивая в такой же красный кофр всё то, что успевал найти в своём ближайшем физическом окружении.

Ехидно оскалившись, дядька потащился дальше по вагонному коридору, катя за собою до шаровидности чем-то набитый станковый рюкзак всё такого же дурацкого красного цвета.

– Петух у них был здоровенный, – недовольно буркнул Виталий, – Яйца нёс. За собой!

Начавший первым собирать, можно уже сказать, свои вещи, Виталий первым и скользнул из их купе, оставив ко всему привычному верному другу почетное право торжественного выноса не только своего личного чемодана, но и их злополучного ящика с копировальной хренью, работавшей отныне уже на неизвестных им технических принципах.

Тяжко вздохнув, как и его мусульманский предок, обнаруживший в предместьях Парижа отбитые их сотней у французского эскадрона богатейшие винные погреба, Малик рывком метнул ящик на левое плечо, подхватил правой рукой чемодан и тоже поплёлся к выходу.

Медленная скорость его передвижения, впрочем, была вызвана не столько тяжестью своей ноши, каковая, как известно, не тянет, сколько срочной необходимостью сбора возможной дополнительной информации и её последующего, а лучше одновременного, анализа.

Так, вполне обычная задвижная дверь купе. Вагонный коридор, прямо как у Маяковского: «по длинному фронту купе и кают чиновник учтивый движется». Ну вот и мы двинемся к выходу. «К выходу мы вас пригласим. На этом наш экипаж прощается с вами, всего вам доброго!»… Блин, и какая же только хрень лезет в голову! Стресс самый натуральный, а то может быть и шок даже уже. А окна-то, окна! Размеры ладно уж, но такая хрустальная чистота при использовании паровой тяги? Или паровозы у них на водородном топливе, ну, как наши «Бураны», работают? А-а-а, вон опять едва заметные голубоватые искры с той стороны по стеклу пробежали. Значит, какая-то электростатическая очистка и этот мир, прошедший он там, будущий или ещё какой, но с электричеством в той или иной мере уже знаком, что опять же только радует. Радует в той степени, что уже делает нас с Виталием людишками не очень-то и бесполезными, каковыми, как видно, считает нас новоявленный дядька. Дядька, кстати сказать, это, кажется, такой ни то слуга, ни то наставник, ни то ещё какой-то там воспитатель по идее-то. Но этот прямо как домомучительница фрекен Бок, но только не в юбке, а в красной ливрее и в синих штанах …

– Позвольте донести ваш багаж, господа хорошие! – подскочили к дверям вагона сразу двое мужиков бородатой наружности в кожаных фартуках и надраенными до золотистого блеска латунными бляхами на их широких и могучих волосатых грудях.

– Не стоит, голубчики! – не громко, но веско проскрипело с перрона из уст шагнувшей в этот момент по направлению к выходящим из вагона молодым людям властной бабули.

– Не стоит, – повторила она, – Господа молодые и сами вполне способны донести свои личные вещи до ожидающей их с самого раннего утра коляски. Не смейте портить мне эту пару балованных барчуков! А это, голубчики, держите, дабы не судили о якобы жадности на деле тороватой боярыни да выпили как-нибудь на досуге во здравие клана Морозовых

Тихонько матерясь и поминутно чертыхаясь, недовольные Виталий с Маликом по наитию направились было к ближайшему и наиболее представительному экипажу, но тут же были остановлены всё тем же скрипучим и властным старушечьим окриком.

– Не так быстро, юные княжичи! Ваше место в челядской коляске, ибо большего вы пока что не заслужили, потому как по заслугам и честь. А то ведь как пакостить, так вы мастера превеликие, а как отвечать за содеянное, так вы сразу в кусты аки козлищи Единого!

– Ой, да ну что вы, боярыня-матушка, берите выше, – насмешливо возразил ей степенно подошедший к ней дядька, отвешивая куртуазный поклон и в очередной раз забывая свою псевдостаринную велеречивость, – Они теперь какие-то херувимы, как сами объявили не далече как сегодняшним утром! А потому, боярыня-матушка, ещё раз преклоняюсь перед вашим наставническим талантом, ибо в бричке у Васьки-корейца им будет самое место!

– Не, Малик, ну ты понял, да? – возмущенно зашептал Виталий, с кряхтеньем взбираясь на жёсткую узенькую скамью довольно высокой коляски с рогожным откидным верхом, парой фонарей и четырьмя эллиптическими, а то быть может и полуэллиптическими или даже четверть эллиптическими рессорами над каждым из обрезиненных колёс.

– Ага, – тут же с готовностью откликнулся не менее возмущённый подобным боярским произволом Малик, – Эта бабка Шапокляк заявила нам, что место твоё теперь у параши!

Виталий, собственно как и сам выдавший эту гнуснейшую сентенцию Малик, был что называется нормальной половой ориентации, да и к разного рода новомодным толерастам себя никак не относил, а потому привычно попытался лягнуть товарища в отместку за не очень-то и уместную для ситуации тюремно-парашную аналогию.

Так же привычно увернувшись и ответив таким же привычно безрезультативным пинком, Малик тоже взгромоздился на неудобное сиденье и по примеру своего друга воткнул было ящик с чемоданом между ним и собой, но под выразительным взглядом подошедшего к их коляске дядьки передал багаж одному из встречавших «краснопиджачников».

После того как свое неведомое барахло сдал и поморщившийся Виталий, дядька уверенно подошел к первому экипажу и одним слитным движением закинул свою тренированную тушку на мягкий диванчик напротив уже усевшейся пожилой пары.

Проследив, как багаж уложили куда-то в заднюю часть их коляски, Малик с облегчением вздохнул и, не без оснований ожидая неблизкую российскую дорогу со всеми прелестями и семью загибами на версту, постарался устроится с максимально возможным комфортом в их минимально понятных ему сложившихся жизненных обстоятельствах.

Однако, с некоторой опаской оглянувшись на сидящего рядом Виталия, сообразил, что так устроиться буквально на пустом месте, как это умеет его друг детства, его простодушной русской натуре башкирского происхождения просто не суждено.

Сам же Виталий в это время глубокомысленно пытался понять, как эти татары ухитряются сидеть на любой деревяшке, будто сам товарищ Будённый на лихом коне…

Скамья напротив их совместного седалища также не осталась пустовать, поскольку на неё дружно, словно двое из ларца, взгромоздились двое оставшихся на их долю встречавших, ни то охранников, ни то конвоиров, но зато одинаковых не только с их бородатого лица, но и, с аналогичного дядькиному, красного пиджака.

После того, как их коляска с жалобным скрипом основательно просела от запрыгнувших в нее красных молодцев, сидящий на облучке в передней части коляски кучер, ездовой или как там его ещё, издал губищами резкий поцелуйный звук, стеганул вожжами и несколько резковато, для непривычных к этому виду транспорта ребят, тронулся с места.

– Бли-и-ин!!! Четыре танкиста и с-собака!!! – злобно зашипел чуть не сверзившийся под скамью удобно устроившийся на ней Виталий довольно обернувшемуся на звук падения водителю кобылы, – Вторая серия южнокорейской дорамы!

– А почему это вдруг сразу вторая серия? – ожидаемо не удержался от вопроса Малик, с меньшим успехом пытавшийся обрести утраченное физическое равновесие, – И что там у них вообще во второй серии той южнокорейской версии было-то?

– А у них там всего-то две серии и было, – тоном завзятого кинознатока отмахнулся от него Виталий, – А на весь сериал денег наверное просто не хватило. Первая серия так и называлась «Четыре танкиста и собака», а вторая – «Четыре сытых танкиста»…

По всей вероятности, танки, а значит и танкисты, и даже танкисты южнокорейские, в этом мире тоже имелись, что можно было уверенно заключить уже по чуть не сверзившимся от хохота красным молодцам и обиженно отвернувшемуся от них узкоглазенькому вознице.

Меж тем, их импровизированный конный поезд начал проезжать по дороге, идущей вдоль огороженного невысоким чугунным забором подворья, поодаль в центре которого стояло, вздымая ввысь свои серебристые купола, похожее на церковь сооружение.

Лица их буквально только что ржавших, аки лошади, краснопиджачных сопровождающих моментально посуровели, глаза закатились куда-то в зенит, спины резко выпрямились, а указательные пальцы правых рук принялись неистово чертить воображаемый косой крест на приоткрытых, словно для произнесения звука «о», ртах.

– Слушай, Виталий, – зашептал Малик более продвинутому, как он полагал, в вопросах православия другу, – Рот ведь крестят только когда зевают, или я чегой-то не догоняю?

Глава третья, в которой герои познают магию вероятностей и руно-магических артефактов

Интеллектуальный конфликт, возникающий, когда новая

информация противоречит имеющимся стереотипам

Одно из определений когнитивного диссонанса

Сидевший напротив Виталия с Маликом поджарый седовласый мужчина, облачённый на сей раз, по всей видимости, для пущего разнообразия во вполне классический полосатый костюм-тройку в серых тонах, смотрел на них своими умными прищуренными глазами и зловеще многозначительно молчал, периодически переводя взгляд с одного на другого.

Поскольку их новообретённые родственники в лице такого же молчаливого дедули и властной бабули демонстративно устранились от дальнейшего общения с этими, как их назвала бабуля, пакостниками сразу же после их прибытия в довольно обширную усадьбу, то первичный инструктаж для них собирался провести именно данный зловещий субъект.

Усадьба боярыни Морозовой, как упорно называла себя уже бабуля, кстати сказать, была и правда обширной, но из-за буйства разросшейся зелени, в которой все подворье просто, что называется, утопало, рассмотреть какие-то отдельные детали ее ландшафта ребятам не представлялось возможным хотя бы за недостатком предоставленного для этого времени.

По указанной причине Виталий, нарочито нахально игнорируя их весьма импозантного и молчаливого визави, больше жадно глазел в распахнутое окно, откуда слышались весёлые девичьи голоса и заливистый смех, манящий плеск явно прохладной воды в близком озере или пруду, а также успокаивающе-мерное поскрипывание каких-то скрипучих уключин.

В противовес товарищу, обычно рассеянно-задумчивый Малик, тесно общавшийся в своё время с двоюродным и очень оперуполномоченным братом, в данный момент был собран и внимательно отслеживал все нюансы поведения пригласившего их для беседы субъекта, статус которого был хотя и не очень ясен, однако ж конторой от которого несло за версту.

– Итак, молодые люди, – не выдержал первым затянувшегося молчания мужчина, явно не очень-то довольный тем фактом, что первым, вопреки его почти всегда срабатывавшей уловке, пришлось всё-таки заговорить ему самому, – Меня зовут Егор Глебович Силин, а ваши имена мне известны, и потому я предлагаю покончить с расшаркиванием, дабы…

– Дабы напомнить и нам наши собственные имена? – проворчал Виталий себе под нос, явно передразнивая Егора Глебовича, но, впрочем, тут же тушуясь от его выразительного взгляда под ещё более выразительно приподнятыми мохнатыми и седыми бровями.

– Дабы до захода солнца успеть провести с вами, милостивые государи, – – продолжил Егор Глебович, слегка хлопнув ладонью по столу, – небольшую беседу по поводу того, чего и как вам дозволяется делать на территории, вверенной мне господами Морозовыми усадьбы, а чего вам обоим здесь категорически никогда не рекомендуется делать…

– Так это получается уже совсем не первичный инструктаж, – деланно возмущённым тоном, заговорил Виталий, пихая Малика под какое-то особо болезное ребро, – Это уже какой-то инструктаж по технике электробезопасности получается, на который мы с моим братом пока что ещё не давали согласия. Ить плавали уже, знаем! Главный рубильник кто потом у вас отключит или, наоборот, включит, а нам потом с ним за всё отвечай, да?!

– Я не совсем понял вас, сударь, – как ни в чём ни бывало продолжил оказавшийся и в самом деле безопасником здешнего подворья человек, – Однако же, в свете последних лицейских событий, каковой и светом-то назвать у меня язык просто не поворачивается…

Егор Глебович протянул руку за лежащей на специальной подставке курительной трубкой и, тщательно продув чубук, принялся неспешно набивать ее чашечку табаком из стоящей рядом с подставкой расписной коробки, вынуждая Малика лишь как-то нервно сглотнуть.

Затем, сноровисто покончив с набивкой, он так же привычно потер кончиками пальцев над черепаховой пепельницей, стряхивая туда прилипшие на них табачные крошки и золотистую пыль, после чего поднёс свой указательный палец к трубочной чашечке.

– Что же кашаетша вашего предыдущего вопроша, гошподин княжич, – прошепелявил Егор Глебович сквозь сомкнутые на трубочном мундштуке зубы и, выпуская из кончика мизинчика самый настоящий, правда, крошечный огненный факел, – То извольте, я буду рассматривать это как очередную проверку моей профессиональной пригодности, хотя и не вам об этом судить, при всём моем к вашим родителям, равно как и вашим дедушке с бабушкой уважении, пых-пых-пых. Вас, сударь, зовут Виталием Юрьевичем Морозовым, вам шестнадцать лет и всё хорошее, что о вас можно ещё сказать, так это то, что вы, как и ваш братец, этой весной с отличием закончили второй магический лицей. С отличием, впрочем, слишком громко сказано, ибо при такой силе, а точнее, слабости дара, пых…

– Вас же, княжич, – небрежно ткнул безопасник трубкой в сторону жадно следящего за ней Малика, – Зовут Марком Юрьевичем Морозовым, вам, понятно, также шестнадцать лет, и вы тоже недавно окончили со своим братцем тот же лицей, едва не спалив его дотла вместе с прилегавшими к нему постройками, близ расположенным старинным парком и бумагодельной мануфактурой несчастных братьев Троесуевых, что из клана Юсуповых.

– Э, каких ещё таких братьев Троесуевых, – не понял Виталий, заворожено глядя на всё ещё дымящийся палец Егора Глебовича, – Это Электроника с его двойником, что ли? Ну, который белобрысый кудрявый мальчик из чемодана, да? Так их двое, вроде бы, а не трое!

– У тех другая фамилия, – вернул тычок под ребро Малик, которого отныне стоило бы называть Марком и который неотрывно следил не только за дымящейся трубкой, но и, как его теперь уж брат, за пальцем их экзотермического собеседника, – А часовню тоже мы?!

– Какую ещё такую часовню? – тревожно вскинулся Егор Глебович, хватаясь за сердце и безуспешно шаря по зелёному сукну стола в поисках чего-то, – Вы что там с братцем в этом самом своём многострадальном магическом лицее совсем с ума посходили, что ли?!

– Да и хрен с ней с этой часовней, – небрежно отмахнулся Виталий, словно генерал из бородатого анекдота про Бельгию, стёртую с лица земли одной советской ракетой, – Это у вас типа магия, что ли, Егор Глебович, да? Или всё же таки какой-то прикольный фокус?

С чего-то враз сбледнувший безопасник наконец нашёл на своём рабочем столе то, что так долго и упорно искал, и, отвинтив у этого чего-то винтовую крышечку, запрокинул в свою широкую глотку несколько очень глубоких и звучных бульков, тут же распространивших по его уютному кабинету аромат недурного, по всей вероятности, коньяка.

– Это же вы типа так неудачно пошутили, милостивые государи, да? – слабым голосом вопросил Егор Глебович, непонятно к кому конкретно из них обращаясь, но совершенно непроизвольно копируя при этом весьма заразные обороты из манеры речи Виталия.

– Во-о-он!!! – раненным зверем взревел тот, в руки которого была вверена безопасность усадьбы бояр Морозовых, когда получил в ответ на свой жалобно прозвучавший вопрос лишь только молчаливый кивок как всегда донельзя довольного собою Виталия.

Вопя от ужаса и даже не пытаясь уворачиваться от весьма болезненных молний, колющих поочередно оба их тощих мальчишеских зада, обретшие друг друга братья ринулись из кабинета Егора Глебовича, неуклюже спотыкаясь и падая чуть ли ни на каждом шагу.

– Помнится мне, что кто-то из нас мечтал о близнецовых родинках на полузадиях наших, о краснокожий брат мой? – чуть ли не плача простонал Виталий, едва они удалились от начальника службы безопасности на безопасное, по мнению Виталия, расстояние, – Ну и таки вот, Мася, я вам не скажу за банальные родимые пятнушки из наивных, как северный юноша, индийских фильмов, а вот за одинаково чудные электроожоги на наших ещё более чудных от этого тухесах, полученные к тому же ещё и таким вот контрабандным путём…

– Всю контрабанду делают в Одессе на Малой Арнаутской, – перебил его Марк, – Кха, как же курить хочется! Кстати, чего это я вдруг стал Масей, о бледнолицый брат мой, а?

– Мася, о краснорожий брат-наркоша, – поучительно начал Виталий, – Э, хорош уже там пинаться на бронепоезде! Короче, это производный вариант от твоего нового имени. Скучно как-то, ты не находишь? Да нет, это я уже про свою погремуху, которая почему-то осталась такой же какой и была. Ну что, пошли, что ли, найдём столовку или как это у них здесь ещё называется, ну не рыгаловка же или тошниловка там, в конце-то концов?!

Уже почти окончательно заблудившихся среди многочисленных коридоров, проходов и переходов этой огромнейшей усадьбы, уже почти отчаявшихся и совсем даже не почти проголодавшихся близнецов нашел очередной краснопиджачник, который молчаливо поманил их за собой и наконец-то проводил в специально отведённые для них покои.

Покои, потому как эти просторные комнаты, включавшие в себя хорошо обставленную гостиную, богатую библиотеку, две уютные спальные комнаты и опять же две неплохо оборудованные отдельные ванные, назвать как-то иначе было ну просто нельзя.

Не обратив какого-либо особого внимания на сложенный посреди гостиной багаж, братья по несчастью ли там, по духу или по крови, что прежнего значения уже действительно не имело, не сговариваясь, с торжествующим рёвом ринулись в выбранные ванные комнаты.

Выйдя из своей ванной в роскошном банном халате, как оказалось, только вторым, более обстоятельно отмывавший себя от дорожной пыли Марк обнаружил Виталия сидящим в таком же халате на диване за низеньким столиком и внимательно изучавшим лежащие там же свеженькие, вроде, газеты, до сих пор ещё вкусно пахнувшие краской из типографии.

– На вот, – пододвинул Виталий Марку один из номеров какой-то газеты, не отрываясь от лихорадочного чтения захватившего его материала, – Прочитай-ка для начала вот это!

«Тырновский вестник» – прочитал про себя название печатного издания Марк. «Как нам сообщает заслуживающий нашего доверия источник», – продолжил он читать ниже уже в передовице, – «Сегодня из Москвы и к величайшему сожалению большинства наших читателей, отнюдь не проездом, в благословенное Тырново прибыли двое, не побоимся сказать это даже в глаза, величайших бузотёров, каких только рождала наша земля. Да-да, речь о тех самых В.Ю.М. и М.Ю.М., кои прекрасно известны нашим читателям по»…

– Нет-нет, – мотнул головой Виталий, проследив направление взгляда своего, теперь уж так и придется называть его, брата, – Ещё ниже читай, но только на дату сначала глянь.

«Понедельник, 13 августа 1990 года», – прочитал дату брат не без некоторого удивления и продолжил, как ему посоветовал Виталий, ниже передовицы, – «Вчера, в присутствии приглашённых по столь знаменательному поводу представителей местного и волостного начальства, в нашем городе деревенского типа в торжественной обстановке была открыта новая лавка магических, полумагических и совершенно диамагических артефактов»…

– Не понял! – озадаченно взглянул Марк на Виталия, – Я ни фига не понял, Виталь! Ни про дату, скорее всего сегодняшнюю, да ещё и с девяностым годом как у нас, не понял, ни про шутку с салоном магических артефактов я тоже ни фига не понял, Виталь! И, вообще, какого такого японского соевого соуса с хреном у них здесь творится, Виталь?!!

– Извольте отобедать, вашбродь! – откровенно пренебрежительно кивнул им ещё один хамоватый обладатель красного пиджака, без стука вломившийся в их гостиную – А то ить наша Боярыня с боярином вас давно к ужину просют, а ждать оне ох как не любют!

– Таки тогда к обеду или таки к ужину, голубчик? – явно издеваясь над возомнившем о себе хамом, спросил у того Виталий, безо всякого стеснения переодеваясь перед ним во что-то из своего платяного шкафа, – Как это, какая разница, милейший? Обед – это первое, второе и третье, а ужин – это только второе и третье, но без первого, в то время как я уже несколько дней без первого, а мой брат ещё и без второй порции второго! Ить сам понимашь, иной раз такое третье подадут, что наружу просится и первое, и второе, и собственно, само третье, которым просто сделали чуть подслащённое первое, во как!

Сон это там или что ещё другое, – рассуждал Марк, пробуждая в себе былого победителя школьных физических олимпиад и следуя вместе с Виталем за их сбитым с толку и вконец смутившимся проводником, называть которого слугой даже внутренне, им не позволяли ни воспитание, ни образование, ни весь советский жизненный строй, хотя и горбачёвскую перестройку с сопутствующей ей гласностью оба не задумываясь приняли на ура.

Сон это там или что ещё другое, – думал Марк, – Но независимо от своей природы это, похоже, надолго. А потому, пусть даже это будет, не дай бог, какая-то длительная кома, полученная, например, в результате крушения нашего поезда, но всё равно придется во всём этом основательно разобраться и как-то более-менее приспособиться.

Сон это там или что ещё другое, – рассуждал одновременно с ним Виталий, – Но вся эта хрень, похоже, надолго, а потому надо по-любому во всей этой хрени как-то более-менее разобраться и основательно приспособиться. В нашей ситуации главное, это, как говорят нам братья-китайцы, надо сначала хорошо зацепиться, а там можно и раздуться…

Магическая, а не электростатическая, как на поверку оказалось, очистка оконных стекол в нашем последнем поезде, – продолжал размышлять Марк, – Магическая электрическая дуга на кончике пальца безопасника и прочие не объяснимые с точки зрения современной мне науки явления, которые встречаются здесь буквально на каждом шагу… Вот и сейчас, извините за неровный почерк, как писала анекдотическая блондинка, которую заласкал её собственный муж. Вот мы идем по длинному коридору с портретами, если не ошибаюсь, наших новоявленных предков, а матовые сферы над головами медленно зажигаются при нашем к ним приближении и так же неспешно гаснут при отдалении уже у нас за спиной.

Вообще говоря, – пытался объяснить сам себе необъяснимые вещи Марк, – Возможно, на мой дилетантский взгляд, единственное научное толкование всей этой малонаучной фэнтезятины, основанное на парадоксах теории вероятностей. Тот же демон Максвелла, к примеру, или кот Шрёдингера. Никто ведь не удивляется ещё менее понятной квантовой физике, а приборами на полупроводниках или даже на электронных лампах пользуются за милую душу! Вот и магия эта, подумаешь, в каком-то произвольно локализованном месте пространства мы на пару секунд организовываем более высокую концентрацию молекул воздуха с более высокой энергией. Да, разумеется, вероятность подобного явления крайне мала, но, как говорят математики, отлична от нуля, хотя и стремится к нему. В физике же, в отличие от математики той же, ничего невозможного нет в принципе, и вот такой магии, основанной на манипулировании ничтожными вероятностями, а не высокими энергиями, не станут препятствовать даже законы сохранения энергии. Так что, если некто или нечто в одном из бесчисленного множества обитаемых миров окажутся способными управлять вероятностью событий своего материального мира в достаточно широких пределах…

Итак, – продолжал строить в голове свои наполеоновские планы Виталий, – Во-первых, Разобраться, во вторых, зацепиться и, наконец, в-третьих, раздуться. Три источника и три составных части маркси… Тьфу ты, блин, этот задолбавший марксизм до сих пор где-то в печёнках моих глубоко сидит! И да, кстати, о печёнках, а чем это так вкусненько пахнет?

– Ваши внуки, матушка-боярыня! – провозгласил распахнувший перед ними очередные двустворчатые двери проводник тоном английского дворецкого, сообщившего хозяину о поданной к его утреннему столу овсянке, каковую, хочешь не хочешь, а всё ж надо съесть.

Очередным потрясением этого дня после вездесущих магических проявлений для братьев стала, впрочем, не показная боярская напыщенность и помпезность, а никак не вязавшаяся с ними в их представлении наддверная табличка с короткой надписью «Столовая», тут же повеявшая на них чем-то чуть ли не до желудочных колик родным и знакомым.

– Таки ридная наша рыгаловка, Мася! – шепнул вновь донельзя довольный Виталий на ухо точно также улыбнувшемуся этой табличке Марку, – А то ишь ты, развели тут мне всякие «извольте откушать», «вас просють» и прочее там «кушать подано», блин!

Ребятам пришлось молча проследовать на указанные им уже другим краснопиджачником места, расположенные не рядом, а напротив друг друга через прямоугольного вида стол, меж бабулей с дедулей таким образом, что дальнейшее приватное общение меж ними, то есть меж братом Виталием с братом Марком, оказалось теперь уж совсем невозможным.

Подумаешь, – досадовал Марк, с показным безразличием и неторопливостью поднося ко рту серебряную ложку с какой-то вкуснейшей ухой, а то, быть может, и просто с каким-то аналогичным супом из рыбы, умудряясь при этом ещё и незаметно оглядывать интерьер нового для него помещенья столовой, – А мы ещё наболтаемся: не больно-то и хотелось!

Интерьер же, в свою очередь, ничем таким примечательным для него похвастать не мог, в особенности, если учитывать тот факт, что советских и зарубежных фильмов с похожим и не очень похожим антуражем он успел насмотреться в преогромном количестве.

Благо, что эра видео в Советском Союзе к девяностому году уже не просто наступила, а в натуре цвела буйным цветом как воровская малина: видеомагнитофоны появились, если и не в каждой семье, то у многих, а всё происходящее с ним, пребывающий в шоке Марк до сих пор воспринимал как некий фантастический фильм с его непосредственным участием.

Ну подумаешь, потолки за четыре метра, полезная площадь у них так метров под сто, окно огромное вместо одной из стен, деревянные, скорее всего дубовые, резные панели прочих стенных поверхностей, троноподобные стулья, уже упомянутый стол немалых размеров с накрахмаленной белоснежной скатертью и ожидаемо мудрёной буржуйской сервировкой.

Короче, ничего такого особенного, потому как и не такое видали. В кино. Однако, что их и впрямь несколько удивило, так это странный иконостас из развешанных вдоль стен икон с одним-единственным и стилизованным практически до пиктограммы одноцветным ликом.

Какому же из персонажей библейской или какой там ещё мифологии принадлежало столь лаконично исполненное изображение в нескольких штрихах, ни Виталий, ни Марк, в силу образцово антирелигиозного воспитания и соответствующей дремучести, просто не знали.

Ещё одной связанной с этим странностью стало и отсутствие полагавшейся при подобном внушительнейшем, несмотря на всё его однообразие, иконостасе какой-либо обязательной предобеденной молитвы, как поначалу, казалось бы, не без оснований опасались ребята.

– Кхе-кхе-кхе, раков, молодые люди, между прочим, едят руками! – проскрежетал вдруг над огромным столом противный старушечий голос, – Немедленно прекращайте пытать адскими вилками несчастных тварей Единого даже после их умерщвления! Ну хотя бы по причине их и без того мученических смертей в кипящем огуречном рассоле живьём!

Непроизвольно вздрогнувшие от совершенной неожиданности братья-близнецы, до того и в самом деле рассеянно ковырявшие несчастных беспозвоночных обычными столовыми вилками, неохотно оторвались от своего бесчеловечного занятия, медленно подняли глаза, недоумённо глянули на бабулю, друг на друга, на растерзанных раков и, зажав ладошками навечно опоганенные их «зверствами» рты, бросились к выходу, сметая всё на своём пути.

– Уф!!! – выдохнул шумно Виталий, выходя из своей ванной комнаты после завершения подобающих в такого рода случаях санитарно-гигиенических процедур, – Э-э-э, Малик, а что, раков действительно бросают в кипящую воду живыми? Блин, я хоть и не из зелёных, но всё равно никогда больше не буду их жрать даже в огуречном рассоле! Тем более, что я где-то слышал, что они там у себя на дне реки тоже жрут всякую падаль типа начинающих разлагаться человечьих утопленников… Эй-эй-эй, Малик, ты куда это там снова рванул?!!

Некоторое время из-за не успевших захлопнуться плотнее дверей второй ванной комнаты, куда Марку опять понадобилось зачем-то срочно наведаться, доносились некие и не очень ясные звуки, напоминавшие неумелую имитацию рёва свирепого льва в далёкой саванне, издаваемые каким-то начинающим папой для своего заигравшегося в охотника первенца.

– И вот что, Виталий, но я больше не Малик, – сердито буркнул «не Малик», покончив с повторными процедурами и высунув из ванной мокрое, близоруко сощурившееся лицо, – Пора бы уж и запомнить, что меня теперь зовут Марком или, хрен с тобой, Масей, если на то уж тогда пошло, но никак больше не Маликом, иначе мы с тобой просто спалимся!

– Да не Малик ты боле, понятно, не Малик! – с подозрительной готовностью замахал на него руками Виталий, – Ты у нас вообще теперь русский с красивой русской фамилией, с красивым русским именем и даже внешне ты теперь стал совсем русским. Правда, жгучий брюнет почему-то в отличие от меня, родного твоего теперь брата, но это уже абсолютно не важно. Самое главное, так это то, что наконец-то исполнилась твоя, так сказать, голу…

Не успев до конца озвучить точное название светло-синего оттенка цвета братской мечты, Виталий только в самый последний момент едва успел уйти стремительным перекатом за спасительную диванную спинку, с превеликим трудом едва уворачиваясь от запущенной в него пушечным двенадцатидюймовым ядром настольной магической лампы.

Ни на секунду не переставая светиться ровным и тёплым солнечным светом, шар долетел до стены, упруго отскочил от её шёлковой обивки и, упав на ковёр напольного покрытия, уже гораздо медленнее покатился обратно к ногам своего вспыльчивого бомбардира.

– Жениться тебе надобно, барин! – укоризненно покачал головой слегка успокоившийся Марк, отпинывая подкатившийся шар в сторону Витальевского убежища, – Ты мне там кончай с цветными подколками и побыстрее решай нам проблему с особами слабого пола, каковых я в сей усадьбе пока почему-то просто не наблюдаю. Такими темпами мы с тобой скоро начнём тискать по всем тёмным углам и нашу биологически родную бабульку!

– Бедный Йорик! – картинно схватил себя за лоб Виталий правой рукой, держа в левой докатившийся до него, и подобранный им артефакт, – Я знал его, Горацио, правда, у него в то время были ещё, как минимум, электрический шнур и штепсельная вилка, не говоря уж о кнопке выключателя, абажуре и подставке с электронно-цифровыми часами.

– Чудо враждебной техники! – ошалело пробормотал Марк, безо всяких там политесов выхватывая у Виталия по-прежнему светящийся шар и несколькими движениями разбирая казавшийся им поначалу цельным сфероид, на три разнородные составлявшие части.

Самой объёмной из деталей разобранного магического светильника по вполне понятным обоим причинам оказалась, конечно же, пустотелая сфера из некоего тонкого, но, тем не менее, достаточно прочного материала матово-молочной прозрачности, по ощущениям напоминавшего им ни то плексиглас, ни то целлулоид, ни то органическое стекло.

Следующей и такой же мало примечательной деталью была небольшая круглая крышечка, ввинчивающаяся в шарик заподлицо с его внешней поверхностью, с широким шлицем под ноготь большого пальца для пущего удобства откручивания или, наоборот, закручивания и с уголковым держателем для третьей, по всей видимости, самой интересной детали.

Деталь представляла собой удлинённую прямоугольную пластину из чего-то похожего ни то на эбонит, ни то на карболит, с одной стороны которой был выгравирован непонятный рисунок с несколькими такими же непонятными значками и соединявшими их линиями, а с другой стороны красовалась вся та же надпись Поставщик двора Е.И.В. Ю.В. Морозов».

Полнейшее отсутствие каких бы то ни было известных Марку источников электропитания и соединительных проводников, ламп накаливания или каких-то других светоизлучающих элементов типа люминесцентных трубок или даже слабеньких светодиодов, его не просто весьма поразило, но и надолго погрузило в самый настоящий кататонический ступор.

Несомненно установленной истиной становилась пока только очевидная причастность их новой семьи к разработкам,, производству и массовым поставкам магических артефактов самого широкого потребления, как говорили в оставленном ими Советском Союзе.

Но даже один только этот открывшийся факт уже настоятельно требовал от них какого-то минимального представления о магии как явления, вообще, и артефакторике, в частности.

Однако ж, как раз вследствие относительно недавно хлынувшего в их страну зарубежного ширпотреба самого различного назначения, происхождения и качества, а также, что самое важное, совершавшейся непосредственно на их глазах цифровой революции, разбираться в новых образцах электронной техники им становилось всё трудней и сложней.

Да, вообще говоря, вторая половина двадцатого века выдалась неимоверно суматошной не только и не столько для огромнейшей армии специалистов в области радиоэлектроники, сколько для ее не менее многочисленных, верных и самоотверженных любителей.

Едва только успели изучить и освоить релейную автоматику, ионные и электровакуумные приборы, как бурное развитие и широкое распространение получили полупроводниковые приборы ещё более широкой выпускаемой и используемой в технике номенклатуры.

Только-только освоили довольно обширное семейство полупроводниковых диодов в его многочисленных разновидностях и ещё более обширное семейство полупроводниковых триодов, то бишь транзисторов, как попёрли всякие разные микросборки и микросхемы.

В свою очередь, появление микросборок и микросхем спровоцировало дальнейшую волну научно-технической и, в особенности, производственно-технологической революции, на гребне которой в мир хлынули микропроцессоры и прочие микроэлектронные приборы с всё более и более возраставшей с каждым годом степенью их интеграции.

Таким образом, к девяностым страна пришла с самым настоящим изобилием электронной техники бытового назначения на руках населения и технологического назначения в цехах пока не разрушенных производств, но буквально всех поколений технической эволюции.

И это, кстати сказать, ни чуть не являлось каким-то красивым преувеличением, поскольку в Маликовской части памяти Марка хранились сведения о применении техники двадцатых годов в производстве почти безопасных бритвенных лезвий «Балтика», с одной стороны, и о нереально нашпигованных полупроводниковыми приборами и электронными датчиками блоках указателей потери зерна в зерноуборочных комбайнах, с другой стороны.

Потому-то, Марку больше ничего и не оставалось, кроме как сидеть на ковре и перебирать в памяти всё известное многообразие условных графических обозначений международной электротехнической комиссии МЭК и нескольких отечественных гостов в Единой системе конструкторской документации ЕСКД во всей их диалектической ретроспективе.

Последнее, опять же, тоже отнюдь не могло быть отнесено к тривиальным задачам, в виду практически непрерывного эволюционирования этих условных графических изображений, начиная со времён зарождения электротехники, радиотехники и электроники и заканчивая значительной частью более стабильных в данном отношении послевоенных советских лет.

Даже человеку далёкому от электроники должно быть вполне очевидно, что самые первые схемы соединения электрических компонентов друг с другом возникли одновременно с их появлением, однако поначалу эти схемы представляли собой всего лишь рисунки с натуры и чаще выполнялись профессиональными художниками-графиками, а то даже и граверами (если в будущем требовалась их печать в качестве иллюстративного материала к статьям).

Как-то однажды, уже по окончании школы, Малик сделал подарок их с Виталием учителю физики Виктору Николаевичу, потратившему на них огромное количество своего личного времени на занятиях радиотехнического кружка и на подготовке к олимпиадам по физике.

В качестве наиболее подходящего, по замыслу ученика, подарка было выбрано роскошное издание физической энциклопедии, напечатанное где-то примерно в конце девятнадцатого века в какой-то из немецких типографий Лейпцига, однако же на русском языке.

И вот там-то, за роскошной обложкой телячьей кожи, на хорошо сохранившихся и отнюдь не пожелтевших страницах прекрасной рисовой бумаги его с Виталием поразило качество и художественное мастерство исполнения тех полноцветных схематических иллюстраций.

Однако по понятным причинам процесс подобного иллюстрирования был довольно долог, дорог и, самое главное, неоправданно трудоёмок, а потому со временем изображения этих схем электрических соединений становились всё более абстрагированными и простыми.

А уже начиная примерно с начала двадцатого века, электрические принципиальные схемы и условные графические изображения элементов на них изменялись достаточно редко да и то только в сторону их ещё большего абстрагирования и дальнейшего упрощения…

Глава четвёртая, в которой герои асимптотически сближаются с истиной и не только с ней

Я ведь могу ошибаться, а вы можете быть правы;

так сделаем усилие, и мы приблизимся к истине!

Карл Поппер, основоположник философской

концепции критического рационализма

– Господин-товарищ-барин, – осторожно нарушил затянувшееся молчание Виталий, не особо любивший подолгу молчать или сидеть на одном месте, – Послушайте, господин-товарищ-барин Мася, а вам не кажется, что ента малява смахивает на какую-то корявую электрическую принципиальную схему времён так Яблочкова и Лодыгина?

– Точно! – неожиданно заорал медленно повернувшийся к нему и от души саданувший себя по лбу Марк, – Ты гений! С этими соединительными линиями с самого начала было всё ясно, а про остальные значки я никак не мог допереть! Только это вовсе не старинные обозначения элементов электрических схем, а, если я не ошибаюсь, древнескандинавские руны. Откуда я знаю? Да ни фига я про это не знаю! Но эту молнию, только сдвоенную, ты и сам не раз видел в фильмах, где показывали эсэсовцев, как известно, сдвинувшихся на почве всякой мистической ерунды. А профессор Глебов рассказывал нам, что эта руна является одной из самых главных в этой символике. И это, Виталий, поосторожнее бы ты с «одесским» выговором! Во-первых, ты смешиваешь в одну кучу суржик, идиш, блатную феню и хрен знает что там ещё, а во-вторых, аборигены могут неправильно тебя понять…

Вновь обретшие долгожданный покой и духовное единство братья склонились над схемой и азартно принялись за привычное для них дело, то есть, за её структурно-компонентный анализ, сумбурно комментируя анализируемое и периодически перебивая друг друга не слишком-то понятными для какого-нибудь постороннего слуха техническими ремарками.

– Итак, коллега, это ж-ж-ж неспроста, потому как это – молния, а молния у нас – это…

– Молния у нас – это такая подходящая компания в ряду источников электропитания…

– Могет быть, могет быть, могет быть… Но ведь и источник света тоже могет быть, а?

– Не-е-е, коллега, источник света, по идее, должен находиться где-то в центре всей этой в высшей степени непонятнейшей композиции, то есть в центре внутреннего пространства плафона. Он ведь достаточно равномерно светится. Так что, это скорее таки питание…

– Похоже на то. Тогда тот шарик на конце будет лампочкой. А это точно батарейка…

– Какая же офигенная ёмкость в такой крохотной хрени! Ценная вещь, может, кусь-кусь?

– Я ща тебе покажу кусь-кусь! Уйми ж наконец свою клептоманию, кусачек-то у нас нет!

– А ежели просто отхреначить зубами? Тебе-то этот эбонит, что называется, на один зуб!

– Да?! А если этот твой эбонит меня же и эба… шибанёт по зубам? Тебе надо, ты и куси!

– Ладно-ладно, проехали! Не больно-то и хотелось. Хотя, батарейка зачётная, согласись?

– Да согласюсь, согласюсь! Ну что, вроде бы все элементы разобрали, понятно что и где?

– А выключатель-то где? Ведь выключателя нет! Или лампа всё время должна светиться?

– А может быть, сенсорный? Что-то там типа фотореле? Таймер? Или что-то ещё другое?

Друзья опять погрузились в раздумья, причём, как это бывало с ними и ранее, каждый по-разному. Малик, которого в этот момент называть Марком было бы снова не правильным, сидел на ковре, скрестив по-турецки ноги, и медитативно молчал с прикрытыми веками. В противоположность другу, Виталий нервно расхаживал по гостиной, подкидывая в правой руке найденный на столе нож для разрезанья бумаги и, безбожно фальшивя, мурлыкал под нос что-то про сердце какой-то красавицы, склонное ни то к изменам, ни то к пересменам.

– Не, блин, Малик, Мася или как тебя там еще, но я больше так не могу! – раздражённо заявил Виталий, швыряя дюралевый ножик во входную дверь гостиной и к собственному удивлению успешно попадая в самую её дубовую середину, – Короче, пойду прогуляюсь, а как вернусь, покумекаем, как мы докатились до жизни такой, и что с этим нам делать. Я, к примеру, для себя уже кое-что накидал и уверен, что ты тоже уже подумал об этом.

Зайдя в свою комнату и провозившись там некоторое время, через несколько минут он вышел оттуда уже одетый в легкую красную куртку с капюшоном по случаю возможной августовской прохлады, нередкой для этих высоких широт особенно в вечернее время.

– Не велено! – ожидаемо вырос на его пути вставший в дверях здоровенный бородатый мужик в неизменном красном пиджаке и набедренной кобурой с таким же негабаритным револьвером, что ребята видели и у привезшего их дядьки, – Ей-богу, княжич, не велено!

– Так-с, – зловеще протянул Виталий, эффектным жестом отбрасывая в сторону куртку, тут же закачавшуюся на одном из рогов пришпиленного к стене охотничьего трофея, – Я, кажется, обещал кое-что обсудить с тобой, брат Марк, если только вернусь? Ну так давай скорей обсуждать, я ведь вернулся! А я всегда держу слово, сколь бы времени ни прошло.

С усмешкой взглянув на опять уже брата, Марк не говоря ни слова, развернулся и первым из них за всё время пребывания в усадьбе Морозовых, прошёл в библиотечную комнату. Лишённому благодарной зрительской аудитории Виталию ничего больше не оставалось, как в сердцах сплюнуть на старинный персидский ковёр, с явно фальшивым безразличием пожать узенькими юношескими плечами и проследовать за своим боевым товарищем.

– А чего тут еще обсуждать, брат мой Виталий? – задал сакраментальный вопрос Марк, скользя взглядом слегка склоненной вбок, для удобства чтения, головы по названиям на корешках многочисленных книг и перебирая их явно соскучившимися по этому занятию пальцами правой руки, – Всё уже укра… Тьфу на тебя, клептоман, придумано до нас!

– Сам такой! – не остался в долгу Виталий, – Кто в школе две банки бертолетовой соли спёр?! А первое, что приходит в голову из фантастики, так это «Машина времени» Уэллса, разумеется. Потом, Булгаковский «Иван Васильевич». Что ещё там… Как его, ну, который про таджика Хоттабыча написал? А, кажется, Лазарь Лагин с его «Голубым человеком»…

– Ты опять?!! – взревел Марк, разворачиваясь всем корпусом к съёжившемуся Виталию.

– Да причём тут я-то?! – притворно заверещал тот, – Если у него так называется роман про то, как один советский мужик в царское прошлое попадает. Ну, не хочешь Лагина с… Всё-всё-всё! Я всё понял и уже никто никого не хочет! Ну тогда, давай другую классику этого жанра обсудим, например, Марка нашего, Твена давай обсудим с его «Янками»?

– Нет уж! – решительно возразил Марк, мрачно глядя исподлобья на друга, – Не хочу, чтобы меня тоже монтировкой по затылку… Что? Ах ломом? Ну, брат, знаешь ли, хрен редьки не слаще! Да и кончил герой тоже не хорошо, то есть, совсем даже плохо кончил…

Друзья вновь погрузились в методический перебор книжных сокровищ, среди которых, в основном, попадались самые различные школьные учебники, детско-юношеская и научно-популярная литература, разнообразные любительские справочники и прочая несерьёзная, по их общему не слишком-то и скромному книголюбскому мнению, макулатура.

«Теоретические основы магической артефактехники», – с некоторым изумлением прочёл Марк на очередном отжатом корешке, а затем и на его обложке, – «Учебное пособие для средних учебных заведений Российской империи, под ред. проф. И. М. Жукова, 1915 год».

Фигасе, подходец у них к магии тут, – подумал Марк, – Звучит не хуже моих родных тоёв, которые «Теоретические основы электротехники» с законами Кирхгофа и прочими не менее страшными узловыми потенциалами. Ну что ж, почитаем на сон грядущий!

«Практические основы магической артефактехники», – оголодавшим книжным клещом впился взор Виталия в следующий корешок, а затем и в его обложку, – «Обязательный к освоению минимум лабораторно-практических занятий для средних учебных заведений Российской империи, под ред. проф. И. М. Жукова, издание второе, испр. И доп., 1917 г.».

– Хм! – удивлённо выдохнул Виталий, в отличие от Марка привыкший выражать почти все свои мысли вслух, – Однако! Видал, как тут у них серьёзно с магией? Автор, правда, какой-то слишком уж подозрительно знакомый. Если «И» означает, к примеру, Иван, то он тогда получается Иван Жуков. Ага, Ванька Жуков, девятилетний мальчик, письмо «на деревню дедушке» и всё такое прочее… Да ну нафиг, бред какой-то! Бред сивой кобылы.

Выказывая немалый опыт в подобного рода делах, юноши дружно собрали обратно почти все части магического светильника, после чего тот вновь засветил своим ровным и тёплым желтоватым светом. Ну а «почти», это, потому что после вполне благополучной сборки у них как всегда осталась одна лишняя деталька, которая никуда и никак не хотела вставать. Ещё раз тщательно осмотрев идеально гладкую сферическую поверхность (без малейшего намека на место для крышки со шлицем), ребята воровато оглянулись на дверь и закинули деталь в мусорную корзину. Затем установили светильник на место, похватали выбранные ими книги и с напускным равнодушием напряжённо расселись читать по креслам.

Впрочем, уже через несколько минут разнояйцевые близнецы настоль погрузились в своё любимое чтение, что совершенно расслабились и сменили неестественную напряжённость их нашкодивших поз на более привычную для них книгочитательскую разваленность.

Привыкший к постоянной работе в читальных залов научно-технических библиотек, Марк читал как всегда молча, спокойно, сосредоточенно, а находивший возможность для чтения в любой обстановке, более экспрессивный Виталий читал, соответственно, бурно выражая свои нешуточные эмоции по поводу им прочитанного. Злые языки утверждали, что как-то застали его за таким же бурным чтением школьного орфографического словарика.

Но, тем не менее, на этот раз что-то пошло не так. Марк вдруг с негодованием отшвырнул в сторону учебник по теоретическим основам магической артефактехники, забарахтался, с немалым трудом выбираясь из глубокого мягкого кресла, вскочил на ноги и взволнованно зашагал по ковру, как обычно меряя его несоразмерно широкими для роста шагами.

– Да как же ты не понимаешь, Виталий! – заорал он в ответ на откровенно недоумённый взгляд брата, брошенный тем поверх книги, – Они реально управляют ничтожно малыми вероятностями! Причём, настолько малыми, что даже в математике это уже почти нуль!

– Но ты же сам и ответил на свой незаданный вопрос, когда сказал, что только почти! Не так разве, Малик? Ой, прости, – явно издеваясь поддел Виталий, – Ты же у нас Марк…

– Виталь, – глубоко вздохнул тот, кто и сам-то пока еще не привык к новому имени, но был от природы до параноидальности осторожен, – Почти нулём в математике считается такая бесконечно малая величина, что любой из известных тебе невероятных случаев даже рядом с ней не стоит. К примеру, в 1913 году, который легко запомнить из-за постоянного сравнения с ним успехов советской власти, за одним из столов с рулеткой в казино Монте-Карло шарик останавливался на чёрном поле 26 раз подряд. Так вот, по сравнению с моим «почти нулём» такой исключительно редкий случай можешь считать закономерностью… Что? Привести пример здешних магических проявлений? Да пожалуйста! Тем более, что он у тебя в руках. Да-да, братан, эти два учебника, как и множество других, действительно написал тот самый Ванька Жуков, который отправил письмо «на деревню дедушке», а оно здесь дошло. Или тебе нужен более актуальный пример? Ну хорошо, ты же помнишь, как сегодняшний «безопасник» раскурил трубку? Да просто изменил распределение скоростей молекул воздуха на некотором расстоянии от кончика своего пальца! Понимаешь, Виталь, это распределение носит так называемый нормальный характер, то есть, форма его кривой представляет собой колоколообразную линию с асимптотически сближающимися с нулём вероятностями очень маленьких, слева, и очень больших, справа, скоростей. А наш Егор Глебович просто взял, да и создал вот такой исчезающе тонкий хвост на кончике пальца…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.