Идалия Вагнер
Мирошников. Дело о рябине из Малиновки

Городские легенды – это готовые сюжеты книг.

Я взяла одну, знакомую мне с детских лет,

И написала свою версию того, как она могла возникнуть,

И началом каких историй могла стать

Глава 1. Переполох в Малиновке

В тот жаркий летний день 189… года в Малиновке никто не работал. Вместо того, чтобы выполнять дневной урок, деревенские мужики и бабы толпились за воротами барской усадьбы. Управляющий Иван Кузьмич был сильно обескуражен страшным несчастьем и выпавшей на его долю тяжелой обязанностью обеспечить сохранность места преступления. Потому он не обращал внимания на этакое злостное непотребство. Мужики стояли хмурые, бабы, как водится, плакали, а неугомонные ребятишки облепили изгородь и ветви росших вдоль забора деревьев. Никто сегодня их оттуда не гонял, поскольку всем было не до того. Не находилось желающих пропустить хоть одно мгновение из печальных событий.

Из личных покоев усопшей хозяйки усталой походкой вышел старый доктор Старовойтов и сел рядом с приставом.

– Ну что, Харитон Иванович? За следователем Мирошниковым послали?

– Посланник даже уже вернулся. Константина Павловича нет, он уехал в Москву, скорее всего завтра сможет здесь быть. Так что, пока я тут покомандую. А что у тебя, Алексей Карпович?

– Такой удар по голове даже кто-то покрепче нашей бедняжки вряд ли смог бы выдержать. От души негодяй приложился, не делал скидку, что старушка маленькая. Эх, Серафима Гордеевна, Серафима Гордеевна, за что же тебя так? Жила бы и жила еще.

Пристав Садырин, видавший на своем веку многое, не мог сдержать эмоций:

– Как земля носит этих убивцев! Ладно, сами там друг с другом счеты сводят. Но когда ни в чем не повинных людей лютой смерти предают, своими руками готов удавить таких разбойников. Ведь добрейшей души человек была покойная, мухи не обидела. А такой страшный конец приняла.

– Да уж, не приедем мы более к любезной хозяюшке в картишки перекинуться по маленькой. Не попьем чаю с ее любимым вишневым вареньем. Эх, ладно, я тут все дела сделал. Заключение о смерти сегодня сделаю, пришлю или привезу тебе. А пока поеду к своим хворым пациентам. Им я нужнее, чем новопреставленной Серафимушке. Царствие ей небесное. Ты оставайся, Иваныч. Найдите стервеца поганого.

– Езжай, медикус. Я тут пока предварительные допросы закончу, чтобы Мирошникову докладывать. Да еще раз все осмотрю. Управляющий видно растерялся, не перекрыл доступ к усадьбе, никаких следов теперь не найти, все затоптали мужички.

Лида, ближайшая прислужница пострадавшей, рыдала в уголочке веранды, время от времени поскуливая: «Ой, барыняяя, ой, что же такоеее».

Когда Садырин призвал ее для снятия показаний, она не сразу поняла, что от нее требуется. Потом суетливо подскочила, оглушительно сморкаясь и вытирая большим платком непрерывно льющиеся слезы.

– Давай, Лида Батьковна, рассказывай, что знаешь?

– А что рассказывать-то? – бедняжка подняла ничего не понимающие блеклые, заплаканные глаза.

– Да не реви ты. И так всем тошно. Говори толком все с самого начала. Когда ты поступила к ней в услужение, какая она была в обычной обстановке, когда гостей в доме не было. Какие были у нее враги. Все рассказывай.

– Ой, батюшка Харитон Иваныч! Да какие у нее враги-то могли быть! Она ведь чисто ангел жила. Да вы и сами все знаете, Харитон Иваныч, часто же навещали ее. А она вся открытая была – божий человек безгрешный!

– Вот что, бабонька. Я задаю вопросы, ты отвечаешь. И никаких лишних слов, иначе …, – пристав чуть растерянно огляделся по сторонам, – выпороть прикажу. Следствие идет. Не смей глупости говорить. Все по делу докладывай. Все про свою барыню… покойную.

Услышав про покойную, Лида вновь залилась слезами. Садырину пришлось подойти к рыдающей бабе и потрясти ее за плечи:

– Ну-ну, Лида. Потом поплачешь, а сейчас надо следствию помогать. Соберись, давай, рассказывай все без утайки, что знаешь про свою бывшую хозяйку Серафиму Гордеевну.

Пока Лида рассказывала, она много раз принималась рыдать. Большой платок весь вымок, слезы все катились и катились, даже когда казалось, что Лида успокоилась.

Знала Лида многое, но не все.

Для занесения в протокол пришлось убрать все причитания и отступления от темы, но в целом Харитон Иванович и сам знал историю покойной. Конечно, приедет следователь Мирошников, у него наверняка найдутся вопросы.

Глава 2. Сима-Серафима

С Гордеем Носовым шутить никто не пытался. Даже близко не приходила такая идея при виде здоровенного мужчины с пудовыми кулачищами и страхолюдной внешностью.

После скорой смерти робкой, забитой, измученной частыми родами супруги, Гордей больше не женился, считая, что трех сыновей и дочери Симки ему достаточно для продолжения рода.

С малых лет Гордей таскал сыновей по своим землям, ярмаркам, соседским хозяйствам, считая, что они должны впитывать хозяйские ухватки и не гнушаться никакой работы во благо семейства. Собственно, в этом он преуспел. Сыновья с успехом получали знания и умения, считать прибыль они научились раньше, чем писать, но еще успешнее парни перенимали повадки отца и становились с годами все больше и больше похожими на него.

Четыре Гордея в одном доме – это очень много. Это Сима понимала лучше, чем кто-либо.

Приглашенные учителя больше полугода в доме не задерживались и сбегали, иногда даже не получив расчет. Маленькую Симочку читать-писать-считать учила грамотная экономка, а старый священник преподал слово божье. Занимались добрые люди по своей воле из жалости, видя, что отец на девочку внимания обращать не думает.

Однажды, вернувшись из очередной поездки, Гордей заметил хрупкую девушку, почти девочку, и с удивлением понял, что это его дочь. Узнав, сколько ей лет, он слегка поразмыслил и решил, что пора дочке поработать на благо семьи и помочь укрепить связи с помещиком Сысоевым. А с тем у него уже давно шел спор за небольшой заливной лужок. Оба помещика потратили изрядно сил и времени на тяжбы, оба устали от них, но ни один из них не собирался отступать. Если уж уродилась дочь среди сыновей-богатырей, нужно ее отдавать замуж, а заодно заканчивать многолетнюю докучную историю со спорным лужком. Нечего зря в родительском доме хлеб есть.

Сысоев, узнав, что Носов собирается отдать в приданное за дочерью именно спорный лужок, скривился, но решил, что жениться и породниться со звероподобным соседом ему выгоднее, чем продолжать тяжбы, а лужок все же очень хорош. Так Симочку вышвырнули из одного дома в другой. Легче ей не стало. Муж был кутила. Супружеские отношения с вечно пьяным мужчиной в три раза старше ее оказались мучительными.

Симочка прятала синяки и постоянно плакала, закрывшись в маленьком чуланчике. Там же пережидала особо запойные состояния супруга. Слуги жалели несчастную хозяйку и старались ее прятать.

После второго выкидыша юная жена чуть не умерла. Доктор, который ее выходил, сказал, что дети у нее теперь вряд ли будут. С тайной надеждой, что муж разведется с ней или хотя бы отправит в отчий дом, который теперь казался почти райским местом, она поведала мучителю диагноз, который поставил доктор.

Результат был неутешительный. Помещик Сысоев, которого женили с трудом, исключительно по расчету, приманив завидными землями, вдруг решил, что эта женитьба была призвана наплодить ему кучу детей. Бесплодная жена оказалась виновата в отсутствии многочисленных отпрысков. Мысль о том, что бесплодной она стала из-за побоев, его не посещала. Но теперь изощренные и жестокие побои были постоянными.

Единственными светлыми промежутками времени в жизни Симочки были дни, когда муж уезжал по своим делам. Тогда на несколько дней или недель в имении воцарялись спокойствие и тишина. Слуги жалели бедняжку и старались создать ей приятные условия в отсутствии хозяина.

Вот именно в один из таких кратких периодов случилось то, что изменило жизнь несчастной женщины. Конечно же, случился Амур.

***

В соседнем поместье у помещиков Петуховых появился дачник, вечный студент университета Клим Бессонов. Приехал он на лето поправить здоровье, потому что столичный воздух ему был вреден. Студент постоянно кашлял, и вид имел болезненный.

С утра, выпив большую кружку парного молока и съев ломоть свежего белого хлеба, он с какой-то книжицей под мышкой уходил гулять по полям и изредка по незнанию забредал на соседские угодья. Там они с Симочкой и встретились.

Никто не видел, как произошло знакомство, и как развивались их отношения, но Симочка внезапно поняла, что без Клима она жить не сможет. А слуги стали замечать изменения в поведении хозяйки: она повеселела, похорошела, полюбила дальние и долгие прогулки. Молодая женщина с корзинкой еды сутра куда-то убегала, наказав никому за ней не ходить. Возвращалась поздно и сразу шла к себе в горницу спать.

И однажды случилось то, о чем Сима старалась не думать: вернулся муж. Когда она в сумерках шмыгнула в маленькую дверку рядом с кухней, ее там ждала не верная наперсница Лидочка, а пьяный муж. Никаких слов и объяснений он не ждал. Никаких разговоров не было. Случился дикий акт зверского избиения. Вся вина жены была в том, что она не встретила в доме вернувшегося мужа. К счастью, в пропитую голову не пришла мысль о счастливом сопернике.

Несчастную женщину удержала в этом мире только одна слабенькая мысль: «Как же там Климушка? Опечалится, поди».

Лида, жестоко избитая просто за то, что не уследила за шлендрой-хозяйкой, поплелась спасать несчастную, как только сама смогла подняться. В крохотной горенке они вдвоем залечивали свои раны, опасаясь в любую секунду услышать за дверью тяжелую поступь хозяина. Но тому было некогда. Он кутил с привезенными из города актрисками.

Надо отдать должное Климу, встречи с дамой сердца он искал. Малая денежка сделала нужное дело, и смятая записка до Симочки дошла. Лида, за которой не было особого контроля, ночью смогла выскользнуть в условленное место, где ее ждал Клим. Они договорились о тайнике в дупле старого дуба, где будут прятать записки. Канал связи был налажен. Теперь Симочка почти каждый день получала записки, полные страстных заверений, и таяла от нежности. Ее любили, и она была счастлива.

Все было бы почти прекрасно, но муж вдруг снова вспомнил, что у него есть провинившаяся жена, и призвал ее на супружеское ложе. Стиснув зубы, молодая женщина вытерпела все измывательства, старательно удерживая в голове одну мысль: «Убегу. Вот как Климушка сказал, так и убегу. И на Волгу с ним убегу. Сделаем все, как в той тайной записке указано. И будем мы с ним богатые. А тогда никакой страшный муж не достанет. Прости и сохрани, боженька. Невозможно это терпеть. Иначе придется принять грех великий, да руки на себя наложить».

Два последующих дня Лида несколько раз бегала с записками к тайному месту в дупле. Переживала, плакала в уголочке, но бегала. Понимала, что бить будут нещадно за побег хозяйки, за то, что не сообщила и не удержала. В общем, за все будут бить. Но не помочь хозяйке она не могла.

Тайком Сима и Лида собирали самые необходимые вещи, прятали их в сундуках, чтобы случайно кто-то из домашних не увидел. Лида понемногу относила вещи к старому дубу, откуда их забирал Клим. Ждали только намечающегося отъезда хозяина в город.

***

Все же Клим был обязательный человек. Тощий и больной молодой человек вдруг почувствовал себя мужчиной. Он несколько раз на день бегал к тайному дереву с дуплом в ожидании сообщения об отъезде мужа своей возлюбленной. В условленную ночь экипаж был готов.

Как только большой барский дом успокоился на ночь после отъезда хозяина, дрожащие от страха Симочка и Лида выбрались из дома и направились к «черным» воротам, которыми пользовались, когда в поместье завозили дрова, сено или продукты на кухню. В кустах рядом с воротами был надломанный штакетник. Его все собирались заменить, но при вечно пьяном хозяине никто особо не рвался проявлять инициативу, и ситуация забывалась. Но заговорщицы помнили об этой бреши. Пока Лида кормила вкусными косточками дворового пса Шалопута, Симочка с маленьким узелком в руках скользнула в дыру и помчалась к месту встречи.

В следующий раз Лида увидела свою хозяйку только через четверть века. Вернувшийся на следующий день помещик Сысоев озверел, не найдя в очередной раз свою жену. Ее искали долго, очень долго. В конце концов, Сысоев даже нанял сыщика, но это ничего не дало.

Потом почему-то решили, что Симочка утонула. Мысль о счастливом сопернике так и не приходила в голову помещика, считавшего себя видным мужчиной. Несколько дней мужики походили с бреднем вдоль берега, ничего не нашли, и уже на этом успокоились.

Да, Лиду били. Смертным боем били. Она уже не чаяла, что встанет на ноги, но молодой организм победил. В барский дом ее уже не вернули, а отправили на птичник.

***

Шли годы. Лида уже не все знала, что происходит в хозяйском доме. После скоропостижной смерти Сысоева в имение потянулись наследники. Странным образом, все наследники оказались слабого здоровья и долго не жили. Слуги разленились, хозяйство приходило в упадок. Последний владелец был вынужден за долги отдать большую часть некогда достаточно большого имения.

В родном доме Симочки тоже произошла череда тяжелых событий. Однажды Гордей уехал по делам с тремя сыновьями, а вернулся с одним. В пути на их обоз напали разбойники. Старшего сына сразу зарубили, младший еще помучился с ранами, а на второй день и его не стало.

Горе казалось неподъемным. Гордей и его средний сын долго и тяжело пили горькую. Очень не скоро оба потихоньку стали оправляться. Однажды средний Гордеевич, который остался единственным сыном, повез дрова на продажу в город. Повез – и не вернулся. Дело было в начале зимы. Поехали напрямик через реку по льду, а лед не выдержал.

Гордей резко постарел, согнулся, перестал заниматься хозяйством и уже не расставался с самогоном.

Когда однажды во двор заехал экипаж, в котором приехала одетая по-городскому барыня, Гордей не сразу узнал свою пропавшую дочку. А когда узнал, то даже не удивился внезапному воскрешению сгинувшей четверть века назад дочери, а только махнул рукой на просьбу:

– Я у тебя поживу, батюшка?

Ожила внезапно дочка, ну и что? Ну, прошло немало лет – так что? Вот ежели сыны бы ожили, тогда да, тогда счастье было бы.

Примерному отцу даже в голову не пришло спросить дочку, где она и с кем была, где мужчина, почему нет детей. Приехала, и ладно. Все же своя кровь.

Симочка сидела сначала тихонько. Потом, видя, что хозяйство трещит по швам из-за нерадения хозяина, понемногу начала брать бразды правления в руки. К тому моменту, когда Гордея не стало, слуги уже привыкли к новой хозяйке.

Только получив доступ к финансовым документам отца, Сима поняла, что он практически банкрот. Гордей давно перестал заниматься делами, явно не видя смысла в сохранении имущества.

В имение потянулись те, кому покойный умудрился задолжать. Симочка сражалась, как могла, но ее знаний и умений не хватило, чтобы отстоять хозяйство. Все разлетелось по долгам. А тут еще и последний законный наследник ее покойного мужа скончался. И досталось ей второе развалившееся хозяйство, которое тоже пришлось раздавать за долги.

Принимая нежданно свалившееся наследство в старом доме мужа, внезапно ожившая жена бывшего хозяина встретила свою прежнюю прислужницу Лиду. Все хозяйство пришлось продать, но Лиду она оставила при себе. Симочка помнила добро. Да еще садовника Ипата себе оставила, уж больно умелый был по садовой части. Цветы любил, и они у него всем на зависть росли.

В конце концов, из двух достаточно больших хозяйств Сысоева и Носова Симочке осталась небольшая деревенька Малиновка. Подремонтировали старый барский дом, Симочка из города привезла на подводе какие-то вещи в сундуке, упрятала их в дальней комнате, и зажила в доме с Лидой, изредка вспоминая былое. О Климе Симочка не заговаривала, вроде обмолвилась, что он умер.

***

Старая барыня Серафима Гордеевна никому не мешала. Жила тихо, слуг не гоняла, гостей принимала редко, сама выезжала еще реже. Были у нее любимые знакомцы еще по старым временам, вот с ними и общалась.

Вся ее жизнь подчинялась раз установленному порядку. Летом в седьмом часу, а зимой в восьмом часу она вставала. Верная Лидушка подавала умыться и одеться, а потом наступало время истовой молитвы. Хозяйка и служанка долго стояли на коленях перед образами, повторяя знакомые слова обращения к Всевышнему.

Потом был завтрак. На столе, покрытом кружевной скатертью, хозяйку ждали свежие крошечные булочки с маком, блюдечко с янтарно-желтым маслом, вазочка с вареньем из яблок или вишни, темно-синий керамический кофейник, молочник со свежими сливками и крохотная кофейная чашечка из любимого сервиза.

Если за окном было лето, то за завтраком барыня смотрела в окно на цветы на клумбе или на розовые кусты. Садовнику Ипату в это время запрещалось портить прелестную картину своим низменным присутствием, и потому он в это время занимался другими делами. Если за окном было еще темно и ничего не видно, то барыня призывала к себе Лидушку и выспрашивала, как в соседней деревне живет ее дочь с мужем, и в зависимости от обстоятельств то одобрительно кивала головой, то осуждающе ахала. Лидушка рассказывала, а хозяйка с аппетитом поглощала любимое кушанье.

После завтрака Серафима Гордеевна шла в комнату, носящую громкое названье «кабинет», и туда тотчас проходил управляющий Иван Кузьмич с неизменной толстой книгой под мышкой. Барыня вынимала из корзинки для рукоделия свое бесконечное вязание или вышивание, а старый управляющий уютным баском принимался рассказывать, какие в этом году виды на урожай пшеницы, да когда он планирует ехать на ярмарку.

Решение сложных хозяйских вопросов утомляло барыню и, отпустив управляющего неизменным «Иди, батюшка, смотри там в оба», она ложилась на полчасика отдохнуть. Затем почти всегда следовал моцион. Зимой барыня гуляла по дорожкам сада, а летом, если было тепло и сухо, ходила в свою деревеньку в сопровождении Лидушки.

В дневное время в деревне почти никого не было, поскольку все трудоспособное население занималось полевыми работами. Только малые ребятишки бегали по улицам, да в некоторых избах копошились старики.

Строгая, рачительная хозяйка Серафима Гордеевна заходила в избы, усаживалась на лавки, расправляла широкую юбку и принималась беседовать со старыми хозяевами о жизни в стародавние времена. Все казалось, что раньше было лучше, трава зеленее, а люди послушнее, да и работали усерднее.

Потом барыня заглядывала в печь, смотрела, что наготовила хозяйка, ходила по двору, наведывалась в сараи, высказывала свои приказания, которые следовало передать вернувшимся с пашни хозяевам. Старики кивали головами и соглашались, что матушка благодетельница абсолютно права, а за этой непутевой молодежью только глаз да глаз.

К чудачествам своей барыни все давно привыкли, ничему не удивлялись, а иногда даже радовались, когда матушка Серафима Гордеевна навещала именно их избу, потому что она часто оставляла мелкую монетку на хозяйство.

С чувством удовлетворения утомившаяся старушка возвращалась домой. По дороге Лидушка обязательно должна была нахваливать хозяйку за ее прозорливость, хозяйственность и добросердечие. Барыня с удовольствием слушала похвалы собственной рачительности. Если вдруг казалось, что Лидушка недостаточно красноречиво хвалит ее, она подсказывала своей наперснице темы для дальнейших славословий и купалась в восторженных восхвалениях. Редко когда она оставалась недовольной фонтаном лести, но если все же такое случалось, то Лидушка внезапно становилась дурой безмозглой Лидкой, которая совсем с ума свихнулась.

Впрочем, ругалась она недолго, потому что быстро уставала. Дома она сначала ложилась на полчасика отдохнуть, а потом плотно обедала наваристым супом, вареной или жареной говядиной, иногда рябчиками, картошкой с укропчиком и пирогами. К обеду чаще всего приглашался отец Антоний из местного крошечного прихода, а после сытного застолья всенепременно следовал богословский диспут. Верная Лидушка обычно скромно сидела на стульчике и восторженно внимала умным речам.

Когда Серафима Гордеевна замечала ее восхищенный взгляд, то ощущала порыв вдохновения и с новыми силами принималась доказывать отцу Антонию, что сейчас вера не та, современные людишки безбожники, и с минуты на минуту ожидается Страшный Суд. Предполагалось, что после оного обязательно выживут очень немногие, но сама Серафима Гордеевна и ее собеседник выживут обязательно, а вот эта Лидка, которая сегодня опять подала прохладную воду для умывания, вряд ли. Лида одобрительно кивала головой, ничуть не удивляясь заготовленному ей печальному концу.

Барыня скоро принималась зевать, истово крестя рот. Батюшка откланивался и удалялся к себе, а барыня ложилась отдыхать, иногда засыпала. Если ей не спалось, то она вскоре вставала, доставала ключик, висевший у пояса, отпирала маленькую дверь в особые тайные покои, обязательно запиралась там и долго не выходила.

К ужину приходил управляющий. Если хозяйка еще не выходила из своего таинственного укрытия, Лидушка аккуратно стучала в дверь и звала хозяйку к столу. После ужина, такого же плотного, как обед, Серафима Гордеевна и Иван Кузьмич садились перекинуться в картишки по маленькой. Во время игры старушка пыталась мухлевать, управляющий ее на этом ловил, разгорался спор, кто кого обманывает.

Перед сном она долго с Лидушкой вспоминала, что значительного, богоугодного сделано за день. Потом Серафима Гордеевна долго молилась. Ко сну барыня шла в девятом часу.

В субботу и воскресенье этот распорядок нарушался чинным походом в церковь. И тогда уж хозяйка поместья в деревню не ходила, а несла благость сразу домой.

Раз или два в неделю к ней приезжали гости, сама она выезжала редко.

Так и жила барыня Сысоева, в девичестве Носова, многие годы, пока злодейская рука не прекратила ее кроткое существование.

***

Пристав Харитон Иванович изрядно устал. Любое убийство приносило много хлопот, но когда жертвой оказывался личный знакомый, тогда накатывали тоска и злость, которые долго не отпускали.

После осмотра места преступления и первичного допроса живущих в доме людей, Садырин еще долго ходил по комнатам давно знакомого дома. Он с удивлением констатировал, что множество раз бывал здесь, но, оказывается, видел только одну залу. Сейчас же двери всех помещений были беззащитно распахнуты.

Также оказались открытыми часть окон, через которые предположительно влез злодей. Обычно днем дворовые псы были заперты. По двору бегали люди, приходили крестьяне и поденные работницы, поэтому от греха подальше псов убирали. Они, конечно, иногда принимались брехать, но на это особо внимания не обращали.

Садырин прошел в опочивальню Серафимы Гордеевны. Здесь было все так, как и предполагаешь увидеть в личном пространстве уездной небогатой помещицы: пышная кровать с десятком подушек, сундуки с добром, которое хозяйка предпочитает иметь всегда под руками, небольшой стол с рукоделием, пара мягких стульев, большое количество вышитых или вязаных накидочек и салфеток, герань на окне, множество икон. И даже запах в комнате был ожидаемый – чуть затхлый, с нотками сушеных полевых цветов.

Из ожидаемой картины частного быта выпадало только наличие маленькой двери совсем рядом с изголовьем кровати. Насколько Садырин понял из рассказа Лиды и баб, мывших полы у барыни, дверь комнатки никогда не открывалась. Барыня туда никого не пускала, даже Лиду, свою верную наперсницу. Ключ от замка у покойной Серафимы Гордеевны всегда был при себе.

Но сейчас дверь была открыта, а замок сломан. Лом – оружие взлома и убийства – Садырин приобщил к вещественным доказательствам. Труп лежавшей на пороге бедняжки убрали, и в тайное помещение без окон можно было зайти. Оно оказалось совсем небольшим, буквально два шага в одну и два шага в другую сторону. В нем находились два небольших пустых сундучка и ларчик, тоже пустой. На крохотный круглый столик, видимо, хозяйка ставила лампу, когда зачем-то закрывалась в тайной каморке.

Возможно, когда-то в старые времена в этой комнате хранилась хозяйская казна. Крепкий хозяин считал, что он сам является самой хорошей охраной для своих сокровищ.

Новая владелица Малиновки не стала отказываться от этого помещения. Видимо, у нее что-то достаточно ценное хранилось в этой клетушке, раз она никого в нее не пускала. Скорее всего, какие-то фамильные ценности. Садырин это предполагал, поскольку покойная хозяйка когда-то за короткое время стала наследницей двух хозяйств. Значит, какие-то побрякушки могли у нее быть, хотя сама Серафима никогда драгоценностями не кичилась, одевалась в целом очень просто, даже когда изредка выезжала по гостям или делам.

Садырин был немного в курсе старой истории, потому что ему в самом начале своей деятельности пришлось сначала искать пропавшую барыню Сысоеву, а потом выправлять документы внезапно нашедшейся бывшей утопленнице. Уже за давностью лет забылись многие обстоятельства, но любовник в бумагах действительно фигурировал. Это он помнил.

Поскольку обманутый муж Сысоев к тому времени уже давно был мертв, соседи тогда немного пообсуждали предосудительный пикантный момент с бегством жены, но быстро забыли. Тем более, что бежавшая от мужа бесстыдница (кошмар же, душечки!) вернулась все равно к разбитому корыту. О разорении семейств Сысоевых и Носовых все знали. Потому общественное мнение скоро сложилось однозначное – ну и пусть живет эта обманщица, нарушавшая заповедь «не прелюбодействуй», в своей нищей Малиновке.

Садырин еще раз отодвинул сундучки от стен, чтобы проверить, не завалилось ли что у стенки. Потом посидел на мягком стуле, на котором хозяйка занималась рукоделием, полистал молитвенник, в котором лежал засушенный кленовый листочек. Жалко, не нашлось ни единой собственноручно Серафимушкой написанной бумажки. По словам управляющего, все хозяйственные записи вел только он, но могли ведь быть личные записи. Могли, но пока не нашлись.

Харитон Иванович вышел на улицу, где было уже темно и свежо. Даже деревенский люд уже разошелся, понимая, что интересных новостей им сейчас не дождаться.

Пора было ехать домой, утром докладывать в полицейский участок Аркадию Михайловичу Горбунову и ждать следователя Мирошникова. Предварительная версия – преднамеренное убийство с целью завладения имуществом, потому как в тайной каморе абсолютно точно что-то было, а этого чего-то сейчас нет.

Этим делом хотелось заняться лично, и вряд ли Аркадий Михайлович будет возражать. Конечно, на этот раз Серафимушка Гордеевна точно померла и точно не воскреснет. Очень хотелось найти душегубца, который сотворил непотребство злокозненное. Пара зацепок есть. Завтра нужно начать с садовника. Уж если кухарка из окна заметила непорядок, то он обязательно должен был обратить внимание. Во время допроса садовника, правда, указанных кухаркой обстоятельств еще не знали, так что надо начать с прояснения вопроса.

И еще есть пара подозрительных личностей, которые вели себя во время допроса странно, чем насторожили опытного пристава. Надо с ними поработать. Возможно, в участок их забрать. Оказавшись в казенных стенах, многие охотнее начинают разговаривать.

Да и с Мирошниковым интересно работать. Молодой следователь всегда имеет свой взгляд на дела и замечает то, что старый Садырин выпускал из виду. Возможно, у него появятся дельные идеи.

***

В эту ночь многим не спалось.

Садовника Ипата с годами все чаще и чаще посещали воспоминания, которые хотелось бы забыть раз и навсегда. Он регулярно просыпался в холодном поту и долго пил воду, утирая намокающие усы и бороду.

Супруга Марьяна уже ничего и не спрашивала, просто отворачивалась на другой бок и потом прижималась теплой спиной, когда он вновь укладывался.

Сегодня думалось, что пристав вот-вот задаст опасный вопрос. Ипат не знал, как тогда быть, поскольку даже ему встреча казалась непостижимой и невозможной.

Не мог заснуть и долго ворочался старый священник Антоний. Он вздыхал, несколько раз принимался обращаться к Создателю, но странно путался в словах и мыслях, потому скоро перешел на совершенно мирские раздумья о том, что рабу божью Серафиму надо как можно быстрее предать земле, поскольку погода жаркая стоит. И нехорошо неживое тело в погребе рядом со съестными припасами хранить, как… курицу какую. Поймав себя на такой греховной мысли, священник судорожно закрестился:

– Прости мя, господи, грешен непотребными словесами.

Но почему-то внезапно возникший образ общипанной курицы не отпускал бедного батюшку. Он крестился, нашептывал слова обычно спасительных молитв, но курица в мыслях вдруг обрастала перьями и становилась боевым петухом со шпорами.

Антоний рухнул возле образов с молитвенником в руках:

– Спаси мя! Спаси мя! Спаси мя, грешного! Демоны разумом хотят завладеть! Изыди, сатана!

Первые лучи солнца, заглянувшие в окно, осветили щуплую фигуру в исподнем, истово кладущую поклоны в молитвенном экстазе.

Конюх Ермоша, вернувшийся из города, куда ездил с запиской к следователю Мирошникову, вдруг напился пьяным, что с ним нечасто бывало. Он сидел в конюшне, пьяно раскачивался из стороны в сторону и жаловался своему любимцу – гнедому коню Грому на негодяя кузнеца. Тот опять не сделал ему нож-засапожник взамен утерянного, ссылаясь на внезапно свалившийся большой заказ.

– А мне же нужон совсем ма-а-аленький ножичек. Какой же он мне друг, если такую безделицу сделать не может, – Ермоша размахивал кривым пальцем перед мордой внимательно слушавшего его коня, – как же я теперь без ножа-то! Без ножа – как без рук. Никакой порядочный мужик без ножа не могёт. Енто закон такой. Ежели ты мужик – обязательно у тебя должон быть нож. Вдруг какая привидения, упаси господь, нападет. А если ножичек есть – обязательно отстанет окаянная зараза. Надо и Ипату сказать про ножичек-то.

Лидушка то плакала, уткнувшись в платок, то смотрела в потолок, на котором плясали тени, когда ветерок из открытого по случаю жары окна пытался задуть пламя лампадки. Внезапно стало страшно, показалось, что под окнами кто-то ходит. Лидушка сползла с лавки и быстро захлопнула окно. Стало страшно, а ну как убивец за ней возвернулся!

Управляющий Иван Кузьмич так за день притомился со скорбными делами, и уже не чаял, как добраться до ложа. Но нет. Стоило улечься в мягкую постелю, как снова мыслями утонул в сегодняшнем дне. Все думалось, правильно ли поступал, не забыл ли чего. Пристав уже укорил, что не оградил подворье от праздношатающихся, следы затоптали. Было стыдно, потому как о таком порядке огораживать место преступления он знал, да выпустил из виду. С этими хлопотами так и не было времени поскорбеть должным образом.

Следователь Мирошников, только ночью вернувшийся из поездки, получил записку от полицмейстера Горбунова и пристава Садырина. Хорошо, если Садырин будет заниматься расследованием убийства помещицы. Он хоть и немолод, но думает, старается, и работать потому с ним удобно. Надо ехать завтра в ту Малиновку. Кому, интересно, могла помешать старушка? Как написал Горбунов, бунтов в деревеньке никаких не было, жили спокойно хозяйка и ее люди. Скорее всего, какой-то случайный лихой мужичок залетел. Ни дня покоя судебному следователю нет, то одно, то другое случается. Совсем нет времени на личную жизнь.

Мирошников вздохнул, вспоминая сегодняшнюю случайную знакомую. Ниночка Жарова прелесть как хороша, но, к сожалению, замужем.

Глава 3. Следователь Мирошников

Когда Мирошников прибыл в Малиновку, Садырин был уже на месте. Он сидел в беседке, сдвинув фуражку на затылок, и поминутно вытирал большим платком потную красную шею. Перед ним на столике лежали исписанные листы.

Сначала очень долго и довольно напористо следователь беседовал с Лидой. Особое внимание он уделил времени, когда хозяйка убежала с любовником. Но Лида ничего не могла сказать: ни где барыня тогда обретала, ни почему вернулась, ни что случилось с Климом. Садырин даже немного пожалел несчастную женщину, которая была почти ровесницей своей бывшей хозяйки. Мирошников говорил с ней серьезно и не допускал слезы и истерики. В конце концов, Лида начала путаться и противоречить сама себе, а потом расплакалась и без спросу убежала.

Мирошников недовольно проворчал:

– Вот еще, нежные мы какие, – и поставил в своих записях какую-то пометку.

– Ваше благородие, – почтительно проговорил Садырин, – она всегда такая впечатлительная, а уж к своей хозяйке такая привязанная была! Да еще и первой нашла убитую. Понятно, что никак пока отойти не может.

– Возможно, Харитон Иванович. Только надо проверить ее сына. Он, вроде, в этой деревне живет?

– Да, Прошка. Обычный мужик, я его давно знаю.

– Проверь его. Вообще интересно было бы знать, упомянула ли покойная барыня эту Лиду в завещании.

– Серафима Гордеевна часто говорила о своих распоряжениях на случай смерти. Эта тема обсуждалась. Я бумаг не видел, но она точно к нотариусу ездила, а потом часто упоминала о своих решениях. Имя Лиды фигурировало, но сумма вряд ли может оказаться значительной. Хозяйка была небогата. Где-то рублей пятьдесят или сто, вряд ли больше.

– Так-так, – Мирошников снова поставил какую-то заметку в своих записях, – что у тебя сейчас в планах, Харитон Иванович?

– Садовник Ипат ждет. Я вчера с ним только вскользь смог побеседовать. Да здесь вообще все такими огорошенными казались произошедшим, со всеми было трудно говорить.

– Ну, давай садовника Ипата чуть позже допросим. Лучше пройдемся по местности. Может, что-то увидим, хоть ты говоришь, что все носились тут как оглашенные.

– Ну да, – Садырин недовольно засопел, – управляющий прошляпил. Он думал, что только дом надо закрыть. Потом, когда я прибыл, хоть тыльные подходы к усадьбе огородили, а перед воротами тут вся деревня марши маршировала.

Прогулка по окрестностям особого результата не принесла. Все действительно оказалось затоптанным, тем более что там начиналась дорога на хозяйское поле с гречихой, и как раз накануне несчастья управляющий гонял туда баб на работу.

Следователь и пристав полазали по кустам, где мог прятаться злоумышленник. Примятые места были, но никаких улик найти не удалось. Траву и малые кустики могла примять и молодежь из деревни. Дело молодое, понятное.

Потом они вдвоем вернулись к дому, походили вокруг.

– Что предполагаешь, Харитон Иванович, как преступник проник в дом? – рассеянно спросил Мирошников, осматривая окно в опочивальне Серафимы Гордеевны.

– Наиболее вероятным кажется, что убийца проник в дом, когда хозяйка обедала в столовой. В гостях у нее был святой отец Антоний, он часто с ней обедал. В это время собаки на привязи, окна открыты, а хозяйственная активность в доме сходит на минимум, поскольку барыня может почивать, значит, шум в это время непозволителен. Да и бабы порядок уже навели, все помыли, оставалась работа только на кухне.

Думаю, убийца проник в дом через открытое окно в буфетной. Это совсем недалеко от личных комнат Серафимы Гордеевны. Злоумышленник мог выбрать время, когда в коридоре никого не было, и перейти в нужную комнату. Она никогда не запиралась, но никто не имел права заходить туда, кроме Лиды и Феклушки, которая обычно там убирает. Феклушка ушла еще до обеда, Лида обедала в людской со всеми домочадцами. В комнате Серафимы Гордеевны окно было закрыто. Во всяком случае, так утверждает Лида.

– Но тогда преступник должен знать расположение комнат в доме?

– Так точно, но дом маленький. Возможно, преступник просто рискнул, примерно предполагая, где что находится.

– И под окном буфетной клумба?

– Клуба, ваше благородие.

– Грязи на полу не было?

– Не было.

– Может, кто убрал?

– Управляющий доложил, что он сразу весь дом закрыл, когда прибежал.

– А где он сам был?

– Управляющий обедал у себя, когда прибежала девка Маруська, которую послал отец Антоний. Тот после обеда с хозяйкой и обычной богословской беседы, которой они всегда завершали совместную трапезу, направился в церковь, но его остановили крики от дома. Он вернулся, в доме кричала Лида, в коридоре перед барскими покоями толпились слуги. Отец Антоний разогнал всех, велел Маруське бежать за управляющим, а сам проверил пульс у лежащей на полу барыни. Утверждает, что орудие убийства не трогал. Лом до нашего приезда лежал так, как его бросил преступник.

Потом прибежал управляющий, он велел всем покинуть дом и запер окна и двери, а конюха с запиской отправил в город в полицию.

Когда мы с ребятами утром прибыли, то я в первую очередь проверил, что все закрыто. За забором, конечно, народ толпился, но в доме никого не было. Тело не убирали, оно так и лежало. И ломик рядом.

– Тогда почему нет грязи с клумбы нигде?

– Не могу знать. Возможно, убийца снял обувь, чтобы шаги не услышали.

– Может быть, может быть, – бормотал Мирошников, ползая по ковру в поисках кусочков земли, – Харитон Иванович, а сколько времени прошло между тем, как отец Антоний покинул хозяйку и когда он услышал крик.

– Все говорят, что ситуация очень быстро развивалась. Точно оценить слуги не могут, говорят только, что «в един момент» все случилось. Отец Антоний считает, что минут пять-семь прошло.

– Значит, злоумышленник успел за время обеда вскрыть замок. Это несложно. Замок самый элементарный. Он только для женщины представляет сложность, а для мужчины с ломом – простейшая задача. Возможно, преступник был с самого начала уверен в том, что замок простой, и он справится одним ломом. И потому он именно его взял на преступление.

Мирошников, закончив осмотр, скомандовал:

– Ну, идем на место преступления. И позови Лиду, надеюсь, она успокоилась.

Пока Мирошников ходил по комнате, заглядывая в открытые сундуки с добром, пришла Лида. Она с испугом смотрела на грозного следователя, который задумчиво рассматривал корзинку с рукоделием покойной и методично отщелкивал костяшки черных четок.

– Лида, теперь спокойно и без слез осмотрите комнату. Будьте внимательны к каждой мелочи. Мне нужно знать, все ли на месте? В самой комнате ничего не пропало?

– Да не была я в той каморе никогда. Не пускала хозяйка туда никого.

– Я не про тайную комнату спрашиваю. Вот здесь, где барыня жила, спала, молилась и занималась рукоделием, все ли на месте? Я спрашиваю про обычные вещи. Как правило, старые дамы любят, когда все на своих местах лежит. Вот прямо идите от двери и смотрите, все ли на месте, как хозяйка любила и привыкла? Лида, это важно для следствия. Соберитесь с мыслями.

Лида судорожно вздохнула и принялась за дело. Очень скоро обнаружилась пропажа кружевной накидки с кровати и с горы подушек, украшавших хозяйское ложе. Мирошников тщательно записал, что на накидке были узоры в виде гроздьев рябины, и потерявшую последние силы старушку отпустили отдыхать.

Сами Мирошников и Садырин, наскоро перекусив, занялись допросом дворовых людей. Все говорили то же самое, что накануне рассказывали Садырину. С Ипатом беседа вышла самой долгой. По всему выходило, что или кухарка Нюша придумала нарушенное ограждение клумбы, или кто-то вдруг поправил вывалившиеся камни, или это сделал Ипат, но почему-то он отпирался и говорил, что никакого безобразия с той клумбой не было.

Ипат краснел, негодовал, что его подозревают в небрежном отношении к обязанностям, и твердил, что все было в порядке, а конкретно эту клумбу барыня особо любила, потому он всегда уделял ей повышенное внимание.

– Кто такой поклеп на меня возвел, вашбродь, – обиженно гудел мужик, – что за сквернавец сквалыжный! Кто этот пустобрех? Я сам с ним разберусь, почто он на добрых, радивых человеков наговаривает!

– Вот еще, Ипат, будешь угрожать мне тут! В кутузку заберу, если вздумаешь разборки устраивать, – пригрозил Мирошников, помахивая укоризненно пальцем перед носом раскрасневшегося мужика, – смотри мне! А кто-то кроме тебя мог поправить непорядок, если ты просто не заметил его?

– А вот это не могу знать, вашбродь. Только сад и всякая зеленая былинка – енто моя работа.

Огромная пятерня поползла к кудлатой голове. Так и не отучила барыня Серафима Гордеевна своего садовника наводить беспорядок на голове перед сложной задачей. Почему-то любой новый вопрос решался только после тщательного взлохмачивания волос или бороды.

– Ну не могу знать. Хучь пытайте! Не знаю.

***

Мирошников вернулся домой поздно. Клавдия, зевая и недовольно пыхтя, наскоро приготовила ему ужин из холодного мяса и чуть теплых блинов и отправилась спать. Мирошников хотел окликнуть ее и попросить чаю, но потом махнул рукой, глядя на удаляющуюся грузную фигуру своей служанки и поварихи в одном лице. Видимо, придется пить еле теплый чай из еще неостывшего самовара.

Клавдия считала, что она сильно перерабатывает у своего недотепы-хозяина, занимаясь всем хозяйством. Если он оставался дома, то целый день слышал ее ворчание, что никто ни у кого не работает так много и так прилежно, как она, и никого так не обижают, как ее.

– Это как так понять, божьи человеки, – ворчала она, размахивая мокрой тряпкой прямо перед носом Мирошникова, – не должон единый человек все тянуть на себе. Этак может лихоманка напасть, я так думаю. Ты ему и полы вымой, и воротнички чтоб белые кажный день, и стряпню сготовь. А вчерась опять башмаки где-то угваздал, каких-то убивцев искал, прости, господи. Где столько силов-то взять на такую маету! Хоспадя Иисусе!

А потом без паузы переходила на новую тему:

– Государев человек, а в такой халупе живет, что срам один! Вон у полицмейстера нашего – красота, а не дом! В три этажа! Комнат – не сосчитаешь. И уж мебеля какие! А энти… зеркала золоченые, да ковры персиянские! На кухне каких только полезностев нет! Погреб холодный – что вся наша фатера. Давеча видела, окорока там висят, лари, забитые снедью, ледник, полнехонький мясом, стоит. Живут же люди!

Мирошников терпел эту воркотню, сколько мог, потом ему это надоедало, и он аккуратно вставлял свои замечания в непрекращающийся поток жалоб:

– Клавдия, ты знаешь, что мне некогда этим заниматься. Если не хочешь работать у меня, то посоветуй, кого взять на твое место, да я выдам тебе расчет. Пойдешь работать к кому-нибудь в большой дом младшей прислужницей старшей поварихи, если не хочешь быть полной хозяйкой в моей квартире. Или попрошу того же Горбунова, чтобы его жена мне кого-нибудь подобрала. Она женщина опытная, найдет работящую прислугу, которой будет за счастье прислуживать одинокому мужчине без особых претензий.

Ворчливая прислуга ненадолго замирала, потом Клавдия резко меняла тему и принималась бубнить себе под нос, что ее не ценят и хотят избавиться, а она старается на хозяйстве целыми днями.

Обе стороны конфликта не хотели никаких перемен, поэтому ограничивались холостыми выстрелами в противоположную сторону. Шаткий статус-кво восстанавливался на самый непродолжительный период.

Мирошников пожевал холодное мясо, явно нарочно пересоленное и переперченное строптивой бабой, съел аппетитных ноздреватых блинов, которые вредная Клавка не могла испортить, поскольку сама их обожала, налил стакан чуть теплого чая и отправился к себе. Надо было еще подумать над этой историей в поместье со вкусным названием Малиновка.

***

Мирошников придвинул к себе стопку чистой бумаги, обмакнул перо в чернила и с удовольствием принялся за обожаемое занятие – систематизирование и анализ. Больше всего в своей работе он любил именно эти минуты, когда разрозненные факты выстраивались в логическую цепочку, чтобы в итоге дать четкий ответ – кто виноват и что делать.

Ровные буквы, украшенные затейливыми вензелями, стремительно фиксировали то, что зацепило внимание следователя:

1.Управляющий. Почему-то не оградил подступы к дому, хотя не мог не знать, что должен это сделать. Все же не простой крестьянин погиб, а его работодательница. Действительно растерялся или умышленно разрешил затоптать следы?

2.Садовник Ипат. Почему отрицает, что клумба была нарушена? Что-то или кого-то выгораживает, или действительно ничего не была? Или, может, считает, что его просто будут ругать за нерадивость?

3.Кухарка Нюша. Придумала про клумбу или нет? Если придумала, то зачем?

4.Лида. Всеми силами показывает, что скорбит. Неужели настолько была сильно привязана к хозяйке, что не может поверить в ее смерть, и с трудом теперь понимает, когда противоречит сама себе? Нельзя сказать, что глупа баба. Судя по рассказу, в молодости она очень умно помогала хозяйке. Правда, уже немолода сейчас.

5.Антоний. Ну, тут, вроде, особых вопросов к святому отцу нет. Пока нет, дружище Костик, и ты это знаешь.

Мирошников хмыкнул и вновь полистал страницы допросных листов. Не со всеми сегодня успел поговорить, но Садырин накануне неплохую работу провел. Пока ни к кому из остальных домочадцев и друзей хозяйки вопросов не возникло.

Теперь по обстоятельствам дела:

1.Вряд ли преступник, попав в дом, слонялся по комнатам. Он явно знал, куда идти. И он явно шел в тайную каморку. Убийца был уверен: в тайной комнате есть ценности, и ломика ему хватит, чтобы открыть дверь.

2.На первый взгляд, логично, что преступник попал в дом через окно. А если вошел в дверь? Если знал, что в это время прислуга обедает в людской, значит, по комнатам не ходит. Даже девка Маруська, которая накрывает на стол и убирает посуду, не снует постоянно по коридорам. У покойной барыни не было принято держать при себе большое количество прислуги во время приема пищи в столовой. Она сама могла поухаживать за собой и за гостем.

Мог кто-то зайти просто в дверь? Мог, поскольку ворота были открыты, и войти во двор мог любой, а сам двор в обеденное время бывал пуст. Летом даже двери в дом не закрывались. Когда барыня обедала, все по углам обычно разбегались. Судя по допросным листам, в людской находились все домочадцы в полном составе.

2. Ломик. В принципе, он небольшого размера. Даже если преступник шел на преступление белым днем, то мог замаскировать его или положить в сумку или мешок. И убийца, видимо, был уверен, что ему хватит ломика на то, чтобы сломать замок. Возможно, он не планировал убивать старушку, а ломик ему был нужен только как инструмент взлома. Почему он хорошо ориентировался в доме и знал, какой замок на каморе?

3.Ну, и сама убитая. Старушка странная и с богатым прошлым. По опыту, достаточно часто преступления зарождаются очень давно. Вообще непонятно, как убитая за приличное количество лет ни разу не обмолвилось, что она делала двадцать с лишним лет вдали от родных мест. Не мог ли возникнуть гость из прошлого? Странная Лида утверждает, что не знает, где барыня пропадала. Просто вернулась и все.

Мирошников еще раз перечитал записи, потом убрал бумаги в сейф и отправился умываться к умывальному столику, напевая под нос:

– Сима-Сима-Симочка

Девочка-тростиночка.

Пошла Сима погулять,

Себя миру показать.

Потом чертыхнулся и пробормотал:

– Фу, ваше благородие, что за ёрничество вы допускаете. Стыдно, батенька. У всякого человека могут случиться казусы в личной жизни. Причем тут дело изрядной давности?

Умывшись, Мирошников энергично растерся суровым полотенцем. Потом посмотрел на брызги вокруг умывального столика и уныло констатировал:

– Опять утром Клавка ругаться будет на нещадную эксплуатацию ее труда. За что мне такое наказание? Как с женской прислугой себя вести? Наверно, бабы только жен слушаются.

Только где такую жену найти, чтобы была красивая. Неглупая. Хозяйственная. И чтобы под ухом не зудела постоянно. Чтобы не приставала. Не пилила. Не заставляла ездить с глупыми визитами. Чтобы любила. Заботилась. С этой Клавкой бестолковой чтобы справилась!

Боже всевышний, разве я много прошу? Или все же много?

Глава 4. Покушение

На следующий день не обошлось без неожиданностей. В Малиновке садовник Ипат не стал дожидаться вызова и пришел с узелком личных вещей, решив, что его сейчас заарестуют.

– Вашбродь обещались в кутузку забрать, коли не вспомню ничего. Вот он я. Вяжите верного слугу, который не жалеючи живота своего верой и правдой служил барыне. Уж как мы с ней бывалоча встренемся в саду, да она указания мудрые даст, так я все в тот же час и делал. Она, как водится, и наказать могла, и наругать, но все больше довольная была моими трудами. Не могу терпеть такого злого наговора, что небрежением баловался.

Мирошников досадливо махнул рукой:

– Иди пока, Ипат. Я занят.

Ипат недоуменно развел руками и побрел в свою сторожку, где хранился садовый инвентарь. По дороге удрученный садовник бормотал что-то о превратностях жизни, странных событиях, жутких привидениях и тяжести на душе.

Следователь сам не понимал, почему сегодня приехал в Малиновку. Однако с утра быстро завершил запланированные ранее дела, кое-что перенес на другие даты и во второй половине дня отправился к месту преступления. Такое уже бывало в его практике и означало, что какая-то важная деталь ускользнула от его внимания, но упорно звала к себе. Если потянуло вернуться, значит, провидение подсказало искать зацепки дальше. Выходит, он упустил важные детали.

В осиротевшем поместье готовились к погребению усопшей рабы божьей. У маленькой церквушки стояли крестьяне из Малиновки и небольшая группа приехавших на отпевание соседей-помещиков. Почти всех Мирошников знал. Он рассеянно раскланялся с ними, ругаясь про себя за несвоевременный приезд, из-за которого придется хотя бы ненадолго зайти на службу. На его счастье, появился Садырин. Он приятельствовал с Серафимой Гордеевной еще со времен ее удивительного возвращения на родину, поэтому не приехать на погребение не мог.

Они вместе с Харитоном Ивановичем прошли в маленькую церквушку, прилично обстоятельствам скорбно постояли у небольшого гроба преставившейся Серафимы Гордеевны и отошли, освобождая место приехавшим проститься соседям.

Скоро Мирошников шепнул Садырину: «Я на улицу» и протиснулся к двери. Ему надо было понять внезапно появившееся странное тянущее ощущение. Вдруг почудилось, что удалось увидеть важное. Он постоял в тенечке под березой, упорно соображая, в какой точно момент и по какой причине у него возникло такое чувство. Но ответ на вопрос так и не находился.

Во дворе угрюмой толпой стояли малиновские крестьяне, которых в церковь не пустили. Управляющий велел им ждать на улице, и они стояли с печальными лицами, время от времени крестились и тяжело вздыхали. Их мысли были понятны: незлобивая хозяйка скончалась, теперь надо было ждать наследников. Никто от этого ничего хорошего не ожидал.

Тем временем, гроб вынесли на улицу. Он еще полежал на подготовленных скамьях, крестьяне малиновские по очереди подходили прощаться, бабы плакали навзрыд, горестно вопрошая:

– Пошто, барыня Серафима Гордеевна, покинула ты нас, милостивица! Как жить таперича! Кто укажет нам, че деять-то! Осиротели мы, барыня!

Завзятые деревенские плакальщицы дружно заголосили:

– Ой-ёёёй! Ты пойдешь, да мила ладушка, в дальнюю дороженьку, за леса да за дремучие, за болота да за зыбучие! Да не отпустят тебя, ладушка, да на родимую сторонушку! Ой-ёёёй!

Сквозь громкие причитания баб Мирошников четко уловил слова управляющего, который разговаривал с помещиком Селивановым:

– Совсем забросили с этими делами скорбными все работы. Руки прямо опускаются, что делать, что делать! Людишек надо в поле гнать. Дни-то стоят красные. А тут опять пришлось всех с работ отпустить. Нельзя не дать проститься с барыней. Сегодня все перепьются, какие из них работники назавтра будут?

Грузный помещик утешительно гудел, оглаживая окладистую бороду:

– Ничто, Кузьмич. Ничто. Зато Серафима-то Гордеевна из райских кущ на тебя будет смотреть и говорить, дескать, молодец мой управляющий, все по уму сделал. Честь-честью проводили. А что, Кузьмич, кутью-то бабы наделали? Зелена вина наготовили на помин рабы божьей?

– А то как же, Северьян Авдеич. Всю ночь бабы готовили! На целый полк наварили-напарили. Все сыты-пьяны будут!

Шепнув Харитону Ивановичу, что пройдется по округе, Мирошников незаметно покинул площадку, где проходило прощание, и направился через деревню в сторону реки. Туда они с Садыриным не ходили, во-первых, накануне не успели из-за наступившей темноты, во-вторых, казалось менее вероятным, что преступник пойдет в эту сторону. Ему пришлось бы идти через всю деревню с поклажей из тайной каморки Серафимы. Поскольку два довольно больших сундука и ларец оказались пустыми, поклажа могла быть значительной. Хотя днем в деревне народа почти нет, все равно риск попасться кому-то на глаза сохранялся.

Следователь про себя отметил, что надо дать задание Садырину опросить стариков, кто по избам сидит, не видали ли кого в тот день лишнего. Да ребятишек можно было поспрашивать. Они всюду бегают, могли кого-то заметить.

Мирошников шел без особого плана, высматривая места, где лихой человек мог укрыться. Даже заходил в укромные уголки многочисленных кустов малины, которые дали название деревушке, но ничего полезного не увидел. Конечно, надо бы привлечь людей, да увеличить площадь осмотра.

Так ничего существенного не заметив, Мирошников дошел до реки и присел на бревно возле сходней, с которых бабы стирали белье, и вытащил из кармана четки. Неширокая речка казалась недвижимой, только на самую прибрежную гальку накатывались шаловливые маленькие волны, играя с пришедшим задумчивым человеком.

Поскольку все жители были на похоронах, берег оказался совсем пустым, и Мирошников сидел, слегка расслабив узел шейного платка и вытянув ноги. Пальцы привычно отщелкивали косточки четок.

В голове вяло шевелились мысли, что надо по горячим следам записать, кто был на церемонии, ведь на кого-то откликнулся внутренний голос, кто-то показался опасным или подозрительным. Совсем посторонних среди приезжих вроде не было видно, все знакомые. Крестьян, конечно, Мирошников не знал, но они стояли все кучно. Не было ощущения присутствия незнакомца в общей толпе, пусть даже замаскированного под простого селянина. Ну, тут Садырин должен со своими ребятами всех переписать. Он мужик дельный, все правила знает, ведь столько лет в полиции служит.

Послеполуденный зной расслаблял. Мысли текли сонно, неспешно. Мешали только надоедливые комары. Мирошников лениво отмахивался от них, а они все жужжали и норовили укусить. Посетовав на то, что не запасся веточкой для борьбы с противной мошкарой, Мирошников приготовился встать и сорвать себе в качестве опахала лопух. Но не успел…

***

Сознание возвращалось медленно. Сначала на фоне мучительной боли в голове появились какие-то странные запахи. Чуть сосредоточившись, Мирошников понял, что это дамская нюхательная соль. Потом послышались голоса:

– Ах, сударь, очнитесь! Что же делать! Васенька, надо бежать в деревню за помощью.

– Маша, как я тебя оставлю здесь одну. Вдруг лихой человек не убежал далеко, а прячется близко в кустах?

– Вася, беги. Ничего со мной не будет. Он же может умереть! Да не будет злоумышленник воевать со слабой девушкой. Беги за помощью!

– Маша, злодей может быть хитер. Мы не знаем, чего ему надо. Я не оставлю тебя.

С трудом разлепив глаза, Мирошников увидел устремленные на него встревоженные голубые глазки.

– Он открыл глаза! Сударь, вам лучше! – защебетала обладательница пшеничных локонов и пухлых щечек.

С трудом ворочая отчего-то неповоротливым языком, следователь прохрипел:

– Я… да. Я… открыл. Что со мной?

Девушка оживленно затараторила, перескакивая от возбуждения с темы на тему:

– А мы с братцем катались на лодке… Мы часто в это время катаемся… Не так жарко уже, и вообще шарман… Водица теплая…

Чуть хрипловатый молодой мужской голос перебил девушку:

– Маша, ты ничего не можешь объяснить. Давай я расскажу.

– Давай ты! – радостно отреагировала та.

Молодой человек чуть выдвинулся, чтобы лежащий на земле Мирошников смог увидеть его:

– Сударь, мы с сестрой с лодки увидели, как какой-то мужик подкрался и ударил вас сзади, а потом убежал вон туда, – юноша махнул неопределенно рукой куда-то вдоль реки, – мы стали кричать ему, а он быстрее припустил. Мы причалили к берегу, а вы тут без сознания лежите. Мы не знаем, что делать.

– Да! – радостно подключилась девушка. Если бы негодяй не увидел нас, он мог бы вас убить, наверно. И у вас тут кровь, сударь. Я сейчас платок смочу и оботру рану.

– Не нужно, сударыня, я сейчас сам, – пробормотал Мирошников, чувствуя, как за правым ухом медленно течет кровь.

С помощью юноши Мирошников с трудом сел, держась за голову. Другой рукой он нащупал в кармане платок и приложил его к ране. И только тогда получилось оглядеть своих незваных спасителей.

Брат и сестра оба казались около двадцати лет отроду. Молодой человек, которого сестра называла Васей, был худ, высок и имел очень болезненный вид. Видимо, его мучили проблемы с легкими, потому что он довольно часто прикашливал. Некоторая небрежность в одежде напоминала манеру, принятую иной раз среди студентов или молодых мелких чиновников.

Зато Мария была похожа на прекрасного ангела: маленькая, пухлощекая, голубоглазая. Ей мешала маленькая прядка белокурых волос, выбившаяся из прически, и девушка смешно сдувала ее в сторону. Девушка сидела прямо на земле, нисколько не заботясь, что восхитительное голубое платье испачкается.

То, что молодые люди были родственниками, не возникало никаких сомнений. Одни и те же фамильные черты с поправкой на пол и болезненный вид юноши. Но если Мария была просто очаровательна, то Василий казался угрюмым тощим переростком.

Оба случайных знакомца выжидающе смотрели на Мирошникова, который, морщась от боли, вытирал кровь, потом девушка нетерпеливо проговорила:

– Ну, Вася, ну что же ты. Давай представляй.

Юноша спохватился:

– Ах да, прошу прощения. Разрешите представиться: Василий Тимофеевич Куприянов, а это моя сестра Мария Тимофеевна Куприянова. Находимся в здешних местах на отдыхе.

Слегка негодуя на себя за то, что сам первый не представился своим спасителям, Мирошников отрекомендовался:

– Очень приятно, сударь… сударыня. Ваш покорный слуга, Мирошников Константин Павлович. Судебный следователь.

Только он договорил приличные обстоятельствам слова, как раздались топот и крики:

– Здеся он! Здеся его благородие!

К группе людей на берегу, переваливаясь и отфыркиваясь, как конь, бежал Садырин в сопровождении пары мужчин.

Дальше все закрутилось, завертелось. Мирошников еще пытался быть начальством, но Харитон Иванович, увидев рану на голове, сдержанно возразил, что сейчас его сфера деятельности, и принялся командовать сам. Константин Павлович не успел оглянуться, как оказался уже тщательно перебинтованным, вежливо отруганным за отсутствие бдительности и допрошенным. Один из мужиков побежал за транспортом, а Садырин принялся скрупулезно опрашивать Куприяновых о том, что произошло.

Интеллигентный Мирошников решил попозже отругать Садырина за бесцеремонность, а пока пришлось по его настоянию ехать домой. Деятельный пристав отправил одного из мужиков к доктору с запиской о новом случае в Малиновке, в результате которого его благородие судебный следователь ранен, и что он просит господина доктора приехать к господину следователю на дом.

Сначала Мирошников попытался одернуть Садырина, но после того, как чуть не упал от резкого движения, сопротивление прекратил и взгромоздился на свое транспортное средство. Единственное, что он успел сделать, это еще раз поблагодарить брата и сестру за помощь и поддержку и пригласить их на завтра… нет на послезавтра к обеду в ресторацию «Парадиз». Огонечки в глубине глаз Марии Тимофеевны его радовали… и пугали.

Уж не влип ли ты, брат Костик? Или это следствие сильного удара?

***

Увидев раненого хозяина, даже суровая Клавдия не стала ворчать по своему обыкновению и демонстрировать характер. Она пестрой пухлой птицей носилась по квартире, найдя в сопровождавших Мирошникова полицейских достойные объекты для командования.

Константин Павлович был так удивлен расторопностью своей строптивой прислуги, что безропотно улегся в кровать, выпил «пользительный» куриный бульон и даже немного поспал до приезда доктора.

Когда приехал доктор Старовойтов, между хозяином и деятельной прислугой уже шла баталия, потому что раненый никак не хотел пить деревенский вонючий настой «от всех хворостей, ишшо маменька такой делала».

Алексей Карпович хохотнул, узнав причину разногласий, осторожно понюхал бутылек и решительно заявил:

– Вот что, любезная, современная медицина решительно против насилия над пациентами. Я за безопасные методы лечения. Принеси лучше горячей воды побольше.

Поскольку служанка сердито засопела, обиженная пренебрежением к драгоценному настою, он ласково проговорил:

– Узнаю, что травишь хозяина, заберу тебя в больницу и буду на тебе ставить опыты жутко болючие и противные. Беги за водой, яхонтовая моя.

Глядя на то, как Клавдия поспешно убежала выполнять задание, Мирошников уныло проговорил:

– Как вы все умеете с прислугой разговаривать? Меня Клавка ни в грош не ставит. Не слушается, зараза.

Старенький доктор, раскладывая свои припасы, добродушно журчал:

– А вы, дорогой Константин Павлович, не давайте ей спуску. Разбаловали вы бабенку. Она и крутит вами, как хочет. Даже с женой иной раз приходится обращаться построже. Они все стремятся свои порядки установить. Они такие, эти Евины дочери. А вы давайте-ка головку свою пострадавшую. Посмотрю, что там и как.

Когда доктор ушел, Мирошников еще немного поразмышлял над словами Алексея Карповича, что характер удара странным образом совпадает с характером того удара, от которого скончалась Серафима Гордеевна. Это могло быть домыслом, поскольку заключение зиждилось только на очень шатком слове «похоже».

Могли ли оказаться в конкретном месте одновременно два преступника, которые предпочитают наносить удары сзади по голове, причем прежде этот район был достаточно тихим. Маленькая вероятность.

Поскольку подвергся нападению следователь, расследующий убийство первой жертвы, покушение могло быть намеренным. Охотились именно на Мирошникова. Значило ли это, что преступник все же один, и он никуда из района не делся, но чего-то испугался и решился на нападение на следователя?

Это была бы интересная версия, но она разбивалась о фразу того же доктора, что характер удара похож, а вот сила удара явно слабее. Как сказал эскулап, ударивший не хотел убивать, или орудие удара было слабее, чем ломик в деле Серафимы. Резонный вопрос: зачем нападал, ведь никому и ничем в тот момент Мирошников не угрожал.

И еще важное замечание. На сей раз орудие удара не нашлось. Конечно, Садырин еще порыщет в том районе, но пока ничего похожего не обнаружили.

Зато появилось описание преступника. Его хорошо видели новые знакомые Мирошникова Василий и Мария. Бандит оказался невысоким, но широкоплечим мужиком с бородой и усами, одетым в простую сельскую одежду, в которой ходят все окрестные мужики.

Снова разболелась голова, которую доктор успокоил какими-то снадобьями. Мирошников отхлебнул из оставленного бутылька и принялся считать барашков, которые зачем-то прыгали через изгородь. Уже тридцатый барашек издавал нетипичные для барашков звуки, а после сорокового расчет закончился. Пострадавший следователь мирно засопел и не видел, как Клавдия несколько раз приоткрывала дверь, вслушиваясь в дыхание самого лучшего на всем свете хозяина.

***

Целые сутки Мирошников позволил себе побыть дома. За это время один раз пришла сестра милосердия из больницы и поменяла повязку, мимоходом заглянул доктор, приехал с визитом и по службе полицмейстер и несколько раз прибегали урядники и стражники с записками от Садырина, который развил в Малиновке активную деятельность.

Зловредный преступник не только убил его давнюю приятельницу, но и ранил его начальство, пусть не непосредственное, но все же честь мундира была задета. И теперь Харитон Иванович, что называется, землю носом рыл.

Исследованы были все подходы к месту происшествия выше и ниже по течению реки и опрошены все жители деревни и все приехавшие на похороны. Трех мужиков, которые не очень внятно отвечали на вопросы, Садырин арестовал, решив, что так будет вернее. Среди этих бедолаг оказался и Ипат, поскольку к нему были вопросы еще по первому случаю, а на кладбище во время похорон его никто не видел. Напрасно садовник пытался рассказывать, что от расстройства выпил лишку и уснул в своей сторожке. Садырин сейчас подозревал всех и вся.

Мирошников долго постельный режим выдержать не смог. Сначала он просто посидел на кровати, придерживая пострадавшую голову и справляясь с приступом головокружения. Потом осторожно сполз, набросил на себя халат и сел к столу. Задача становилась еще более запутанной. Нападение на следователя все же, как ни крути, серьезная штука. И сейчас полицмейстер Горбунов заявил, что он берет под свой контроль дело об убийстве помещицы Сысоевой, а также дело о нападении на Константина Павловича. Это хорошо, потому что у Садырина будет теперь достаточно людей, чтобы внимательно осмотреть весь район, включая территорию вдоль реки.

Мирошников сидел, разбирая полученные рапорты и протоколы, когда в кабинет влетела Клавдия:

– Енто что это творится! Дохтур сказал лежать, а он ить опять бумаги марает! Будьте любезные в постелю лечь, да в потолок смотреть, какой он небеленый который год. Его чуть жисти не лишили, а он опять за свои думы взялся. Это какая такая голова столько мыслев выдержит! И думает, и думает! Хучь бы по бабам пошел, прости Господи! Ну, это опосля по бабам-то, как дохтур разрешит! Лягайте, Кистинтин Палыч, не гневите ангелов своих хранителей, что уберегли непутевую голову от смерти неминучей. Дохтуру жалиться буду, это он не меня должон на опыты в больницу взять, а моего хозяина взбалмошного.

Константин вяло, привычно отругивался:

– Клавдия, что ты глупости говоришь. Думать – это моя работа. Я за это деньги получаю. И вообще я хорошо себя чувствую, отстань.

Зря он это сказал, потому что ворчание пошло с новой силой в новом направлении:

– И как енто хорошо он себя чувствует! Люди добрые! И сам весь зеленый, даже синий. В гроб, прости Господи, краше кладут. Лягайте в постелю, дохтур сказал!

К счастью для Мирошникова, пришел Горбунов. Он с порога заполнил все пространство маленькой квартиры трубным голосом и густым запахом табака. Глава полицейского ведомства принес новость о дате оглашения завещания Серафимы Сысоевой.

– Голубчик Константин Павлович, вы уж выздоравливайте, – гудел Аркадий Михайлович, – ребята с Садырином во главе денно и нощно рыщут. Конечно, приметы, которые сообщили Куприяновы, не сильно точные. Бородатых да усатых крепких мужиков – хоть пруд пруди. В одной Малиновке таких полно. Их всех допросили, но у каждого алиби – все были на похоронах, значит, умышлять на вашу персону не могли. Их все равно показали Куприяновым, но те точно ни в чем не уверены. Вроде все подозреваемые соответствуют приметам, но вроде и не то. Мнится мне, что малиновские ни при чем. Хотя этот Ипат не был на похоронах, но он здоровый, как бык. Куприяновы категорически сказали, что преступник был невысок.

Брат и сестра показывают, что злоумышленник побежал в сторону Курбатовки и Маляевки. Сегодня там Садырин с утра работает по приметам. Обещал вечером приехать с протоколами допросов.

– Мне бы тоже протоколы нужны были, – вставил Мирошников.

– Да-да, непременно списки с протоколов предоставим.

Горбунов вздохнул и постучал пальцем по стеклу небольшого компаса в деревянном корпусе, стоявшего на столе Мирошникова:

– Что-то у нас происходит нехорошее в уезде. Уж так тихо жили, не то что в городе. Всего и дел-то было, что мужики перепьют и подерутся, или мужик бабу поколотит, или кражи какие пустяшные. А тут и убийство, и кража непонятная, то ли была, то ли нет, и на должностное лицо покусились. Нехорошо-то как, Константин Павлович. Мы тут с Садыриным и Михальчуком посоветовались. Надо бы вам охрану какую учинить. А то и квартирка-то на первом этаже, так что любой злой человек залезет, и с дороги даже ваших окон не видно, и прислуги одна Клавка дурная.

Из-за двери послышался сердитый стук. Полицмейстер, знакомый с разногласиями Мирошникова с прислугой, хохотнул и продолжил нарочито громко:

– Не спасет эта клуша-копуша вас от негодяев. Сама спрячется, чтобы ее не тронули, а хозяина бросит на произвол судьбы. Нужен бравый охранник, чтобы и вас защитил, и чтобы Клавку приструнил, если плохо будет ухаживать за хозяином.

Мирошников уныло прошептал:

– Эх, Аркадий Михайлович, она меня сейчас совсем изведет своим ворчанием. Что за наказание господнее! И про охрану не придумывайте.

– Не изведет, Константин Павлович, наоборот, беречь будет пуще. Я их знаю, этих баб зловредных, – в ответ прошептал пристав, потом подмигнул, и громко продолжил, – так я скажу супруге, чтобы она приискала вам прислугу помоложе, пошустрее, поумнее, которая будет хозяина ублажать и голос поднимать на него остережется. А то – ишь, какая цаца! С хозяином спорит, деревенщина необразованная!

Потом с удовлетворением прислушался к грохоту за дверями, бесшумно поаплодировал сам себе и распрощался, сославшись на дела.

Результат профилактических действий полицмейстера, Мирошников почувствовал сразу. Никогда еще жаркое не было таким вкусным, чай горячим, а Клавдия молчаливой. Даже когда вечером Константин засобирался в «Парадиз», где у него была намечена встреча с Марией и Василием, обошлось без шума и криков о постельном режиме.

Глава 5. Странный вор

Мария в розовом воздушном платье была восхитительна. Все мужчины оборачивались ей вслед, пока она под руку с Василием шла через зал к столику, занятому Мирошниковым. Не обратить внимания на такую прелестницу было невозможно. Она явно понимала, какое впечатление производит, но вела себя очень достойно, мило опускала глазки, стараясь ни с кем не встречаться взглядом.

Весь свет очаровательных голубых глазок достался Мирошникову. Ему показалось, что на какое-то время замерло сердце, а потом заколотилось быстро-быстро, разгоняя горячую кровь, которая пульсировала с неистовой силой. Отчего-то заболела голова под аккуратной повязкой, но какой-то сладкой, головокружительной болью.

А Мария Тимофеевна, которую он про себя уже называл Машенькой, заботливо расспрашивала о его самочувствии, лечении, которое принимает, и о том, кто делает ему перевязки. Василий только помог сестре разместиться за столом, потом сел на свое место и принял нелюдимый отрешенный вид. Он лишь время от времени бросал короткие взгляды на Мирошникова или Машу и снова углублялся в свои мысли, потирая виски и воспаленные глаза.

Никогда прежде обычный светский разговор во время обеда не казался таким увлекательным и полезным. Маша рассказывала, как они с Васей плыли на лодке и собирались уже повернуть домой, когда заметили странную сцену на берегу, на которую не смогли не отреагировать. Подозрительный тип подкрался к сидящему мужчине и нанес ему удар по голове, а потом быстро убежал, не предприняв никаких попыток хотя бы к ограблению. Просто подошел, ударил, убежал. Возможно, ему помешало появление свидетелей на лодке. Все это было очень загадочно. И вскоре Мирошников с удивлением обнаружил, что серьезно обсуждает столь удивительное обстоятельство, почему это злоумышленник не убил его, не обыскал и не взял ничего ценного.

С события на берегу перешли на обстоятельства, из-за которых Мирошников оказался в Малиновке. Маша, охая и ахая, с напряженным вниманием слушала про убийство помещицы Сысоевой. Она подробно расспрашивала про обнаруженные во время осмотров улики, и мило интересовалась тем, какие делаются выводы. Константин сам не заметил, как серьезно и обстоятельство начал обсуждать с девушкой возможные мотивы и поступки преступника. К концу обеда Константину уже казалось, что они с Машей знакомы тысячу лет. И даже молчаливый Василий производил вполне дружелюбное впечатление.

Это ли не чудо произошло? Не для того ли, чтобы случилось это знакомство, так потянуло тогда в Малиновку?

***

Домой Мирошников вернулся окрыленным. Он даже не обратил внимания на витавшие в воздухе вкуснейшие кухонные ароматы и только отмахнулся от Клавдии, которая по привычке принялась выговаривать ему за поздний приход. Константин вошел в свою комнату и бросился на кровать, даже не раздеваясь. Происходило что-то странное, и в этом надо было разобраться. Осмыслить. Систематизировать. Дать оценку. Проделать то, что у него всегда лучше всего получалось.

Константин вскочил с кровати, сел к столу, по многолетней привычке постучал по корпусу компаса, чтобы его стрелочка суматошливо забегала, ища правильное направление, и придвинул к себе стопку бумаги. Надо было описать и понять свое необычное состояние. Лист бумаги и перо всегда помогали ему расставить все по местам. Но на этот раз все было не как обычно. На чистом белом листе не нарисовалось ни одного квадратика или кругляшка, в который было так приятно занести пришедшее на ум обстоятельство. Зато весь лист оказался изрисованным женскими профилями. Не бог весть каким художником оказался Константин Павлович, но рисовал он от души, тщательно выводя кокетливые завитки аккуратной прически и вензеля буквы М.

Утром за завтраком Клавдия отметила у хозяина задумчивый вид, полуулыбку на губах и загадочный блеск в глазах. Он не стал реагировать на провокационное ворчание прислуги, которая хотела вызвать хозяина на слова, что он очень доволен ее работой, свежими пончиками и изумительно сваренным кофе. Подслушанный разговор с полицмейстером ее взволновал, и ей очень хотелось увериться в незыблемости своего положения в доме.

Но Константин Павлович быстро и довольно равнодушно проглотил вкусный завтрак и засобирался на службу. Клавдия попробовала напомнить ему про постельный режим, но Константин только отмахнулся, дескать, заеду к доктору и скажу, что прекрасно себя чувствую.

Наводя порядок в комнате хозяина, служанка увидела на столе листы с ночными художествами Мирошникова. Она долго сидела на стуле, вздыхая и шепча:

– Так-так-так, Клавка, дождалась. Втюрился хозяин. Не могут мужики без ентого сладкого. Ну, посмотрим, авось все и обойдется. Хозяйки еще мне тут не хватало. А как хорошо жили-то! Дружно!

Потом, копируя привычки хозяина, постучала пальцем по корпусу компаса, посмотрела на танец стрелки и снова вздохнула.

***

Следствие застопорилось. Казалось, что допросили всех, осмотрели всё, проверили все возникшие гипотезы, а ни единой зацепочки не нашлось. Пришлось даже отпустить из кутузки заключенных мужиков. Даже Ипата выгнали, поняв, что от него вообще нет толка. Он довел всех до истерики рассказами о том, что пора обрезать кустарники и собирать семена цветов. Без него это никто не сделает, а управляющий работу в саду и цветнике совсем не знает и никого на нее не поставит.

А барыня Серафима Гордеевна всегда свои семена ценила, и потому цветники у нее были всем на зависть. Мысли у садовника на события дня убийства поворачивались туго, из всех печальных дел у него крепко в голове сидело только то, что кому-то не понравилось оформление главной хозяйкиной клумбы. Мирошников, в очередной раз затеяв допрос с ним, в конце концов, плюнул и со словами: «ну, и туп же ты, братец», выгнал его вон.

Огласили завещание. Как и предполагалось, ближники покойной получили небольшие суммы, были завещаны деньги на нужды прихода и назван наследник. Все комнаты дома, кроме личных помещений Серафимы Гордеевной, были открыты, и постепенно жизнь пошла своим чередом в ожидании приезда нового хозяина.

Вот только нераскрытое убийство и покушение на должностное лицо остались висеть тяжким камнем на репутации полицейских и судебных служб. Встречаясь со своими коллегами или находясь в суде, Мирошникову часто приходилось отвечать на иногда насмешливые вопросы, но вскоре и это прекратилось, поскольку новые события заставляли забыть о старых. Дело еще не было закрыто, но о нем все меньше вспоминали.

А у Мирошникова кроме дел по судебной части жизнь была наполнена сердечными отношениями. Машенька казалась ниспосланной небесами.

Они встречались с девушкой очень часто, если не мешали служебные дела Константина Павловича, много гуляли и подолгу сидели на открытой террасе ресторана «Парадиз». Потом Мирошников довозил девушку до домика, который брат и сестра снимали на лето, и передавал ее с рук на руки Василию. Тот присутствовал при встречах Марии с ухажером только в самом начале отношений. Обычно он выходил встречать их, держа в руках очередной томик книги, рассеянно здоровался с кавалером сестры и удалялся. Иногда брата не оказывалось дома, тогда молодые люди еще долго сидели в саду и разговаривали, разговаривали, разговаривали.

В городе уже ни для кого не были секретом отношения завидного жениха, господина судебного следователя, с дачницей из усадьбы Коротково. Маменьки городских девушек на выданье все меньше и меньше надеялись на то, что получится заинтересовать своими дочками молодого человека, семимильными шагами движущегося к алтарю. Это было видно невооруженным взглядом.

Семьи директора городской гимназии и главного режиссера театра еще пытались зазвать его на обеды, но он отговорился сугубой занятостью, даже не догадываясь, какие страдания тем самым наносит молоденьким обитательницам домов.

На квартире Мирошникова тоже обстановка грозила локальным бытовым взрывом. Вернувшись вечером домой, Константин даже внимания не обращал на новые блюда, которые готовила Клавдия по рецептам, добытым у знакомой кухарки из образцового, по ее мнению, дома полицмейстера. Часто эти новинки оставались вообще нераспробованными, поскольку хозяин приходил уже сытым. Ему нужны были только свежие белоснежные воротнички на следующий день и чистая постель. Уютные привычные скандалы остались в прошлом, и Клавдия приходила в отчаяние.

Но никакие сердечные увлечения не могли отвлечь Мирошникова от его служебных обязанностей. Наконец завершился затянувшийся ремонт его кабинета, хозяин обживал его, распихивая в многочисленные шкафы папки и справочники, а потом с удовольствием располагался за новым большим столом и работал с документами.

Очень короткий период затишья в преступном мире прервала серия случаев злодейских нападений на обеспеченных горожан. Как правило, ограбленными оказывались люди, не уделявшие должного внимания своей защите. Преступник попадал в дом или через дверь черного хода, которую часто забывали закрывать после ухода приходящей прислуги, или через окно, открытое на ночь по причине духоты, или через дверь, обеспеченную довольно хлипким замком.

Иногда такие ограбления выглядели нарочито дерзкими. Так однажды преступник забрался в дом зубного врача, который работал с клиентом в своем кабинете, а его слуга отправился в лавку за продуктами. Обнаружил ограбление слуга, вернувшийся с покупками. Сам доктор в своем кабинете ничего не слышал.

Почти сразу Мирошников объединил часть таких случаев в одно производство, тому были веские причины. Ни в одном случае ущерб от действий преступника не казался слишком великим. Вор забирал какую-то мелочь, но так, чтобы сразу стал виден предмет ограбления. Во всех случаях преступник беспорядка не наводил, не оставлял следов поспешных беспорядочных действий, как часто бывает, когда вор ищет ценные вещи. Только однажды похищенное оказалось достаточно дорогой картиной, в остальных случаях ущерб был незначительным.

Даже казалось, что у преступника просто стояла цель совершить идеальное преступление, обставить ограбление чисто и эстетично. Виделось что-то в этом демонстративное, дескать, смотрите, как я могу, попробуйте меня поймать! И таких случаев набралось больше десятка за очень короткое время.

Но самое удивительное было не это. Во всех случаях дерзкий грабитель оставлял свой именной знак. На месте унесенной вещи всегда находили небрежно вырезанный кусочек женского рукоделия – искусно связанное изображение грозди рябины. Сразу вспомнилась пропавшая накидка с постели покойной Серафимы Гордеевны. Садырин специально съездил в Малиновку и поговорил с Лидой, которая узнала изделие своей бывшей хозяйки.

Это было очень дерзко.

У преступника получалось удивить, иных следов он не оставлял. Только очень редкие свидетели говорили, что рядом с местом ограбления замечали высокую мужскую фигуру, но и то информаторы не были уверены в своих словах. Мирошников вообще относился к этим заявлениям с изрядной долей скептицизма.

Отчаянный преступник каждым своим преступлением напоминал о своем существовании и о нераскрытом убийстве в Малиновке.

Полицмейстер Горбунов не на шутку озадачился, самолично выезжал на каждое такое дело, судья Дорохов требовал результатов, общественность демонстрировала озадаченность и активно занималась пересудами, городская газета ежедневно плевалась гневными памфлетами в адрес полицейских служб. Каждый номер выходил с огромными заголовками: «Куда смотрит полиция», «Когда прекратится этот позор», «Кто защитит законопослушных горожан», «Рябиновый преступник дурачит полицию».

Полиция показывала чудеса оперативности, осведомители искали сведения по своим тайным каналам, которые полиция знать не знала, но информации было ноль. Даже держатель криминальных тайн, глава ночного города Иван Сыч, с которым пришлось встретиться Горбунову и Садырину, и тот разводил руками и не понимал, кто этот странный преступник. Дошло до того, что Сыч озлился и взялся за свой личный розыск.

***

Незаметно прошло лето. Мирошников, сильно озадаченный серией ограблений, не сразу понял, о чем идет речь, когда Машенька сказала, что они с братцем уезжают, поскольку тому надо срочно показаться доктору. Василий и вправду плохо выглядел. Он все больше кашлял, его глаза постоянно горели лихорадочным блеском, очень часто он вообще не выходил из своей комнаты. Маша сильно переживала за брата и даже несколько раз отказывалась от встреч, поскольку брат скверно себя чувствовал.

Медлить было нельзя. Потерять Машу казалось невозможным. Константин чувствовал, что надо делать решительный шаг.

Отложив дела, он с утра отправился в ювелирную лавку. И именно с нее началась цепь каких-то неурядиц и задержек, завершившихся совсем неожиданно.

Когда следователь вошел в лавку, тотчас же появился сам ювелир, господин Хаим Ицкович. Отодвинув в сторону приказчика, он потащил Мирошникова в дальний угол помещения, таинственно нашептывая:

– Я таки знаю, зачем вы здесь, господин главный по преступлениям.

– Э-э-э, – Константин даже не сразу нашелся, что ответить на такое странное именование его рода деятельности, – называйте меня лучше Константин Павлович.

Довольно посмеиваясь, ювелир замахал руками:

– Ой, и не надо мине уговаривать, я и так соглашусь, уважаемый самый главный господин следователь, драгоценный, как природный алмаз, Константин Павлович! И я готов послушать за вашу просьбу! Дайте угадать? Ви таки хотите подарить колечко вашей матушке?

Константин, уже немного привыкший к тому, что все в городе знают о прекрасной дачнице из Коротково, даже немного растерялся:

– Матушке? Почему матушке? Ну, конечно, и матушке. Но вообще-то девушке!

– Вей з мир! Девушке? Кто эта прекрасная лань, которая получит сегодня самое красивое кольцо с самым большим брильянтом, что найдется в лавке старины Ицковича! Кто родители этой красавицы, которые сделали такой великолепнейший гешефт и получили такого шикарного кавалера, что скупит сейчас все в этой лавке? Бедняжке Хаиму опять придется день и ночь, не разгибая спины, делать дорого-богато для других покупателей. Скажите имя, а я в удивлении кину брови на лоб!

– Уважаемый господин Ицкович, – Мирошников мучительно краснел, не в силах преодолеть специфический говор старого ювелира, – позвольте не разглашать имя.

– Ша! Господин главный по преступникам! Я застегнул свой рот на все пуговицы из драгоценного огненного опала, попросту говоря, гидрата диоксида кремния! Я молчу, как та рыба, которую моя жена приготовила, чтобы сделать форшмак! Только дайте мине сделать свое мнение. Вы еще не видели мою дочь. Я все ждал, что вы придете и скажете: «Ицкович, поговорим за вашу дочь Рахель, я хочу с ней жениться». И вот вы почти у цели.

Ювелир бросился к двери во внутренние помещения лавки, отворил ее и закричал во все горло:

– Рахель, Рахель! Где моя дочь, которая созрела, как персик в саду у тети Шошаны! Рахель!

Растерянный Мирошников схватился за голову:

– Господин Ицкович, не нужно никого звать. Я лучше поговорю с вашим приказчиком и тихо-спокойно выберу нужный подарок!

– А шо такое? Возьмите глаза в руки – какой цветочек вырос на радость папе-маме!

Ювелир схватил за руку вошедшую в дверь девушку:

– Каждый, кто имеет глаза, скажет, что это шедевр! Какая лялечка получилась у папы с мамой! Ой вэй, господин главный по преступникам!

Девушка была и впрямь прекрасна. Черноглазая стройная брюнетка строго и несколько недоуменно смотрела на своего отца, который страстно размахивал руками и подталкивал ее к незнакомому мужчине.

– Папа, ты что хотел?

– Дочь, в нашем доме праздник: этот молодой человек, который на короткой ноге знается со многими ужасными преступниками, пришел и спрашивает свой вопрос, как там Рахель поживает в этом дивном городе. Он хочет увидеть портрет твоего лица! Счастье пришло прямо сюда, в эту лавку, не дожидаясь приглашения!

Рахель и Мирошников не выдержали одновременно:

– Господин Ицкович!

– Папа!

Мирошников торопливо проговорил, опасаясь, что говорливый Ицкович опять не даст высказаться:

– Мадемуазель Рахель, вы меня простите, но ваш папа что-то напутал. Я просто пришел в лавку сделать покупки! Мне очень приятно знакомство с вами, но у меня были свои планы.

Девушка гневно сверкнула глазками:

– Можете не продолжать, сударь. Я знаю своего отца и почти привыкла к его странным выходкам. Прошу прощения, сударь. Но, папа! Сколько можно! Ты так распугаешь всех своих покупателей. Я не нуждаюсь в знакомствах с молодыми людьми!

Старый ювелир печально смотрел на свою гневную дочку и даже не пытался возражать, только примиряющее бормотал:

– Ну-ну. Мой рот молчит и не откроется до самого обеда, потому как перед хумусом твоей мамы он не может устоять. Я удивляюсь, что за характер у тебя весь по диагонали, как говорит портной Семион, размахивая своими портновскими ножницами. И это все твое учение, говорил я, что не доведет оно до добра. Приличная еврейская девушка должна сидеть дома безо всякого учения и ждать подходящего жениха! А ведь господин самый главный по душераздирающим преступлениям…

Договорить ему не дали. Рахель подошла вплотную к отцу и отчетливо проговорила, глядя ему в глаза: «Уйду из дома!». Потом резко повернулась так, что толстая коса взметнулась в воздух, и направилась к двери. И уже оттуда сказала:

– Прошу прощения, сударь, за семейную сценку. У нас такое случается все чаще и чаще.

Старый еврей постоял, держась за сердце, потом схватил Мирошникова за рукав, артистично показал движение крест накрест возле губ и жестом подозвал улыбающегося приказчика. Тот, видимо, не в первый раз наблюдал такие сцены.

– Моя непокорная дочь, – все же Ицкович не выдержал обещания молчать, – так сердится на своего любящего папку, так сердится! А я так устал все это слушать, мое старое сердце не выдерживает такие выходки собственной дочери. Пойду я поработаю пока, господин Мирошников, только так я могу успокоить свои нервы, которые дергаются изо всех сил в разные стороны. Вы заходите чаще, я всегда буду рад вас видеть. Уж не обижайтесь на старого дурака!

Мирошников даже не сразу сообразил, что Ицкович оставил свой еврейский говор и разговаривал общепринятыми фразами.

Уже из ювелирной лавки Константин вышел с головной болью и ощущением чего-то неправильного. Вроде все было сделано как надо, в кармане лежало очень красивое кольца, а настроение оказалось испорченным.

В цветочной лавке он столкнулся со знакомой дамой, супругой нотариуса Приходько. Дама была сильно надушена, очень навязчиво расспрашивала, как у него личные дела и для кого это господин Мирошников среди дня покупает такие великолепные цветы. Константин с трудом вынес разговор, чуть было нее расчихался от навязчивого тяжелого аромата духов и покинул лавку в состоянии легкого бешенства. Веточки зелени, которыми цветочница украсила прекрасный букет роз, согласно кивали пушистыми макушками, соглашаясь, что неприятные встречи отравляют даже самое радужное настроение.

То, что рядом с коляской, стоявшей у лавки, топтался и подпрыгивал от нетерпения мальчишка – посыльный, радости не добавило. Посыльный передал ему записку, что судья Дорохов срочно приглашает господ судебного следователя и полицмейстера для серьезного разговора. Даже гадать не стоило. Тема совещания была ясна: все те же странные недоограбления. Видимо, Бориса Ивановича снова посетили или газетчики, или дамы из женсовета, и тому пришлось дать обещание, что все службы будут немедленно задействованы, а негодяй пойман и предан справедливому суду.

Когда через два часа пустых разговоров в прокуренном кабинете Мирошников вышел на улицу, тщательно подобранный букет, оставленный им на сиденье коляски, выглядел жалко: на лепестках роз обозначились ранее незаметные дефекты, в аромат добавилась нотка залежалости, даже колючки уже не казались такими острыми. Пришлось ехать вновь в ту же цветочную лавку, но там лучшие цветы были проданы с утра. Понадобилось объехать еще три лавки, прежде чем нашелся более-менее приличный букет.

И тут находящийся уже в не очень уравновешенном состоянии Константин вдруг почувствовал ужасный голод. Настолько ужасный, что он был готов проглотить барана или какого-нибудь верблюда. Пришлось заезжать в ресторацию. Наученный горьким опытом Мирошников попросил служителей поставить букет в воду, пока он будет утолять голод. Ботвинья с белорыбицей ему не понравилась, бифштекс показался жестким, кофе холодным. Обычно сдержанный в эмоциях господин следователь высказал свои претензии работникам и отправился дальше.

Отъехав до конца улицы, он вспомнил про оставленные в ресторации цветы. Пришлось немного посидеть, успокоиться и возвращаться назад. Там его встретил встревоженный хозяин, которому передали недовольство постоянного клиента. Константин с трудом выслушал извинения и уверения, что больше такого не повторится. К концу беседы Мирошников уже чувствовал, как болят стиснутые зубы.

Подъезжая к небольшому домику в Коротково, где жила любимая Машенька, Константин чувствовал, что твердый настрой делать сегодня предложение дал трещину. Он был зол, он был очень зол, и потому даже не сразу заметил, что ставни дома закрыты. Он посидел, успокаивая дыхание и выравнивая эмоциональный фон, и уже почти спокойно спросил у подошедшей экономки:

– А что, господа дома ли? Барышне доложи, что я приехал.

Ответ удивленной вопросом Марфы его ошарашил:

– Так нет их уже, уехали дачники. Часа три или четыре как уехали. За ними карета из города пришла, они и поехали. Все утро мы с Марией Тимофеевной собирались. А как барин Василий Тимофеевич вернулся из города, так они сразу погрузились и поехали.

Константин не сразу все понял и несколько раз переспросил, втайне надеясь услышать что-то не столь жестокое:

– Как уехали? Куда? Когда обещали вернуться?

– Так они ж собирались домой давно. Как осень пришла, так и засобирались. Барину к доктору надо было, сильно недомогал он. А как письмо пришло, так они быстро и поехали. Не могу знать куда, не говорила барышня. Только говорила, что к доктору срочно надо. И что не вернутся больше.

– А письмо? Письмо мне не оставляла?

– Нет, барин, не оставляла она ничего, – экономка явно понимала состояние Мирошникова и пыталась немного облегчить свои слова, – только что-то переживала очень, глаза заплаканные были. Я в их комнатах убрала уже. Нет там ничего.

Не скоро получилось вернуться в нормальное состояние. Даже мысли воедино не собирались. Константин сидел и только фиксировал какие-то обрывки:

– Часа три-четыре… если бы не напрасные разговоры у судьи… цветы… кольцо… ресторация… мог успеть… уехала… где искать… дурак… упустил… ангел Машенька… упустил… даже не знаю, где они живут… вот дурак ты, Костик, неудачник.

Мирошников не сразу услышал, что экономка приглашает его зайти, выпить чаю и просто посидеть.

– А… спасибо, Марфа. Я посижу в беседке. Ты мне просто водички холодной принеси туда.

– Как же, как же, барин. Идите в беседку, вы любили там сидеть с барышней.

Экономка проговорила и осеклась, поняв, что сказала нечто неуместное, а потом заторопилась:

– Идите, барин, идите. Я все сейчас принесу.

Сидя в тенистой беседке, Мирошников наконец вспомнил, что он следователь. Надо было все зафиксировать, а потом думать и начинать действовать. Ему надлежало стать не покинутым мужчиной, а аналитиком, который расставит все по местам и примет решение. Слюнтяйство, охи и ахи – это не его путь.

Заехав после Коротково на почтовую станцию и посетив небольшие конторки, сдающие экипажи в аренду, он уже к вечеру возвратился к себе. Еще издали Константин увидел, что возле его дома стоит служебный полицейский автомобиль, кабриолет, в котором ездил по больным доктор Старовойтов, и прохаживаются несколько человек в полицейской форме. Входная дверь была распахнута.

Встревоженный Константин нашел в своей квартире полицмейстера Горбунова и доктора, который хлопотал над лежащей на диване Клавдией. Непривычно тихая служанка только страдальчески закатила глаза при виде хозяина.

– Ну вот, Константин Павлович, дождались! – Горбунов был серьезен, но шутил по своему обыкновению, – говорил я, нужна вам охрана. Или квартиру нужно снять другую, этажом повыше. И замки покрепче. А в этой квартире только Клавка у вас защитница и опора. Говорил я, не доведет это до добра. Ненадежный она боксер, предпочитает лежать без сознания, с дырявой башкой.

Клавдия, которую закончил перевязывать доктор, только пискнула, виновато глядя на хозяина.

Как оказалось, все дело было в том фирменном маменькином «дремном» настое, который Клавдия принялась употреблять, поскольку события последних дней лишили ее сна. О том, что настой этот надо употреблять на ночь, Клава не подумала, поэтому приняла тогда, когда «сердце захолонуло от того, что барин недоволен ею». Дремота догнала ее во время уборки кабинета хозяина. Притомившаяся баба уселась в уголочке на кресло и уснула. Проснулась она от того, что с тихим скрипом открылось окно, и в комнату скользнул незнакомец.

Дальше Клавдия рассказывала сумбурно, артистично и, скорее всего, довольно далеко от истины. Судя по вдохновенному рассказу, негодяй то ее пытал, то с ней сражался (здесь предъявлялась метелочка для стряхивания пыли в качестве героического защитного оружия), то пытался задушить верную служанку, стоявшую на страже имущества хозяина.

Мужчины слушали разошедшуюся в своих фантазиях служанку, страдальчески переглядываясь, а доктор только посмеивался.

В конце концов, выяснилось, что открытым окном заинтересовался дворник, он в него заглянул и увидел лежавшую на полу Клаву. Что делать дальше – дворник знал, и вскоре на месте очередного преступления появилась полиция.