# История сталкера

Сергей Патрушев

У сталкера Артёма есть проклятый дар: артефакт «Сердце Зоны» отматывает время вспять каждый раз, когда погибает Анна - женщина, которую он поклялся защитить. Девять попыток. Девять смертей. Девять уроков, выжженных в памяти. Он пытался быть осторожным - она погибла из-за его беспечности. Пытался быть безжалостным - она погибла от страха перед ним.

Прятал её, вооружал, передавал в чужие руки, вёл через Припять и подземелья «Агропрома» - Зона всегда забирала своё, чтобы разорвать петлю, Артёму придётся уничтожить источник аномалий в самом сердце саркофага, но цена победы окажется чудовищной: спасение одной жизни обернётся гибелью тысячи других. Вопрос не в том, сможет ли он выиграть, вопрос в том, останется ли он после этого человеком.

## Глава 1. Железное сердце


Смерть пахнет озоном и мокрым железом. Эту истину я усвоил позже, много позже, когда этот запах въелся в мою одежду, в кожу, в саму душу так глубоко, что никакая отмывка «Чистого неба», никакой спирт и никакие молитвы не смогли бы его вытравить. Он стал частью меня, как дыхание, как сердцебиение, как тот проклятый артефакт, что сейчас мирно покоился в нагрудном кармане моего старого, прожженного в нескольких местах комбинезона. Но в то утро всё было иначе. В то утро мир пах иначе. В то утро мир пах дешевым, пережженным до горечи кофе, кислым, выдохшимся пивом, пролитым на столы и пол сотнями сапог, и безграничной, пьянящей, головокружительной свободой, от которой у молодого дурака вроде меня сносило крышу напрочь.


Бар «100 рентген» гудел, как разбуженный улей, как единый живой организм, дышащий перегаром и надеждой. Под тяжелыми бетонными сводами бывшего заводского убежища, переоборудованного в последний оплот цивилизации перед Большой землей, клубился сизый, слоистый сигаретный дым. Он смешивался с паром от чьего-то варева, булькающего на допотопной электроплитке в углу, с тяжелым духом немытых тел, с едкой химической вонью оружейной смазки и с тонким, едва уловимым ароматом страха, который источали новички, создавая тот уникальный, неповторимый, ни с чем не сравнимый аромат, который сталкеры с горькой иронией называли «духом свободы». Здесь, за этими обитыми железом дверями, не действовали законы Большой земли. Здесь ценность человека измерялась не толщиной его бумажника и не записями в трудовой книжке, а количеством ходок, шрамов на теле и весом артефактов, вынесенных из самых гиблых мест.


Я сидел за нашим обычным столом — грубо сколоченным куском многослойной фанеры, испещренным сотнями, если не тысячами, ножевых отметин, глубоких царапин от пуль и выжженными сигаретами инициалами мертвецов. Этот стол был немым свидетелем бесчисленных сделок, пьяных исповедей, траурных молчаний и редких, искренних взрывов хохота. И сейчас я чувствовал себя королем этого гребаного, больного, смертельно опасного, но такого манящего мира. Артём. Мне было двадцать три. Всего два года в Зоне, а за спиной уже шептались, величая везунчиком, баловнем судьбы. И я верил в это. Свято, истово, по-идиотски верил в свою исключительность.


У меня был свой, тщательно замаскированный тайник на Кордоне, в полусгнившем дупле старого дуба, разорванного ударом молнии, где лежал добротный, ухоженный «Винторез» с полным боекомплектом, добытый мною в честном, хоть и не совсем законном споре с одним наемником. На счету у бармена, вечно хмурого и циничного Бороды, скопилась сумма, достаточная, чтобы месяц, а то и два, беспробудно пить, не заглядывая в карман и не задумываясь о завтрашнем дне. И главное — у меня был план. План, от которого у любого бывалого, битого жизнью бродяги, чьи глаза давно выцвели до цвета пасмурного неба от пережитого, свело бы скулы от возмущения и неверия. Я собирался провести через аномалию «Трамплин» девушку. И не просто девушку, а Анну. Журналистку с Большой земли. В самую сердцевину Зоны, в место, куда боялись соваться даже матерые одиночки.


Она сидела напротив, нервно помешивая ложечкой давно остывший, превратившийся в мутную бурду кофе. Даже в этом мешковатом, явно с чужого плеча комбинезоне «Заря», который был ей на два размера велик, она умудрялась выглядеть так, словно сошла с обложки довоенного глянцевого журнала, случайно забытого кем-то в развалинах. Светлые, густые волосы, собранные в тугой, но уже слегка растрепавшийся хвост, открывали высокий, чистый лоб и тонкую, беззащитную шею с голубой ниточкой вены. В огромных, немного испуганных, но горящих исследовательским азартом и жаждой истины серых глазах отражался тусклый, дрожащий свет барной лампы под зеленым жестяным абажуром. В этих глазах был целый мир, мир, полный идеалов, романтики и веры в то, что правду можно отыскать, записать на диктофон и показать людям.


Анна, Аня, Анечка — она приехала сюда за сенсацией, за историей, которая перевернет её карьеру, а нашла меня. Вернее, я нашел ее сам, когда она в панике, потеряв сопровождающего гида, отбивалась от стаи слепых псов у полуразрушенного блокпоста военных. Я тогда появился эффектно, словно герой дешевого боевика: пара точных выстрелов, клубы пыли, предсмертный визг мутантов. Классика. Эффектное спасение, пара леденящих душу баек, рассказанных под хороший коньяк в этом самом баре, когда мои глаза горели отвагой, а её — восхищением, — и она уже смотрела на меня как на Мессию, явившегося прямиком из радиоактивного пепла, чтобы показать ей истинное лицо Зоны. Мне это льстило. Неимоверно, до дрожи в коленях льстило. Я купался в её восхищении, как в лучах редкого здесь солнца.


— Артём, ты уверен? — спросила она в который раз, и её голос, мелодичный и чистый, едва заметно дрогнул, выдав внутреннее напряжение. Ложечка звякнула о край кружки. — Синоптики с Большой земли передавали, что сегодня ветер меняется на северный, атмосферное давление скачет. Может пойти внеплановый Выброс... Я читала, это очень опасно. Может, отложим? Дождемся «зеленого» коридора?


— Анечка, — я лениво, растягивая удовольствие, словно дорогую ириску, улыбнулся. Той самой улыбкой, от которой, как я знал по опыту, у нее слабели колени и перехватывало дыхание. Я видел это по тому, как розовели кончики её ушей. — Ты хочешь увидеть Полянный завод или нет? Реальный, легендарный, где каждый метр выщербленного бетона, каждый ржавый болт пропитан кровью, тайнами и непролитым светом науки? Где, говорят, по ночам до сих пор слышен стук печатных машинок и шаги покойных инженеров? Или ты предпочитаешь трусливо вернуться на свою студию и всю оставшуюся жизнь монтировать сюжеты о надоях молока в колхозах и открытии новых детских садов?


Я знал, на что давить. Бил без промаха. Жажда подлинности, жажда прикоснуться к запретному, разгадать тайну, которую не смог разгадать никто до нее, горела в ней ярче любого сигнального маяка, ярче самой Зоны. Это был азарт, сродни моему, только у меня он был грубым, нацеленным на выживание и наживу, а у нее — возвышенным, почти научным. Полянный завод был моим главным, неотразимым козырем. Старый, заброшенный еще до Второй аварии гигантский промышленный комплекс, место, где, по слухам, велись секретные разработки, связанные с психотропным оружием и изучением пространственно-временных континуумов, и куда боялись соваться даже матерые, просоленные Зоной наемники из «Долга». Почти никто не знал безопасного прохода. Почти. Я знал. Потому что нашел его случайно, в панике удирая от разъяренного псевдогиганта, и с тех пор путь через «Трамплин» был моей личной, тщательно оберегаемой, бесценной золотой жилой. И вот теперь я, щедрый, самовлюбленный идиот, собирался поделиться этим сокровищем с девушкой, чтобы просто произвести на нее впечатление. Чтобы она ахнула и сказала: «Артём, ты невероятный!».


— Ладно, — выдохнула она, сжав алюминиевую кружку так, что побелели костяшки тонких пальцев. В её глазах мелькнуло что-то, похожее на обреченность, но она быстро подавила это чувство. — Я с тобой. Только обещай мне, Артём... обещай, что не будешь геройствовать. Пожалуйста. Я не хочу стать причиной твоей глупой смерти.


— Я? Геройствовать? — я театрально, как плохой актер в провинциальном театре, прижал руку к сердцу, туда, где под тканью комбинезона скрывался артефакт. Он был теплым, почти горячим. — Мой девиз по жизни: «Тише едешь — целее будешь, а сталкерская удача — удел осторожных». Я тебя проведу, как по Невскому проспекту. Покажу завод, ты сделаешь пару эксклюзивных снимков, возьмешь пробу воздуха для своего репортажа, и мы вернемся обратно. К ужину. Как на прогулку в парке аттракционов. Зона, Анечка, любит тех, кто уважает её правила.


Боже, каким же самоуверенным, ослепленным гордыней придурком я был. Зона действительно любит осторожных. Она их уважает. Она их, скрепя сердце, иногда даже отпускает. А беспечных, наглых юнцов, возомнивших себя богами, идущих на поводу у собственного либидо и тщеславия — она пожирает. Пожирает с костями, с мясом, с душой, даже не поперхнувшись, перемалывая их в пыль, которой потом ветер развеивает над Мертвым городом. И при этом она еще и посмеивается. Легким таким, едва слышным шелестом травы на радиоактивных холмах.


Мы вышли из прокуренного сумрака и безопасного тепла бара в стылое, серое утро Зоны. Мир сжался, стал монохромным, лишенным красок. Низкое, тяжелое небо, затянутое вечной, непроницаемой пеленой рваных свинцовых облаков, давило к земле, словно бетонная плита. Воздух был неподвижен, но в нем висела тонкая, раздражающая взвесь микроскопической пыли, от которой першило в горле и хотелось постоянно откашливаться. Обычный сталкер, покидая относительную безопасность периметра, весь подбирается, превращаясь в сгусток нервов и рефлексов. Его взгляд цепляется за каждую деталь, уши улавливают малейший подозрительный шорох, он всем своим существом сканирует пространство. Каждый шаг выверен, каждый камень под ногой проанализирован на предмет скрытой аномалии. Это инстинкт, выработанный месяцами и годами смертельных прогулок. Я же шел вразвалочку, словно на воскресный пикник за городом. ПДА на моем поясе ритмично попискивал, отмечая радиационный фон в допустимой зеленой зоне, датчик аномалий лениво помалкивал, потому что реагировал только на мощные поля. Вокруг, насколько хватало глаз, простирался знакомый до каждого куста Кордон — относительно спокойная, новичковая локация, исхоженная вдоль и поперек тысячами сталкерских сапог.


Аня шла рядом, стараясь не отставать, и я, вместо того чтобы уткнуться взглядом в тропу, выискивая «жадин» или «комариные плеши», наслаждался её близостью. Я чувствовал тепло её плеча, почти касавшегося моего, слышал её прерывистое дыхание и видел пар, вырывавшийся из её губ. Я рассказывал ей о заводе. Ярко, в красках, расписывал мрачное величие мертвых цехов, застывшие на ржавых, проросших травой рельсах составы с полуистлевшими грузами, гигантские прессы, способные превратить многотонный лист броневой стали в фольгу, и ту особенную, звенящую, почти мистическую тишину, которая царит в пустых ангарах и давит на барабанные перепонки. Я искусно приправлял свой рассказ жутковатыми легендами о призраках инженеров, до сих пор пытающихся завершить свои проекты, и невиданных, уникальных артефактах, якобы зреющих в недрах заводских коммуникаций, в абсолютной темноте, под воздействием неизвестных полей. Я сыпал названиями: «Выжигатель мозгов», «Компас», «Золотая рыбка»... Её глаза разгорались все ярче, страх уступал место жадному любопытству. Это была музыка для моих ушей, лучше любого блюза, что наигрывал пьяный гитарист в баре.


— Представляешь, мы пробираемся в главный административный корпус, — вещал я, перепрыгивая через проржавевшую, скрученную штопором трубу теплотрассы, — и я, словно фокусник, показываю тебе кабинет директора. Огромный, монументальный стол красного дерева, чудом не тронутый мародерами, на стене — выцветшая, но все еще внушающая трепет карта завода, вся в дырах от времени и сырости, а в массивном чугунном сейфе... Кто знает, что в том сейфе? Может, пожелтевшие ключи от всех дверей города, а может, протоколы экспериментов, которые перевернут представление современной науки о природе Зоны! Мы можем стать знаменитыми!


— А что за проход? Почему обязательно через «Трамплин»? — спросила она, поправляя сползающую лямку легкого походного рюкзака. — Я смотрела спутниковые карты, там вроде есть старая железнодорожная ветка, ведущая к грузовым воротам. Разве нет других, более безопасных путей?


— Другие пути? — я снисходительно, с оттенком превосходства усмехнулся. — Конечно, есть. Например, через главные ворота, где тебя радостно, с распростертыми объятиями встретит местная фауна, уже изрядно проголодавшаяся и мутировавшая до состояния ходячего кошмара. Или через болотный разлом, где ты полдня будешь по колено в радиоактивной жиже обходить «жарки», способные поджарить тебя заживо, а к вечеру будешь молить всех святых, чтобы не наступить на прозрачный, незаметный «ведьмин студень», разъедающий плоть до костей. Нет, мой путь — он идеален, он гениален в своей простоте. «Трамплин» — это не просто аномалия, это гениальное, хоть и смертоносное, творение Зоны. Серия гравитационных полей, выстроенных почти в идеальную, просчитываемую математически цепочку. Опасная штука, если не знать ключа, кода, последовательности шагов. Но я-то его знаю! Я его вычислил, прочувствовал. Там главное — идти строго по моим следам, шаг в шаг, носок в пятку, и не реагировать на внешние раздражители. Ни миллиметра в сторону. Если собьешься — тебя размажет. Поняла? Как в танце. Смертельном танце. Шаг в шаг.


— Поняла, — твердо кивнула она, и в её голосе мне почудилась тень глубокой, экзистенциальной тревоги, которую я поспешно, с облегчением списал на обычный мандраж новичка, впервые оказавшегося за пределами безопасной зоны.


Мы подошли к «Трамплину». Внешне это место выглядело до отвращения, до слёз невинно: небольшая, потрескавшаяся асфальтовая площадка перед старым, облупившимся КПП, ведущим на закрытую, огороженную колючей проволокой территорию завода. Покосившаяся, проржавевшая будка охранника с разбитым окном, похожим на пустую глазницу. Ржавый шлагбаум, навечно застывший в приподнятом, приглашающем положении, словно говорящий: «Входи, не бойся». Пасторальная идиллия, нарисованная сумасшедшим художником. Но мой детектор, когда я поднес его поближе к невидимой границе, разразился истеричным, захлебывающимся треском, захлебнулся на самой высокой ноте, а воздух впереди, метрах в трех от нас, едва заметно подрагивал, струился, как над раскаленным асфальтом в летний полуденный зной. Моя кожа, выработавшая за эти годы привычку к аномальному излучению, ощутила знакомое, противное покалывание сотен микроскопических иголочек.


— Ну вот, смотри, — сказал я, присаживаясь на корточки и извлекая из поясного подсумка горсть старых, ржавых гаек. — Сейчас, Анечка, будет настоящая магия. Физика, сошедшая с ума.


Я бросил первую гайку. Она полетела по прямой, по всем законам физики, но в паре метров от нас, там, где воздух казался девственно чистым и пустым, она вдруг резко, с тихим свистом, взмыла вертикально вверх, словно подхваченная невидимой могучей рукой, и с отвратительным, чавкающим звуком врезалась в незримый «потолок», расплющившись в тонкий блин. Аня ахнула, инстинктивно отшатнувшись назад и схватив меня за плечо. Её пальцы были ледяными.


— Это первая «ступень», — прокомментировал я нарочито спокойным, менторским тоном экскурсовода. — Вертикальный разрыв. Локальный вектор силы тяжести, направленный вверх. Если туда попасть человеку — улетишь в стратосферу за долю секунды, а потом, через минуту-другую, когда поле отпустит, шмякнешься обратно на асфальт. Мокрое место. Теперь смотри внимательно, что будет, если знать геометрию этого поля, знать, куда бросать.


Я взял другую гайку, на секунду зажал ее в кулаке, словно передавая ей свои знания, и швырнул ее навесом, почти под углом в сорок пять градусов, целясь в совершенно непримечательную, забитую серой пылью трещину в асфальте. Гайка, словно живая, вопреки всем законам классической физики, описала крутую, грациозную дугу, плавно обогнула смертоносный участок, где расплющилась первая, и тихо, с мягким стуком упала на землю метрах в десяти от нас. Путь был чист.


— Фокус в том, что здесь аномалии сгруппированы не хаотично, — объяснял я, наслаждаясь её расширенными от изумления зрачками. — Они, словно испорченные линзы, образуют что-то вроде изогнутого, дрожащего коридора, где стены — это зоны с дикой, меняющейся гравитацией. Нужно просто очень точно знать изгибы этого коридора, его траекторию. Запомнила ориентир? Трещина, потом вот тот желтый, полуразрушенный обломок кирпича, и дальше — кусок толстой арматуры, торчащий из земли под углом, похожий на крюк для разделки туш. От нее — шаг влево. И ты в безопасности.


Я поднялся, отряхнул колени от налипшей ржавчины и повернулся к ней. Сердце билось ровно, сильно и уверенно, разгоняя по венам кровь, смешанную с адреналином. Я чувствовал себя всемогущим, властелином стихий, хозяином Зоны. Сейчас, на глазах у этой невероятной, испуганной, но полной решимости девушки, я пройду сквозь смертельную ловушку с легкостью и грацией циркового гимнаста, идущего по канату над пропастью. Я был Пигмалионом, ведущим свою Галатею.


— Идем. След в след. И главное правило — не спеши. Зона, Анечка, суеты не любит. Она любит плавные, выверенные движения. И не смотри по сторонам. Смотри только мне в спину.


Я шагнул первым. Нога привычно, на автомате, нашла верную точку опоры на холодном асфальте, чуть левее знакомой трещины. Покалывание на коже усилилось, превратилось в мерзкое, всепроникающее ощущение, будто на каждый участок моего тела давят сотни крошечных, невидимых пальцев, пытаясь сдвинуть с правильной траектории, утянуть за край, в пустоту, но я знал, что пока я в коридоре, пока я следую рисунку танца, реальной опасности нет. За спиной послышались осторожные, неуверенные шаги Анны. Она дышала часто и прерывисто, но шла точно за мной, не сбиваясь. Умница.


— Артём, у меня такое чувство, будто на меня что-то давит со всех сторон одновременно, — прошептала она. Голос её дрожал, но она держалась. — Как будто воздух сгустился и стал твердым.


— Это нормально, — отозвался я, не оборачиваясь. — Побочный эффект гравитационной аномалии. Искажение пространства. Идем, не останавливайся. Сейчас начнется самое интересное. Вон там, видишь, в просвете между двумя ржавыми остовами грузовиков — сейчас будет виден завод. Уже видны его трубы. Чудовищная, мрачная красота. Правда?


Я, идиот, увлекся. Я, ослепленный собственной гордыней, любовался не смертоносной, искаженной красотой аномального поля, требовавшего моего полного, абсолютного внимания, а открывавшимся видом. Из-за ржавых, развороченных взрывами остовов машин, навсегда брошенных у проходной, словно памятники катастрофе, уже были видны гигантские, уходящие в низкое серое небо кирпичные трубы Полянного завода. Они были похожи на колонны разрушенного храма, и мое сердце забилось быстрее от сладкого, тщеславного предвкушения. Я уже представлял, как буду водить Анну по пустым, гулким цехам, как она будет смотреть на меня с немым обожанием и благоговением, как вечером, у жаркого костра, она прижмется ко мне, ища защиты, и я стану для нее героем, главным героем её самого лучшего, самого опасного приключения...


— Артём! — её голос вдруг сорвался на пронзительный, животный визг, полный первобытного ужаса.


Я резко, всем корпусом обернулся, рефлекторно сжав цевье автомата до хруста в суставах, но выстрелить было не в кого. Враг был невидим. Анна стояла на месте, замерев белой статуей, её лицо стало цвета мела, а расширенные, почти черные от ужаса зрачки смотрели не на меня, а куда-то вниз, под ноги. Я опустил взгляд, и время остановилось. Мир сузился до крошечной лужицы, чтобы через мгновение взорваться болью.


Прямо у самого носка её стандартного армейского ботинка, в небольшом углублении выщербленного асфальта, заполненном мутной ржавой водой, играла и переливалась тонкая, маслянистая, радужная пленка. Бензиновая? Нет. Пленка была слишком густой, вязкой, она переливалась всеми цветами спектра неестественно ярко, болезненно для глаз, и от нее исходило то самое ощущение концентрированного давления, только в десятки, в сотни раз сильнее, сфокусированное в одной точке пространства. «Комариный плеш». Безобидное, почти ласковое название для смертельного капкана. Микро-аномалия, спонтанная гравитационная линза размером с чайное блюдце, образовавшаяся, скорее всего, за ночь. Она была настолько мала, настолько ничтожна по мощности в режиме покоя, что мой датчик ее просто не идентифицировал, а я, увлеченный своим красноречием и игрой на публику, просто не заметил ее за слоем ржавчины и грязи. Это была даже не ловушка, это была насмешка. Злая, издевательская шутка Зоны над моей самоуверенностью. Банальная, нелепая, оскорбительная случайность, которая не прощает.


— Не двигайся! — заорал я, срывая голос, и сделал отчаянный шаг к ней, но время уже разорвалось на «до» и «после».


Она инстинктивно, как любой нормальный, не испорченный Зоной человек, попыталась отшатнуться от подозрительной, неестественно красивой лужи. Её правая нога сместилась всего на несколько чертовых сантиметров, уйдя с безопасной траектории в зону действия поля. Этого хватило. Этого оказалось достаточно. Воздух вокруг ее изящной лодыжки сгустился, пошел хорошо заметной рябью, и раздался звук, который я не забуду никогда. Звук, который будет преследовать меня в кошмарах. Влажный, смачный, тошнотворный хруст, похожий на звук ломающегося в руках жестокого великана пучка сырых, наполненных соком веток. Гравитационное поле «плеши», потревоженное её движением, схлопнулось мгновенно, за долю секунды, с чудовищной, избирательной силой притянув к себе ближайшую органическую материю. Её стопу и голень до колена. Кости, мышцы, сухожилия — всё в один миг превратилось в бесформенное месиво, зажатое в невидимых тисках.


Аня даже не успела закричать. Она лишь коротко, удивленно, почти беззвучно выдохнула, и этот выдох был страшнее любого крика, и начала заваливаться назад, теряя равновесие. Но падение в «Трамплине» — это не просто падение, это смертный приговор, подпись под приговором, подпись кровью. Сместившись с безопасной траектории, она всем своим телом, раскинув руки, вошла в зону действия основной, большой аномалии. Той самой, которую я так красиво и самодовольно демонстрировал ей гайкой.


Я видел это. Видел каждую деталь, каждое мгновение этого кошмара, растянувшегося для меня в бесконечность. Видел, как её тело вдруг стало невесомым, как пушинка, и взмыло в воздух, словно тряпичная кукла, подвешенная на невидимых нитях. На мгновение, на одно бесконечно долгое мгновение, она зависла в метре над землей, раскинув руки, словно пытаясь обнять небо, и её распустившиеся светлые волосы разметались золотым сияющим ореолом вокруг бледного, мраморного лица. В её всё еще живых, не успевших потухнуть, серых глазах застыла не боль и не страх, а безмерное, чистое, детское удивление. Удивление от того, что мир так жесток. А затем невидимый, безжалостный пресс, которому было плевать на красоту и молодость, ударил сверху.


Удар был такой чудовищной силы, что брызги горячей крови долетели до меня, обожгли лицо мелкими, солеными каплями. Тело Анны, мгновенно лишившееся всей костной структуры, превратилось в бесформенный, влажно хрустнувший, осевший мешок, который с глухим, окончательным стуком рухнул на грязный асфальт в той самой точке, куда минутой ранее упала моя демонстрационная гайка. Звук падения был глухим, плотным и необратимым, как звук забиваемой в крышку гроба последней горсти земли.


Тишина. Звенящая, оглушительная, абсолютная тишина, нарушаемая только моим прерывистым, похожим на вой раненого зверя, дыханием. Я стоял, парализованный ужасом, не в силах пошевелиться, не в силах отвести взгляд, и смотрел на то, что секунду назад было Анной. Человеком. Живой, красивой, смелой, полной надежд и планов девушкой. Её комбинезон «Заря» лопнул по швам от нечеловеческого давления, обнажая месиво из плоти и осколков раздробленных костей. Светлые волосы, предмет моего глупого обожания, слиплись, пропитались темной венозной кровью и стали бурыми, похожими на паклю. Запах озона, всегда сопровождающий гравитационные аномалии, стал невыносимо резким, и к нему примешался тошнотворный, сладковатый, ни с чем не сравнимый запах свежей, только что прерванной человеческой жизни.


Я не мог отвести взгляд. Я был прикован к этому месту ужасом и чувством вины такой силы, что она раздавливала меня, словно я сам попал в ту аномалию. И вдруг я заметил это. Прямо из центра этого кошмара, из того, что мгновение назад было её грудной клеткой, из-под моей одежды, исходило слабое, пульсирующее, багровое сияние. Мой артефакт. «Сердце Зоны». Я нашел его месяц назад на дне высохшего, затянутого тиной фонтана в Припяти, и никому не показывал, чувствуя нутром, животным чутьем, что эта вещь особенная, что она не для продажи. Он лежал в нагрудном кармане моего бронекостюма, у самого сердца, и сейчас он пульсировал, как второе, бешеное сердце, в унисон с моим собственным, которое колотилось где-то в горле, мешая дышать. Жар от артефакта нарастал, прожег слои ткани, впился в кожу, словно раскаленное клеймо, и меня ударило током. Нет, не током. Это была чистая, концентрированная информация, пережигающая нейроны. Боль была невыносимой, запредельной, она заполнила каждую клетку моего тела, вытесняя все мысли, все чувства, всю мою личность. Я открыл рот, чтобы закричать, но крика не получилось. Мир вокруг меня схлопнулся в одну точку. Багровую, пульсирующую точку абсолютной боли и небытия.


А затем наступила тьма. Не пугающая, а обволакивающая. Тьма-спасительница.


Я пришел в себя от звука чужого, надсадного, грудного кашля, похожего на лай. Запах озона и крови исчез, словно его и не было. Вместо него в ноздри ударил до боли знакомый, густой, почти осязаемый запах дешевого, пережженного до горечи кофе, кислого, выдохшегося пива и табачного дыма. Знакомый гул голосов, спорящих о ценах на артефакты. Тепло от раскаленной буржуйки в углу. Я резко, с хрипом распахнул глаза и увидел перед собой все ту же исцарапанную, липкую от пива фанерную столешницу. Мои руки лежали на столе, сжимая пустую алюминиевую кружку. Сердце пропустило удар, остановилось, а затем забилось с утроенной силой, пытаясь вырваться из грудной клетки. Я судорожно, со свистом вдохнул ледяной воздух и поднял голову.


Бар «100 рентген». Тот же тусклый, дрожащий свет, тот же слоистый сизый дым, те же сталкеры за соседними столами, занятые своими разговорами. Всё точно так же, как и... как и когда? Когда это было? Минуту? Час? Вечность? Жизнь назад? Я помнил каждую деталь. Каждую гребаную, мельчайшую деталь ее смерти. Я чувствовал запах ее крови у себя на лице.


— Артём, ты уверен? — раздался напротив знакомый, чуть дрожащий, мелодичный голос.


Я перевел взгляд и почувствовал, как вся кровь разом отхлынула от моего лица, прилила к ногам, а конечности стали ледяными и ватными. Напротив меня, нервно помешивая ложечкой остывший кофе, сидела Анна. Живая. Целая. Абсолютно невредимая. В том же мешковатом, нелепом комбинезоне, с тем же испуганно-восторженным блеском в огромных серых глазах. Ее светлые волосы, собранные в тугой хвост, были девственно чисты. Ни запекшейся крови. Ни следов ужаса. Ничего. Она была здесь, передо мной, живая и теплая, и задавала тот самый, чертов вопрос, с которого всё началось. Вернее, которым всё закончилось.


— ...Синоптики передавали, что сегодня ветер северный, может пойти Выброс, — закончила она свою фразу точно теми же словами, с той же вопросительной интонацией, что и в первый раз.


Я не мог дышать. Я смотрел на нее, и перед моими глазами стояла другая, ужасающая картинка. Как она взмывает в воздух, как хрустят её кости, как брызги её крови летят мне в лицо. Тошнота подкатила к горлу. Я открыл рот, чтобы что-то сказать, но не смог выдавить ни звука. Горло перехватило спазмом. Я посмотрел на свои руки. Они дрожали. Мелкой, противной дрожью. Я всё чувствовал. Запах ее смерти всё еще стоял у меня в носу, перебивая вонь барной кухни. Я помнил каждую деталь. Каждую гребаную деталь. Шрам на асфальте, радужную пленку, звук хруста.


— Эй, Артём? Ты чего? Ты бледный, как поганка! — Аня нахмурилась, и в ее глазах появилась искренняя, живая тревога. Живая тревога живого человека. — Эй, ты меня слышишь? Что с тобой? Ты как привидение увидел.


Я с трудом, словно преодолевая сопротивление воды, сфокусировал на ней взгляд. Мой мозг отказывался принимать реальность, отторгал её, как отторгает организм чужеродный имплант. Это был не сон. Сны не пахнут смертью, не оставляют такого детального послевкусия. Это была не галлюцинация, вызванная ударом. Я был в здравом уме. Вернее, был в здравом уме секунду назад, а сейчас я сижу в баре «100 рентген» утром того же дня, и передо мной сидит женщина, которую я только что убил своей беспечностью. Женщина, которая снова, с невинным видом, задает мне вопросы о погоде. Время пошло вспять. Или я сошел с ума.


Я медленно, как во сне, как в глубоководном погружении, поднес трясущуюся руку к груди. Сквозь грубую, пыльную ткань комбинезона я чувствовал тепло. Оно исходило из нагрудного кармана. Артефакт. «Сердце Зоны». Он был на месте и был спокоен, излучая ровное, едва уловимое тепло удовлетворенного хищника. Он ждал. Что, черт возьми, это значит? Я отмотал время? Это невозможно. Это противоречит всем законам. Но, боже мой, какое острое, пронзительное, болезненное облегчение... она жива. Она, мать твою, жива и сидит передо мной!


Я поднял глаза на Анну. Она все еще смотрела на меня с беспокойством, ожидая ответа, покусывая губу. Я знал, что будет дальше. Знал каждую секунду предстоящего дня. Знал маршрут до «Трамплина», знал свои самодовольные речи, знал роковую, залитую ржавой водой выбоину с радужной пленкой. Я знал, как она умрет. Я видел это. Я пережил это. И я — единственный, кто может это изменить.


— Артём? — тихо, почти шепотом позвала она, видимо, испугавшись моего затянувшегося молчания и стеклянного взгляда.


Я медленно, очень медленно убрал руку с груди, чувствуя, как жар артефакта угасает, впитывается в кожу. Я взял со стола кружку с нетронутым, ледяным кофе и осушил ее залпом, чувствуя, как обжигающе-горькая жидкость стекает в мое сжавшееся от леденящего душу ужаса нутро. Горький вкус привел меня в чувство, вернул в реальность. Я с грохотом поставил кружку на стол и впервые за эту долгую минуту смог посмотреть Анне прямо в глаза. Во взгляде моем больше не было ни былой удали, ни самодовольства, ни юношеской бравады. Только холодный, липкий страх перед будущим и что-то еще, чему я пока не мог подобрать названия. Что-то тяжелое и темное. Обреченность. Понимание того, что это — не конец. Это — только начало.


— Ветер, говоришь... — прошептал я, глядя на ее живые, ясные, непонимающие глаза. — Знаешь, Аня... давай-ка мы сегодня никуда не пойдем. Совсем никуда не пойдем.