Татьяна Алхимова
Фархад

Мы лежали на кровати, не задевая друг друга ни движением, ни словом. Она устроилась в изголовье, подложив подушки под спину, монотонно клацала мышкой и била пальчиками по клавиатуре в надежде закончить работу до полуночи. Изредка хватала с прикроватной тумбочки телефон и бегло просматривала сообщения, улыбалась уголком губ, хмыкала и отбрасывала аппарат в сторону, чтобы через пять минут потянуться за ним снова. Я же растянулся вдоль другого края на животе, чтобы видеть перед собой и экран ноутбука, и широкое окно в половину стены. И до полуночи закончить точно не успел бы: слишком лениво трудился днём.

Раз в месяц целые сутки нами отдавались отдыху и общению. Только она и я. Никаких гаджетов, звонков и сообщений, никаких людей. Мы не выходили из дома, отсыпались, готовили или доедали остатки, какие находились в холодильнике, слушали музыку, пили вино и разговаривали. О чём? Темы выбирали по велению сердца: могли весь день болтать о сущей ерунде или по большей части молчать, могли устраивать философские батлы или спорить на тему, в которой ни один из нас ничего толком не соображал, но стремился.

У каждого за пределами этих суток была своя жизнь с работой, друзьями, родными и любимыми. Но наша дружба не то чтобы стояла особняком, скорее – выделялась колоритностью отношений и личностями участников.

Я взглянул на Сашку – она склонила голову на грудь и мирно дремала – утомилась, моя лисичка, жгучая шатенка с ярко-рыжими кончиками тяжёлых волос длиной до самых ягодиц. Сейчас они были собраны в небрежный домашний пучок-гульку и наполовину из него повылезали, отчего весь образ её казался немного взбудораженным. Невозможно было не улыбнуться. Осторожно подобравшись ближе, я забрал ноутбук с её колен и повыше накинул одеяло: пусть спит.

Нашей дружбе так много лет, что все эти простые действия стали привычными и никогда никого не тревожили, почти как материнские. Обычно Саша приезжала или накануне вечером, как сегодня, или ранним утром, – чаще в мою квартиру. Но бывало и так, что «выходной» я проводил у неё. Только тогда и высыпался. Дома не получалось.

Сейчас я уже чувствовал предвестники бессонницы, отбирающей у меня две-три ночи в неделю. Не вовремя. Но утром не было нужды рано подниматься и подниматься вообще, так что сожаления остались за бортом этого дня, вместе с часовой стрелкой.

До половины второго работалось вполне бодро, а потом надоело. Я погасил верхний свет, ночники, поправил одеяло, спрятав Сашины ножки, и встал перед окном. Зима в этом году пришла рано и принесла с собой снега больше, чем за всё время моего пребывания в Москве, то есть, лет за пятнадцать. Сугробы подрастали каждый день с начала декабря на несколько сантиметров и, кажется, не собирались останавливаться. И сейчас, после двух дней оттепели, снова шёл снег: огромными ватными хлопьями и шарами он сыпался и сыпался с небесных пыльных полок, кружился, да под собственной тяжестью не выдерживал схватки с физикой, стремясь к земле.

В Фергане такое бывает не очень часто. Если снег идёт, то очень куцый, мелкими снежинками, чаще крошками на них и не похожими вовсе, и быстро тает. Так что часть моего детства прошла в тоске по настоящей зиме, и теперь я наслаждаюсь каждым белым, холодным днём.

Осторожный шорох и тихие шаги позади намекнули, что я уже бодрствую не один. Сашулька подобралась почти незаметно, ласково обхватила мою руку и прижалась к ней всем телом так, что я почувствовал сквозь футболку мягкую, тёплую грудь, упирающуюся в меня повыше локтя. Голова же опустилась на плечо. Сдавленно выдохнув, она пробормотала сонно:

– Что ты там пытаешься увидеть?

– Просто нравится смотреть на снег…

– И всё?

– И стоять на этом ковре, – улыбнулся я, пусть никому и не видно было. Ковёр я покупал давным-давно, с несколько детским желанием ходить босиком, утопая в ворсе, как в траве. Мягко, приятно. И не только ходить, но и лежать. О, сколько часов мы с лисичкой провели на нём с бутылками вина и в совершенно безобразном пьяном веселье!

– Это мне тоже нравится, – Саша прижалась сильнее, и я внезапно ощутил непривычную тяжесть внизу живота. Прислушался к себе, но наткнувшись на очевидный намёк, постарался сосредоточиться на снежной ночи за окном. – Я уснула, да? Опять…

– Опять, – подтвердил я, имея в виду два предыдущих раза, когда она точно так же отключалась задолго до полуночи. – Ложись обратно.

– А который час?

– Около двух.

– И ты не спишь?

– Не-а.

– Снег… Ещё бы ты спал, – лисичка отпустила меня и поплыла в сторону кухни. – Я попить.

Мне оставалось только пожать плечами и хмыкнуть: никто не знал нас так хорошо, как мы сами. И ничто ведь не помешало – удивительно до сих пор – ни пятилетняя разница в возрасте, ни разное воспитание и темпераменты. С первого дня знакомства, мы с Саней будто срослись, обрели несуществующую сестру и брата и пронесли эту дружбу до сегодняшнего дня, а это без малого десять лет. Не дав мне додумать, лисичка вернулась с бутылочкой воды, забралась в постель, будто всё ещё спала и принялась заворачиваться в одеяло.

– Ну, Фар… Иди спать. Я не усну, если кто-то будет болтаться по комнате, – буркнула она в одеяло, уже почти погрузившись в сон. Так происходило из раза в раз, только я не припомню, чтобы у Саши были проблемы со сном – она могла отключиться везде, в любой момент: сидя на рюкзаке посреди аэропорта, подпирая стену в универе, устроившись в уголочке сиденья метро, на десять минут в такси, в очереди к доктору… Ничто ей не мешало, если хотелось отдохнуть.

Задвинув одну штору, ту, которая затеняла край кровати, где улеглась Сашулька, я устроился рядом, как мы любили – непонятно каким образом вывернувшись, чтобы не мешать друг другу, но быть в досягаемости. Так что голова моя оказалась на уровне её поясницы, а ноги в противоположном углу – размеры лежбища позволяли. Лисичка долго и упорно ворчала, перебирала одеяло и успокоилась только тогда, когда рукой добралась до меня и пальцами запуталась в волосах. Как раньше, во времена студенчества. А я, испытав позабытую негу и накрывшись волной спокойствия вместо пледа, под которым спал только в декабре, – отдался сну.

Бессонница сдалась, но оставила на память сон, повторяющийся сколько я себя помню. Любая пустая ночь, страшная гулким эхом голых стен, чёрным провалом окна и тонкой струйкой света из-под плотно закрытой двери, заполнялась от безысходности и смирения им – виде́нием прошлого, а, может, будущего, или просто-напросто плодом фантазии. Я видел его сотни раз, успел изучить и запомнить всё до мелочей, коих становилось то больше, то меньше.

Открытое окно и ветер сквозь него, полупрозрачные шторы, ещё влажные после стирки. Стук распахнутых створок, привлекающий меня, как маятник гипнотизёра. А за грубым деревянным подоконником, выкрашенным белым, – Ферганская долина с высоты птичьего полёта. Наверное, я очень маленький и слабый, – во всяком случае ручки мои совершенно крошечные, еле-еле цепляются за толстый край, обязательно соскальзывают и получают саднящие занозы из облупившейся краски. И вот я, лёгкий, похожий на мотылька (во сне именно так хочется думать) – лечу над долиной, а подо мной извивается и юлит не то река, не то дорога. Вертятся в голове названия, но окончательно вспомню я их, только когда проснусь – Сырдарья, слившаяся из Нарына и Карадарьи. Всё зелено, ярко – в отличие от других снов – мне кажется, что спину греет солнце, а в ушах шумит ветер и даже пахнет чем-то сладким-сладким – цветущим лугом, которого не видно. И я сомневаюсь, пока лечу до самого Ферганского хребта на Северо-востоке, что в долине есть луга.

Вершины или припорошены снегом, или спрятаны облаками, так что не всегда мне удаётся рассмотреть их яснее, чем на старой фотографии, найденной на самом дне старой коробки из-под советского ещё миксера. Сон и реальность смешиваются, словно под лопастями шумной машинки, как если бы мама утром в субботу затеяла испечь пирог. Я уже не могу лететь так, как пятью минутами ранее, становлюсь тяжёлым и бесцветным, потому что пришёл из другого мира, из узенькой оконной щели, мелькнувшей позади, когда удалось оглянуться.

Я слышу родные голоса, мамино пение – что-то из русского народного. Потом вмешивается отец, кричит на неё, сладкие звуки красивейшего сопрано теряются в грохоте непонятных, словно иностранных ругательств. Едва совладав с крыльями, я на всех парах лечу обратно, домой, к своему окну, из которого так легко выпорхнул.

Если сон не имел целью вымотать меня до предела, то просто не получалось долететь, и я просыпался где-то на полпути, уставший и запыхавшийся, но всё же относительно спокойный. А если по каким-то причинам подсознание зверствовало, всеми силами ненавидя меня, то случалось страшное, отчего я всё ещё просыпаюсь в мокром поту и долго смотрю в потолок, пока найду в себе силы встать. Достигнув окна, нереально теперь огромный я, обнаруживаю, что никаким образом не смогу даже пальца просунуть между створками. И заглянуть не выходит – массивная тень загораживает свет, и только слышно ухание отца и тонкие стенания матери.

И чем дольше длятся бесплодные попытки пролезть в окно, тем больнее я бьюсь о стены дома, то белёные, оставляющие неприятные мучные следы, то деревянные, брусчатые, сдирающие перья и кожу. Я плачу. Бессильно плачу, понимая, что внутри стен уже тихо. Что всё было бесполезно и больше нет подоконника, от которого я мог бы оттолкнуться, чтобы снова лететь. Не хватает воздуха, не хватает места. Мир сужается, стягивается, просачиваясь сквозь окно, внезапно потерявшее дом. А меня не затягивает, не утаскивает туда – к любимым и родным.

Тогда-то я и просыпаюсь. Часто в слезах, в растерянности и подавленных чувствах.

Мама уже давно не живёт с моим родным отцом. Да я и сам его не помню. Они разошлись перед тем, как мне исполнилось три. Отчим вырастил и воспитал меня, научил быть мужчиной, – я безмерно его уважаю, правда, больше за то, что мама рядом с ним счастлива. Благодаря ему мы жили на два города: Москву и Фергану, и я никак не определюсь, где мой настоящий дом. С детства расколотый надвое, всё ещё не могу собрать себя, понять и выяснить причину смирения с особенностью, которую стоило бы лечить.

Но думать об этом, когда рядом сопит Саша, не хочется вовсе, – возможно, из-за страха разрушить нашу дружбу, я до сих пор успешно закрываю глаза на своё состояние и даже рад, что не могу испытывать никакого физического влечения к противоположному полу. И в принципе – не могу. Если в двадцать я думал, что это страшная беда и жизнь полноценная мне недоступна, ощущал себя уродом и страстно желал всё исправить, то теперь уверен – чистота и искренность дружбы, любви и всех иных чувств не затемняются порывами тела. Ничто не мешает мне жить и наслаждаться обществом тех, кто дорог. Сердце и тело – под полным контролем.

Мир за окном уже не был таким тёмным как ночью, а скорее – серо-голубым. Сложно угадать, сколько я проспал: с равным успехом это могло быть и восемь, и двенадцать часов. Чтобы не разбудить Сашу, плавными движениями я отполз чуть в сторону и повернулся к ней: накрутив одеяло на голову, она мирно посапывала. Старая футболка, давно уже поселившаяся в моём шкафу и достававшаяся оттуда только в дни ночёвок, сейчас украшала лисичку и, чуть завернувшись, оголяла ягодицы. Весь вид говорил об одном: здесь – дом, здесь можно всё. Интересно, а со своими мужчинами эта принцесска спит так же?

Здесь было о чём подумать: Санька всегда встречалась сразу с несколькими парнями, причём умудрялась это делать так, что они обижались не на неё, а друг на друга, и соперничали по-тихому, чтобы дама их сердец ни в коем случае ничего не заподозрила. Но она, естественно, всё прекрасно знала и нагло пользовалась. Хотя «нагло» – слишком громко сказано. Просто пользовалась, и никаких мучений совесть её не испытывала. Вместо этого мучился я – пытался объяснить, что играть с чувствами других не самое лучшее развлечение, пусть и приносящее мимолётное удовольствие. Саша отговаривалась очень дерзко и безапелляционно: она не могла выбрать, а соперники никак не проявляли себя, чтобы получилось понять, кто же более достоин. Думаю, не врала. В ней столько энергии, столько рвения, что иногда рядом стоять опасно, – обязательно куда-нибудь затянет. Человек-огонёк, искра! Парни не знали, как подступиться, и постоянно спрашивали моего совета – я же друг – а я молчал. Не лез в личное.

И сейчас у Сашульки два ухажёра, третий две недели назад дал заднюю – попросил сделать перерыв в отношениях. Уйдёт. Не потянет безумную жизнь рядом с ней. Я улыбнулся: как-то раз она шепнула мне, что специально устраивает марафон испытаний для каждого потенциального кандидата на роль «молодого человека», а так-то её не заставишь подняться в пять утра, чтобы сходить в бассейн или спортзал, или метнуться за город по грибы-ягоды. Как же, не заставишь… Обычно она сама это делает с удовольствием, правда, попозже. Часов в шесть или семь.

Перекатившись на самый край, я сполз с постели и потянулся до лёгкого хруста в позвоночнике. День обещал быть согревающим и наполняющим. Желание взять в руки телефон я подавил нещадно и вышел из комнаты прикрыв дверь – пусть лисичка отдыхает. Часы на стене в коридоре, аккурат напротив входной двери, показывали время раннего завтрака. Неплохо, не так хорошо, как хотелось бы, но ввиду кошмарного сна и почти победившей бессонницы, – можно сказать – великолепно.

Холодильник посмотрел на меня угрюмо своим прохладным нутром, и спрятался в полумрак. Наугад выбрав одну из серых керамических баночек с молотым кофе, я вдохнул аромат: кажется, Бразилия. Ну ладно. Пусть будет так. Начинать день с кофе меня приучил отчим – он ценитель, знаток и эстет. В Фергане у нас штук десять турок и огромная коллекция кофейных чашек, для которой сделали специальный встроенный шкафчик со стеклянными дверцами. Его утро начиналось в полнейшей тишине и без людей (я подсматривал из-за угла, прячась в коридоре, а потом однажды был приглашён к священнодейству): он открывал окно, наливал чистую колодезную воду в одну из турок, ручной кофемолкой превращал зёрна в пыль и варил. Внимательный взгляд, молчаливую складку губ и отточенные, твёрдые движения я помню так, будто всё ещё каждый день наблюдаю. С годами и сам стал двигаться так же, может, и взгляд у меня тоже внимательный и тёмный, как у него, – мужчины, создавшего для потерянных нас с мамой, семью.

Кофе закипел, и я тут же снял его с огня. По кухне пополз мягкий аромат, так что не проснуться было уже невозможно. Подвинув высокий стул от стойки к окну, я уселся поудобнее, откинув штору. «Надо бы взять билеты домой» – пронеслась мысль и тут же одёрнула сама себя. «В Фергану» – там я действительно не был уже очень долго, месяцев девять. Соскучился по матери и отчиму, по нашему скромному дому и саду, по долгим прогулкам, по шумному базару и по пустоте, которая обманчиво царит в долине. Зато в Москве по-прежнему падал снег, медленно сворачивая в сторону метели.

В тёмной кофейной глади отражался я сам и этот мир, наполненный чем угодно, только не тем, чего ты от него ждёшь. И я, предвкушая прекрасный день, неведомо почему, грустил, предавался меланхолии и мечтал покинуть любимую зиму ради тёплых воспоминаний детства. Но всё изменится, стоит только проснуться Сашке. Она-то обязательно, как небольшой аккумулятор, подзарядит меня, растормошит, а потом от недельной усталости внезапно уснёт задолго до ужина, пока мы будем смотреть какой-нибудь бессмысленный сериал только из-за желания завернуться вместе в плед перед экраном.

Метель за это короткое время разыгралась и спрятала от меня город, оставив только мутное оконное стекло и тихое подвывание. Может, светлый день никогда не наступит, только завтра, когда буря уляжется.

– Ты вообще спал? – хриплым спросонья голосом, обратилась даже не ко мне, а к холодильнику, Сашулька. Стоя босиком на сером каменном полу, она созерцала тёмную кухню.

– Кто?

– Дед Пихто, – буркнула она недовольно, как и всегда поутру, и дёрнула дверцу. – Хочется чего-то… Эдакого!

– Вчерашние свои пирожные доешь, – улыбнулся я, допивая кофе.

– На завтрак? Нет уж… – лисичка продолжала что-то таинственно переставлять на полках, почти полностью скрывшись внутри. – Яйца – банально. Творог – надоел. Боже мой, Фара… Чем ты питаешься? Молоко… Фу! Кефир! Стойте… Кажется… Есть!

С довольной моськой она продемонстрировала мне кусок сыра, захлопнула холодильник и с изяществом дикого зверя отрезала толстый ломоть, закинула его в рот и потерялась, выбирая кружку.

– Я чайник не ставил. Кофе варил.

– Обойдусь без кипятка, хочу просто воды, – Сашка всё же вытащила из самого дальнего угла старую кружку, зелёную, с хвостом дракона вместо ручки. – Идеально.

– Хищное какое-то у тебя утро, – хмыкнул я, не спеша отрываться от окна.

– Это всё потому, что ты меня покинул раньше времени.

– Скажи просто – проголодалась.

– Иногда мне хочется тебя стукнуть. Ну почему, по-че-му?

– Чего? – я развернулся к ней и покрутил в руках чашку. На дне вырисовалось из гущи нечто, похожее на бабочку.

– Почему ты всегда такой спокойный?

– Ну, здравствуйте. Приехали. Я спокойный только когда устал или ранним утром. В остальное время – полон активности.

– Сказал он тоном проповедника… – Сашка огляделась в поисках ножа, благополучно его не заметила там, где бросила минутой раньше, и схватила сыр. Откусила уголок и с укором посмотрела на меня. – Знаешь что?

– Не знаю.

– Фара! Кстати, – моментально переключилась она на более важное, – который час?

– Когда я встал, было семь. Может, всё же кофе?

– Не… Тебе воды жалко?

– Просто я за нормальный завтрак, раз уж…

– Мне нужно что-то делать, – проигнорировав мои намёки и бесцеремонно обрубив фразу на самой важной части, лисичка заговорила громче и быстрее. Задумала невероятное, можно было не сомневаться. – Я как представлю – целый день сидеть дома, смотреть сериалы, пить вино, есть, разговаривать. А время! Фара! Время же! Оно уходит. Мы его сливаем в отстойник.

– Ну… Давай сходим куда-нибудь, – неохотно предложил я, прислушиваясь к завыванию ветра за окном.

– Нет! Не хочу никуда идти…

– А что тогда?

– Не знаю. Но мне претит сама мысль о безделье, – она уже умудрилась съесть почти половину сыра и с удивлением рассматривала надкусанные углы.

– Всегда можно забить на отдых и заняться работой.

– Да ты что?! – Сашка вскочила, снова направляясь к холодильнику. – У нас же выходной. Никакой работы.

– А отдых тебя не устраивает? Наши разговоры, блаженная лень? Нужно обязательно завоёвывать мир даже из дома, даже в такой тихий день? Умерь свою активность, дай организму прийти в себя. Хочешь, достанем настолку? Или разберём старый книжный шкаф – у меня руки не доходят уже год как. С чего вдруг тебе не хочется завернуться в плед и просто ничего не делать?

– Не знаю. Что-то внутри грызёт. Сорвалась бы и… И… И не знаю. Понеслась бы с горы кувырком, вспахала поле, переплыла реку. Что угодно, лишь бы…

– Что случилось, Саш? – я бросил кружку в раковину, отодвинул лисичку от холодильника и прикрыл его. – Ты ещё вчера была сама не своя.

– Они все дураки, Фар! Все… Сил никаких нет, – она котёнком ткнулась в мою грудь и сжала кулачки, уперев их в живот.

– Просто их много, а ты одна. Вот и всё. Давай мы приготовим что-то нормальное и спокойно поговорим? Расскажешь мне, пожалуешься. Вдруг полегчает?

– Полегчает. Но только на сегодня. А потом? – глаза её болотно-коричневые смотрели на меня с надеждой. Она ждала слов ободрения, обещаний, которые не могли сбыться, а я не собирался ей врать.

– А потом ты снова придёшь ко мне, достанешь эту дряхлую футболку, завернёшься в одеяло и проведёшь день в тишине. Лечебной, прошу заметить, – я осторожно щёлкнул по её носику с бледными отметинами летних веснушек, с которыми Сашка боролась приблизительно всю жизнь.

– Сделаешь этот свой суперомлет? – попросила она, наконец-то успокоившись и обняв меня.

– Если поможешь.

– Что ж…

Этот день начался не так, как все другие, проведённые вместе. Начался ещё вчера, когда Сашка ворвалась в квартиру, усыпанная снегом, румяная, и с огромной коробкой пирожных. Она почти никогда не ела сладкое – не любила. А вечером, после ужина, поместила в себя одно за одним четыре штуки кондитерских творений разных видов и цветов. Даже самое большое, медовое, – хотя дома мёд я даже не держал, чтобы он не попался лисичке на глаза, настолько между ними не было и капли любви. Пришлось сделать вид, что ничего необычного не произошло. Стратегия сработала – в спальню мы отправились мирно, и Сашулька улыбалась.

Теперь-то стало ясно, что затишье было вре́менным. Пока я взбивал яйца с молоком и разогревал сковороду, лисичка мыла овощи: готовка не давалась ей совершенно, даже под моим чутким руководством никогда ничего путного не выходило. Так что питалась она в основном полуфабрикатами, привезёнными матерью, или заказывала еду на неделю и всегда иронизировала по этому поводу, – лет пятьдесят назад с ней бы никто и встречаться не стал, с такой «антихозяйственной». Я с опаской поглядывал, как Саша осторожно пытается нарезать помидоры кружочками, и еле сдерживал улыбку: неуклюжие и неуверенные движения могли запросто привести к порезу, но сосредоточенность, с которой она старалась сделать всё аккуратно, напоминала мне младшего сводного брата, когда мы вместе пытались устроить сюрприз родителям и приготовить ужин.

– Сань, ты бы положила помидор срезом вниз и остаток дорезала полукругами, – посоветовал я как можно мягче. Огненная подруга моя могла и вспылить.

– Тогда половина будет кружочками, а другая не пойми какая. Некрасиво же.

– Их на сковородку всё равно, я разложу как надо. Боюсь, что иначе ты порежешься, если нож соскочит.

– Я и сама боюсь, – она с облегчением переложила помидор и всё же успешно завершила свой маленький подвиг. – Вот кому скажи, что у меня сложности с нарезкой – не поверят же. Или засмеют.

– Кому какое дело? Думаешь, каждый человек – почти шеф-повар? Я знаю мужиков, которые макароны варить не умеют. И ничего, спокойно живут.

– Так, то мужчины!

– И что? У мамы моей никогда не выходило варить варенье. Фруктов вокруг полно – а она только и делает, что их сушит, да компоты крутит. Её все соседки по очереди учили. Бесполезно! Представляешь? – оставив омлет доходить, я скинул посуду в мойку и принялся вытирать стол, пока Сашка смотрела на меня изучающе. Пришлось забрать у неё из рук нож и вопросительно глянуть. – Ты чего?

– Пытаюсь представить её, твою маму.

– Ну ты же видела фото.

– Ага. Но это не то. Ты столько о ней рассказывал, и мне кажется, что вы совершенно непохожи. Почему, интересно?

– Во мне не только её кровь, Сашуль.

– Фара?

– А? – я вытер руки, проверил омлет и уж было собрался доставать тарелки, но лисичка поймала мою руку и точно так же, как ночью, крепко прижалась.

Из нас двоих в основном только Саша и проявляла тактильность: когда мы что-то делали вместе, как бы невзначай касалась то моей руки, то ноги, обнимала, хватала ладонь, если пугалась неожиданного момента в фильме. Как-то раз я даже спросил, зачем она это делает. Ответ был предельно прост: привычка. Лисичка действительно всегда была открыта к телесному контакту со всеми, с кем общалась, но мне казалось, что есть в этом что-то не очень здоровое, неправильное. Похожее на желание убедиться в том, что её замечают, заявление о себе, о доступности – в надежде быть принятой и получить долю внимания.

Мне же всегда было сложно принимать её прикосновения и ещё сложнее – отвечать. У нас в семье физический контакт чаще заменялся разговорами, взглядами и улыбками. И я всё ещё считаю, что это гораздо важнее. Но с Сашей пришлось научиться признавать и другую сторону, и даже стараться прикасаться к ней, когда того требует ситуация, подсказывает логика и она сама.

– Научи меня готовить хоть что-нибудь. Чтобы я не чувствовала дурацкую женскую никчёмность в себе.

– Эй! Мы договорились на серьёзный разговор после еды, а то весь аппетит пропадёт. Ну? – собравшись с силами, что всегда давалось мне тяжело, я пошёл на тактильный контакт и погладил Саньку по голове. Всё-таки основная её беда – отношения с парнями. Страдалица.

– Угу.

Вопреки ожиданиям после завтрака Саша сделала вид, что ни о чём не собиралась разговаривать. Мы привели кухню в порядок, сделали заказ на обед и ужин, чтобы не заморачиваться готовкой – лисичке хватило утра – и принялись выбирать фильм. Хотелось чего-то новогоднего, так что поспорив какое-то время, пришлось сойтись на нескольких удобоваримых вариантах. Сначала Саня хотела включить «Хранители снов», потому что я был категорически против «Гарри Поттера» и «Властелина колец», потом согласилась на просмотр «Хроник Нарнии», но внезапно на глаза нам попались «Неспящие в Сиэтле», и вопрос тут же оказался закрытым.

За окном разыгралась настоящая буря, и прохожие пропали окончательно. Я ждал, пока Сашка переоденется во что-то более удобное, чем футболка, и стоял у окна. День не очень напоминал день, скорее предвечерний сумрак. В голове мелькали обрывки сна, а вместе с ними детские воспоминания. Мне казалось, что я уже давно пережил и обиды, и тревоги, и даже страхи того времени. Разобрался, принял и простил. Но боль всё ещё сидела глубоко внутри, и как с ней нужно было бороться – никто бы не смог подсказать, кроме специалиста. Я сменил их штук пять за последние несколько лет. И пока решил сделать перерыв – устал от самокопания и бесконечных «проработок».

Раз за разом доктора предлагали медикаменты, гормональные препараты – вот чудеса! – при нормальных анализах, и не обещали ничего. Совсем. Собственно, именно такой результат я и получал. Вымотанный, униженный и с опущенными руками возвращался к одному и тому же – к самому себе. И не хотел больше тревожить внутреннего малыша Федю. Да, меня ведь зовут Фёдор, только мать настояла на любимом ею варианте – Фархад. И он действительно ближе моей душе, чем всё прочее. Вот только тот маленький мальчик…

– Фара, – Сашулька отвлекла меня от мрачных раздумий, ворвавшись в комнату с бутылкой вина, – я тут нашла кое-что… Откроем?

– Ты же переодеться хотела? – с удивлением я понял, что она и не думала сменить мятую футболку на что-то приличное.

– Да какое переодеться! У тебя же целый винный погреб в стенном шкафу.

– Одежда не в коридоре, вообще-то, – усмехнулся я. Вот пройдоха, ничего не изменилось в ней с момента нашего знакомства.

– Ой! Не нуди. Эту бутылку я тебе когда дарила? А? Лет пять назад, когда ты сюда переехал. Это обидно, уважаемый Фархад Александрович.

– Фархаджун, так-то. Я набивал ей цену. Вино с годами только лучше становится.

– Считай, что теперь внутри нечто бесценное. И открой, пожалуйста, – она улыбнулась лукаво и протянула мне бутылку. – А я пока принесу бокалы и что там надо?

– Штопор.

Таким простым способом мы продолжили наш день бутылкой хорошего красного вина приличной выдержки, распитой под завывание ветра и кадры старого фильма. Саша устроилась в противоположном конце дивана, сплетя свои ножки с моими, и наблюдала за движением на экране. Я же не горел желанием погружаться в фильм, так что лежал с книгой в руках и по большей части просто слушал. Бархат вина благородно ложился на язык, раскрываясь ярким виноградным букетом и напоминая о семье. Отчим пил только красное, домашнее, которое делал сам. На просвет оно всегда казалось мне похожим на жидкий драгоценный гранат, как те камни, что носила мама по праздникам. От удовольствия я прикрыл глаза и тут же получил лёгкий пинок от Сашки.

– Эй! Ты спишь?

– Нет же. Просто наслаждаюсь.

– Но ты не смотришь!

– Я слушаю и читаю.

– Гай Юлий Цезарь какой-то, – язвила лисичка, определённо требуя внимания и включённости.

– Да мы смотрели его раз сто уже!

– Но ты ведь согласился!

– У меня не было выбора, – улыбнулся я и рассмеялся, когда Сашулька обиженно показала язык. – Не сердись, мы вместе, и я в теме.

– Ну конечно! Не дам тебе вина больше, чтобы знал, как вредничать, – она отхлебнула прямо из горла и уставилась в экран.

– Вредничаешь сегодня исключительно ты, лиса-краса.

– Ну всё! Это война! Спасайся! Птиц из Ферганской долины! – с боевым воплем Сашка бросилась на меня, умудряясь при этом держать в руке бутылку.

– Погоди! Нельзя нападать на безоружных, – я отбросил книгу на пол и приготовился ловить лисичку, заодно используя подушку как щит.

– А мой враг хитёр! – она притормозила, чуть не свалившись с дивана, и встала во весь рост. – Сдавайся! Или будешь брошен в темницу!

– Помилуйте, агрессор. Я вам что-нибудь приятное сделаю.

– Заманчиво, – Сашка хмыкнула и состроила суровое лицо, едва сдерживая улыбку. – Например?

– Да вот уже – книгу отложил! – и аккурат в этот самый момент в дверь позвонили. Я вскочил, подхватил лисичку и опустил на диван. – Еды принесу! Вот и приятное.

Пять секунд спустя меня в комнате уже не было, чтобы Сашулька не успела догнать, а она могла устроить и такое. Огонёк. Курьер вручил два огромных пакета, с коими я и побрёл на кухню, где в дверях уже стояла моя подруга, уперев руки в бока.

– Сражение не окончено! – крикнула она и выставила перед собой совершенно пустую бутылку на манер ружья.

– У меня припасы! Обед же…

– По расписанию, – сдалась Сашка рассмеявшись. – Ты голоден?

– Не очень. А тебе надо поесть. Выдула всю бутылку.

– Одна не буду. Давай откроем ещё вина и поедим?

– Время, – я оглянулся на часы, – почти одиннадцать. Саша-а-а! А ужинать будем в два?

– Да хоть в три! Гулять так гулять.

Я вздохнул украдкой и всё же проник на кухню, где мы вместе разобрали пакеты. Сашулька стремилась напиться – знак нехороший и тревожный, но тогда проще вывести её на откровенный разговор. Обычно таких мер не требовалось, – она вообще мало что от меня скрывала, а если и недоговаривала, то потом всё равно сдавалась. Бедняга… Случилось, видимо, нечто серьёзное.

Она деловито расставила лоточки с едой – мы заказали роллы, по какой-то причине пончики и осетинский пирог, и это только обед – уселась напротив меня, хищно взглянула на бутылку колы, потом на вино, и снова на колу. Пришлось открыть всё и наполнить бокалы.

– За выходной? – наигранно бодро улыбнулась Сашка и подняла вино, блеснув стеклом бокала в тусклом свете.

– За нас, лисичка.

Каждый раз я удивлялся, как в неё помещается столько еды и напитков! Санька ела больше меня, но за время нашей дружбы прибавила, может, только пару килограммов, став чуть более округло-женственной. Наверняка всё дело в её активной натуре – еда сгорает, не успев превратиться в жир и мышцы, так что лисичка для своего среднего роста была идеально сложена, хотя постоянно критически осматривала бока и ноги на предмет лишних сантиметров и ещё более усиленно занималась в зале.

Подхватывая палочками ролл, она быстро подносила его ко рту, тут же хватаясь за кусок пирога, запивала всё это вином, потом колой и с тоской смотрела на пончики, покрытые разноцветной глазурью. Мне же есть не хотелось вовсе, так что я потягивал вино и наблюдал. Импульсивность, переменчивость, частенько грубость и категоричность – отличали Сашку ото всех прочих моих знакомых как женщин, так и мужчин. Она всегда была слишком яркой и заметной, чем раздражала многих, а меня – привлекала, в большей степени потому, что сам я старался оставаться в тени и вести себя тихо, вежливо и этично. Да и цели выделиться никогда не имел. Но лисичка…

Что лет пять назад, что сейчас, ей требовалось одно – безоговорочное внимание и признание собственной персоны. Она хотела быть значимой, хотела, чтобы о ней говорили, будто пила колодезную воду – наслаждалась взглядами, пересудами и, конечно, мужчинами. Сашка довольно привлекательна – красивые волосы, ладная фигурка, горящие глаза (именно так! особенно если она что-то задумала, можно без проблем рассмотреть настоящий блеск), те самые, едва заметные веснушки на аккуратных скулах, превращающихся в персиковые бочки́ при улыбке. Я невольно принялся рассматривать её, следуя за собственным описанием. Загар ещё не сошёл – лисичка полтора месяца назад вернулась из отпуска – так что кожа имела приятный нежно-бронзовый оттенок, удивительно гармонично сочетающийся с цветом волос и глаз. Она облизнула губы и приложилась к бокалу.

«Интересно, – подумалось мне тут же, – а какие её губы на ощупь. Мягкие, гладкие, шероховатые?»

Бледно-розовые. Нет. Странного цвета, ближе к телесному? Цвет не влияет на фактуру. И всё же мне было дико интересно – какие они. Я бы с радостью иррационального трепета прикоснулся к ним подушечками пальцев, едва-едва, осторожно. Сначала к самому центру нижней губы, чуть более объёмной, чем верхняя, провёл бы влево, потом вправо. Медленно-медленно, чтобы Саша почти ничего не чувствовала. И если бы она позволила, то…

– Фар! – вмешалась в ход мыслей лисичка. – Ты в порядке?

– А… я… – пришлось срочно отвести взгляд, как воришке, пойманному с поличным. – Да.

– Со мной что-то не так?

– Просто… – в солнечном сплетении нечто будто бы замкнуло, поднялось и не давало дышать. – Задумался.

– Точно! Фархад! Мы не поставили фильм на паузу! – не к месту, что вполне походило на некоторый уровень опьянения, выпалила Саша и хотела было встать, но я успел её остановить.

– Перемотаем. Ешь… Не спеши.

– А ты?

– Не голоден ещё.

– Эх… Фарик-Фарик… И чего ты семью себе не заведёшь?

– Это ты к чему сейчас?

– Просто… Смотрю на твою кухню – чисто, красиво. Готовишь! И работаешь ещё. Зарабатываешь неплохо. И всё один…

– Сань, ну ты же знаешь.

– Знаю! Но не могу поверить…

– Погоди.

Кажется, Сашулька выпила слишком много и её понесло в несусветные дали. Строить завиральные теории, выдавая желаемое за действительное, сплетни за правду, а выдумки за несуществующее прошлое, – было любимым делом лисички после контрольной дозы алкоголя. Так что я решил утащить её от бутылки, дабы не вышло чего худого.

– Пойдём досмотрим «Неспящих» всё же, а? – я встал и первым делом убрал со стола вино.

– Точно. И ты мне всё расскажешь?

– Конечно.

– И про Сёму? – Сашка повисла на моей руке, и я сумел различить пьяно-расширенные зрачки, почти полностью скрывающие радужку. Неплохо.

– Можно и про него.

– Так это правда? Самая настоящая?

– Сашуль. Ты пьяна. Если расскажу – назавтра и не вспомнишь. Давай я тебе потом…

– О… Точно. Фара? – она заглянула мне в глаза и опасно отклонилась назад рядом с диваном. Но я не пошевелился, чтобы удержать. – А можно, как раньше? Спрячешь меня?

Спрятать… Случайно вырвался небольшой вздох – сколько часов мы провели непозволительно близко друг к другу, когда лисичке требовалась не просто поддержка, а молчаливое присутствие, убежище даже. Я перемахнул через спинку и устроился, облокотившись на мягкие подушки спиной. Санька последовала моему примеру, но села так, чтобы я мог обнять её ногами. Подобрала колени ближе и ухватила их. От неё шёл жар и пахло вином, и я был бы рад, если бы она не прижималась ко мне так сильно.

– Лисичка? – я положил голову ей на плечо.

– Фарик… Я таких дел натворила…

– Ну-ка?

– Решила проверить Макса с Игорем. Ну сколько можно встречаться просто так? Мы застряли.

– Я бы спросил – сколько можно встречаться сразу с двумя?

– Ты же понимаешь, ну… Мне нужна подстраховка! Я не могу быть долго одна и не хочу кого-то срочно искать, если…

– Саш, быть одной – это нормально. Ты не думала об этом?

– Нет. Даже не хочу. Я не хочу, как… – она замолчала и стиснула моё колено. – Прости.

– Забей. Так что случилось?

– Мне скоро тридцать! Только не говори, что ещё уйма лет. Они быстро пройдут. И я, в общем-то, должна думать о чём-то серьёзном. Вот и сказала каждому, что беременна.

– Санька! Да ты что? Зачем же… Или это правда?

– Ну какая правда, Фар. Я пока не хочу. У меня защита! Ого-го! – она откинулась на меня, придавив своим весом, и я немного задохнулся от сильного удара в грудь. Или не от него вовсе. Чувство непонятного стеснения, даже смущения, застилало и фильм, бессмысленно маячивший на экране, и беглые прикосновения Сашки, ставшие из-за щекотливой темы ещё более хаотичными. – Хотела посмотреть на реакцию. Всякое ведь бывает в жизни! Я должна быть уверена, что рядом со мной адекватный мужчина, что я могу на него положиться и всё такое…

– Это ведь шоковая терапия. Не факт, что реакция совпадёт с реальными мыслями и действиями в реальной ситуации.

– Ты нудишь…

– Стараюсь рассуждать логично и хладнокровно. А ты поступила как подросток. Правда…

– Вот! Если бы тебе так девушка… Фара! Ты заставляешь меня говорить обидное.

– Сашуль, мы сейчас о тебе… Продолжай, – несколько секунд я потратил на то, чтобы настроиться, и всё же заключил её в замок из собственных рук. Она тихонечко вздохнула и расслабившись, оплела мои ладони.

– В общем, Макс сказал, что оплатит аборт и всё, что нужно, только детей нам ещё рано. И озадачился, как так вышло. Даже не спросил меня – хочу ли я избавиться от ребёнка или нет. Представляешь? Вот так хладнокровно, как ты, – давай, делай. Как я ругалась… Боже мой. Сейчас ужасно стыдно. Но как доверять тому, кто плюёт на тебя? А?

– Его можно понять, вообще-то. И в какой-то степени Макс прав. Ну а Игорь?

– Задумался, удивился… Всё спрашивал, как я себя чувствую. И усадил говорить, мол, как мы поступим в сложившейся ситуации. Расписал все варианты, предложил подумать, если я не могу сразу принять решение. А потом выдал: если я не против, то он хотел бы оставить ребёнка! Ты представляешь?! Фара! Оставить!

– И что? Это ведь ни о чём не говорит.

– Как? – она попыталась запрокинуть голову, чтобы увидеть моё лицо, но ничего не вышло. Так что её лоб просто подпёр мой подбородок. Пришлось осторожно подвинуться.

– Да вот так. Если он так просто согласился, то, скорее всего, не понимает, что такое незапланированный ребёнок и ребёнок вообще. Это колоссальная ответственность, финансовые вложения и перестройка семьи и формата отношений. Сужу по брату и знакомым. Многие крепкие пары еле выдерживают период младенчества, особенно если не всё идёт гладко. И они готовились, планировали! Понимаешь? А Игорь… Это эмоции, наверное. Или попытка удержать тебя.

– Ну нет! Всё ведь может быть иначе.

– Может, почему нет? Но я бы на твоём месте не стал принимать результаты этого дикого эксперимента как руководство к действию.

– До чего ж ты правильный и нудный, – буркнула Санька, пытаясь вывернуться так, чтобы чуть ли не влезть в меня.

– Рассуждаю холодной головой. Мне, слава Богу, ни Макс, ни Игорь не нравятся ни капли.

– Фу.

– Ну а что ты хотела услышать? Что я встану на чью-то сторону?

– На мою.

– А какая твоя сторона, Саш?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.