Борис Поплавский
Истерика истерик. Стихи времён революции и Гражданской войны

Авторские версии 1917–1921 годов с 24 иллюстрациями и автопортретом

Составление, подготовка текстов, комментарии и примечания

Сергея Кудрявцева

Фронтиспис: Борис Поплавский. Автопортрет (подпись:

«1917 г. Бобочка Поплавский, ученик V класса Р.У.Б.»).

Бывший архив С.Н. Татищева

© Книгоиздательство «Гилея», составление, подготовка текстов, комментарии и примечания, 2024

От составителя

А я потерянный на полке сна
Из лоскутков предвечий и заборов
Скую истерику то будет вам блесна
В орущем мареве накрашенных моторов.

Борис Поплавский, 1919

Издание обращено к первым годам литературной жизни поэта – ко времени, когда в России происходят две революции, а начавшаяся Гражданская война заставляет его вместе с отцом бежать из Москвы всё дальше на юг и дважды выдавливает их обоих, сначала из Крыма, затем из Новороссийска, на берега Босфора. Большая часть стихов этого времени (а среди них около десятка поэм) совершенно неизвестна, их как будто и не было никогда, хотя три тетради 1917–1921 годов, передававшиеся из рук в руки и лежащие теперь в одном из архивных фондов, были давно доступны.

Да, надо признать, что карандашные, порой полустёртые записи читаются с большим трудом и далеко не все строки в них удаётся разобрать целиком. Отдельные стихи, прежде всего ученические, кажутся беспомощными или заурядными, что также может охладить энтузиазм публикатора. Некоторые другие в лучшем случае являются попытками самоанализа, любопытными не с литературной, а только с психологической точки зрения[1]. В завершающем первую тетрадь стихотворении четырнадцатилетний Поплавский, тогда ещё ученик реального училища, приходит к такому выводу:

И пусть пройдут года мне надо подождать
Пока понять смогу я этот смысл натянутый и вялый
И может быть когда-нибудь поэтом
Я буду или быть смогу[2].

Позднее он испытывал явное недовольство и теми стихами, над которыми работал в пору бегства (гимназические, очевидно, были им вовсе отринуты), – при том, что они не раз предъявлялись им публике: поэт читал их ялтинской, ростовской и константинопольской аудиториям, парижским друзьям, а два стихотворения осенью 1919 года были напечатаны в литературном альманахе, вышедшем на «белой» территории[3]. «Пришёл Свешников, […] читал ему старые стихи», – напишет он в феврале 1922 года в дневнике. – Неужели “Бог погребённых” будет однажды так же плох, как они»[4] (упоминается поэма конца 1921 г., целиком мне не известная). В план своего «собрания сочинений», составленный в 1930-е годы, этот массив текстов, изобилующий опытами в футуристическом духе, Поплавский не включил, а название «Первые стихи» присвоил тому с парижско-берлинскими вещами 1922–1924 годов. Это, конечно, сыграло свою роль в отношении к нему как к литератору, не особо разнообразившему свою творческую биографию хаотичными поисками или радикальными экспериментами, поэту почти что классических форм, зрелому мастеру «книжных» текстов. Но кто знает, что решил бы он сам и как поступили бы нынешние публикаторы и исследователи, если бы, например, в Ростове-на-Дону, где он участвовал в литературном кружке «Никитинские субботники», в Константинополе или, наконец, по приезде в Париж у него вышел целый сборник стихов? Да и в самом деле, многие из этих стихотворений и поэм могли бы быть тогда напечатаны[5], а сегодня они и подавно заслуживают опубликования, и не только из сугубо исторического интереса.

Не разделявший поэтические взгляды Поплавского критик Георгий Адамович в одной из своих статей о нём сделал, тем не менее, довольно важный вывод: «…он стремился к разрушению форм и полной грудью дышал лишь тогда, когда грань между искусством и личным документом, между литературой и дневником начинала стираться»[6]. Самые первые, московские тексты Поплавского действительно поражают своим жанровым сходством с дневниками. О «дневниковом» характере его произведений кроме Адамовича писали Владимир Варшавский и Николай Татищев[7], однако никто из его парижских современников наверняка не читал те искренние строки, которые были написаны осенью 1917 года в раненном уличными боями городе. Эти черновые зарисовки «для себя» часто интересны и как живые картины его тогдашней жизни, и как наброски к психологическому автопортрету, и как настройки авторского поэтического зрения, хотя и весьма далёкие от последующих футуристических, сюрреалистических и прочих опытов, но пролагающие к ним пути.

Баррикады у телефонной станции в Милютинском переулке в Москве. Осень 1917. Почтовая карточка

Дебютные пробы Поплавского – это, по сути, развёрнутые комментарии к тем скупым словам, которыми он опишет свою юность в романе «Домой с небес»: «…одиночка, вечно избиваемый полусумасшедшими родителями, узкоплечий гимназист, рано научившийся пудриться, красть деньги, нюхать кокаин, молиться, рано ударившийся об лёд жизни…»[8] Они ценны для нас ещё и тем, что в них возникают мотивы, которыми насыщены его будущие литературные и философские размышления, – причём страсти и сомнения здесь предельно обнажены, почти не спрятаны под одеждами поэтических условностей (такое «прямое высказывание» в его стихах переживёт ренессанс в период «русского дада»). По этой причине многие стихи, появившиеся ещё до первой эмиграции, стоило бы толковать и исследовать как своеобразные ключи к его взрослым сочинениям, – впрочем, они же могут стать подсказками к осмыслению его личной судьбы.

Действительно, в московские годы поэт начинает прибегать к наркотикам, роль которых в его преждевременной смерти отметят едва ли не все хроникёры и мемуаристы. Вероятно, первым стихотворением на эту тему, активно захватившую его произведения допарижского цикла («Поэма опиума», «Стихи под гашишем», «Вот теперь когда нет ни гашиша ни опия…», «Трагедия морфия» и др.), стал безмятежно-нравоучительный «Кокаинист». Его лирический герой пока ещё не кокаинист («…я только пошучу // Я огнём немного понюхаю и брошу…»), и в нём совсем не ощутимо то болезненное, истерическое состояние, которое поэт будет испытывать впоследствии. О своём пристрастии к белому порошку он расскажет на страницах одной из тетрадей 1922 года: «Когда-то я был кокаинистом, ибо, подобно многим здоровым юношам больного человечества, не боялся потерять в 5 лет удовольствия 65. И после четырёх лет беспрерывной нервной судороги здоровый и нормальный сын человеческий был как весёлым мертвецом, всем было страшно смотреть на меня. Неделями не спавший, не евший и [не] раздевавшийся. Конец быстро приближался. Я уже видел себя оставленным [в] лодке, пароход жизни быстро удалялся, и напротив меня сидели, спарившись, умопомешательство и смерть. […] Мой возврат в Константинополь был возврат к жизни воскресшего…[9]»

Мотив раздвоенности, двойственности, двойничества, столь характерный для прозы Поплавского[10], начинает звучать в целом ряде первых стихотворных текстов, лирическое «я» которых одержимо чувством внутреннего разрыва. В ялтинской «Молитве Антихристу» это понимание своей судьбы как пути «раздвоенья души и великих страданий», в ещё гимназическом «Мне хочется быть убитым…» – сознание необходимости освобождения души от тела, преследовавшее поэта на протяжении последующих лет[11]. Разные московские и крымские стихи («Опять апрель опять свидания…», «Мои стихи о эфемерном двойнике», «Мои стихи о опьянённом ангеле», «Сумерки Духа», «Вечерний благовест» и др.) посвящены противостоянию эротических страстей и «наркотичных восторгов» «инею свинцового молчанья» церковных книг, икон и богослужений – тому глубинному конфликту, с которым будет напрямую связано действие одной из глав романа «Аполлон Безобразов» и который разовьется в сложное эгоистическое и духовное противоборство в «Домой с небес»[12].

Тема небытия, ожидания смерти, добровольного ухода из жизни, буквально въевшаяся в его последние дневники[13], появляется ещё в тетрадях ученических лет. Один из наиболее откровенных текстов, отображающих его влечение к смерти, и среди них, пожалуй, самый ранний – стихотворение «Мне хочется быть убитым…», которое словно прокладывает мост к трагическим событиям 8–9 октября 1935 года. В дискуссии современников поэта о подлинных причинах его гибели – было ли это убийством, самоубийством или несчастным случаем, – как известно, точка поставлена не была[14]. Полицейское расследование, констатировавшее смерть Поплавского и Сергея Ярхо от употребления наркотических веществ[15], не сумело, да и не могло внести в картину событий большую ясность. Тем не менее приблизить нас к разгадке случившегося может версия убийства Поплавского его приятелем из желания «уйти на тот свет с попутчиком», первоисточником которой, как я думаю, является посмертный очерк отца поэта[16]. И в этом смысле стихотворение «Мне хочется быть убитым…», на которое будто эхом отозвались строки из «Аполлона Безобразова»[17] и ещё один парижский текст Поплавского, способно послужить своего рода «психологическим кодом» к тому, что произошло почти два десятилетия спустя. Прямо заявленная в нём формула добровольной эвтаназии не только не противоречит двум возможным объяснениям причин гибели поэта – версии убийства и версии самоубийства, – но фактически их объединяет. Если не наделять Ярхо более активной, зловещей ролью в событиях, как это делали мемуаристы (разве что именно он, видимо, был добытчиком зелья), то речь, по существу, может идти о двойном суициде, о взаимном убийстве по договорённости. Добавлю, что такая интерпретация событий, на мой взгляд, находит косвенное подтверждение в отдельных фрагментах мемуаров Эммануила Райса[18].

Этот мотив подросткового сочинения не менее убедительно звучит в очень личном поэтическом документе Поплавского поздних лет, который, возможно, был перепечатан с рукописи уже после его смерти[19]. Приведу его без сокращений:

В расцвете дней своих коснуться я хочу
Предшественников традиционной темы, —
Хоть карандаш, а не перо точу,
Поэты современности все те мы,
Что Пушкиным и другим воспеты
Дворянином, убитым на дуэли,
Жизнь отвергающие спокойно; это
Двадцатилетия достигнув еле, —
Друзья, томительно творить карьеру.
Я знаю, час придёт, и, в этом мире узник,
Я попрошу кого-нибудь к барьеру
Меня освободить; он будет мой союзник,
Когда, четырнадцать отсчитав шагов,
В последний раз он поглядит вокруг,
И я прошу умиленно богов,
Чтоб это был мой наилучший друг.

Всё минует, жаль оного или не жаль,
Сие есть истина, но это довод веский,
Что ей одной бессмертие стяжал
Себе в сём мире Гераклит Эфесский.
Всё минует. Я пленник мысли этой,
Но мне сей сладостен, признаться, плен,
Что был на стольких выспренних запечатлен
И светлых челах, унесённых Летой.
Передо мной, что за столом скучает,
Ещё сдаются карты роковые, но —
Но как тому любить зелёное сукно,
Кто и от выигрыша ничего не чает.

* * *

Каких-либо подробных воспоминаний о поэте, относящихся ко времени его странствий между Москвой и Парижем, или записей разговоров с ним, скорее всего, не существует – или они пока лежат в неизвестных нам архивах. Сухие биографические сведения о нём можно найти в упомянутом очерке Юлиана Поплавского, в котором рассказ о литературной стороне жизни сына сведён к минимуму[20]. Сохранились к тому же два стихотворных текста о днях дружбы с поэтом в Константинополе[21] и два его выразительных прозаических портрета. Первый, совсем краткий, оставил в своих мемуарах конца 1930-х годов писатель Николай Еленев, бывший секретарь ялтинского Литературного общества А.П. Чехова, где зимой 1919-го Поплавский участвовал в поэтических чтениях. В начале главы «Лихолетье» даются характеристики посетителям общества (М.А. Волошину, В.Д. Набокову, М.П. Чеховой и др.), и там есть такой фрагмент:

Тогда начинал свою писательскую деятельность Борис Поплавский, тихий московский мальчик, расхаживавший в романовском полушубке и носивший чётки. Уже в ту пору он был не без странностей, закончил же свою жизнь в Париже, отравившись наркотиками[22].

Второй можно отыскать в автобиографическом романе Владимира Варшавского «Ожидание», написанном в послевоенные годы и вышедшем в 1972 году в Париже. Поплавский изображён в нём под именем Бориса Глебова:

Все наши знакомые были русские, мы ходили в «Русский маяк» на улице Брусса. Здесь была столовая, а по вечерам устраивались литературно-музыкальные вечера. На одном таком вечере, после выступления носатого скрипача, толстый конферансье объявил: «А теперь прочтёт свои стихи молодой поэт Борис Глебов. Господа, предупреждаю, не хватайтесь за стулья, он футурист!» Глебов вышел на середину эстрады. Засунув руки в карманы штанов, поднял глаза к потолку. Он был очень бледен. Потом я узнал, что он старше меня только на три года. Но тогда я был ещё маленьким мальчиком, а он уже ходил в пиджаке, в галстуке, как взрослый. Мне показалось, он выглядит именно так, как должен выглядеть поэт-футурист, хотя до того я никогда не видел поэтов-футуристов и не знал, что такое футуризм. Глебов начал читать стихи нараспев, в нос, почти беззвучным голосом. Ему совсем жидко аплодировали. Эмигранты считали тогда футуристов большевиками.

Раз Глебов вбежал в комнату, где собирались скауты. В этот день он бегал и смеялся, с тем бурным весельем, с каким в избытке молодых сил носятся щенки. На нём был чёрный романовский полушубок. Играя во что-то, Глебов надел его не в рукава, а на голову. Он сказал нам, что скоро уезжает в Париж. Хвастался, что говорит по-французски, даже знает «два парижских арго».

Только много лет спустя, в Париже, когда я опять встретил Глебова, я с удивлением понял, что в его декадентских стихах не было ничего футуристического[23].

Здесь я обозначу ожидаемый переход к теме «футуристического» Поплавского, – к теме, которая исследована недостаточно, хотя плотная завеса молчания уже была приоткрыта несколькими публикациями первоисточников и несколькими научными работами[24]. Сегодня не может быть сомнений в том, что к авангардным экспериментам юного поэта надо относиться не только как к ярким деталям его биографии, но и как к неслучайным и самоценным произведениям, выступающим своего рода предтечами его грядущих «дадаистской» и «сюрреалистической» эпопей (к таковым можно в разной степени относить «адские» поэмы, «автоматические» и другие стихи, наконец, романы).

Эвакуация из Новороссийска. Март 1920

В этом убеждает знакомство с архивной тетрадью «1918–1919—1920», преодолевшей весь путь беглеца – от Харькова до его последнего пристанища в константинопольском районе Бешикташ. В ней содержится множество текстов, которые порой и правда сохраняют отголоски старого, «декадентского» образно-лексического ряда[25], однако по своим формам и экспрессии решительно наследуют разным школам футуристического письма. Мы не можем достоверно утверждать, называл ли себя Поплавский в те годы футуристом, но об этом в той или иной мере свидетельствуют процитированный отрывок из романа, а также то – если верить Вадиму Баяну, – что по прибытии в Ростов (речь идёт о лете 1919 г.) он рекомендовался знакомым «одним из хулиганов, окружавших Маяковского»[26]. Сам факт появления его стихов в квази-футуристическом альманахе «Радио», куда составитель для солидности включил собственный портрет работы Маяковского, говорит о явной вовлечённости поэта в круг последователей и эпигонов движения.

Шестнадцатилетний адепт модного в те годы в России течения проявил себя, в частности, как автор настоящих литературных манифестов, хотя, конечно, и тогда, и в последующие годы они вряд ли кому-либо были известны. Этот жанр у него не исчерпывается попыткой написать стихотворное воззвание, адресованное «французским футуристам», – разные другие его вещи выступают в схожей роли громких программных заявлений. К таковым манифестам вполне можно отнести, например, начатую в Константинополе и завершённую в Новороссийске «Поэму о Революции». А вот характерные цитаты из не вошедшей в наше издание поэмы «Новь», написанной, видимо, ещё в Ялте весной 1919-го. Поплавский здесь твёрдо стоит «на глыбе слова “мы”»:

Кричите что нет нас
Выколов
Глаза чтоб не видеть
Нового Пантеона
А мы
Там где выгорел старый Парнас
Из улыбок колонны выковав
Убивать ненавидеть
Научились по телефону
В озере дней отыскав мели
И так случилось
Что сердце и память
Промыть
Сумели
[…]
Кричите что нет нас
Разинув глаза на скелеты
Что сгореть не сумели
Где выгорел старый Парнас
А совсем не сгореть не смогли
Кричите что это поэты
В озере дней отыскавшие мели
Потому что сегодня уши
Фонарей Бурлюков дуговых
Вам на сердце глаза сожгли
И предтечу казав безумцев
Колотитесь о доску тщеславия Блока
Раздавая величья безбрежье по унциям
Видя виселиц вашей души анемичной
И хватаясь за слова рок
Говоря:
«Я Бальмонту верую он приличный»
[…]
Забрало рогожное
Нам не мешает
Вашим сердцам с пробором столетий
Въевшимся
Дать огневую пощёчину[27].

Одно из сильнейших влияний на молодого «хулигана» оказала, конечно, поэзия Маяковского. Произведения самого известного московского футуриста, и прежде всего поэма «Облако в штанах», были для него по крайней мере на первых порах основным источником смысловых и формальных заимствований. В какой-то момент даже возникает ощущение, будто образ Маяковского, образ литературного нигилиста, истерика, революционера, становится для поэта вторым «я». При этом он, несомненно, был увлечён опытами других участников «Гилеи», а также членов объединения «Мезонин поэзии» (Большакова, Лавренёва, Третьякова, Хрисанфа), манифестами «отца» итальянского футуризма Маринетти и, наконец, – работами Фридриха Ницше, «отца всего футуризма», как можно было бы охарактеризовать эту фигуру, опираясь на популярную в кругу Поплавского книгу Александра Закржевского[28]. К колоссальной для той литературной эпохи фигуре Ницше отсылают эпиграфы к стихам и сами стихи, но отчётливее всего – непростая для восприятия прозаическая поэма «Истерика истерик», этакий футуристический «Заратустра» времён Гражданской войны. Можно также уловить связи некоторых текстов Поплавского с «космопоэмой» Вадима Баяна «Вселенная на плахе», которую автор, по его утверждениям, начал популяризировать ещё в 1917 году. Однако нельзя полностью исключать, что это Баян отталкивался от «космистских» вещей начинающего поэта, а не наоборот[29].

План Большой улицы Перы из справочника-путеводителя «Русский в Константинополе» (1921)

Не так легко очертить рамки этого периода, имея дело лишь с континуумом текстов, в котором отсутствуют содержательные или эстетические разделительные линии. К тому же само очень неоднородное явление российского футуризма, тем более рассматриваемое в контексте революционной эпохи, не может пониматься как нечто статичное и имеющее чёткие границы. Уже в первых стихах Поплавского возникают живые рефлексии на тот московский околоавангардный круг, в который входила его старшая сестра Наталия, – поэт и питается его идеями, и с ним полемизирует («Подражание Королевичу», «Звукинеют клавиши сломанно расхлябанно…», «Я предчувственно пудрился…» и др.). С другой стороны, принципиальная смена стихотворной модели, когда Поплавского полностью захватывают более традиционные формы и иные интонации, происходит в его творчестве лишь к 1922 году, ко времени его парижских и берлинских литературных адаптаций. Правильнее будет сказать, что относительно непрерывная череда футуристических сочинений длится у него около полутора лет. Начавшись в Ялте зимой 1919-го, всё более отдаляясь от исходных образцов, меняя свою стилистику, она к концу следующего года перерождается в серию вполне оригинальных постфутуристических вещей («Поэма табака», «Луне», «Бишик-Таш», «Марсель» и др.), одновременно с которыми поэт пробует себя в сочинении циклов сонетов.

Напоследок я выскажу несколько дополнительных соображений о поэмах Поплавского. Будучи главными проводниками его поэтики футуристического периода, они же, на мой взгляд, являются своеобразными документами происходивших в нём перемен – тех трансформаций ритмико-интонационного и образного строя стиха, которые отчасти сформируют эстетику его будущих открытий и экспериментов. И самое существенное, что школа футуризма не только не сделала поэта заложником своих радикальных приёмов и манер, – наоборот, в соответствии с принципами собственного нигилистического «вероучения» она помогла ему вырваться из ею же заданных рамок и развить в себе то чувство свободы, которое перенастроило его зрение.

При чтении «Истерики истерик», «Чуми», «Весны», других больших вещей создаётся впечатление, что автор исполняет какой-то магический и одновременно очень произвольный танец – и текст, подпрыгивая как мячик на мостовой, мчится в неизвестном направлении, следуя лишь уклонам улиц и переулков, пролагаемых авторским воображением и шальными зигзагами синтаксиса, или же, оторвавшись от земного тяготения, устремляется ввысь по ступеням всё обессмысливающей, всё превращающей в семантическую заумь «лестницы Иакова». Автора и читателей словно уносит бешеный, порой почти карикатурный каскад ассоциативных рядов и картин межпланетных буйств; апокалипсический водоворот земных страстей, мистических снов и заоблачных пророчеств; лирический поток, сопровождаемый истерическим воем моторов и пропеллеров, свистом пулемётов и громыханием мортир, безумными гримасами миноносцев и пылающих небоскрёбов, комичными и величественными скрежетами сочленений огромных механизмов и доисторических животных. Такой приём бесконечного «нанизывания» эпизодов и образов, характерный для его «адских» поэм, впервые используется именно в этих текстах, которые сочинялись, судя по всему, «с лёту», спонтанно, без особых переделок. Этот великий импульс самовызволения из плена внутренних обязательств, освобождения от диктата литературных школ и есть сама поэзия, метод постижения которой Поплавским можно назвать просто свободной импровизацией, а можно, но уже с очевидными натяжками, связать с техникой «потока сознания» или с сюрреалистической практикой «автоматического письма». К последней, повторяющей психоаналитические эксперименты с бессознательным, прямо отсылает название позднего цикла сочинений Поплавского – «Автоматические стихи», однако, в отличие от футуристических поэм, вещи этого ряда выглядят как вполне обдуманные, проработанные[30].

«Космизм» Поплавского, или, говоря иначе, его «поэтическая гигантомания», и есть, на мой взгляд, описание таких почти что бессознательных полётов к небесным телам и к сошедшим с ума богам, и это плод волеизъявления личного Genius, а совсем не итог одних лишь прямых влияний футуристических или декадентских практик. Эти поэмы можно было бы назвать снами «чумных дней», вырастающими из хаоса отступления, из гнетущей повседневности военных и беженских лет, под «барабанную дробь расстрелов» и плач пароходных сирен, или же «дневниками снов» – таких, когда поэзия для Поплавского окончательно становится одним из мистических состояний.

* * *

Представляя эту книгу читателям, я должен подчеркнуть, что её состав выстроен на иных основаниях, чем предыдущий том архивных публикаций поэта. В отличие от сборника «Дирижабль осатанел»[31], который был попыткой воспроизвести все стихи определённого времени, её содержание является результатом субъективного отбора. К сожалению, несколько текстов, которые хотелось бы увидеть в этом издании, я не смог в него включить, поскольку они пока не поддаются полному прочтению. В свою очередь, к корпусу «российско-украинско-турецких» стихов, получившемуся тем не менее весьма объёмным, добавлено четыре парижских стихотворения, написанных не позднее лета 1921 года, – в них ещё сохраняется поэтика последних константинопольских сочинений. В заключение хочу выразить свою искреннюю признательность Константину Львову, которого я считаю подлинным инициатором этого издания, – именно он обнаружил и открыл для меня архивные тетради Поплавского, составившие основу книги.

Сергей Кудрявцев

Стихотворения и поэмы 1917-1921

1
Уклон в декадентство

Я позвонил к вам по телефону
Вы знаете телефон жесток
Я услышал звуки граммофона
Не матшиш не какой-то кекуок

Мой звонок кажется звучал долго и громко
Вы рассерженная сказали: «Алло»
Кекуок оборвался звонко
Следующая пластинка была танго

Когда мы разговаривали он рвал мне душу
Проникал через неё в мозг
Рвал покой выбрасывал через уши
Как мягкий воск

[19]17. 5 сентября

2
Подражание Королевичу

Электрическое солнце электрическое небо
Электрические люди электрическое авто
Электрическая кокаинно-пьяная грёза
Звеня электричеством пьянит кинемо
При этом ярком блеске при блеске электричества
Вы кажетесь фантомом опалуют глаза
И лица возбуждённые и дикая косметика
А довольно лишь атóма чтоб сделать чудеса
И кружит электричество глаза фосфоресцируют
Лилово-жёлтым блеском как тело мертвеца
И нервы раздроблённые и сердце нивелирует
До уровня падения белесного дворца

3

Как быстро жизнь идёт
Как быстро счёт хроноса
Дни месяцы у нас берёт
Всё кажется блестящим но через месяц
Оно померкло его уж нет
Взамен его уж новых впечатлений
Налётов счастья злоключений
Несётся рой; счастливых лет
Безропотного и простого детства
Как я жалею сколько свет
Переменился в это время
Иные мысли впечатленья
Иные грёзы тех уж нет
Мне душно здесь я вновь хочу на волю
К лесам полям и к саду полю
К лошадке милой Кетти голой
Но здесь всё здесь так мутно
Здесь не вольные стремленья
Всё сокращённо здесь и всё замкнуто
Противный мир давящий мир
И ты жесток неумолимо безотрадный
Уйду я ветер
От скуки жадной и от людей

4

Кончена тетрадь стихов
Здесь осталось моих переживаний
На целый долгий год
Как мало смеха в ней как много в ней страданий
Эта тонкая тетрадь
Есть крик измученной молчанием души усталой
И пусть пройдут года мне надо подождать
Пока понять смогу я этот смысл натянутый и вялый
И может быть когда-нибудь поэтом
Я буду или быть смогу
Прочту тогда бессвязные и трепетные строки
Где я хотел воспеть земную красоту
Хотел воспеть но непосилен
Мне был нежизненный и трудный труд
[Д]а красоту готических молелен
Где гимны телу и демону поют
И эта песнь сломила заставила склониться
Быть может чистый и неосквернённый дух
И демону заставила молиться
[И] кланяться тому что я считал кощунством
                                                       из кощунств

Титульный лист тетради «Черновики 1. VIII. 1917»

5
Кокаинист

Моя для кокаина серебряная трубочка
О если бы вы знали как я её храню
Кокаинеточкой подаренная ложечка
Я не кокаинист я только пошучу
Я огнём немного понюхаю и брошу
И белый порошок такой какой-то простенький
И верится с трудом что это жизни грим
Нет верить не хочу он просто простенький
                                      и сладенько-безвредный
Как будто соль завёрнутая в тряпочку
Которую несёт далёко пилигрим
Не верьте вы ему сперва как бы блаженно
Вы сможете на нём от жизни отойти
Потом ещё ещё потом приговорены
Остаться там где часто были вы

6

Мне хочется быть убитым
Так просто подойдёт кто-либо и убьёт
И сразу перейду от бытия к небытию
И перед ним боязнь пропадёт
К виску приставить велодог шестизарядный
Подвинется курок и сухо щёлкнет он
О сколько может сделать велодог несложный
                                                            воронёный
И сколько может сделать простенький патрон
И вот причина вам слепого обожания
Игрушечки стальной изящной дорогой
Через негу времени отнять освобождение
Могу но не могу я взять её с собой
И слава воронёному стальному велодогу
Бесстрастному без нервов и души
Да власть имеет он освободить от тела
Хотя бы по тяжёлому ст[р]ад[а]ния пути

7

Я увидел вас сегодня впервые за целый год
Вы полулежали на подоконнике
Зябленько кутались в серый платок
Поздно грязь подметали дворники
По глазам вашим видно было что вы что-то вспомнили
И это потянуло вас на подоконник
В этом мы с вами голубушка сходимся
Тогда кажется тоже был вторник
Как странно снег на всех крышах тает
А на одной как будто остаётся
Может быть думает она обо мне или просто мечтает
Последнее; всё остальное сотрётся
Мне не видно её с моего места
Да и зачем мне её видеть
Может быть влюблена может быть невеста
Было б кощунством мёртвое трогать
Глаза ваши сегодня ненормально отемнены
Смотрели на улицу грустно задумчиво
Хотя я хорошо знаю что они не надмазаны
Правда будь вы кокотнее вы были б красивее
Нет не спрашивайте не помню не знаю
Ну конечно не любила, да и любить не могла
Как могла она любить мальчишку-реалиста
Было б только оригинально но вы не модернистка
Прошёл год, целый год
Много прошло перед нами много и мы проходили
Много любили, нечаянно, несчастно, счастливо
И сошлись, изменилися вы да и я уж не тот
Прошёл год

8

Прохожу я по Кузнецкому
Захожу к Бостанжогло
«Сфинкса» нет ни «Хедива» с мундштуком пробковым
Даже нету «Вестминстера» подло
Иду вниз мимо Дациаро
Там ещё висят прошлогодние картины
Натюрморты наивные фрукты гитары
Промелькнула мимо крашеная пелерина
Теперь я замечаю что барышни очень мало красятся
Совсем вышли из моды румяна
Поверил что за последние месяцы
Сделали большие успехи томные паяцы
Много было цариц Кузнецкого
Много было катов в кашне
Но [в] том чему они подражали не было не было
                                                      французского
Я промочил ноги и пошёл сушиться в кафе

9

Я купил себе бедненький грим
И часами смеясь гримируюсь
То я бледный Пьеро то я злой Арлекин
Пусть шаржирован грим пусть
Пусть в нём мало цветов
Я счастлив я смеюсь и смеюсь
Пусть в нём нет париков ни усов
На лице на моём нарисована грусть
Пусть я смеюсь и смеюсь
Мне гумоза пристала к лицу
И серьёзно не хочет отстать
Как безумный я хохочу хохочу
Грим заставляет меня хохотать
Я ревниво его берегу
Не хочу никому я его показать
Никому никому никому
И когда наконец застрелиться решусь
На прощание загримируюсь
Жёлтым мёртвым Пьеро
И футлярики грустно пустые
Я с собою возьму в опарчёванный гроб
Меня с вами зароют мои дорогие

10

Я говорил по телефону с Марусей
В этот вечер она была исключительно любезна
А у меня было тридцать восемь
И была лихорадка что было полезно
Я был каким-то обострённо интеллигентным
Таким я очень нравлюсь Марусе
Она звала меня просто Борисом
Я мог бы ей объясниться в любом воспользовавшись
                                            этим моментом
Мы говорили о Вертинском
Она рассказала мне что о нём знала
Что он отравляет себя кокаином
Наши ещё умирают у курзала
Я удивлялся почему я не люблю её
Может быть она тоже этому удивлялась
Телефон то и дело устало ломался
Я не слышал её хорошо
И мне стало так грустно и зубы стучали
Как будто нарочно кого-то отняли
И понял я что люблю безгранично печально
И сказать не могу это было бы слишком банально
Ведь так часто и много мы с ней о любви говорили
Но не любили но мы не любили
Но мы никогда не любили

11

Звукинеют клавиши сломанно расхлябанно
Выпрыгивают корченно мохнатенькие карлики
Диссонансы дикие прорываясь бешено
Протыкают голову затыкают дырочки
Люб[оп]ытно прыгают по столу рабочему
Вырывают ручку тычут в ухо весело
Ножками мохнатенько мазанув по прочему
Делают из мыслей раздражённых месиво
Черненеет вешалка абажур потрескивает
Что-то сзади прыгает задевая черепом
Чёрт мохнато прячется там за занавескою
И камин таинственно аденеет заревом
Замолчала музыка карлики попрятались
Хвостик там виднеется в люстре влажный нос
Темнота поджатая к потолку рассыпалась
Перед ней смущаюсь я будто лишний гость

12

В начале своей карьеры я дал себе слово
В день писать по одному стихотворению
Но через день я решил: безнадёжно
Где взять каждый день настроение
Ну вот эдак спокойнейше сидеть писать
И серьёзно грызть карандаш
А мысли житейские глупо твердят:
«Купи пока можно цветную гуашь»
Ах как трудно тогда сосредоточиться
Собрать свои мысли в один пучок
Писать же так хочется Боже как хочется
А желанием написан роман в двести строк
Сегодня писать мне уж не дадут
Да и пропало совсем настроение
К тому ж родные в Никольский зовут
А тут как назло вдохновение
Как тяжёл, господа, наш писательский труд
А поэтский совсем наказание
И как надоело мне это писание
А стихи уж прямое мучение
А пишу, от стихов не могу я себя оторвать
Каждый день говорю: этот последний
На следующий день опять собираясь писать
Сегодня как раз воскресение
Завтра брошу а потом же опять «Осеннее»

13

Странно! неужели из-за этого проклятого телефона
Мне придётся порвать с нужными людьми
А телефона говорят не будет 2 или 3 года
А через три года мне их не найти
Да большевики разрушили все мои планы
Неужели со всеми говорить лично
Да теперь потеряны все мои дамы
Навязываться на дом совсем неприлично
Да и потом для какого-нибудь делового разговора
Одеваться, душиться и пудриться
Господи с каких же это пор, а
Дааа, это мне совсем не улыбается[32]
И говорят что на пять или шесть лет
Разрушено всё телефонное устройство
Воображаю: ежедневно напудрен одет
Не пойдёшь неделю обидятся порвут знакомство
Да и сколько у меня телефонных знакомых
Этих людей я не знаю в глаза
Да и не знаю я их адреса
Адрес когда-либо разве запомнишь
Да изящно как было изысканно просто
Ольга Григорьевна 2-32
2-46-39 хлёстко и броско
Теперь то же самое 3 с половиной часа
«Он надоедлив звонит бестолково
Тревожит без надобности вечно всегда», —
Так говорят недалёкие люди
Теперь хоть стреляйся, могила, тюрьма
Если своих телефонных знакомых
Решили объехать когда-либо вы
Вы не дотянете 10 визитов
И живым вас отыщут в части

14

У нас в подъезде евреи повесили колокол
Чтобы звонить в него в случае опасности
От него провели проволоку
И дежурят посменно на лестнице
Мои окна выходят на почтамтский двор
И мне не позволяют в них смотреть
Внизу под ними лежала цепь
Потому говорят: стреляют из окон
В верхних этáжах побили все стёкла
А жильцов выселили из фасадных комнат
Семеро в одной передней тесно и неловко
Вот такой революции никто не помнит
Отсюда большевики брали телефоны
Наш дом был [на] линии огня
Спать не давали ручными гранатами
Хотя я не видал ни одного большевика

Титульный лист тетради «Стихи 2. 1917. Москва»

15
Праздник коляды

Бело напухшие углеглазые рарвы
Скачут и пляшут безумный канкан
Праздник коляды, праздник коляды
Кличет и брызжет слюною шаман

Вертится лапаясь дух вызываемый
Корчатся души убитых в крови
Демону молятся, Бог отрицаемый
Проклял шамана безумием толпы

Он отвратитель[но] крохами лязгая
Окровавлённых гниющих зубов
Вцепился в череп мертвенно прокусил демона
А над гниющий массой дымился дух гробов

16

Посв[ящается] Элен Додж

Я тебя никогда не знал и больше не увижу
Ты кинематографическая актриса
Сегодня я видал последнюю серию
Больше я не увижу свою царицу
Ты была дивно неземно наивно хороша
Это к лучшему что мы никогда не встретимся
Пока меня не засыпет земля
У меня будет в чистоту твою милая уверенность
Может быть ты куртизанка толпы
Может быть гривуазка-богиня
Может быть пряди твоих волос седы
Развратница или сердце твоё святыня
Я тебя никогда не увижу
А если и увижу то не узнаю
Может быть устанешь говорить «люблю» и «ненавижу»
Ангел мой прощай до дверей ада или рая

17
Пудрильница

Я нашёл у себя круглую пудрильницу
С уменьшительным зеркалом и крышку
Бедная пудрильница нуждалась в починке
Не помню на какой именно это было на улице
Она кажется плохо закрывалась
Потом мы о ней забыли
Пудра, вероятно, из неё высыпалась
Нежная пудра мешалась с пылью
Теперь надев осеннее пальто
Я нашёл её во внутреннем кармане
Мне стало грустно нежно и тепло
Тепло в октябрьском тумане
«Застрелилась барыня, – мне швейцар
                                                        ответил, —
В номере четвёртом новые жильцы»
Вспомнил я далёкий прошлогодний вечер
Ведь не взяв пудрильницы застрелились вы

18

Скачет свет блафардный сцену освещая
С чёрными хохочут белые пионы
Маскарад пространства огоньки мигают
На шлемáх метальных римских центурионов
Площадь вся в народе и в убитых трупах
Из фонтанов медных бьёт шипя вино
И в этих развращённых разодетых группах
Тело набелённо смято и наго
Здесь на освещённой площади огромной
Предают разврату дряблые тела
Посмотрите: дикий образ Джиоконды
К телу прижимает образ старика
Да они женились и обряд сатанный
Запивают кровью чёрного козла
Скоро это будет праздник тела странный
И не дрогнут громом гнева небеса

19
Бред

Сегодня мертвецы опять вбивают гвозди
В свои большие медные гробы
Кровавых капель распухнувшие грозди
Чертят перед глазами красные круги
Смотрите там в углу сидит унылый дьявол
И ловит на лету летящий моноплан
Когда-то был царём и он когда-то правил
Теперь унылый чёрт сошёл на задний план
Какой-то там мертвец проснулся слишком рано
Он будит мертвецов соседей по гробам
Фосфорицидный свет шипя течёт из раны
Течёт и расплывается, загнивши, по губам
Он ближе подошёл и мажет смрадным гноем
Лицо моё а капли всё кружат
И лопнул обливши безумным резким воем
А чёрт его собрав сейчас потащит в Ад
Я, кажется, больной и очень слишком нервен
Я, кажется, умру через четыре дня
Нет просто тяжело какой-то орган прерван
Но как светла и [как] легка душа

20

Светотуман ползёт в бульварной мгле
Какой-то юноша с рисунком на щеке
Кричит немым окровавлённым ртом
И пьёт больную кровь бульвар холодным льдом
Оазис света, тьмы гниют останки
И бледный образ бульварной куртизанки
Она сосёт со снега хрястко кровь
Лицо к земле прижав, чтоб скрыть гниющий бровь
Пройдённый светит здесь летовьев светлый свет
Заразу пригвоздил здесь смерти арбалет
Здесь бродит неживой чахотки гнойный ларь
Он ищет на снегу светящих красных трав
Которые сосут из почвы алый сок
Удушливый и сладостный порок
Уже четвёртый час потухли фонари
Потухла жизнь и гнойность светотьмы

Рисунки в тетради «Стихи 2. 1917. Москва»

21
Снежная пудра бульвара

Пудрится снегом бульвар пустой
Ночью тихо засыпают укусы
И раны от одичавшей жизни злой
Когда-то ласковой и золотисто-русой
Делает это куртизанка после свидания
Лицо помятое красное исцарапанное ногтями
Засыпает слоем пудры
Чтобы опять служить любовным будням
Завтра опять новые раны следы
На свежем слое снега зачернеют гадко
И опять, когда уйдут они
Он будет пудриться украдкой
Спокойной пудрою молекул
Туманный блеск себя покрыв
Под фонарём светящий сектор
Снежинок света молчалив

22

Соскучилась Москва о грохоте петард
Пускаемых с Ходынки, настроение
Не может dissiper Гольцшмидта fraîche moutarde[33]
Ни даже выжженных скелетный вид строений

23

Я предчувственно пудрился
И корсет зашнуровывал
На безлюдную улицу
Выйдя блузу парчовую
На латунные бляхи застёгивал
Было тёмно и холодно
Я стоял застуженно
Кто[-то] властно и зарево
Мою руку покорную
Мою руку безвольную
Сжал до грубости чувственно
Зло подушка моторная
Грубо мягко подбросила
Гадко тело притóрно
Пододвинулось бросилось
Зло в руке надсмехалася
Золотая округлица
А вдали тушевалася
Исчезала олетуново
Лимузинная кузовость
Фары дальнюю улицу
Освещали олуново

24

«Товарищ гимназист отдайте ваш кастет», —
Сказали вы мне злобный ренегат
Гвардейский офицер когда-то и солдат
Теперь просящий рубль в кафе а тет-а-тет
В пустынный час уж утренней Тверской
С извозчиков сошли нам приказания
Да это ваша власть ведь вы большевик злой
А он их комиссар развинченный
Обыскивать меня расстреливать искать

25

Пробивая окна у вагонов чёрных
Вы бежите бросив всё что будет после
Без просветных мыслей без желаний горних
Только бы на север в топкое погостье

Только бы на север к глинистым низинам
К северным болотам к иглистым лесам
А в мешке холщовом шинная резина
А зачем не знаем поплавки к лесам

Бедные ночные серые титаны
Я сентиментален видя всё и зол
Как мне будет жалко мягкие диваны
В кривенькой избёнке пажеский камзол

Боже мой великий бедную деревню
От всеобщей смерти солнечный спаси
Ведь тебя владыка ласковый и древний
Поминать не смогут, вы[34] большевики

26

Опять смотрю на глупые открытки
Где царственна весна и небо вьёт[?] кобальт
Мне сравнивать смешно нелепые попытки
Запуганной весны с весной Оскар Уайльда
Портнишачья весна сентиментальных вздохов
Чахоточных цветов на тумбах и углах
В расширенных глазах юнцов безумных похоть
Что некогда любовь сменила в городах
Весна надежд несбыточно конкретных
О модных башмаках портнихе [и] любви
О свадьбах через день блестящих и каретных
Поэзия мещан о слове «мы одни»
Печальная весна оттаявшая слякоть
Хотела бы теперь пробиться на асфальт
Через кровавый снег убийц заставить плакать
И робко воскресить заплёванных гидальг

27

Сегодня я счастлив под белой колоннадой
Как летние лучи что пьют моё какао
И просят позабыть курзальное макао
Так ласково блестя эмалевой помадой
На бритых головах соседей-мусульман
Что в голубой тени пьют равнодушно кофе
За солнечной стеной читаю: ресторан
Кафе эстрада парк обеды чай и кофе
Я вижу Кисловодск при ярком свете лета
Без илистой реки без дачного крокета
Без пошлости Виши больного скукой света
Где каждый недочёт презренье и примета
И сплетни про любовь про связь про «дети графа»
Где каждый скучный час страница параграфа
Лечившего болезнь которой нет торговки
Нет нет зачем довольно мне Ольховки
И блюдца с мёдом к чашечке какао
Здесь солнце целый день а вечером макао

28

Опять апрель опять свидания
Опять говенье в тёмной церкви
Где на стенной иконе черти
Читают набожно Писанье
Седому батюшке Ионе
В его раскрашенной иконе
На диссонанс исповеданья
Хочу обидеться
И записать на поминанье
Его на золотом амвоне:
«Пройдёт весна молчанье лета
Меня мечтателя-поэта
Оставит осенью в покое
Теперь влюбляются ковбои
И время глупое крокета»

29
Простая весна

На бульварах сонного Страстного
Улыбаюсь девушке публичной
Всё теперь я нахожу приличным
Всё избитое теперь остро и ново
О весенний солнечный Кузнецкий
Над твоей раскрашенной толпою
Я один насмешливый и детский
Зло смеюсь теперь моей весною
Я пишу без символов и стиля
Ежегодный цикл стихов весенних
Знаю всё от фар автомобиля
До задач о трубах и бассейнах

30
Поэма опиума

Пролог. Песнь первая

Я не курю его я ем тягучий опий
Нефритных трубок скучен плагиат
Не нужно мне посеребрённых[35] копий
Курилен шутовской и чуть восточный яд
И я смеюсь над вами Коломбины
Хотите быть Манон в перчатках Mousquetaire
Моей души справляя именины
Я презираю вас как Клод André Фарер
Я не ищу в алькове незабудок
Я не ищу разврата на стогу
Ты не пришла весна любви и дудок
Спасти души моей прекрасную весну
Глотаю чёрный шарик «бенареса»
Увижу я виденья и змею
Не приходи развратная принцесса
Звенящих дум не трогай пелену

31

Н. Поплавской

Караваны гашиша в апартаменты принца
Приведёт через сны подрисованный фат
На четвёртый этаж где в каморке текинца
На гвозде в золотых саламандрах халат

За окном горевал непоседливый вечер
А на башне в лесах говорили часы
Проходили фантомы улыбались предтечи
Через дым на свету фонарей полосы

У лохматого перса ассирийское имя
Надо к лампочке трубки железный чубук
Наверху на полянах без солнца теплыня
Покрывает эмалью ангел крылышки рук

Самовары и персы в углу разговор
Над пасхальным яйцом у бесцветных икон
Кто-то мне подстелил из лоскутьев ковёр
Полоса фонарей через клетки окон

32
Стихи под гашишем

«Вы купите себе буколику, —
Мне сказал поварёнок из рамки, —

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Я не беру здесь в расчёт различные экспромты, гимназические куплеты и др. ст-ния «на случай», которых довольно много в тетрадях 1917 г. Два таких текста впервые опубл, в: Поплавский Б.Ю. Неизданные стихи / Сост. и вступ. ст. Е. Менегальдо. М.: ТЕРРА – Книжный клуб, 2003. С. 25–28.

Вернуться

2

См.: ОР ИМЛИ. Ф. 633. Оп. 3.1. Ед. хр. 1. Л. 92об. Видимо, став строже относиться к своим сочинениям, в следующей тетради (1917–1918) он разработал систему из 10 графических знаков, которые присваивались каждому ст-нию. Знаки снабжены краткими пояснениями: «решительно неподходящие», «наиболее подходящие», «неподходящие по бессилью рифм», «сценический репертуар», «подходящие просто», «менее подходящие», «неподходящие по содержанию», «неподходящие по слабому содержанию, на крайний случай» «неподходящие по дуоденическому содержанию», «на рассмотрение».

Вернуться

3

См.: Радио. Вл. Маяковский (рис.), Игорь Северянин, Вадим Баян, Анатолий Каменский, Георгий Шторм, Мария Калмыкова, Поплавский. Александровск: Таран, 1919. Об этом редчайшем первом изд. см.: Бурмистров К. Альманах «Радио» и дебют Бориса Поплавского // Новое лит. обозрение. 2019. № 1 (155). С. 411–419.

Вернуться

4

См.: Поплавский Б. В смирительной рубашке: Стихи первых парижских лет. Авторские версии 1922–1924 годов / Сост., подг. текстов, коммент, и примеч. С. Кудрявцева. М.: Гилея, 2024 (готовится к изд.).

Вернуться

5

Из парижского дневника Поплавского следует, что в авг. 1921 г. он задумал договориться с основателем изд-ва «Франко-русская печать» ОТ. Зелюком об изд. некой своей кн., а в нач. мая 1922 г. передал ему текст (см. Приложение 1 к: Поплавский Б. В смирительной рубашке). Скорее всего, это была подборка эссе, но могла быть и подготовленная им в Париже в нач. осени 1921 г. машинописная тетрадь «Пропажа», состоящая из стихов 1918–1921 гг., распределённых по нескольким разделам.

Вернуться

6

См.: Борис Поплавский в оценках и воспоминаниях современников / Сост. Л. Аллена, О. Гриз, предисл. Л. Аллена. СПб.: Logos; Дюссельдорф: Голубой всадник, 1993. С. 15.

Вернуться

7

См.: Там же. С. 51, 97, 110.

Вернуться

8

См.: Поплавский Б. Собр. соч.: В Зт. / Сост., вступ. ст., коммент. Е. Менегальдо; подг. текста А.Н. Богословского, Е. Менегальдо. Т. 2. М.: Согласие, 2000. С. 358.

Вернуться

9

См.: ОР ИМЛИ. Ф. 633. Оп. 3.1. Ед. хр. 4. Л. 47об., 49, 49об.

Вернуться

10

О «раздвоении личности» поэта и о мотиве двойничества в романе «Аполлон Безобразов» см.: Поплавский Б. Собр. соч. Т. 1. М.: Книжница; Русский путь; Согласие, 2009. С. 7; т. 2. М.: Согласие, 2000. С. 433 и др. В константинопольском дневнике есть запись поэта о собственных двойниках, см. Приложение 2, с. 267. В связи с этим обратим внимание на концепцию множественности «я» П. Успенского, которая заинтересовала Поплавского в Константинополе (о ней см. примеч. 103 к Приложению 2). О раздвоении души и о множестве «я» см. также в «Домой с небес» (Поплавский Б. Собр. соч. Т. 2. С. 332–334).

Вернуться

11

В частности, у него есть такие записи в парижском дневнике: «Ночью около рассвета пробовал отделяться (от тела)…» (12/25 септ. 1921 г.); «Ночью во время медитации отделился от физического тела и три раза сказал: “Христос Воскрес”» (20 сент./3 окт. 1921 г.) (см. Приложение 1 к: Поплавский Б. В смирительной рубашке).

Вернуться

12

См. гл. VII, где рассказывается об отношениях Терезы и священника Роберта.

Вернуться

13

Об этом см., напр.: Пильский П. Дневник самоубийцы // Новое рус. слово. Нью-Йорк. № 9448. 1938. 18 дек. Благодарю А. Устинова за предоставление копии этого материала.

Вернуться

14

См.: Борис Поплавский в оценках и воспоминаниях современников. С. 44, 75,87,142,145,178 и др.

Вернуться

15

См., напр.: Б. п. Смерть Б. Поплавского // Поел, новости. Париж. № 5319.1935.16 окт.

Вернуться

16

См.: Борис Поплавский в оценках и воспоминаниях современников. С. 80–81. Аналогичные версии значительно позже появились у Ю. Иваска, И. Одоевцевой и Ю. Терапиано (см.: Там же. С. 77, 137–138, 162), но само письмо С. Ярхо, на которое ссылается Ю.И. Поплавский, сегодня не обнаружено. Склонность Ярхо к суициду подтверждается показаниями его матери, см.: – ъ [Седых А.]. Трагическая смерть Бориса Поплавского // Поел, новости. Париж. № 5314. 1935. 11 окт.

Вернуться

17

«На раскалённом закате подозвал он её, задремавшую в кресле, и, вынув из-под подушки револьвер, усталым жестом протянул ей.

– Я, кажется, начинаю заниматься глупостями, Тереза, – сказал он, – подземельями и магией… Нехорошо человеку переживать золотой свой час. Мир уже был совершенным вокруг меня. И жаждет душа моя из музыки прочь. Вы христианка, Тереза, освободите меня, пожалейте мои лучшие дни. Затем он вложил ей в руку браунинг и взвёл предохранитель…» (см.: Поплавский Б. Собр. соч. Т. 2. С. 175–176).

Вернуться

18

См.: Райс Э. О Борисе Поплавском (1903–1935) // Грани. 1979. № 114. С. 165–167.

Вернуться

19

См.: ГАМ. Ф. 435. Оп. 1. Ед. хр. 68 (на листе – приписка поэта Б. Божнева, обращённая к Ю.И. Поплавскому: «Большое спасибо, глубокоуважаемый Юлиан Игнатьевич. Всё напечатал, и иду сейчас к Фун-даминскому. Б.Б.»).

Вернуться

20

См.: Борис Поплавский в оценках и воспоминаниях современников. С. 78–79. В. Варшавский вспоминал: «Борис Поплавский почти с восхищением рассказывал мне, что его родной отец, который, впрочем, очень его любил, никогда не читал его стихов, ни одной строчки», см.: Варшавский В. Незамеченное поколение / Предисл. О.А. Коростелёва; сост., коммент. О.А. Коростелёва, М.А. Васильевой; подг. текста Т.Г. Варшавской, О.А. Коростелёва, М.А. Васильевой. М.: Дом рус. зарубежья им. А. Солженицына; Рус. путь, 2010. С. 149.

Вернуться

21

Ст-ния Ф. Досужкова и В. Дукельского приведены в примеч. 15 и 68 к Приложению 2.

Вернуться

22

См.: РГАЛИ. Ф. 2275. Оп. 1. Ед. хр. 11. Л. 97–98. За предоставление мне копий нужных страниц рук. благодарю А. Умняшова.

Вернуться

23

См.: Варшавский В.С. Ожидание: Проза. Эссе. Лит. критика / Предисл. Т.Н. Красавченко; сост., подг. текста и коммент. Т.Н. Красавченко, М.А. Васильевой; послесл. М.А. Васильевой. М.: Дом рус. зарубежья им. А. Солженицына; Книжница, 2016. С. 58. Варшавский прибыл в Константинополь с крымской волной эвакуации в нояб. 1920 г., т. е. описанные здесь события произошли, скорее всего, не ранее зимы 1920–1921 гг. К этому времени Поплавский практически отошёл от футуризма, но продолжал выступать с прежними вещами. Известна единственная его дневниковая запись о чтении стихов в клубе «Русский маяк» (от 12/25 февр. 1921 г.). Отправившись туда с приятелем Володей (им вполне мог быть Варшавский), он прочёл футуристическое ст-ние «Небо уже обвалилось местами…» и более декадентское по настроению «Пера», см.: Приложение 2, с. 273.

Вернуться

24

В сб. «Неизданные стихи» (2003) и «Орфей в аду» (2009) были впервые опубл, три поэмы 1919–1920 гг. – «Воспоминания о сердце», «Поэма о Революции» и «Истерика истерик». Среди научных исследований, затрагивающих эту тему, я назову прежде всего кн. Д. Токарева «“Между Индией и Гегелем”: Творчество Бориса Поплавского в компаративной перспективе» (М.: Новое лит. обозрение, 2011) и ст. Г. Маматова «Концепция музыки в раннем творчестве Б. Поплавского» (Вестник Томского гос. ун-та. 2022. № 481. С. 29–40).

Вернуться

25

Связь с символизмом могут подчёркивать авт. определения некоторых вещей («символистическая поэма», «символистическая буколика», «кубосимволистический солнцень»), однако вполне вероятно, что это всего лишь отсылки к подзаголовку важной для Поплавского кн. Ницше, обозначенному на титуле её первого рус. изд., см.: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого / Символическая поэма Фридриха Ницше / Пер. с 10-го нем. изд. М.Ю. Антоновского. СПб.: Новый журн. иностр, лит-ры, 1898.

Вернуться

26

Цит. по: Чертков Л. Дебют Бориса Поплавского // Континент. № 47. 1986. С. 377.

Вернуться

27

См.: ОР ИМЛИ. Ф. 633. Оп. 3.1. Ед. хр. 2. Л. 17-18об.

Вернуться

28

См.: Закржевский А. Рыцари безумия. (Футуристы). Киев: Тип-я Акц. о-ва «П. Барский в Киеве», 1914. Также см. Приложение 1 и примеч. 11 к нему.

Вернуться

29

«Вселенная на плахе» (первая часть) была напечатана самим Баяном лишь в сент. 1919 г. в 1-м изд. «Радио», и какие-либо следы её более раннего существования не найдены. Продолжение поэмы он опубл, через год в сб. «Обвалы сердца», а окончательная, переработанная версия появилась во 2-м изд. «Радио» (нач. 1921 г.). Вполне возможно, что Баян начал писать известный нам текст не ранее лета 1919 г., когда Поплавский, находившийся в Ростове-на-Дону, где поэты, скорее всего, и встретились, сочинил несколько вещей с «космическими» мотивами.

Вернуться

30

Похожие соображения об «автоматических стихах» высказаны в кн.: Токарев Д. «Между Индией и Гегелем». С. 77–81. Здесь интересно добавить, что эти тексты поэт также называл «психоаналитическими», см.: Штейгер А. О Поплавском… Отрывки из дневника // Новое рус. слово. 1941. 5 февр. (автор характеризует их как «бессмысленные совсем и приближающиеся к “райской музыке”»). Благодарю А. Устинова, предоставившего мне копию этого материала.

Вернуться

31

См.: Поплавский Б. Дирижабль осатанел: Русский дада и «адские» поэмы / Сост., подг. текстов, коммент, и примеч. С. Кудрявцева. М.: Гилея, 2023.

Вернуться

32

Вариант: не нравится.

Вернуться

33

dissiper – рассеять, развеять, разогнать (фр.), fraiche moutarde – свежая горчица (фр., правильно: moutarde fraiche).

Вернуться

34

Эти три вписанных поверх строки слова заменяют не вычеркн. «только не».

Вернуться

35

Вариант: поволочённых.

Вернуться