# Оживший покойник

Владимир Капаев

Что делать, если твоя работа спасать жизни, но система делает всё, чтобы ты этого не делал?

Именно с этим столкнулся хирург Николай Головченко в роковое дежурство. Его история не просто рассказ о больничных буднях. Это зеркало, в котором многие могут узнать себя.

Эта история оставляет горьковатый привкус и заставляет задуматься: а как поступил бы я, оказавшись на его месте? Узнать это можно, лишь перевернув последнюю страницу.

Часть 1


Заведующий хирургическим отделением Николай Петрович Головченко зашёл в кабинет и остановился перед висящим на стене зеркалом. Его лицо, обычно спокойное и уверенное, сейчас казалось измождённым. Глаза, которые ещё вчера горели решимостью, теперь были тусклыми, словно в них погас огонь. Глядя на своё отражение, он тяжело вздохнул, провёл ладонью по щеке и произнёс:

– Ну что, Петрович, попросил у главного дать полставки? Зря пошёл просить. Вот хам!

Он сжал губы, вспоминая утренний разговор. «Значит, своим приближённым – с кем спит, с кем пьёт – можно всё начислять, а тем, кто реально работает, – пошёл вон. И откуда только такие берутся?» – гневно подумал Головченко.

Его мысли прервал неожиданный стук в дверь. На пороге появился молодой хирург Алексей Дроздов.

– Ну и денёк, – сказал Дроздов, присаживаясь в кресло. – Три операции за день! Я ног не чувствую.

– Ничего, привыкнете, – ответил Николай Петрович, снимая халат с плеч. Его голос звучал устало, но в нём всё ещё чувствовалась теплота, которую он старался сохранить для молодых коллег.

– Скажите, – обратился молодой доктор к хирургу, – а сколько вообще вы за день можете провести операций?

– Ну, ты, Алексей, загнул, – засмеялся Головченко, но смех его был коротким и каким-то горьким. – Иногда одна операция может затянуться на целый день.

– Мне бы перенять ваш опыт, стать таким профессионалом, как вы, – с завистью проговорил Дроздов.

– Хм, – ухмыльнулся Головченко, тщательно моя руки под струёй воды. – Молодой человек, опыт – не пиво, в рот не зальёшь. Здесь нужна практика. Вот поработаешь пару лет на периферии, наберёшься опыта так, что станешь настоящим асом в хирургии.

Доктор подошёл к двери и повернул ключ, закрывая её на замок.

– Давай с тобой по стаканчику чая выпьем, – пояснил свои действия заведующий, глядя на недоумевающий взгляд молодого коллеги.

– Конец рабочего дня, бояться нам уже нечего.

– Спасибо, Николай Петрович, – отмахнулся Дроздов, – я уж дома попью.


-–


Головченко подошёл к двери и, поколебавшись, повернул ключ в замке. Щелчок прозвучал в тишине кабинета неожиданно громко.

– Давай с тобой по стаканчику чая выпьем, – пояснил он, поймав недоумевающий взгляд молодого коллеги. Усталость делала его голос глуховатым, но в нём не было ни вызова, ни бравады. – Конец рабочего дня, бояться нам уже нечего.

– Спасибо, Николай Петрович, – отмахнулся Дроздов. – Я уж дома попью.

– У меня чай вкуснее, – серьёзным тоном ответил заведующий.

Он открыл шкаф, достал хлеб, небольшой кусок колбасы, две гранённые рюмки. Из сумки вытянул пол-литровую банку с коричневой жидкостью. Движения его были неторопливыми, даже какими-то устало-будничными, словно он проделывал это не впервые, но всякий раз без особой охоты.

– Это что у вас, Николай Петрович, чай с запахом коньяка? – спросил Алексей с лёгкой улыбкой.

– Не буду врать, – Головченко разлил напиток по рюмкам; руки его не дрожали, но пальцы сжимали банку крепко, словно она была чем-то большим, чем просто посудой. – Это чистый грузинский коньяк. Вот после таких операций, как сегодня, – он кивнул куда-то в сторону операционных, – необходимо немножко расслабиться. Если не расслабишься, на следующую смену приползёшь разбитым, а больным от этого только хуже.

– А почему в банке? – удивился Дроздов.

Головченко протянул ему налитую рюмку и усмехнулся уголком рта:

– Потому что так спокойнее. Никому в глаза не бросается. Да и самому себе лишний раз не напоминаешь.

Он выпил залпом, не чокаясь. Дроздов последовал его примеру.

– Хорошая вещь, – сказал молодой хирург, прислушиваясь к теплу, разливающемуся по груди. – Вам, что, Петрович, кто-то из ваших больных принёс?

– Сказать честно? – Головченко поставил рюмку на стол, взглянул на собеседника усталыми, но внимательными глазами.

– Вообще от больных ничего не беру. Мне их коробки с деревянными конфетами и бутылкой коньяка на фиг не нужны. Я в состоянии сам купить то, что душа пожелает.

Он помолчал, взял хлеб, отломил кусочек, но есть не стал, положил обратно. – Просто после двенадцатичасовой смены иногда хочется не лекарство выписать, а самому хоть немного сбросить этот груз. Ты поймёшь, когда годами через такое проходишь.

Дроздов молча кивнул. В кабинете повисла та особенная тишина, которая бывает только после тяжёлого дня, когда слова уже не нужны, а присутствие другого человека – ещё нуждается.

– Простите меня за любопытство, – нерешительно заговорил Алексей, – это правда, что вы увольняетесь?

Головченко медленно провёл ладонью по лицу, словно стирая невидимую усталость.

– Вы не правы, сударь, – с невесёлой улыбкой ответил он. – С увеличением пенсионного возраста – четыре года мне ещё пахать и пахать. А почему увольняюсь? Я уже заработал себе пенсию. Теперь вам флаг в руки, дерзайте. Взял отпуск и одновременно написал заявление на увольнение. Как мне признался, не хочет и одного дня работать в этом дурдоме.

– Но почему? Не могу поверить! – воскликнул Дроздов. – У вас такой колоссальный опыт. Такие знания. Все в городе знают вас и хотят непременно попасть к вам на операцию, или, честно говоря, к вам, Николай Петрович.

– Знаешь, Алексей, – Головченко взял банку, налил себе ещё одну рюмку, но пить не торопился, – такая нервотрёпка, работать стало невозможно.

Ты сам видишь: требования завышенные, а платить не хотят. А если говорить начистоту: медицину посадили в лужу. Всех собак навешали. Командуют нами все – кому не лень. Руководителей ставят, буквально вчерашних выпускников, честно говоря, своих протеже. В этом всё плохо, так как у них нет ни навыков, ни опыта работы. А пока он навыки эти наберёт, кучу дров наломает и не одного ещё на тот свет отправит. За пять последних лет в нашей больнице два главных сменилось. Разве это хорошо?

Вот молодого прислали. Да он настоящий хам. Ему плевать, что творится в больнице. Он два года поработает и пойдёт дальше на повышение. И обидно от того, что вот такие бездари нами командуют, которые диагноз больного по мобильнику ищут.


– Согласен с вами, Петрович, – не сдержался Дроздов. – Я тоже отработаю свои два года и уеду подальше от этого «дурдома». Вот вчера сидел на приёме. Голову некогда было поднять. Куча больных: идут и идут. За дверями крики и ругань. Истории не успеваю оформить, и тут вдруг заваливается без стука Бусов.

– Это старший следователь прокуратуры? – спросил Головченко.

– Да, – кивнул головой Алексей. – Борец с коррупцией. Не здороваясь, потребовал, чтобы я его принял.

А я отказал: «У меня приём закончился тридцать минут назад, приходите завтра». И что вы думаете? Пошёл к главному врачу и накатал на меня жалобу.

– Главврач, соответственно, вас наказал? – с кривой ухмылкой спросил Головченко.

– Откуда вы знаете? – удивился Дроздов.

– Догадаться нетрудно, – ответил заведующий, наконец выпивая вторую рюмку, но без удовольствия, скорее как горькое лекарство. – Зная, какой наш главврач слизняк. Каждому хочет угодить ради своей шкуры.

– Он действительно мне «влепил» выговор, – подтвердил молодой доктор, и голос его дрогнул от возмущения. – А спрашивается, за что?

– Вот по этой причине мне и не хочется работать. Потому что вокруг один бардак. Этот борец с коррупцией, имеет крутой трёхэтажный коттедж. Ты думаешь, он за свои средства построил? Я в этом глубоко сомневаюсь. Нет! Сейчас в медицине стало работать невозможно.

Дроздов тяжело вздохнул, глядя на своего наставника. В кабинете стало темнеть, и только настольная лампа бросала жёлтый свет на их лица, делая черты резче, а тени – глубже.

– Честно признаться, и мне, Николай Петрович, порой кажется, зря я пошёл в медицину. Мать меня и отговаривала, советовала поступать в технический вуз. А я упёрся как бык: мечтал спасать людей. А эти люди бывают порой такие неблагодарные.

– А всё потому, Алексей, что против нас настроили народ. Мы во всём виноваты. Виноваты в том, что люди хотят хорошо жить и с этой целью мечутся как рыба. Одни едут работать на стройки Москвы, другие – ишачить на пана в Польшу. А какие там для них условия? Никаких. Они там – рабы! Не удивительно, что многие живут в антисанитарных условиях, где заболевают туберкулёзом, разными простудными заболеваниями. Привозят оттуда букет венерических инфекций. И что главное – вовремя не обращаются в медучреждения. Прибегают к нам, когда болезнь в запущенной форме: спасайте их. А врач что – Господь Бог?

Поэтому не удивительно, почему сейчас из медицины стали многие уходить из-за стрессовых ситуаций. И уходят довольно грамотные специалисты. Вот ты говоришь, я полон сил и энергии. Может, и так. Но мне ещё хочется пожить и для себя. А не закончить свою жизнь от инфаркта за операционным столом.