Ирада Нури
Шанталь. Против течения

Часть третья. Фаворитка

Глава 17

Париж, Дворец Тюильри

Шёл тысяча шестьсот восемьдесят третий год. Морозным мартовским утром, вспугнув стаю ворон, с недовольным карканьем взметнувшуюся ввысь, два всадника пронеслись во весь опор по обледенелой дороге. Низко пригнувшись к шеям лошадей, они, казалось, полностью слились с ними, став единым целым. Словно два кентавра, ожившие и каким-то чудесным образом спустившиеся с картины античного мастера, они, радуясь желанной свободе, неслись вперёд.

Куски замёрзшей тёмной грязи вылетали из-под копыт, издающих гулкий, местами чавкающий звук. Казалось, всадников вовсе не заботят собственные жизни, потому что вместо того, чтобы попридержать коней, они то и дело пришпоривали их и подбадривали криками.

Восторженная толпа, собравшаяся по такому случаю на широком конюшенном дворе, аплодисментами поддерживала своих фаворитов. Прошло уже больше четверти часа, а лидер до сих пор не был выявлен.

Но вот дистанция между несущимися бок о бок всадниками стала увеличиваться. Тот, кто был поменьше ростом и более хрупкого телосложения, не желая мириться с ничьёй, поднял хлыст, посылая скакуна вперёд. Это было сродни самоубийству. Толпа, как завороженная следившая за каждым его движением, пораженно ахнула, а две особо чувствительные дамы, потеряв от волнения сознание, весьма удачно упали прямо в объятья сопровождавших их кавалеров.

Не желая уступать, второй всадник последовал его примеру, но то ли первый скакун оказался выносливей, то ли второй – менее резвый, только его миниатюрный соперник легко преодолел последний рубеж и под ликующие вопли собравшихся первым ворвался во двор конюшни.

Не сбавляя хода, победитель, чуть перегнувшись через луку седла, выхватил из рук распорядителя главный приз – перстень с огромным, величиною с голубиное яйцо бирманским рубином, и под радостный хохот присутствующих стащил с головы плотно сидевшую и завязанную под подбородком простую фетровую шляпу без каких-либо украшений. Каскад золотистых локонов густым водопадом опустился до самой талии, вызвав очередной шквал аплодисментов и восторженных восклицаний. Надев кольцо на указательный палец, победитель, а точнее сказать – победительница, подняла правую руку вверх, демонстрируя всем свой трофей.

– Вы проиграли, Веренн, – не сходя с коня, насмешливо обратилась она к заметно поникшему сопернику.

Тому оставалось лишь скрипеть зубами от досады. И дело было вовсе не в том, что ему, опытному наезднику, не удалось обскакать дерзкую девчонку, а в том, что в случае победы ему был обещан поцелуй, о котором, к вящему сожалению, теперь придётся навсегда забыть.

Ах, этот поцелуй! О нём мечтали все, кто хоть раз имел счастье повстречать юную принцессу Шанталь, три месяца назад самым чудесным образом воскресшую из мёртвых и появившуюся при французском дворе. Скольких свели с ума её свежесть и непревзойденная красота! Поэты наперебой посвящали оды сражающим наповал прекрасным глазам принцессы; придворный композитор месье Люлли отличился тем, что посвятил ей целую увертюру, которую обещал включить в одну из своих новых опер; лучшие живописцы Лебрён и Миньяр бились за право писать её портрет, а знаменитые куафёры мечтали создавать шедевры парикмахерского искусства из её шелковистых волос.

Что же касается придворных, то пределом мечтаний для них было слегка дотронуться до края её платья во время танцев, что уж говорить о величайшей чести поцеловать ей руку или хотя бы заговорить о погоде!

Она же, подобно загадочной луне на темном небосклоне, то появляясь, то скрывая свой лик за облаками, по-прежнему оставалась недосягаемой для них, простых смертных. Покровительство первых лиц государства давало Шанталь просто неограниченные возможности, которыми она вовсю пользовалась. То, что для других считалось недозволенным, могущим вызвать порицание, принцессе тотчас же прощалось. Стоило ей только невинно похлопать густыми ресницами или обнажить в улыбке жемчужные зубки, как все вокруг без исключения падали к её ногам. Задумай другая устроить в начале марта скачки на пари, её давно бы объявили парией и предали анафеме за недостойное поведение. Зато, когда юная Шанталь прилюдно бросила вызов похваляющемуся своей ездой герцогу Веренну, её не только никто не осудил, напротив, каждый выказал желание лично присутствовать на состязании, чтобы иметь удовольствие лицезреть, как принцесса поставит на место зарвавшегося придворного.

Её очередная выходка, о которой тотчас же доложили королю, вызвала столь явный интерес у монарха, что он пожелал самолично выбрать для неё приз, для чего распорядился принести из своей сокровищницы огромный квадратный рубин, преподнесённый ему в дар послами одного восточного владыки.

Казалось бы, чего ещё может желать душа? Но ей, видимо, и этого было мало, ибо она во всеуслышание заявила, что в случае проигрыша подарит победителю поцелуй. Мало кто заметил, как омрачилось в этот миг лицо короля. Нервно теребя манжету, он с такой силой ее дернул, что та немедленно оторвалась. Раздраженно отмахнувшись от подбежавшего камердинера, Луи поспешил покинуть оживленное общество, сославшись на важные государственные дела, не терпящие отлагательств и требующие его личного вмешательства.

Король так быстро покинул общество, что не успел услышать об условии, которое поставила принцесса в случае своего выигрыша. А она, бросив ободряющий взгляд на стоящего несколько в стороне Ренарда де Сежена, с которым в последнее время проводила все свободные часы, потребовала от герцога Веренна все долговые расписки, полученные им от графа де Ламмер, так неосторожно проигравшего ему своё состояние в карточной игре.

Поцелуй и расписки! Каждая из сторон мечтала о выигрыше и ни в коем случае не собиралась проигрывать.

Теперь же, когда победитель был объявлен, девушка легко соскочила с седла, отмахнулась от протянутого ей камзола и как была, в белоснежной сорочке и в мужских бриджах, плотно обтягивающих её ягодицы, поигрывая хлыстом, почти вплотную приблизилась к проигравшему:

– Расписки, Веренн, – протянув руку, потребовала она.

Как же она была прекрасна! Разгоряченная после бешеной скачки, с порозовевшими щёчками и блестящими изумрудами глаз, она являлась живым воплощением богини Дианы, дразнящей и сводящей простых смертных с ума своей недосягаемой красотой.

Упругая девичья грудь, надёжно укрытая от посторонних глаз под большим количеством кружев, тяжело вздымалась и опадала, невольно приковывая к себе внимание. Веренн судорожно сглотнул.

Заметив, куда направлен алчущий взгляд мужчины, принцесса перекинула распущенные волосы на грудь, прикрывшись ими, как плащом, и скрыв от посторонних глаз то, что им видеть не следовало.

– Бумаги, месье, – девушка нетерпеливо постукивала кончиком хлыста по высокому ботфорту.

Герцогу не оставалось ничего другого, как, распрощавшись с мечтой о поцелуе этих божественных губ, кивком головы подозвать своего слугу. Выхватив у него из рук свёрнутую пачку бумаг, под одобрительные крики и смешки, Веренн, тяжело вздохнув, вручил их победительнице.

Получив выигрыш, принцесса смилостивилась над проигравшим и в качестве поощрения протянула ему руку для поцелуя, к которой он в почтительном благоговении припал. Смеясь и гогоча, получившая свою порцию зрелищ толпа поспешила вернуться во дворец.

* * *

– Клод, у меня всё получилось! Я выиграла!

– При этом чуть не свернув себе шею! – проворчал мой телохранитель, как всегда недовольный тем, что я делала. – Ты всего три месяца в седле, а уже осмеливаешься бросать вызов одному из лучших наездников королевства.

Не переставая ворчать, он, несмотря на протесты, завернул меня словно младенца, в подбитую мехом накидку и силком запихнул в ожидающий портшез:

– Марш домой! Ещё не хватало простуду подцепить, хлопот потом не оберешься!

Не желая спорить с тем, кому всегда проигрывала в словесных поединках, я в знак протеста плотнее задернула шторки и, откинувшись на мягкие, специально нагретые для меня подушки, блаженно вздохнула, представляя себе лицо Ренарда, когда сообщу ему, что отныне с его долгами покончено.

Я бросила взгляд на покрасневшие руки. Да, досталось им сегодня, как, впрочем, и ногам. Болеть будут несколько дней, но оно того стоило. Впервые сев в седло всего лишь несколько месяцев назад, я сразу же почувствовала себя так, словно родилась в нём. По словам бабушки, герцогини д’Одемар, все дело было в генах, доставшихся мне от родителей – заядлых любителей лошадей и непревзойденных наездников.

Может и так, потому что я без чьей-либо помощи точно знала, что и когда нужно было делать. Это не могло не радовать меня, как и то, что после того, как Клод полностью поправился, мы возобновили с ним ежедневные тренировки, фехтуя и бросая кинжалы дни напролёт.

Хотите спросить, к чему такая подготовка? А как бы вы поступили на моём месте, если бы на вашу жизнь попытались покушаться уже четырежды за три месяца? Удивлены? Представьте же, каково пришлось мне!

В первый раз, это произошло через несколько дней после моего триумфального появления при дворе. Войдя в отведённые покои, я чуть из кожи вон не выпрыгнула при виде картины, вызвавшей во мне леденящий ужас: повсюду кровь и выпотрошенные внутренности какого-то несчастного животного, пострадавшего от жестокой руки палача.

Придя в себя от истошного крика горничной, не придумавшей ничего более умного, чем сразу же хлопнуться в обморок, я немедленно вошла внутрь и заперлась.

Стараясь не глядеть по сторонам и зажав нос платком, я, мужественно борясь с собственными страхами и стоически превозмогая отвращение, дожидалась Клода, который прибежал сразу, как только узнал о случившемся.

Он впервые одобрил мои действия. Что бы ни случилось, нельзя было показывать своего страха. Те, кто устроил бойню в моих покоях, только этого и добивались. Они надеялись, что я струшу? О, они плохо меня знали!

Любой ценой необходимо было дать всем понять, что угрозы на меня не действуют. Переодевшись с помощью ни на мгновение не перестающей рыдать горничной, я, словно ничего странного не произошло, отправилась с визитом к герцогине Орлеанской, с которой сблизилась в последнее время, тогда как в моих апартаментах была спешно организована генеральная уборка.

Но на том злоключения не закончились. Кто-то всерьёз задался целью уничтожить меня, несмотря ни на что. Самым таинственным образом в покоях появлялись кровавые надписи с угрозами, исчезали личные вещи, которые вскоре вновь оказывались на прежних местах, но в совершенно плачевном состоянии. Голуби со свёрнутыми шеями казалось, навеки поселились на моём окне. Стоило прислуге избавиться от тушек, как через некоторое время на их месте появлялись новые. Самое странное, что ни часы слежки, ни личное вмешательство короля не могли изменить ситуацию.

Не желая показывать свою слабость, я ежедневно как ни в чем не бывало появлялась на публике, всем своим видом демонстрируя, что это ни в коей мере меня не касается. Желание доказать всему свету, что не боюсь, заставляло раз за разом бросаться во всякие крайности: устраивать дикие пляски возле костра с заезжими цыганами, бесконечные розыгрыши придворных, шуточные поединки и бешеные скачки по обледенелым дорогам.

Со стороны могло показаться, что я настолько самоуверенна, что мне всё нипочём. На самом же деле я просто умирала от страха, каждую ночь с головой забираясь под нагретое одеяло, судорожно прижимая к себе подушку, возле которой неизменно находился остро заточенный стилет.

А затем были те орешки…

Зная мою слабость к засахаренным орешкам, кто-то подмешал к излюбленному лакомству смертельную дозу яда. И всё закончилось бы невероятно трагично для меня, если бы не Мишу – любимая обезьянка дофина, повадившаяся таскать у меня сладости.

В тот злополучный день, зная точное время, когда по приказу повара мне приносили угощение, она, как обычно, пробралась в мои комнаты и, усевшись прямо на чайном столике, протянула лапку к вазочке из венецианского стекла. Ничего не подозревая, я, вертясь перед зеркалом, обозвала её жадиной и воришкой.

Но уже после нескольких кусочков с несчастным животным стали происходить странные вещи. Ей стало не хватать воздуха. Резко взмахивая лапками, она пыталась искать помощи у меня. Сжимая в руках бьющееся в конвульсиях маленькое тельце, из которого прямо на мой новый наряд извергалось содержимое желудка вперемешку с кровью, я, как никогда раньше, была близка к истерике. Застывший взгляд зверька гипнотизировал меня. И даже тогда, когда Клод вырвал обезьянку из моих одеревеневших рук, я до последнего мига не могла найти в себе сил отвести от неё глаз.

Если что-то и не давало мне окончательно сломаться и очертя голову бежать прочь из этого проклятого места, то это были праведный гнев и мстительность, выработавшаяся за время жизни в банде Фонтаны. Я не могла оставить подобное безнаказанным, слишком уж часто мне приходилось сносить обиды и издевательства. Но только не в этот раз! Сейчас я была решительно настроена найти виновного и наказать так, чтобы впредь другим неповадно было.

Следующее происшествие произошло две недели назад, когда во время уроков верховой езды я как обычно, пустила коня в галоп, преодолевая небольшие препятствия, установленные на манеже. Я даже не сразу поняла, что произошло, как вдруг на полном скаку слетела вниз. Меня спас снег, который работники, расчищавшие манеж, сгребли в большие кучи по краям ограждений. С силой влетев в один из таких сугробов, я, оглушенная и едва дышавшая, осталась лежать в ожидании помощи.

И если изначально произошедшее с большой натяжкой можно было списать на несчастный случай, то дальнейшее, более детальное расследование показало, что стремена были специально кем-то подрезаны. Смертельно бледные от страха работники только пожимали плечами, теряясь в догадках – когда и кем это было сделано, ведь никого из посторонних на территории конюшен никто не видел.

Маркиз де Розен, получивший в знак благодарности от короля вожделенный замок в Нанте, до сих пор не вернулся. Бабушку волновать тоже было нельзя: сердце несчастной женщины могло попросту не выдержать новых потрясений. Выходило так, что спрашивать совета мне, фактически, было не у кого. Не зная, кто друг, а кто враг, доверять при дворе я никому не могла. Оставался только один человек, до сих пор совершенно позабытый мной, но, как оказалось, очень нужный – заместитель главы полиции Жюстен де Кресси. После того случая в Шатле я больше не встречалась со своим воздыхателем, теперь же мне не оставалось ничего другого, как самой искать его общества.

Не доверяя слугам и не откладывая на потом, так как каждая минута была на счету, я в сопровождении лишь Клода отправилась по адресу, по которому, как мне было известно, проживал шевалье.

В те времена, когда де Кресси, как и все окружающие, считал меня воспитанницей маркиза де Розена, он, неоднократно сопровождая меня на утренних прогулках, приглашал посетить его холостяцкое жилище, а я каждый раз выдумывала совершенно невероятные предлоги, чтобы отказаться от столь сомнительной чести. Теперь же обстоятельства изменились настолько, что я вынуждена была сама искать его общества.

Жилище помощника месье де ла Рейни располагалось на втором этаже ничем не примечательного дома из серого камня, расположенного на улице Байель. Велев кучеру ждать, я в сопровождении своего верного телохранителя поднялась по ступенькам и постучалась в обитую железом дверь.

Вас, наверное, интересует, а не было ли опрометчивым с моей стороны взять на встречу Клода? Что если де Кресси узнает его?

Смею вас уверить, это было бы очень сложно. Никто, глядя на выздоровевшего и нарастившего жирок, сбрившего бороду и опрятно одетого Клода, не смог бы признать в нём изможденное, поросшее коростой существо, которое ещё совсем недавно «умирало» на грязном тюремном полу. Военная выправка и осанка, а также огромная шпага, висевшая на вышитой серебром перевязи, сразу выдавали в нём бывалого вояку, конфликтовать с которым мог решиться лишь выживший из ума.

Пройдя в небольшую приёмную и назвавшись первым попавшимся именем, я в ожидании хозяина встала за портьерами и, осторожно разглядывая улицу, пыталась определить за собой слежку. Но, сколько бы я не вглядывалась в темноту, ничего подозрительного так и не заметила.

– Гм… Чем могу… Шанталь? Ох, простите… я должен был сказать – ваше королевское высочество! Вы здесь? Что привело вас в столь поздний час в мою скромную холостяцкую обитель?

Де Кресси ничуть не изменился. Тот же щенячий взгляд карих глаз, готовых мгновенно превратиться в ледяные клинки, когда он вел допрос какого-нибудь обвиняемого, та же слегка сутулая от частого сидения за рабочим столом фигура. Бросив беглый взгляд на несколько стушевавшегося Клода, он тут же позабыл о нём, сосредоточившись на моей персоне:

– Ну что же вы стоите? – растерянно оглядываясь по сторонам, он поспешил предложить мне стоявший возле стены стул. – Прошу вас, присаживайтесь.

Бросив на Клода многозначительный взгляд, призывающий его занять наблюдательный пост возле окна, я, сняв плащ и небрежно бросив его на спинку стула, грациозно присела на самом его краешке. Заметив, что де Кресси по-прежнему стоит, не осмеливаясь присесть в присутствии королевской особы, я милостиво предложила ему занять стоявший рядом свободный стул.

– Жюстен, – начала я, давая понять, что по-прежнему отношусь к нему как к другу, – как вам известно, с недавних пор моя жизнь кардинально изменилась, но, – я потянулась и взяла его ладони в свои руки, – я хочу, чтобы вы знали, что ни мои чувства, ни расположение к вам не изменились. Могу ли я рассчитывать на то же самое с вашей стороны?

Восторг, отразившийся на его лице, говорил яснее любых слов, что могу, разумеется.

– Ах, мадемуазель… ой, простите, ваше высочество! Никак не привыкну к вашему новому статусу…

– Вам и не нужно, шевалье. Статус друга важнее всего остального, – я старалась говорить как можно убедительней, но де Кресси не был бы опытным сыскарем, если бы не заподозрил меня в неискренности.

Пристально вглядываясь в моё лицо, он задал мучавший его вопрос:

– Что происходит? Мне глубоко льстят ваши слова, принцесса, но признайтесь, вы ведь чего-то не договариваете?

Итак, вот он, момент истины. Бросив нервный взгляд на Клода, делающего вид, что сосредоточенно смотрит в окно, а на самом деле вовсю прислушивающегося к нашему разговору, я, нервно облизав губы, которые независимо от меня начали дрожать, произнесла:

– Жюстен, помогите, меня хотят убить!

* * *

Мужчина с нетерпением приник к маленькому отверстию в стене, пытаясь разглядеть всё, что происходило в комнате. Девчонки не было, её по обыкновению где-то черти носили, лишь прислуга, терпеливо дожидающаяся хозяйку, завершала последние приготовления ко сну.

На лице следившего промелькнуло жестокое выражение. Как же хорошо, что никто так и не догадался о том, что за каждым их шагом следят.

Эти покои когда-то принадлежали бывшей королевской фаворитке Анжелике де Фонтанж. Мало кто знал, что в комнату девицы вёл потайной ход, по которому к ней в своё время частенько наведывался его величество. Со смертью фаворитки апартаменты по желанию короля долгое время пустовали, и многие попросту позабыли об их «секрете». Но только не он. Узнав, где Людовик поселил свою юную протеже, Клермонт, знавший о тайном ходе, лишь довольно улыбнулся и потер руки.

Не проходило и дня, чтобы он не наведывался туда в отсутствие хозяев, чтобы оставить очередной кровавый «сюрприз» для новоявленной принцессы. Ему доставляло невероятное удовольствие наблюдать за тем, как бледнело её лицо и расширялись от ужаса глаза, когда она натыкалась на его «гостинцы». Она не кричала, не жаловалась, но он всем свои существом ощущал явный страх, исходящий от неё.

Подобно опытному охотнику, граф сутками напролёт следил за каждым шагом своей жертвы, готовясь нанести решающий удар. Не далее как вчера он получил очередное послание: люди генерала Айвана ждать больше не могли. Всё должно было решиться в кратчайший срок.

Вытащив из-за обшлага простого серого камзола без украшений припрятанный кинжал, он любовно провёл пальцем по идеально острому лезвию. Лёгкая боль – и на коже, где только что прошелся металл, проступила тонкая кровавая полоса. Поднеся палец ко рту, он почти любовно слизнул алую каплю, грозящую скатиться вниз.

Сегодня! Это произойдёт сегодня ночью, когда несносная выскочка заснёт. У него есть пара часов, чтобы как следует всё спланировать. Осечки произойти не должно!

Улыбаясь собственным мыслям, которые наверняка ужаснули бы любого, сумевшего в них проникнуть, де Клермонт осторожно пятясь, шаг за шагом отступал по длинному тёмному туннелю.

Глава 18

Несмотря на простоватый внешний вид, одного у де Кресси было не отнять: шевалье был прирожденным ищейкой. Весь, подобравшись и превратившись в слух, он ни разу не перебил пока я, задыхаясь от волнения, рассказывала о том, с чем пришлось столкнуться в последнее время. С Жюстеном не нужно было притворяться, делая вид, что меня ничего не пугает. Слёзы страха текли беспрерывным потоком по моим щекам, в глазах застыла мольба о помощи.

Слегка кивая, поощряя меня продолжать, де Кресси, постукивая кончиками пальцев по подбородку, казалось, весь погрузился в собственные мысли. Только тогда, когда я закончила своё повествование, он задал мне всего один единственный вопрос: «Где расположены ваши покои?»

Получив ответ, полицейский коротко кивнул, неожиданно заявив, что уже поздно и мне пора возвращаться домой. Пообещав завтра навестить меня во дворце, он чуть ли не силком поспешил распрощаться.

Признаться, подобной реакции я не ожидала. Нет, я, конечно, понимаю, что в своё время могла его поставить в неловкое положение и даже обидеть, но ведь я только что рассказала ему о покушениях. Неужели то, что меня в любой миг могут убить, его совершенно не интересует?

Забравшись в карету, вне себя, от отчаяния, я велела кучеру трогать, как вдруг к дверце подбежала служанка де Кресси, которая, морща лоб от напряжения и пытаясь не забыть ни слова из переданного хозяином, шепнула, чтобы я не оставалась на ночь в своей комнате. По её словам, хозяин настоятельно рекомендовал мне провести ночь в покоях моей приятельницы герцогини Орлеанской. По-прежнему ничего не понимающая, я кивнула, давая понять, что услышала каждое слово. Отпустив девушку, я кивнула Клоду, подтверждая, что готова ехать.

Едва сдерживая слёзы, не желая показывать, насколько расстроена, я в полном молчании возвращалась домой. Но дома, как оказалось, ждал очередной сюрприз. Едва я, миновав охрану, осторожно пробралась во дворец, как ко мне подошел камердинер его величества Блуэн, шепотом велев следовать за ним.

Час от часу не легче! Была уже половина второго ночи. Что могло понадобиться монарху в столь поздний час?

Ответ не заставил себя долго ждать. Не успела я переступить порог кабинета, в который меня любезно препроводили, как столкнулась с ледяным взглядом короля:

– Где вы были, мадемуазель? По нашему приказу вас больше трёх часов разыскивали по всему дворцу. Неужели события последних дней не стали для вас предостережением вести себя более осторожно?

Осторожно? Как это понимать? Сидеть тихо как мышка и ждать, когда убийцы доберутся до меня? То, что обо всём происходящем было известно королю, их ни разу не остановило, значит либо у них уже давно всё спланировано и они ждут подходящего момента, либо…

Капельки холодного пота выступили на висках. Верить в то, что в покушениях был замешан сам его величество, мне не хотелось. И тем не менее…

Чувствуя, что ещё немного и я просто взорвусь, я решилась задать королю давно мучавший меня вопрос:

– Ваше величество, ответьте, почему я здесь? Вы могли бы отослать меня в самый отдалённый монастырь или же позволить жить у герцогини д’Одемар. Могли бы, на худой конец, вспомнить обещание, данное у смертного ложа моей покойной матери – вернуть трон моих предков, но нет, я до сих пор тут, в роли приживалки, этакая «королева без королевства». Почему? Неужели вам настолько безразлична моя судьба? Если так, то позвольте мне не докучать вам больше своим присутствием и без промедления покинуть двор.

Какое-то странное чувство промелькнуло на лице короля, но что именно – понять не удалось, лицо в ту же секунду вновь приняло каменное выражение. Что-что, а скрывать свои эмоции он умел, как никто другой. Подойдя к окну и задумчиво всматриваясь в ночь, он спросил:

– Вы уже не впервые выражаете желание покинуть нас. Отчего? Вам скучно?

Какая глупость! Чувствующий себя виноватым из-за того, что в зимний период лишал придворных возможности любоваться красотами Версальского замка, король постоянно придумывал развлечения для своего двора: балы, спектакли, музыкальные вечера, игры в шарады – лишь малая толика того, что чуть ли не ежедневно происходило в Тюильри. Разве оставалась хоть малейшая возможность заскучать?

Тем не менее я просто из-за детского упрямства буркнула:

– Да, ваше величество. Простите мою откровенность, но я здесь действительно скучаю. Будет ли мне в таком случае позволено уехать?

– Нет, мадемуазель, – не оборачиваясь, тихо, но твёрдо произнёс король. – Отныне забота о вас лежит на наших плечах, и мы сделаем всё, что будет необходимо, для того чтобы ваше пребывание при французском дворе было максимально комфортным и приятным.

Комфортным и приятным? Это когда моя жизнь висит на волоске? Интересно, этот человек сам себя слышит?

А Луи тем временем отошёл от окна и, подойдя к затухающему камину и поворошив кочергой тлеющие угли, как ни в чём не бывало отряхнул руки и повернулся ко мне:

– Через три дня в городской ратуше в вашу честь состоится бал-маскарад. Надеюсь, нам не нужно объяснять, что ваше присутствие на нем обязательно?

Боже! Ну почему он меня не слышит? Этот человек вообще способен слышать кого-либо, кроме собственной персоны?

– Ваше величество…

Слова замерли в горле при взгляде на то, как изменилось лицо короля, с которого мгновенно слетело любезное выражение. Оно словно окаменело. Тёплые карие глаза сузились и превратились в острые льдинки. В голосе, когда он заговорил, не было и намека на обычно вежливого и мягкого Луи. Это был могущественный монарх европейской державы, не терпящий ни малейшего возражения своей воле:

– Вы забываетесь, мадемуазель! Приглашение на бал отнюдь не просьба, а приказ! Мы уже выбрали для вас подходящий костюм. Будучи самой блистательной дамой на маскараде, вы будете веселиться до упаду и навсегда выбросите из головы блажь об отъезде. Однажды по вине Боравии, мы потеряли прекрасную Клоранс – главное украшение королевского двора, и сердце наше было разбито. Мы не позволим, чтобы Боравия отняла и её дочь! Отныне ваше место подле нас! Если вам угодно царствовать, делайте это во Франции, рядом с нами.

Что?! Я не ослышалась? Нет, это не может быть тем, о чём я подумала! Боже, какая же я глупая! Придёт же такое в голову… А, если нет? Решимость на лице короля…

Я поспешила отвернуться, чтобы он не заметил замешательство, отразившееся на моём лице. Как понимать его слова? Нужно было убедиться, что я расслышала всё правильно.

– Ах, ваше величество, боюсь, что место рядом с вами давно и прочно занято её величеством королевой.

Снова этот взгляд…

Да что же это такое?! С тех пор, как я покинула монастырь, моя жизнь превратилась в сплошной непреходящий кошмар. Что ни день – то очередной стресс. Я забыла про еду и почти не сплю, вздрагивая от малейшего шороха. Так нет же, небесам, видно, и этого мало, если они в довершение ко всем моим несчастьям добавляют и это. Сейчас два часа ночи, а вместо того, чтобы попытаться заснуть, я вынуждена выслушивать от короля всякий бред.

– Вам известно, какие отношения связывают нас с королевой, ей принадлежит государство, но не сердце его короля.

– Но есть ещё мадам де Монтеспан и мадам де Ментенон! Обе дамы любят вас, ваше величество, ибо вы – солнце, освещающее и согревающее их своими лучами.

– Мадам де Монтеспан – в прошлом. Ей уже давно было дано понять, что воздух провинции был бы куда более полезным для её хрупкого здоровья, нежели парижский. Не беспокойтесь о герцогине, очень скоро она покинет двор. Что же касается мадам де Ментенон, то боюсь, что вы несколько преувеличиваете её влияние на короля. Мы – друзья, и только.

– А разве мне вы не друг? Неужели я чем-то провинилась и лишилась вашей дружбы?

Ну кто меня за язык тянул? Улыбнулась бы, замяла разговор, сославшись на усталость. Зачем, спрашивается, нужно было задавать вопросы, ответы на которые не хочу знать? Но было уже поздно.

Он подошёл совсем близко, почти нависнув надо мной, пугая своим выражением лица и вызывая жгучее желание выбежать из кабинета забыв обо всем. Но бежать было нельзя. Любое проявление неуважения к его августейшей персоне могло вызвать просто необратимые последствия.

Борясь с неожиданно подкатившей тошнотой, я беспомощно наблюдала за тем, как он, положив руки мне на плечи, склоняется ближе к моему лицу.

* * *

«Тысяча чертей!» – де Клермонт со злостью топнул обмотанным тканью сапогом. Он тщательно подготовился к ночному визиту, всё предусмотрел. Но провидение вновь сыграло с ним злую шутку: девчонки в комнате не было.

Борясь с желанием кромсать и убивать, с налившимися кровью глазами он возвращался по туннелю, проклиная всех и вся, когда внезапно приглушенные голоса, доносящиеся из кабинета короля, мимо которого он как раз проходил, привлекли его внимание. Найдя широкую щель в одной из скрытых панелей, он осторожно заглянул внутрь.

Сказать, что увиденная картина потрясла его, это ничего не сказать. Граф был в шоке.

Соплячка, за которой он гонялся целый день, как ни в чём не бывало находилась в кабинете. Более того, она стояла в объятиях короля и, судя по тому, что он видел, между этими двоими была любовная связь.

Чёрт! Это всё усложняло! Убрать с дороги какую-то приживалку, пусть даже и дальнюю родственницу короля, было делом несложным, но, если речь шла о фаворитке, тут нужна была более тщательная подготовка. Король этого так не оставит, и если станет известно о том, кто приложил к этому руку… Де Клермонт невольно потер шею. Да, тогда пыток ему не избежать».

Стараясь не пропустить ни малейшей подробности, он с жадностью вслушивался в каждое произнесенное любовниками слово, чтобы понять, как ему действовать дальше.

* * *

Лицо короля было так близко от моего, что я вполне могла сосчитать каждую оспинку на нём. Крепко обнимая мои плечи, он склонялся всё ниже. Ещё немного – и его губы коснутся моих…

Перед внутренним взором появилось другое лицо. Тёмно-синие глаза с немым укором смотрели на меня.

Нет! Этого нельзя было допустить! Меня мутило от одной только мысли о том, что мой первый, настоящий поцелуй может быть с человеком, которого я никогда не смогу полюбить и который по возрасту годится мне в отцы. Но как этого избежать, не оскорбив чувств великого монарха? Ведь он, восхваляемый со всех сторон, был просто уверен в своей неотразимости. Каждая вторая, если не первая дама королевства, готова была на всё, лишь бы стать одной из избранных. Но только не я!

– Ваше величество, что вы делаете? – пискнула я, вырываясь из довольно крепких рук. – Не смейте дотрагиваться до меня!

Не ожидавший сопротивления король в удивлении отступил.

– Мадемуазель, вы забываетесь! Я – король! А поцелуй короля-солнца – божественная честь, которой жаждут удостоиться все придворные дамы!

– Нет, ваше величество, это вы забываетесь! Я не постельная девка, а дочь короля! Я не принадлежу французскому двору, и однажды – с вашей помощью или без – я верну себе принадлежащий по праву трон и, вы будете первым, кто пришлет к моему двору своих послов с предложением мира! Не стоит портить отношения с будущим союзником!

О, я прекрасно понимала, что своими неосторожными словами могу настроить против себя всесильного монарха. Впрочем, у меня уже столько врагов, что если их станет на одного больше, то я, пожалуй, уже и не замечу.

– Вы… вы…

Что это? У смелого в обращении с дамами короля отнялся язык? Неужели нашлась такая, которая посмела ответить отказом на притязания любвеобильного монарха?

– Ваше величество, простите мне мою резкость, просто я…

Договорить мне не дали. Жестом король велел мне замолчать. Багровый румянец разлился по его лицу и шее, видневшейся в чуть распахнувшемся вороте парчового халата, накинутого на сорочку и простые коричневые панталоны.

Испугавшись, что его по моей вине хватит удар, я невольно сжалась и стала прикидывать пути отступления. Однако в этом уже не было необходимости: рождённый испанкой, он впитал в себя все качества, присущие ей – сдержанность и жёсткий контроль над эмоциями.

Румянец отступал буквально на глазах, уступая место смертельной бледности. Лицо застыло, превратившись в ледяную маску. Признаюсь, таким Людовик страшил меня гораздо больше, чем если бы метал громы и молнии. Теперь же я просто не знала, чего от него ожидать.

Отвернувшись к столу и взяв в руки какие-то бумаги, король сделал вид, что увлечен их прочтением. Заставив меня простоять таким образом минут десять, которые показались годами, он, наконец, соизволил обратить на меня внимание:

– Вы можете идти, мадемуазель. Монархи, в отличие от простого люда, не могут позволить себе такой роскоши, как праздные разговоры. Боюсь, более важные дела требуют нашего повышенного внимания. Мы выслушали вас, и вот вам наш ответ: через три дня, вы будете присутствовать на балу. На вас будет надет костюм, который мы посчитали нужным выбрать. Вы будете радостной и счастливой, а затем… – он сделал паузу и взглянул мне прямо в глаза, – мы забудем о проявленной вами дерзости, и будет лучше, если и вы навсегда позабудете о троне Боравии. Хотите царствовать? Одно ваше слово, и мы сделаем вас большей королевой, чем сама королева, но только здесь, во Франции!

Я задохнулась от негодования. Дерзкий ответ уже вовсю крутился на языке, но меня опередили. Подойдя к двери, король распахнул её, давая понять, что аудиенция окончена. В темноте коридора маячила чуть заспанная физиономия камердинера, терпеливо дожидающегося приказа от своего сюзерена. Подобострастно склонившись в поклоне, он, держа высоко в руке канделябр, последовал вперёд, освещая путь.

Мне не оставалось ничего другого как замолчать и следовать за ним. За спиной с грохотом захлопнулась дверь. Вздрогнув от неожиданности, слуга лишь на миг замер, втянув голову в плечи. Впрочем, он тут же овладел собой и продолжил степенное шествие.

Пламя свечей весело играло, отражаясь на тёмных стенах, но мне было не до смеха. Людовик только что ясно дал понять, что в ближайшем будущем планирует сделать меня своей любовницей. Нет, лучше смерть!

Возле дверей, ведущих в мои покои, подобно зверю в клетке метался Клод. Читая моё лицо как книгу, он сразу же понял, что произошло что-то неладное. Дождавшись, когда камердинер, поклонившись, уйдёт, старый вояка подскочил ко мне:

– Что произошло? Чего от тебя хотел король?

Ах, Клод, лучше тебе этого не знать. Да и мне, в общем-то, тоже. Нужно было срочно придумать, как избежать сомнительной чести превратиться в королевскую подстилку.

Я уже сделала было шаг в открытую дверь покоев, где горничные раскладывали мой ночной наряд, когда внезапно вспомнила совет де Кресси, переданный мне через прислугу. Молниеносно приняв решение, я развернулась и поспешила в крыло, где располагались комнаты Мадам. Лизелотта Пфальцская была единственным человеком, кому я могла хоть немного доверять. Переночую в покоях принцессы, а завтра постараюсь заручиться её поддержкой в борьбе против королевской тирании.

Де Клермонт довольно ухмыльнулся. Через три дня на маскараде с выскочкой будет покончено навсегда! Она умрёт на глазах у многочисленной толпы, и её смерть спишут на несчастный случай. Никто никогда не догадается о его причастности к этому делу. О да, он отомстит им всем!

Глава 19

Море… В последние годы оно стало единственным домом, пристанищем, где Патрис, наконец смог обрести самого себя. Всматриваясь в его бескрайний горизонт – такой необъятный, такой далекий, он не чувствовал себя одиноким. Море всегда было с ним.

Изменчивое по своей природе, море, словно дивная кокетка, осознающая свою манящую красоту, никогда не бывает одинаковым. То оно спокойное и тихое, как будто нет ничего более ласкового, чем его легкие волны. Вода отражает теплые солнечные лучи и слепит непривыкшие к яркому свету глаза. Но уже через мгновение, оно всколыхнётся от резко налетевшего откуда-то сильного ветра, а величественные волны, совсем недавно казавшиеся мягче ласкового котенка, будут биться о берег с силой огромного разбушевавшегося зверя.

Голубое, без единого облачка небо станет серым и грозовым. Надвинется шторм, заставляя рыбаков, оказавшихся в море, искать спасения на берегу, а морских обитателей, напротив, погонит на самую глубину, где они смогут переждать разыгравшуюся стихию. Однако и в этом есть своя прелесть – красота необузданности и силы, той самой, что так манила его.

Три месяца назад он, лишенный всех прав изгнанник земли родной, точно так же возвращался к знакомым берегам, куда, казалось, доступ был ему навсегда закрыт. Тогда письмо месье Кольбера, министра его августейшего величества, заставило Патриса пересечь море и согласиться на тайное свидание с всесильным министром.

Патрис хорошо помнил эту встречу. Сначала ему с командой, практически замерзая от зимнего холода, пришлось около недели дожидаться назначенного рандеву, откладывающегося по не совсем понятным причинам. Затем, когда встреча, наконец, состоялась в одном из питейных мест, которые словно грибы после дождя, в огромном количестве разрослись на всём побережье, он был поражен тем, как быстро согласился на авантюру, предложенную ему этим уже далеко не молодым человеком. Хотя какие могли оставаться сомнения, когда в обмен на предоставленную услугу ему обещали вернуть земли и титулы, принадлежащие ему по праву?

Он согласился. Для пирата, которым он, по воле судьбы, стал, это было по сути, увеселительной прогулкой. Нужно было всего-то перехватить в море галеон, везущий испанского посла, и доставить всю корреспонденцию, содержащую просто бесценную информацию, а также бесчисленные сундуки с золотом и драгоценными камнями, которые тот с таким рвением стремился доставить к испанскому двору, к другому двору – французскому.

Просто, как отнять конфету у ребенка. Благодаря гениальному плану, который его вымуштрованная команда в точности выполнила, они с самыми минимальными потерями смогли захватить корабль. Вожделенный Кольбером приз сейчас был уютно расположен в корабельном трюме, ожидая, когда его обменяют на драгоценную для Патриса бумагу, дающую ему прощение самого монарха и право на возращение долгожданного наследства.

– Капитан, берег близко! – крик впередсмотрящего прозвучал волшебной музыкой для его ушей. Улыбнувшись собственным мыслям, он, сбежав с капитанского мостика, на котором до этого предавался мечтам, поспешил в свою каюту, где, собрав за большим столом своих помощников, дал точные инструкции относительно того, что им предстояло сделать в самое ближайшее время, если окажется, что всесильный министр передумал выполнять собственные обещания.

* * *

– Бросьте, милочка, не стоит портить себе настроение в такой чудесный день, – я в очередной раз была поражена тем, как её высочество принцесса Елизавета-Шарлотта Баварская или же по-домашнему Лизелотта, отмахнулась от очередной проблемы, которой я пыталась с ней поделиться.

О, это была поистине гениальная женщина! Не обладающая блестящей красотой и владеющая более чем скромным по любым меркам приданым, она, благодаря острому уму, живому доброжелательному характеру и крайней весёлости, смогла не только закрепиться при дворе, но и подружиться с собственным супругом, который, несмотря на то, что предпочитал мужское общество женскому, всё же находил определенное удовольствие в общении с нелюбимой супругой, навязанной ему непреклонной волей его августейшего брата, считающего, что брак с европейской принцессой сможет хоть как-то удержать его от беспутного образа жизни.

– Боюсь, Мадам, ваш деверь сделал всё, чтобы окончательно испортить не только сегодняшний день, но и всё моё дальнейшее пребывание при дворе, – я с такой силой сжала в руках веер, что несчастная безделушка не выдержала и треснула, громким звуком привлекая к нам всеобщее внимание.

А публика нынче собралась весьма многочисленная. Все ждали короля, который по настоянию медиков, в один голос утверждавших, что свежий воздух способствует улучшению цвета лица, изъявил желание прогуляться сегодняшним солнечным утром по огромному саду.

Нарядно одетая толпа, издали напоминающая райских птичек, собранных в одной общей клетке, с определённой долей зависти ожидала, кого же из двух фавориток его величество пригласит составить ему пару на этой прогулке. Уже через десять минут ожидания стало ясно, что придворные разделились на два лагеря: одни делали ставки на мадам де Монтеспан, чья эпоха медленно, но верно шла к закату, другие предпочли отдать свои голоса мадам де Ментенон, чьё влияние при дворе увеличивалось день ото дня. Противостояние этих женщин, в прошлом бывших подруг, было столь велико, что однажды Луи даже высказался по этому поводу: «Мне было бы легче примирить всю Европу, чем нескольких женщин. Чью бы сторону я ни принял, одно неизменно – меня упрекнут в предвзятости». Его фразу тут же подхватили остальные придворные, превратив её в крылатую.

Бедный монарх, он уже и сам был не рад той власти, которой некогда наделил своих фавориток. Впрочем, вернёмся к сегодняшней прогулке…

Послышался стук каблуков, и на одной из дорожек появился король. Безупречно одетый, с чуть растянувшей уголки губ полуулыбкой, он, держа в руках трость, украшенную широким бантом того же цвета что, и его нарядный камзол, с величественным видом приближался к тем, кто без ложной скромности можно утверждать, жил такими моментами, как этот.

Все затаили дыхание. Мадам де Монтеспан вся в голубом и мадам де Ментенон вся в чёрном с одинаковыми почтительными улыбками склонились в реверансе перед приближающимся сюзереном. Но Луи удивил всех. Не останавливаясь, он прошёл мимо двух вражеских лагерей и остановился напротив нас с Мадам.

Ну что же, в прогулке с супругой брата не было ничего зазорного. Все знали, что между этими двумя, в отличие от отношений, связывавших короля с первой Мадам – ныне покойной Генриеттой Английской, никогда не сможет быть ничего иного, кроме дружбы. Подмигнув подруге, я уже собиралась отойти, чтобы не мешать ей принять предложение короля, когда внезапно поняла, что протянутая рука его величества предназначалась не ей, а мне.

Внутри всё похолодело. Поступая таким образом, король открыто выражал мне своё благоволение. Учитывая и без того расползающиеся по двору слухи, распускаемые недоброжелателями, приняв его приглашение, я немедленно подтвердила бы статус его новой фаворитки.

Это был вызов. Я явно читала его в чуть прищуренных карих глазах короля. Своим поступком Луи давал понять, что вчерашний разговор не был шуткой, и что настроен он был крайне серьёзно. Принимая условия его игры, я тем самым ставила себя в весьма щекотливое положение.

Рядом ахнула Лизелотта. До нее только сейчас начал доходить смысл того, что я ей ранее говорила. Отказать королю было невозможно, а согласиться – значит подписать себе приговор.

И я сделала единственное, что пришло мне в голову в тот момент: виновато улыбнувшись, я прибегла к уже проверенному способу – закатила глаза и благополучно упала в обморок.

* * *

– Это было глупо! Думаете, король настолько наивен, чтобы не понять вашей уловки? – в голосе Мадам сквозило беспокойство. – Да, он, конечно же, сделал вид, что поверил в то, что счастье ваше было настолько велико, что вы в прямом смысле «пали к его ногам», но Шанталь, милая моя, по-моему, вы его только ещё больше разозлили.

Покачав головой, моя единственная союзница, сославшись на то, что ей нужно написать несколько писем домой, в спешке покинула мои покои, оставив меня одну.

Её беспокойство было понятным, более того, я так же, как и она, отнюдь не питала иллюзий относительно того, что моя выходка останется незамеченной королём.

Но что прикажете мне было тогда делать?

То, что Луи всерьёз решил меня наказать, стало ясно, когда четверть часа спустя прислуга доложила, что за дверью по величайшему приказу его величества, меня ожидает его личный лейб-медик, чтобы самым внимательнейшим образом осмотреть и в случае необходимости пустить мне кровь.

Увидев, как побледневший Клод схватился за шпагу, я испугалась не на шутку. Впрочем, благодаря богатому опыту, накопившемуся за годы жизни в монастыре, когда приходилось постоянно выкручиваться, чтобы избежать очередной порки от сестёр, мне, как всегда неожиданно, но весьма своевременно в голову пришла идея, каким образом повернуть неприятную ситуацию в свою пользу. Улегшись поудобнее на подушках, я велела Клоду впустить эскулапа внутрь, после чего оставить нас одних.

Старый солдат, за время знакомства успевший уже достаточно меня изучить, без тени улыбки, так красящей его суровое лицо, кивнул и поспешил выполнить приказание.

А к власти, оказывается, очень быстро привыкаешь. Ещё совсем недавно я влачила совершенно ужасное существование во дворе чудес, а теперь сама с видом королевы раздаю приказы направо и налево.

Заслышав чуть шаркающие шаги пожилого медика, я приготовилась к осуществлению своего плана. Как-то я уже проделывала похожий трюк в доме де Розена, пора было показать самонадеянному монарху, что я не из тех покорных и беспомощных женщин, с которыми он привык иметь дело.

* * *

Де Клермонт осторожно крался по тайному ходу. Нужно постоянно следить за девчонкой, чтобы точно знать обо всех её планах. Чем больше подробной информации он о ней узнает, тем легче ему будет её ликвидировать.

Лелея радужные планы, он завернул за угол и… внезапно наткнулся на кирпичную стену. Ничего не понимая, граф протянул руку и пощупал ещё чуть сыроватую кладку.

Откуда она здесь? Неужели кто-то смог узнать о его тайных визитах? Страх ледяной рукой схватил его за горло. Боясь, что тот, кто это сделал может вернуться и застать его здесь, де Клермонт, проклиная всех и вся, поспешил поскорее покинуть ставший уже бесполезным тоннель.

Теперь у него оставался только единственный путь. На маскараде осечки быть не должно.

В панике спасаясь бегством, он не заметил пару глаз, внимательно следившую за каждым его шагом. Преследователь сам постепенно превращался в преследуемого.

* * *

– Не сочтите за дерзость, ваше высочество, – голос врача чуть дрожал от волнения, – но по строжайшему приказу его величества мне надлежит тщательно осмотреть вас.

То, что король прислал именно личного медика д'Акена, обычно находящегося в постоянном его распоряжении, а не врача королевы – Фагона, говорило о степени его заинтересованности в столь щекотливом деле.

Это был ничем не примечательный мужчина старше средних лет, головы до ног одетый во всё чёрное. Серый простой парик, маленькие тёмные глазки под густыми, чуть нависшими на них бровями, большой нос с характерной горбинкой… Чувствовалось, что ему самому не особенно приятна роль, навязанная пребывающим в крайнем раздражении государем.

О происхождении его семьи ходило немало толков, и придворные, не питавшие к д’Акену нежных чувств, с особым удовольствием подчеркивали низость его происхождения. Было известно, что дед его был раввином в местечке, именуемом Карпантра, и звался Мардохеем. Однако этот раввин проявил невероятную дальновидность, внезапно почувствовав непреодолимую тягу к христианской религии. Презираемый и гонимый собратьями по вере, он был вынужден бежать из родного города и нашел убежище в Неаполитанском королевстве – в Аквино, где, окончательно отрекся от веры предков, был крещен по всем законам католической церкви. По возвращении во Францию он стал называть себя д’Акеном, что в дословном переводе означало «из Аквино», чтобы подчеркнуть, что заново родился в христианской вере.

Бывший раввин поселился в Париже, где его глубокие познания в иврите привлекли внимание Людовика XIII, повелевшего сделать его профессором в Коллеж де Франс – знаменитом учебном заведении, основанным ещё в 1530 году королём Франциском I. Восхождение к Олимпу продолжил сын д’Акена, а затем и внук, сумевший добиться невероятного положения при Людовике XIV. Дослужившись до должности личного лейб-медика, д’Акен младший стал одним из самых влиятельных лиц при дворе.

Час назад призвав медика к себе, Луи подробнейшим образом проинструктировал его о том деликатном деле, в котором тому придётся сыграть немаловажную роль.

Стоя в изножье моей кровати, исполненный важности эскулап дожидался моего покорного согласия на все его дальнейшие действия, зря, так как покорность никоим образом не была мне присуща. Так и не дождавшись ответа, медик сделал пару шагов вперёд:

– Ваше высо…

– Ни шагу более, месье! – я старалась изо всех сил, чтобы голос не дрожал. – Передайте королю, что я чувствую себя гораздо лучше, и единственное, что мне сейчас необходимо, это просто хорошенько отдохнуть.

– Мне радостно слышать об этом, ваше высочество, но боюсь, что этот ответ не удовлетворит его величество, велевшего мне наивнимательнейшим образом осмотреть вас и пустить немного крови для улучшения цвета лица, – врач был настроен крайне решительно. Приблизившись ко мне почти вплотную и схватившись за одеяло, в которое я завернулась по самую шею, он со словами: «Позвольте!» – попытался его откинуть.

– Не позволю! – вцепившись в несчастный кусок ткани, я подтянула его ещё выше, к самому подбородку, – Немедленно покиньте мои комнаты!

– Это приказ короля, – последователь Гиппократа не собирался сдаваться, – даже её величество королева, храни её Господь, не смеет его ослушаться.

– Вот и отправляйтесь к королеве, а меня оставьте в покое, – я с такой силой дёрнула одеяло на себя, что несчастный д’Акен не удержался на ногах и полетел на пол.

В другое время меня наверняка рассмешил бы вид лежащего на ковре человечка, смешно дрыгающего в воздухе ногами, обутыми в чулки и туфли с огромными бантами вместо пряжек, но, к сожалению, дело стало заходить слишком далеко. Неловко перевернувшись и встав на колени, с побагровевшим лицом и в съехавшем набекрень парике, лейб-медик Луи XIV двинулся на меня.

Настало время и мне принять более решительные меры. Вскочив на постели, я выставила руки вперёд:

– Послушайте, месье, давайте договоримся. Вы немедленно оставляете меня в покое и передаёте королю, что мне необходимы покой и сон, или я буду вынуждена во всеуслышание заявить, что вы пытались меня убить.

– Убить?! Помилуйте, в мои обязанности входит спасать жизни, а не лишать их! – он даже фыркнул от возмущения.

– Ну, это с какой стороны посмотреть, – хмыкнула я, глядя, как самоуверенное выражение покидает его лицо, уступая место растерянности. – Всем известно, месье д’Акен, что свою должность вы получили благодаря протекции мадам де Монтеспан, а ни для кого не секрет, как ваша покровительница расправляется со своими соперницами. Могу поклясться, что не я одна заметила убийственные взгляды, бросаемые ею в мою сторону, особенно когда стало известно, что именно моё общество король предпочёл всем остальным.

Бедняга д’Акен! Смертельная бледность, разлившаяся по его лицу, яснее всяких слов показала, насколько сильно он испугался. Позиции его покровительницы слабели с каждым днём, тогда как связи её соперницы, мадам де Ментенон, напротив, укреплялись. Её протеже Фагон и так вовсю наступал ему на пятки, претендуя на должность главного личного лейб-медика. Случись что, голова д’Акена полетит первой…

Всё ещё стоя на постели с вытянутыми руками, я остолбенела, когда, едва поднявшись с четверенек, врач вновь рухнул на колени. Заламывая руки, он неожиданно высоким голосом заверещал:

– Умоляю, не губите меня, ваше высочество! Клянусь, что всего лишь выполнял распоряжение короля!

– Что здесь происходит? – грозный окрик заставил меня вздрогнуть и перевести взгляд на дверь, – Шанталь, потрудись объяснить, что делает этот старый таракан на полу твоих апартаментов? Надеюсь, он не просит твоей руки?

На пороге, горя праведным гневом, стояла моя бабушка.

Глава 20

Родная моя! Как же я рада была её видеть, хотя не могу не признать, что ещё большую радость мне доставил совершенно стушевавшийся д’Акен. Что-что, а связываться с чрезвычайно острой на язык герцогиней д’Одемар не решался никто, даже король.

– Абелла, дорогая, как же ты вовремя! – с визгом восторга я соскочила с кровати и обняла единственного родного человека, – Я так тебе рада!

– И я тебе, любимая. Только умоляю, отошли этого сатира подальше. От его постной физиономии, у меня усиливаются головные боли, – пренебрежительно махнув в сторону пораженно застывшего медика, грозная дама поспешила усесться в кресле.

– Тогда, может я вам клистиров назначу… – открыл было рот д’Акен, но герцогиня быстро его оборвала:

– Я сама тебе сейчас столько клистиров назначу, до конца жизни с горшка подняться не сможешь! – да, бабушка могла нагнать страху. – Но вы мне так и не ответили, что он здесь делает? Ты заболела? – она с беспокойством приложила ладонь к моему лбу.

– Ну, не стану вам больше мешать. Я, пожалуй, пойду, – врач попытался улизнуть, когда властный окрик: «Стоять!» – пригвоздил его к месту.

Не оборачиваясь в сторону медика, бабушка взяла мои руки в свои, напряженно высматривая признаки недомогания на моём лице. Самое время было её успокоить, разумеется с пользой для себя.

– Ничего страшного не произошло, родная. Просто сильно перенервничала, когда король пригласил меня составить ему пару на утренней прогулке, и потеряла сознание. А его величество, обеспокоенный состоянием моего здоровья, оказался настолько любезен, что прислал месье д’Акена пустить мне кровь. Вот только я никак не могу объяснить врачу, что пускать мне кровь накануне бала-маскарада совершенно нельзя, так как ослабев от потери крови, я не смогу присутствовать на столь грандиозном мероприятии, которое, кстати говоря, король устраивает в мою честь.

– Ты абсолютно права! – бабушка ободряюще похлопала меня по руке, а затем повернулась к эскулапу:

– Всё слышали? Так и передайте его величеству.

Облегченно вздыхая, стараясь незаметно утереть концами парика стекающие по лбу крупные капли пота, медик, пятясь задом, подобострастно пролепетал:

– Всё слышал, всё запомнил! Не извольте беспокоиться, передам всё слово в слово! Доброго вам здоровья. С вашего позволенья…

Никто уже не обращал на него никакого внимания. Позабыв о нём, я опустилась на колени перед креслом, в котором сидела бабушка:

– Как же я счастлива, что ты у меня есть!

Она обняла меня, прижавшись тёплой щекой к моей макушке:

– Не устаю благодарить Господа, что сжалился над бедной старухой и вернул мне тебя. Впрочем, – утерев слезинку, едва не скатившуюся прямо мне в волосы, она быстро выпрямилась, – у меня для тебя подарок.

Подарок?! Для меня? Не зная, что и ответить, я, затаив дыхание, следила за тем, как она, вытащив из кармана крошечную, украшенную драгоценными камнями миниатюру, протянула её мне:

– Это портрет Клоранс работы Шарля Лебрёна, написанный по случаю твоего рождения. Погляди, ты – её точная копия.

Мама! Я совершенно не помнила её лица. Трясущимися руками я потянулась и бережно взяла портрет. На нём была изображена самая красивая женщина из когда-либо виденных мной. Художник не поскупился на краски, описывая цветущий вид и блеск счастливых глаз боравийской королевы. В великолепном серебристом платье, украшенном тончайшей паутиной венецианского кружева, она была царственно прекрасна. Роскошные белокурые волосы были уложены в затейливую причёску, оставляя на высоком лбу и на висках лёгкие завитки. По моде того времени волосы, изящные ушки и белоснежная шея были украшены нитями редчайшего жемчуга, подчёркивающего статус его обладательницы.

Я так пристально всматривалась в изображение, что совершенно не замечала катящихся по щекам слёз.

– Абелла, я…

– Не надо, милая, не плачь. Твоя мама мечтала видеть тебя счастливой, поэтому утри свои прекрасные глазки и расскажи мне обо всём, что происходит в этом змеином питомнике.

* * *

– Ах, Ренард, мальчик мой! Кто бы мог подумать, что все наши проблемы разрешатся сами собой? Я всегда говорила, что хорошие связи – залог успешных дел! Только представь, как мы заживём, когда ты женишься на своей принцессе! Боже! Я предвкушаю постные физиономии здешних кумушек, осмеливающихся воротить свои длинные носы от семейства де Ламмер. После того, как мы породнимся с домом д'Арси, мы будем приходиться роднёй самому королю!

Ренард де Сежен почти с ненавистью посмотрел на свою ни на миг не прекращающую глупую болтовню мать. Погрязшая в собственном эгоизме, она не желала слышать ничьих доводов, кроме своих собственных. Вбив в голову, что непременно должна устроить брак своего сына с особой королевской крови, она не могла думать ни о чём ином.

Шанталь… Юная прекрасная фея, вихрем ворвавшаяся в его никчемную, бездарно прожигаемую жизнь. Рядом с ней мир снова начинал обретать краски и появлялась крошечная надежда на долгожданное, когда-то кажущееся эфемерным, счастье. Но он не имел права надеяться. Ренард не был ребёнком и понимал, что чувства, которые они испытывают друг к другу, разнятся между собой, как день и ночь.

Он любил её! Любил так, что становилось трудно дышать, представив рядом с ней кого-то другого. В те минуты, когда она была возле него, он с трудом заставлял себя сдерживаться, чтобы ненароком не оскорбить её своими чувствами, не испугать. А она? В её глазах, в которых плескалась вся зелень мира, он явно читал нежность, симпатию, дружбу, но только не любовь. Да, они проводили много времени вместе, смеялись, шутили, разыгрывали окружающих. Он стал верным наперсником во всех её играх и проказах, но чем ближе он пытался стать, тем отчётливей видел, что чувства, которые она испытывает к нему, больше напоминают сестринские, нежели любовные.

Пару раз, когда они прятались за огромными портьерами, разыгрывая придворных, он пытался её поцеловать, но каждый раз она со смехом уворачивалась от него, предлагая бежать наперегонки на кухню, чтобы стянуть у повара что-нибудь вкусненькое.

Она была шаловливым милым ребёнком, рядом с которым он чувствовал себя мерзким похотливым чудовищем. Множество раз он давал себе слово держаться от неё подальше, но стоило только увидеть её светлую улыбку с милыми ямочками на щёчках, как все стены, которыми он пытался оградиться от неё, рушились буквально на глазах.

Ситуацию усугублял тот факт, что матушка, не желающая видеть очевидного, с упорством мула подогревала слухи о том, что между её единственным сыном и принцессой существует любовная связь.

Проклятье! Выносить бесконечные разглагольствования матери о всех выгодах будущего брака становилось просто невыносимым.

Поднявшись из-за стола, за которым он надеялся мирно отужинать в тишине и покое, Ренард стремительно вышел вон.

* * *

– Ну вот теперь, вы знаете всё. Я старалась как могла оберегать вас от всего происходящего, но боюсь, что сейчас у меня просто нет другого выхода, чем открыться вам. Поверьте, если бы дело касалось одних лишь покушений, я ещё смогла бы хоть как-то защититься, но боюсь, что справиться с королём мне просто не по силам.

Застывшая в кресле герцогиня настолько ушла в собственные мысли, что в какой-то момент мне начало казаться, что она уснула. Но вот веки её дрогнули и, глубоко вздохнув, она обернулась ко мне:

– Ты правильно поступила, не став скрывать от меня столь мерзкой и унизительной правды. Подумать только, моя внучка, дочь короля вынуждена выслушивать отвратительные признания старого развратника. Не бывать этому! Тебе нужно бежать и как можно скорее! – взяв в ладони мои ледяные руки, она заглянула мне в глаза. – Ничего не бойся, я всё устрою. Ты немедленно соберёшься, и я лично вытащу тебя отсюда. Мне нужно лишь немного времени, чтобы найти для тебя подходящее судно с надёжной командой, которое вывезет тебя из Франции.

– Куда же я поплыву? – мне было страшно терять то, что я совсем недавно приобрела, и в первую очередь меня страшило расставание с бабушкой.

– В Италию. У нас там многочисленная дальняя родня, которая, уверена, просто счастлива будет приютить тебя на некоторое время.

– А вы?

– Не волнуйся, я присоединюсь к тебе чуть позже. А теперь не медли, зови горничную, пусть поможет тебе со сборами.

К сожалению, всё оказалось не так просто, как нам представлялось. Уже через пять минут нам стало известно, что строжайшим указом его величества, мне запрещалось покидать пределы дворца. Король лично поручил своему камердинеру Блуэну присматривать за мной, а это значило, что ни единого шанса на побег у меня больше не было.

Блуэн, в отличие от своего предшественника Бонтана, считался лучшим из главных камердинеров короля. Пользующийся неограниченным доверием монарха, он был самым умным, смелым, воспитанным и самым осмотрительным из всех, кому был доступ в привилегированное общество.

Помимо обязанностей главного камердинера он имел возможность ежедневно видеться с королем и занимать его бесконечными подробностями, касающимися Версаля и Марли, управляющим которыми он являлся. Желая знать всё обо всём, он имел в своем подчинении всех камердинеров короля, всю дворцовую прислугу, шпионов и доносчиков. Если верить слухам, Блуэн имел во дворце собственную тайную полицию, состоящую из специально обученных швейцарцев. Его прихвостням было поручено с вечера до утра патрулировать все лестницы, коридоры, потайные ходы и переходы, дворы и сады, устраивать засады, замечать посторонних и следить за ними, отмечать, когда и куда они входят и откуда выходят, и немедленно докладывать обо всем увиденном.

Шпионская деятельность главного камердинера не могла не беспокоить придворных, рискующих попасть в его черный список. Блуэн был крайне опасен и мог запросто навредить любому, кому мог посчитать нужным.

Всё это ставило жирный крест на всех моих попытках незаметно улизнуть из дворца. С другой стороны, это давало хоть какой-то шанс на то, что, зная о слежке за мной, убийцы хоть на какое-то время оставят меня в покое.

До бала в ратуше оставался один день. Всё это время от де Кресси не было никаких вестей, пока сегодня, наконец, он не объявился. Его таинственное появление прямо из стены в моих апартаментах стало последним ударом, вбившим гвоздь в крышку моего гроба.

Я как раз собиралась принять душистую ванну, которую наполнили по моему приказу горячей водой, когда стенная панель внезапно отодвинулась в сторону и из-за неё показалась довольная физиономия моего бывшего ухажера.

– Вы с ума сошли? Что вы здесь делаете? – мой голос едва не сорвался на крик, когда месье полицейский, проявив завидную прыткость, успел подскочить ко мне и рукой, затянутой в перчатку, зажал рот:

– Тише, ваше высочество, умоляю вас не поднимать шума, не то я просто не успею передать вам то, что было мне поручено.

Кивнув, я дала понять, чтобы он меня отпустил. Поймав его горящий взгляд, устремленный на мою грудь, чуть прикрытую пеньюаром, я схватила со спинки стула плащ, который не успела убрать горничная после моей короткой прогулки по саду, и поспешила в него завернуться.

– Что это значит, месье? Как вы здесь очутились?

Хитро улыбнувшись, помощник начальника полиции предложил мне присесть в кресло, в то время как сам опустился на пушистую банкетку, стоявшую, напротив.

– Всё очень просто, принцесса. Я пришёл по секретному ходу, по которому к вам ранее наведывался ваш тайный враг.

– Потайной ход? Вы серьёзно? – потрясенно спросила я. – И куда он ведёт?

– Уже никуда. Как вам наверняка известно, ни одна мышь не способна проскочить незамеченной мимо людей месье Блуэна. Но и ваш покорный слуга, – де Кресси слегка поклонился, – тоже не лыком шит. После вашего ночного визита в мою скромную обитель мне удалось связаться с информатором, находящимся на секретной службе у главного камердинера. Именно от него-то мне и удалось узнать, что уже неоднократно был замечен мужчина, регулярно наведывающийся к вашим покоям. После щедрого вознаграждения и обещания повышения я смог узнать имя этого человека.

– Кто же он? – вцепившись в подлокотники кресла, я подалась вперёд.

– Не кто иной, как ваш старый знакомый – граф де Клермонт.

– Клермонт?!

– О, вы удивитесь ещё больше, когда узнаете, с кем водит шашни ваш бесценный бывший опекун. Впрочем, не стану вас томить, так как уверен, что вам самой ни за что не догадаться, – чуть виновато улыбнувшись, он пожал плечами. – Так вот, шпионы неоднократно видели его с человеком, который, как нам известно, находится на службе у мятежного генерала Айвана, мечтающего видеть вас в гробу в семейной часовне Баттиани.

– Боже! – только и оставалось произнести мне.

Я уже совершенно ничего не понимала. Каким образом де Клермонт, которого бросил Розен и прогнал король, смог примкнуть к боравийским мятежникам, жаждущим моей смерти, и получить возможность свободно разгуливать по дворцу под самым носом у знаменитых ищеек Блуэна? Я так об этом и спросила де Кресси.

– Видите ли, – сбив воображаемую пылинку с рукава своего камзола, де Кресси потёр виски, как если бы у него болела голова, – вы совсем недавно при дворе, поэтому совершенно не искушены в придворных интригах, ваше высочество. Возможно, вам об этом неизвестно, но главный камердинер короля – самый настоящий слуга двух господ. Будучи невероятно преданным королю, он не менее предан и мадам де Ментенон, имея привычку каждое утро докладывать ей обо всём, что происходит при дворе.

– Мадам де Ментенон? – теперь голова начала болеть и у меня.

– Абсолютно верно, принцесса. Думаю, вы и сами должны понимать, как ей невыгодно, чтобы об этом стало известно королю, ведь случись что с вами, подозрение тут же падёт на её оппонентку мадам де Монтеспан, в прошлом известную своим пристрастием устранять нежелательных соперниц с помощью яда и кинжала. Таким образом, наша «святоша» в истинном благочестии которой лично я сильно сомневаюсь, сможет убить одним выстрелом сразу двух зайцев: устранить вас и избавиться от ненавистной фаворитки. Вуаля!

Под грузом обрушившейся на меня информации я совершенно наплевала на правила этикета и устало откинулась на спинку кресла:

– Что же мне теперь делать?

– В данный момент вам следует отдохнуть, привести себя в порядок и постараться наладить отношения с королём, так как именно от его благоволения будет зависеть успех всех ваших дальнейших действий.

– Но де Клермонт…

– Не беспокойтесь, здесь он вас больше не потревожит. Моим людям было поручено заделать ход с одной стороны и постоянно следить за тем, чтобы никто не приблизился к нему с другой.

Моему разочарованию не было предела:

– Выходит, сбежать отсюда мне не удастся?

Он лукаво улыбнулся и вытащил из обшлага камзола письмо, скреплённое бабушкиной печатью:

– Отсюда – нет, но вот из ратуши, в которой будет проходить празднество, вполне…

Глава 21

Король, как обычно завтракал в одиночестве ровно в двенадцать часов пополудни. Его прибор был сервирован на квадратном столе, стоявшем напротив центрального окна.

Согласно заведённому порядку, никто и никогда не разделял с ним трапезу. Только на торжественных обедах или в пору его пребывания в армии монарх по своему желанию мог нарушить регламент и пригласить к столу членов своего семейства. Примечательным было то, что принцы крови оставались во время трапезы в шляпах, тогда как сам король был без головного убора. Сей «перевернутый» этикет, придуманный и введённый в моду Луи, означал, что только единственный хозяин – король находится у себя дома, все же остальные – лишь его гости.

Обилию и разнообразию утреннего королевского стола можно было позавидовать. Чего здесь только не было! Суп из двух каплунов, суп из четырех куропаток, бульон из петушиных гребешков, бульон из голубей, четверть теленка, паштет из тринадцати голубей. На закуску предлагались жареные индюки, куропатки, цыплята. На десерт перед королем стояла огромная ваза со свежими фруктами, а рядом – миска поменьше с сухофруктами. Почти четверть стола занимали всевозможные варенья и компоты.

Несмотря на сводящие с ума ароматы, парящие в воздухе, у Луи не было аппетита. Лениво ковыряясь ложкой в тарелке, он, казалось, был глубоко погружен в собственные мысли.

Придворных, присутствовавших в комнате, невероятно тревожило подавленное настроение монарха, в последнее время пребывающего в глубокой меланхолии.

Внезапный громкий стук в дверь заставил присутствующих подпрыгнуть на месте. Это было грубейшим нарушением этикета, и все ждали реакции короля, удивленно уставившегося на дверной проход, в котором появилась хрупкая фигурка его недавно обретённой юной родственницы.

Ничуть не смущаясь присутствующих, она смело прошествовала прямо к столу и, опираясь обеими руками о его край, слегка наклонилась вперёд к сидящему напротив королю.

– Вы выиграли, – понизив голос, чтобы её услышал лишь Луи, она продолжила, – завтра ночью после маскарада я буду иметь честь передать себя в распоряжение короля.

Не дожидаясь ответа, она, взметнув юбками, покинула комнату так же внезапно, как и появилась.

Взгляды всех присутствующих обратились к его величеству, который, довольно улыбаясь, с появившимся, наконец-то аппетитом потянулся за первым блюдом.

* * *

– Мне следовало свернуть его тощую шею ещё тогда, когда для этого была возможность! – Клод с такой силой ударил по оконной раме, что треснуло стекло. – Вот же гнида! Я так и знал, что с ним бед не оберешься!

– Успокойся, Клод. Не стоит тратить нервы на того, от кого мы и так в скором времени избавимся. Как только сможем попасть на судно, следующее в Италию, ни король, ни де Клермонт нам не будут страшны.

– Для этого ещё нужно суметь сбежать. Ты уверена в этом своём полицейском? – он подошел совсем близко и, положив руки на мои плечи, с тревогой заглянул мне в глаза.

Старый друг, тот самый, который в самые сложные моменты находился со мною рядом, он готов был с честью отдать за меня свою жизнь. Преданный до мозга костей, по-отечески заботливый, он не меньше меня самой был обеспокоен моей дальнейшей судьбой.

Порой, когда он думал, что я этого не замечаю, я ловила на себе его странные взгляды, но стоило только обернуться, как выражение его лица тотчас менялось. Странная нежность в его глазах исчезала с такой скоростью, что мне порой начинало казаться, что это лишь плод моего воображения.

Малыш Арно – единственный, к кому Клод не относился с подозрением. В эти дни на него посыпалось столько поручений, что я поражалась тому, как он со всем справляется и повсюду успевает. Пострелёнок был единственным связующим звеном и посредником между мной, бабушкой и де Кресси. Именно от него я узнавала все последние новости о приготовлениях к побегу.

Вынужденная жить затворницей, я очень скучала по графу де Ламмер. Мне не хватало его поддержки, дерзких шуточек и эскапад в адрес придворных. Если не брать в расчёт бабушку, которая вскоре присоединится ко мне в моём убежище, Ренард – единственный, по которому я действительно буду тосковать. Мне льстили его внимание и преданность. Уж не знаю, общение ли со мной способствовало улучшению его репутации, или была какая-то иная причина, но с тех пор, как я появилась при дворе, слухи о распутстве графа значительно поутихли. С Ренардом действительно было легко и спокойно. Поэтому я очень обрадовалась, когда мне доложили о его визите.

Воспользовавшись тем, что предвкушающий победу монарх несколько ослабил строгий надзор, я, подхватив под руку своего приятеля, спустилась в сад.

Стояла замечательная погода. Весеннее солнышко приятно ласкало моё лицо, которое я, откинув голову, с удовольствием подставляла его тёплым лучам. В отличие от большинства дам, прогуливающихся под руку со своими кавалерами, я не пряталась под ажурным зонтиком из страха загореть.

Для благородных дам даже легкий загар означал позор, ибо таким образом они приравнивались к черни. Белизна кожи, которую они всячески усиливали большим количеством белил и пудры, была признаком благородной крови и аристократизма.

Я была, пожалуй, единственной дамой, кого это совершенно не заботило. Выросшая в сельской местности, привыкшая проводить время на свежем воздухе, я не боялась показаться неотёсанной крестьянкой, в которую тычут пальцем.

Заметив, какими удивлёнными взглядами провожают меня придворные, я лишь весело рассмеялась, чего нельзя было сказать о моём спутнике. С ним что-то происходило, но все мои попытки вытянуть из него правду разбивались о ледяное молчание. Будь у меня больше времени, я непременно заставила бы его поделиться своими тревогами, притворно насупившись и не общаясь с ним несколько дней, но такой роскоши, как время, у меня почти не было. Утром я получила весточку от бабушки, что последние приготовления к завтрашнему побегу завершены, и как мне не было жаль, с ним нужно было проститься уже сегодня.

– Ренард…

– Шанталь – перебил он меня, – я пришёл попрощаться.

«Попрощаться? Как он узнал? Неужели о наших планах стало известно?» – не зная, что ответить, я растерянно остановилась, удивленно хлопая ресницами.

– Да… я…

– Прошу, не говорите ничего, просто выслушайте меня, – оглянувшись, он заметил одиноко стоящую пустую беседку, густо увитую плющом, и поспешил увлечь меня к ней. В то время, как я, расправляя пышные юбки, пыталась усесться поудобней, он, будучи мрачнее тучи, практически нависая надо мной, продолжил. – Я понимаю, что моё решение уехать может показаться вам спонтанным, но поверьте, я уже давно всё обдумал и решил покинуть Францию.

– Но почему? – в голове не укладывалось, что такого могло произойти, чтобы заставить его уехать. – Ренард, что случилось? Вы опять проигрались? Пустяки! Я дам вам денег, чтобы погасить долги…

– Нет, Шанталь, я не играл. Дело в другом.

– В чём же? Не томите, мы ведь друзья, вы можете рассказать мне всё без утайки! – от волнения я вскочила, взяв его руки в свои.

– В том то всё и дело, – в отчаянии, вскричал он, – что я не могу, не хочу быть вам просто другом. Я люблю вас, Шанталь! Люблю так, что живу лишь мгновениями встречи с вами. О, я боролся как мог, но чувства сильнее меня! Невыносимо видеть вас и не иметь возможности прикоснуться, признаться в своих чувствах. Я понимаю, что между нами непреодолимая пропасть. Вы – принцесса, а я простой дворянин, не заслуживающий права даже дышать с вами одним воздухом, но сердцу ведь не прикажешь! Оно бьётся ради вас, – он схватил мою ладонь и прижал к своей груди, где в бешеном ритме билось его сердце.

– Ренард…

– Не надо, дорогая, всё уже решено, волноваться не о чём, я уеду и больше никогда не потревожу ваш покой. Простите, что напугал. Прощайте.

Мною овладело смятение. Я и понятия не имела о его чувствах ко мне, принимая их за проявление дружбы. Теперь же, чувствуя странный жар, разливающийся внутри меня от его признаний, я сделала то, что было, на мой взгляд, единственно верным: взяв в ладони его лицо, я притянула его к своему и прежде, чем подарить свой самый первый поцелуй, тихо прошептала ему прямо в губы:

– Не покидайте меня, Ренард. Мы сбежим вместе…

* * *

Патрис был доволен. Улыбнувшись, он бросил взгляд на помощника, терпеливо дожидающегося, пока капитан закончит читать письмо, только что срочно доставленное курьером:

– Пусть готовят шлюпку, Саид. Господин Кольбер назначил встречу. Обмен состоится через несколько дней в Париже во время маскарада в городской ратуше. Ха, с нетерпением жду часа, когда взгляну в лживые лица мачехи и брата, прежде чем вышвырну их на улицу без гроша в кармане.

– А что потом, капитан? Вы покинете нас?

– Пока не решил, Саид. Море – любовница, с которой не так-то легко расстаться. Лишь однажды вкусив прелестей этой страстной красотки, уже никогда не сможешь позабыть о ней. Понадобится какое-то время, чтобы привести в порядок все свои дела, пока же буду время от времени наведываться в имение, чтобы проверить, как идут дела, и отдохнуть.

– И завести наследника, – Саид не удержался и подмигнул капитану.

– Наследника? Гм… возможно когда-нибудь и женюсь на какой-нибудь дочери барона или графа, которая подарит роду де Сежен наследника, но не сейчас. Жизнь даётся нам лишь раз, и я намерен урвать от неё всё, что смогу! А теперь собирай команду. Прежде, чем сойду на берег, хочу оставить распоряжения.

* * *

Гревская площадь – самая старая и самая знаменитая площадь Парижа, возникшая ещё в те древние времена, когда Париж назывался Лютецией и ничто не указывало на то, что он когда-нибудь станет великой судьбоносной столицей одного из могучих европейских государств. Эта площадь являлась самым публичным и самым жутким местом в городе, где народные гуляния и праздники подчас соседствовали с кровавыми экзекуциями и казнями. Именно здесь, на этом символическом месте, располагалась городская ратуша, в которой были размещены муниципальные органы власти.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.