Строфа Вольная
Ветер из Пинчэна

Введение

В вымышленном мире Северной Вэй история разворачивается в Лояне в седьмом году эры Тайпин Чжэньцзюнь. Поздним осенним вечером в дворце Тай Чи в самом разгаре грандиозный банкет в честь победы, двор ликует по поводу триумфа объединения севера. Однако внезапное возникновение разрушительного пожара в Пинчэне разбивает этот мимолетный мир, как валун, брошенный в тихую воду, рассылая волны далеко и широко.

Этот пожар не только превращает дворцы старой столицы в пепел, но и поджигает фитиль ожесточенной борьбы за власть внутри императорского двора. Такие фигуры, как Чжао Хань, Цуй Хао, император Тайу из Вэй и Лу Чжун, оказываются в эпицентре бури – бури политических интриг, столкновения убеждений и испытаний человеческой природы. Запертые в тумане, сотканном из золота и лжи, каждый борется и интригует, движимый собственными амбициями – будь то власть, справедливость или личные убеждения.

На этой сцене вымышленной истории куда приведут их судьбы? Будут ли они твердо придерживаться своих принципов или потеряются в водовороте власти? Окунитесь в эту захватывающую историю потрясений, где сталкиваются сложность человеческой природы и непредсказуемость судьбы. Станьте свидетелем бурной саги о Северной Вэй – мире как вымышленном, так и полном напряжения.

Ветер из Пинчэна

Династия Северная Вэй, 7-й год эры Тайпин Чжэньцзюнь (446 г. н.э.):

Поздняя осенняя прохлада Лояна была пронизывающей, но она не могла пробить тепло веселья в величественном зале Тайцзи. Золотой свет лился из его арочных окон, освещая слияние кочевого сяньбийского величия и ханьской элегантности. Позолоченные подсвечники в форме свернувшихся драконов потрескивали сальными языками пламени, заливая зал мерцающим блеском, соперничающим с дневным светом. По стенам тянулись яркие фрески, словно свитки завоеваний, увековечивая триумфы клана Тоба – кавалерийские атаки по северным степям, осады обнесенных стенами городов и подчинение соперничающих военачальников.

Длинные столы ломились от имперского пира: кубки, полные вина из Западных земель, блюда с редкими деликатесами из Центральных равнин и шампуры с сяньбийской бараниной, все еще шипящей на открытом огне. Воздух вибрировал от завораживающего гула сяньбийских тростниковых флейт и перебираемых струн ханьской пипы, их мелодии сплетались, как змеи. Танцовщицы кружились в вышитых одеждах, шелковые ленты тянулись, как хвосты комет, когда они отбивали ритмы, более древние, чем Великая стена.

Среди шума министры и генералы – одни в ханьских парчовых халатах, другие в сяньбийских туниках, отороченных волчьим мехом – чокались с раскрасневшимися лицами. Их смех резко звенел от триумфа. В центре всего этого сидел император Тоба Тао, его взгляд был острым, как у сокола, даже в веселье. Эта ночь, в конце концов, была данью уважения не просто победе, но и хитрому стратегу, который сделал ее возможной: Цуй Хао, архитектору объединения севера, чей ум перехитрил армии.

Император Тоба Тао доминировал во главе зала, его широкоплечая фигура была окутана вышитым драконами халатом, который мерцал, как жидкое золото. Нефритовый кулон с вырезанными небесными зверями тяжело висел на его поясе – символ Мандата, столь же непоколебимый, как его квадратное лицо. Он поднял чашу с вином, поверхность которой ловила свет огня. "Объединение севера было выковано стратегиями министра Цуя и вашими окровавленными клинками!" Его голос прогремел по залу, резкий, с каденцией степных завоевателей. "Этот кубок в честь всех вас!" Вино исчезло в его горле, как жертва богам войны.

Министры вскочили на ноги, ханьцы и сяньбийцы, ревя "Десять тысяч лет!" нестройным хором. Среди них стоял Цуй Хао, архитектор их триумфа. Хотя ему было почти шестьдесят зим, его спина держалась с точностью мазка ученого. Темные министерские одежды свисали с его худощавой фигуры, когда он поднял свой кубок, глаза горели острым интеллектом под бровями, тронутыми сединой. Вино текло горько-сладкое – тост ученого за прагматизм, а не за поэзию.

Затем хаос нарушил веселье.

"Дорогу!" Хриплый крик прорвался сквозь струны пипы. Стражник, чьи доспехи были покрыты пылью от долгой езды, шатаясь, вошел в зал. Музыка оборвалась на полуноте. Танцовщицы замерли в середине вращения, шелковые ленты дрожали, как испуганные змеи.

"Что за безумие?" Чаша Тоба Тао с треском ударилась о мрамор. Вино просочилось в малиновый ковер, как кровь из свежей раны.

Стражник рухнул на колени. "Пинчэн горит, Небесное Величество! Родовые дворцы – охвачены! Никто не может потушить пламя!"

Коллективный вздох перекрыл зал. Пинчэн – северная крепость, где клан Тоба впервые выковал свою судьбу из варварских племен. Его дворцы были живыми хрониками: деревянные столбы, вытесанные топором самого Тоба Тайцзу, фрески, изображающие их первую победу над жужанями. Теперь дым поглотил их корни.

Цуй Хао шагнул вперед, его голос прорезал шепот, как клинок. "Саботаж? Захватчики?"

"Никого не видно, канцлер. Огонь… он пробудился, как демон из сна."

Тоба Тао расхаживал перед троном, его сапоги эхом отдавались, как боевые барабаны. В его мысленном взоре рушились почерневшие балки – родовые таблички трескались от жара. Для сяньбийских вельмож это был не просто пожар. Это было само небо, плюющее на их завоевание.

"Величество,"Цуй Хао настаивал: "Лоян теперь наше сердце. Пожары – это земные вещи…"

"Земные?" Император резко обернулся, глаза дикие. "Пинчэн – колыбель амбиций Тоба! Наши предки шепчут из его земли!" Его взгляд обвел зал. Ханьские министры обменялись взглядами – расчетливыми, встревоженными. Сяньбийские военачальники сжимали рукояти мечей, лица мрачные, как гроза.

Пир растворился в шепоте. Той ночью, когда по освещенным фонарями улицам распространились слухи о "гневе небес", Император смотрел на беззвездное небо. Где-то на севере предки-призраки выли в дыму. А в темных углах люди начали спрашивать: Не ускользает ли Мандат?

Ночные улицы Лояна гудели от запретного шепота. При тусклых масляных лампах сгорбленные фигуры обменивались словами, острыми, как удары кинжала: "Дворцы Пинчэна горят – самые кости наших предков!" "Гнев небес на степных всадников, правящих землей Хань…" Беззубая старуха плюнула в сточную канаву, ее голос дрожал. "Варвары в драконьих одеждах – вы думали, боги будут молчать?"

В винных лавках, скрытых бамбуковыми занавесками, ханьские чиновники потягивали свои чаши. Министр Ван Хуэйлун водил пальцем по пролитому вину, рисуя на столе змеевидные линии. "Драконья жила под Пинчэном перерезана", – пробормотал он своим спутникам. "Когда северный император теряет свои корни, даже нефритовые печати трескаются". Его смех отдавал кислым виноградом и старыми обидами.

К рассвету эти слова достигли ушей сяньбийцев. Вождь в соболином меху ударил кулаком по столу совета, заставив бронзовые курильницы зазвенеть. "Ханьские крысы грызут наш трон!" – взревел он. "Напомнить ли им, как клинки Тоба высекли эту империю?"

Цуй Хао наблюдал за сгущающейся бурей из своего кабинета, его испачканные чернилами пальцы сжимали свиток с докладом. Запах сосновой сажи от догорающих жаровен щипал глаза – или, возможно, это был едкий смрад хаоса. Когда пробили полуночные колокола, он вошел во дворец через боковые ворота, его тень мелькнула мимо фресок с изображением конных завоевателей.

Тоба Тао ждал его среди карт северной границы, полупустой кувшин вина стоял рядом. "Они осмеливаются?" В смехе Императора были острые края, как у разбитого фарфора. "Эти ученые-марионетки, которые лизали пыль перед нашими седлами – теперь они пророчат мою смерть?"

"Ваше Величество", – Цуй Хао опустился на колени, холодный мрамор пронзал его одежды, – "Меч, занесенный в гневе, часто отсекает руку владельца. Давайте вместо этого воспользуемся кистями". Его план разворачивался, как стратегия игры Го: следователи к пепелищу Пинчэна, указы, объявляющие пожар простым ударом молнии, тонкие подарки лидерам ханьских кланов – шелка, более тяжелые по смыслу, чем железо.

Но когда печать Императора вдавливалась в воск на свитках, ни правитель, ни стратег не заметили теней, сдвигающихся за пределами света свечей.

Северный ветер выл сквозь разбитые дворцовые ворота, неся шепот заговора. Где-то между сяньбийской жаждой войны и амбициями ханьских ученых только что начал гореть настоящий огонь.

С наступлением ночи улицы Лояна погрузились в тишину, нарушаемую лишь редкими шагами патрулирующих солдат, эхом разносившимися по пустым проспектам. Вдали, в сторону Пинчэна, невидимая тень, казалось, подкрадывалась к Лояну, окутывая Северную Вэй предзнаменованием надвигающейся бури.

Утренний туман еще висел над Лояном, когда из заднего сада резиденции Чжао донесся звон мечей. На вымощенном голубым камнем дворе Чжао Хань, магистрат Лояна, одетый в выцветшую тканевую робу, практиковал фамильное искусство владения мечом с древним клинком. Рассветный свет проникал сквозь пестрые листья, отбрасывая золотые блики на его фигуру. Мерцание края его меча слабо отражало доблесть его юных лет на поле боя.

"Отец, ты снова тайно практикуешь владение мечом!" Резкий голос нарушил спокойствие сада. Чжао Сюэ поспешила по коридору, ее юбка развевалась, когда она несла плащ. Ей едва исполнилось двадцать, ее глаза искрились умом, а ее бледно-зеленое платье жуцюнь подчеркивало ее изящную фигуру – хотя сейчас ее лицо было полно игривого упрека.

Чжао Хань вложил меч в ножны, вытирая пот со лба с усмешкой. "Чжао Сюэ, мои старые кости заржавеют, если я не буду двигаться". Он осторожно положил клинок на каменный стол и накинул плащ на плечи. "Но ты – тебе следует чаще выходить за эти стены. Не дай своей молодости увянуть, запертой здесь".

Чжао Сюэ подошла ближе, надув губы. "Не буду. Лоян может казаться процветающим, но под ним бурлят темные течения. Как я могла оставить тебя без присмотра?" Она взяла платок, чтобы вытереть ему лоб, ее голос смягчился. "К тому же, после ухода матери, кто-то должен управлять этим домом".

Чжао Хань вздохнул, его взгляд был нежным. "Ты всегда знала, как очаровать этого старика. Но ты больше не ребенок. Ты не можешь провести всю жизнь, привязанная ко мне".

"А почему нет?" Она наклонила голову, в ее глазах появился озорной блеск. "К тому же, ни один из этих щеголеватых молодых господ никогда не смог бы привлечь мое внимание".

Пока отец и дочь разговаривали,Внезапно за воротами двора раздались торопливые шаги. "Господин! Господин!" Управляющий вбежал в сад, его лицо пылало от срочности. "Прибыли посланники из резиденции канцлера Цуй Хао. Они говорят, что это дело чрезвычайной важности, и ждут вас в главном зале."

Выражение лица Чжао Ханя обострилось. Цуй Хао, грозный канцлер, редко общался с ним, несмотря на их общие обязанности. Этот внезапный вызов мог быть связан только с катастрофическим пожаром в Пинчэне. Он повернулся к дочери, его голос стал тверже. "Чжао Сюэ, вернись в свои покои. Я разберусь с этим."

Чжао Сюэ кивнула, хотя в ее глазах мелькнуло беспокойство. "Будь осторожен, Отец."

Поправив одежды, Чжао Хань направился в главный зал. Слуга в черном нетерпеливо расхаживал, глубоко поклонившись при его появлении. "Магистрат Чжао, Его Превосходительство требует вашего немедленного присутствия. Пожар в Пинчэне требует срочного совета."

Бровь Чжао Ханя нахмурилась. "Какие подробности сообщает Канцлер?"

Слуга покачал головой. "Никаких, мой господин. Только то, что промедление грозит бедствием."

После выдержанной паузы Чжао Хань ответил: "Сообщи своему господину, что я скоро последую."

Как только посланник удалился, Чжао Хань замер, его разум работал. Он слышал слухи о пожарах в Пинчэне, но никогда не представлял, что они достигнут Лояна. Почему Канцлер обошел Императора, чтобы вызвать простого магистрата? Какая игра разворачивалась в тени?

Появилась Чжао Сюэ, держа в руках чиновничью мантию, ее голос был напряженным. "Надень это, Отец." Она вложила одежду ему в руки. "Это пахнет интригами. Хорошо береги себя."

Приняв мантию, Чжао Хань сжал ее руку. "Не бойся. Оставайся дома, пока я не вернусь."

Одетый в парадную одежду, он сел в экипаж. Через его окно оживленные улицы Лояна расплывались, а в груди нарастало напряжение. Не зная того, это путешествие свяжет его судьбу с тайнами пожара – и раскроет паутину имперского обмана, угрожающего поглотить Северную Вэй.

Экипаж подпрыгивал на неровных улицах Лояна, вымощенных голубым камнем, колеса скрипели по мостовой. Внутри беспокойство Чжао Ханя свивалось, как колючие лозы. Он отдернул занавеску – осенний солнечный свет проникал внутрь, но не мог рассеять мрак в его сердце. Магазины и торговцы проносились мимо, их шум заглушался барабанным боем его мыслей.

"Зачем вызывать лоянского магистрата для обсуждения пожара в Пинчэне?" пробормотал он, поглаживая большим пальцем нефритовый кулон на поясе – наследие его матери, его гладкая поверхность не приносила утешения. Годы управления столицей отточили его навыки в муниципальных делах, но Пинчэн находился далеко за пределами его юрисдикции. Какую роль он мог сыграть в этой катастрофе?

Его подозрения усилились. Канцлер Цуй Хао, отчужденный и могущественный, никогда не обращался к нему за советом. Такие вопросы должны были сначала дойти до Императора. Был ли Цуй загнан в угол, нуждаясь в постороннем? Или под этим скрывались более темные механизмы?

Экипаж свернул в темный переулок, высокие стены заслоняли солнце. Тени сгущались, как чернила, когда Чжао Хань вспомнил предсмертные слова отца: "Двор – это поле битвы. Никому не доверяй." Безмятежный фасад Лояна, как он теперь видел, скрывал смертоносные течения – и он балансировал на краю ловушки.

"Мы прибыли, мой господин." Голос возницы вывел его из задумчивости. Собравшись, Чжао Хань поправил одежды и вышел. Перед ним возвышалась Резиденция Цуй: запечатанные киноварные ворота, хмурые каменные львы, стражники в обсидиановых доспехах, преграждающие путь скрещенными алебардами.

Когда он приблизился, стражники неглубоко поклонились. "Магистрат Чжао," произнес один, "Его Превосходительство ожидает." В их почтительности чувствовался холод.

По извилистым коридорам, украшенным резными балками и селадоновыми плитками – роскошь, призванная внушать благоговение – Чжао Хань шел напряженный, как тетива лука. Каждый шаг отдавался громче, его пульс учащался, приближаясь к неизвестной бездне впереди.

Наконец, стражники остановились перед большим залом. "Канцлер внутри."

Чжао Хань глубоко вдохнул и толкнул лакированные двери.

Волна благовоний алоэ окутала его. Зал сиял позолоченными канделябрами в виде голов зверей, освещая десятки чиновников, сгрудившихся вокруг сандаловых столов, усыпанных картами и свитками. По толпе пробежал ропот, когда министры Хань в малиново-пурпурных одеждах бросали тревожные взгляды, а сяньбэйские вельможи сбились в кучу, как волки, почуявшие добычу.

"Ну, ну—магистрат Чжао почтил нас своим присутствием?" Насмешливый голос прорезал воздух. Ли Даоюй, цензор-начальник, склоняющийся к Сяньби, развалился на нефритовом стуле, ухмыляясь. "С каких это пор хранитель Лояна вмешивается в пепел Пинчэна? Пришел за своей долей добычи?"

Чжао Хань коротко поклонился, держа язык за зубами. В этом змеином гнезде даже дыхание могло стать оружием. Его взгляд скользнул по комнате: напряженные лица ханьских чиновников, сяньбийский шепот, острый, как кинжалы. Каждая тень здесь скрывала зубы.

"Прошу прощения за задержку." Резонансный голос успокоил палату. Цуй Хао вышел из заднего зала в полуночно-черных одеждах, расшитых золотом, с церемониальной табличкой из слоновой кости в руке. Хотя ему было за шестьдесят, его осанка оставалась прямой, как стрела, взгляд пронзительным. Чиновники кланялись, как пшеница перед ветром, когда он проходил. За ним следовал император Тоба Тао в повседневной одежде, расшитой драконами, его суровое лицо было испещрено едва скрываемым волнением.

У Чжао Ханя перехватило дыхание—сам император присутствовал на этом совете. Он опустился на колени. "Ваш слуга Чжао Хань воздает почести Вашему Величеству."

"Встань, господин Чжао." Голос Тоба Тао прогремел, как далекий гром. "Мы призвали тебя, потому что твое управление Лояном сияет ярко. Теперь Пинчэн горит. Мы хотим услышать твой совет."

Когда Чжао Хань встал, Цуй Хао поднял сдерживающую руку. "Прежде чем это, Ваше Величество, давайте услышим небесные знамения." Он жестом указал на тени.

Пожилой даосский жрец пошаркал вперед, дрожащими руками сжимая треснувший панцирь черепахи—Чжоу Боян, главный астролог. "Ваше Величество," пробормотал он, преклонив колени, "на прошлой неделе комета пронеслась через Пурпурный Запретный Загон. Вкупе с пламенем Пинчэна… надвигается бедствие."

Зал взорвался. Сяньбийские дворяне обменивались срочным шепотом; лица ханьских чиновников побледнели. Из какого-то угла вырвался приглушенный всхлип. Глаза Чжао Ханя сузились—это гадание пахло театром.

"Довольно!" Ладонь Тоба Тао ударила по столу, разбрасывая бамбуковые свитки. "Мы плюем на суеверную чушь! Этот огонь пахнет человеческой злобой, а не небесным гневом!"

Цуй Хао плавно шагнул вперед. "Мудрость Вашего Величества освещает все. Однако осторожность служит нам—пусть следователи раскроют правду, пока мы успокаиваем народ."

Взгляд императора обострился. "И кого бы ты послал?"

Все взгляды обратились к Чжао Ханю.

"Господин Чжао," постановил Тоба Тао, "ты возглавишь это расследование."

Лед затопил вены Чжао Ханя. Он взглянул на Цуй Хао, обнаружив, что выражение лица канцлера было непроницаемым—шахматист, наблюдающий за падением фигур.

"Ваш слуга повинуется." Чжао Хань снова опустился на колени, лоб коснулся холодных плиток. Вокруг него вихрился шепот—любопытство, подозрение, едва скрытое злорадство. Пот выступил на его лбу, когда пришло осознание: будь то небесное знамение или смертный замысел, его только что бросили в самое сердце огня.

"Ваше Величество, этот подданный…" Горло Чжао Ханя сжалось, его пальцы под рукавами впились в ладони. "Хотя я управлял Лояном много лет, я никогда не вмешивался в дела Пинчэна. Я боюсь не оправдать доверия Вашего Величества. Я умоляю вас назначить более способного чиновника для этой критической задачи." Когда он поднял голову, мерцающий свет свечей поймал холодные блики от золотого украшения в виде волчьей головы на лбу императора Тоба Тао. Линия челюсти императора заострилась, как лезвие, его решимость явно осталась непоколебимой.

Цуй Хао шагнул вперед на полшага именно в этот момент, его широкий рукав задел бронзовый подсвечник с металлическим шепотом. "Министр Чжао несправедлив к себе. С момента вашего прибытия в Лоян, ваши реформы законов о трудовой повинности и реструктуризация ямэньских учреждений превратили то, что когда-то было 'запыленными улицами', в 'улицы, где никто не подбирает упавшие вещи'. Такое административное мастерство не осталось незамеченным Его Величеством – и мной тоже." Его пальцы зависли возле локтя Чжао Ханя в жесте одновременно поддерживающем и неизбежном, его голос нес обманчивую нежность тающего весеннего льда, но был обременен неоспоримым авторитетом. "Хаос в Пинчэне требует именно вашего калибра государственного деятеля для восстановления порядка."

Туоба Тао погладил большим пальцем витиеватое пресс-папье в форме дракона на императорском столе, его взгляд скользнул по шепчущим придворным. "Министр Цуй говорит правду. Что Нам требуется," император сделал паузу, рукав с вышивкой волка задел желтый шелковый указ, "это именно упорство Чжао Ханя в расследованиях и сострадание в управлении."

Сердце Чжао упало, когда голос императора стал глубже: "Ваше новое назначение в Пинчэне несет двойную власть – заместитель директора Государственного департамента, одновременно с магистратурой Пинчэна. Это дает вам доступ к архивам Трех Департаментов и командование региональными гарнизонами, чтобы определить, был ли великий пожар небесным гневом или рукотворным заговором."

Двор взорвался приглушенными вздохами, шелковые одежды зашуршали, как испуганные птицы. Должность заместителя директора, одного из Восьми Столпов управления, всегда была зарезервирована либо для знати Сяньбэй, либо для элиты ханьских канцлеров. Чтобы простой магистрат Лояна пятого ранга сразу взлетел на второй ранг? Это было беспрецедентно – скромный ученый, катапультированный к известности, вызвав ударные волны по всему залу с мраморными колоннами.

"Ваше Величество!" Нефритовое украшение Чжао Ханя глухо ударилось о синие кирпичи, когда он яростно поклонился. "По какой добродетели смею я принять такую необычайную милость? Моя скромная верность одна лишь обещает расследовать пожар в Пинчэне для Вашего Величества. Что касается важной должности центрального министерства—" Горькое осознание наполнило его горло, вспоминая вчерашний взгляд на агентов Цуй, исчезающих в тенях переулков. Это внезапное повышение явно бросило его в эпицентр конфликтов Сяньбэй-Хань.

Цуй Хао лично поднял его, ладонью надавив на дрожащее плечо. "Знаете ли вы, министр Чжао, что Пинчэнь кипит слухами о 'гневе небес'? Знать Сяньбэй точит клинки, пока ханьские чиновники трусят. Когда Его Величество дает вам печать заместителя директора," его голос понизился до заговорщического шепота, "он дарует не честь, а Меч Власти, чтобы подавить это смятение." Пальцы незаметно сжались. "Не ошибитесь в намерениях императора, даруя вам 'полномочия на расследование с печатью'."

Чжао Хань уставился на слабую улыбку в глазах Цуй Хао, холод полз по его затылку, как обморожение сквозь шелк. Эта улыбка напоминала глазированные сахаром десерты на банкетных столах Лояна – приторно сладкие, но с вкраплениями льда. Внезапно он вспомнил марионеток, которых видел на улице Вермилион Берд, их великолепные костюмы покачивались, пока теневые манипуляторы тянули невидимые нити. Теперь он почти видел, как шелковые шнуры поблескивают между кончиками пальцев Цуй Хао, незаметно обвиваясь вокруг его горла.

"Этот подданный повинуется указу." Его голос вырвался из груди, как сухие листья, раздавленные под колесами повозки. "Благодарность за великодушную милость Вашего Величества и рекомендацию Премьер-министра." Когда его лоб коснулся кирпичей с запахом плесени, влажность секретных туннелей поместья Цуй наполнила его память. Осознание поразило – с того момента, как Цуй Хао открыл рот с рекомендацией, сапоги Чжао уже ступили на путь, усеянный скрытыми ловушками.

Шаги Тоба Тао эхом отдавались в пустом зале стальным ритмом, его плащ, вышитый волчьей головой, колыхал воздух над склоненной головой Чжао Ханя. Потревоженное пламя свечей дрожало, когда мимо проходил Цуй Хао, его рукава тянули за собой нити оседающего ладана, странно контрастировавшие с его прежними медовыми словами. Только когда дворцовые ворота с грохотом захлопнулись, их отголоски все еще несли последний императорский указ "Отбыть через три дня", Чжао осмелился поднять голову. Лотосовые узоры на кирпичах алых ступеней отражали его искаженную тень – смятый императорский указ, отлитый из плоти и кости.

Северный ветер вдоль официальной дороги рубил, как тупое лезвие, песок скрипел сквозь занавески кареты. Побелевшие костяшки пальцев Чжао сжимали отчеты о бедствиях с алыми пометками – "Девять из десяти дворов покинуты в Пинчэне" – символы кровоточили, как свежие раны. За каретой доспехи стражников сверкали холодным солнечным светом, который не мог осветить страдания вдоль обочины: мать в рваной одежде, прижимающая к себе мертвого младенца, скелетные пальцы все еще сжимают половину обугленного пшеничного стебля – единственный остаток урожая после пожара.

Рукав Чжао Сюэ коснулся его костяшек пальцев с инеем на рукаве. "Отец, смотри—" Через щель, которую она открыла в занавеске, придорожные толпы кишели, как муравьи. Некоторые поднимали обугленные деревянные резные изображения сяньбэйских волчьих тотемов; другие сжимали выцветшие родовые таблички ханьского рода. Противоположные символы сталкивались в горьком ветре, как скрещенные взгляды сяньбэйских и ханьских министров при дворе.

"Ханьские собаки!" Проклятие бородатого мужчины ударило по их карете, как брошенный гравий, испугав лошадей. Когда Чжао Хань распахнул занавеску, он поймал траекторию камня в воздухе. На зазубренном крае была красная глина, характерная для Пинчэна – как кровь, сочащаяся из подземного дворца в кошмаре прошлой ночи.

Меч капитана стражи со свистом вышел из ножен, но Чжао Хань схватил мужчину за запястье в середине движения. "Отступи". Его сапог ударил по ступеньке кареты, подняв пылинки, которые сверкали, как обвинение. Хруст сухой травы под его официальными сапогами эхом отдавался слишком громко – вчера эти подошвы топтали гладкие, как нефрит, плитки дворца Тайцзи, сегодня они утопали в грязи проклятий простолюдинов.

Вопли старухи пилили грудь Чжао Ханя, как заржавевшее лезвие. "Голова моего сына все еще висит на зубцах Пинчэна…" Ее молочные глаза отражали его официальные одежды, мандариновый квадрат с облачным узором на его рукавах, истрепанный песчаными бурями, но все еще ярко украшенный. Воспоминание настигло его – скелетная рука его матери на смертном одре, все еще сжимающая лекарство, предназначенное для детей из трущоб Лояна, с последним вздохом.

"Старая мать". Его колени ударились о гравийную дорогу, разгоняя зимних ворон, клюющих мерзлую землю. "Если Чжао Хань не раскроет правду о пожаре, пусть эта желтая земля заберет мою официальную печать, пусть северные ветры разорвут эти служебные одежды!" Прежде чем эхо затихло, юбки Чжао Сюэ уже собрались в пыль, когда она опустилась на колени рядом с ним, серебряная заколка-бабочка дрожала в ее растрепанных ветром волосах, как мотылек со сломанным крылом.

Проклятия толпы оборвались, как лопнувшие струны лютни. Камни глухо падали на землю, рукава вытирали лица. Оставался только неумолимый ветер, обострявший боль в коленях Чжао – более ощутимую, чем любые придворные интриги, напоминая ему, что человек, стоящий на коленях, не заместитель директора, а смертный, едящий императорский рис, такой же, как эти люди, борющиеся за выживание.

После вечности, бородатый мужчина шагнул вперед, мозолистые руки подняли Чжао Ханя. Его голос надломился: "Господин, мы… не вас проклинаем. Эти годы войны…" Его большой палец коснулся обугленного стебля пшеницы, все еще зажатого в руке старухи. "Когда волки и драконы сражаются, муравьев под ними топчут."

Чжао Хань сжал огрубевшие от работы руки мужчины, его голос был серьезным, как храмовые колокола. "Этот скромный чиновник понимает. Когда это дело завершится, я лично подам прошение Императору о налоговых льготах и политике восстановления. Я прошу только вашего доверия."

Когда толпа рассеялась, как осенние листья перед ветром, Чжао вернулся в свою карету со свинцовыми конечностями. Пейзаж проносился мимо его окна – скелетообразные деревья, цепляющиеся за оловянное небо, столбы дыма, окрашивающие северные горизонты. Он знал, что впереди дорога таит не только тайну огня; она требовала восстановления разорванных нитей между троном и народом.

Колеса кареты скрипели, как старые ученые. Большой палец Чжао провел по недавно приобретенной печати заместителя директора на поясе, ее ледяной нефрит прокусывал парчу. Где-то за этими обледенелыми полями ждали опаленные огнем ворота Пинчэна, а также ответы, которые могли гореть ярче самого пламени.

Карета резко подпрыгнула у окраины Пинчэна. Когда Чжао Хань отдернул занавеску кареты, едкий запах гари и гнилой земли ударил по его чувствам. Его зрачки сузились – некогда внушительные городские стены теперь стояли как сломанные ребра, дым, питаемый углями, вился из каменных щелей, как гной из гниющей раны титана. Над руинами обугленные остатки знамени Вэй развевались на осеннем ветру, как скорбные призраки.

"Мой господин, городские ворота." Хриплый голос капитана стражи прервал тишину, когда он указал на искривленную железную решетку. То, что должно было быть внушительным барьером, теперь напоминало металлолом, изгрызенный колоссальными челюстями, его скрученные остатки были втиснуты по диагонали в разрушающиеся валы. Когда их карета медленно проезжала, колеса хрустели по обломкам – скрежещущие стоны черепичных осколков и сломанных кирпичей поднимались, как предсмертный плач умирающего города под их весом.

Колеса кареты остановились, когда Чжао Сюэ крепче сжала рукав отца. Сквозь дрейфующий пепел, скелетообразные остатки торговых лавок и домов торчали, как почерневшие зубы, их обугленные балки все еще удерживали очаги пламени. Угли танцевали макабрический вальс с ветром, рождая новые огни там, где они касались мертвых.

"Отец…" Шепот Чжао Сюэ замер, когда ее взгляд упал на наполовину зарытую фигуру – обугленные конечности, свернувшиеся эмбрионом под обрушившейся черепицей. Ее ногти впились в шелковый рукав Чжао Ханя, пуская кровь, которую никто не заметил.

"Магистрат Чжао! Магистрат Чжао!" Из дыма появилась фигура, покрытая грязью, его некогда зеленые чиновничьи одежды теперь были цвета траура. Исполняющий обязанности магистрата Чжан Хэн споткнулся о обломки, его старые колени подогнулись, пока Чжао Хань не поймал его. "Этот скромный чиновник вел записи… схемы пожара… они не имеют смысла…"

Чжао Хань поддержал дрожащего мужчину, его ладонь оказалась испачкана пеплом и чем-то более темным. Позади них уцелевшая сторожевая башня застонала, когда пламя поглотило ее последний опорный луч. Где-то в руинах обугленная кукла ребенка смотрела в небо пуговичными глазами, ее фарфоровое лицо было расколото в постоянном крике.

"Магистрат Чжан, оставьте формальности." Взгляд Чжао Ханя скользнул по тлеющим руинам. "Что здесь на самом деле произошло?"

В смехе Чжан Хэна была горечь полыни. "Три дня и три ночи бушевал ад. Девять из десяти домов погибли. Зернохранилища, сокровищницы – все в пепел."Его испачканные чернилами пальцы дрожали. "Но хуже пламени…" Он наклонился ближе, понизив голос до шепота: "Говорят, это божественное возмездие. Наказание Будды."

Спина Чжао Ханя напряглась. "Наказание Будды? Объясни."

"Все храмы уцелели нетронутыми." Старый чиновник указал на далекие золотые крыши, сияющие сквозь дым. "Пока простолюдины голодают в пепле, храмовые дворы задыхаются от дыма благовоний. Люди верят, что мы оскорбили небеса." Его слезящиеся глаза впились в Чжао. "Но я видел огненные узоры – пламя двигалось против ветра. Это не было деянием бога."

Мучительный вопль женщины прорезал дымный воздух. Горло Чжао Ханя сжалось, когда он опустился на колени рядом с ней, его официальные сапоги утопали в пепле, который все еще излучал остаточное тепло. Ребенок на ее руках лежал с восковым лицом, крошечные пальчики свернулись, как обугленные бутоны роз.

"Старшая сестра", начал он, но покрытая грязью рука женщины с удивительной силой сжала его запястье.

"Скажи нам, какой грех мы совершили!" Ее потрескавшиеся губы дрожали, глаза отражали адское свечение все еще тлеющих руин. "Почему Будда наказывает голодных, пока храмовые амбары переполнены?"

Чжан Хэн сделал неудачное движение, чтобы вмешаться. Чжао Сюэ молча предложил их последний бурдюк с водой, но тонкая, как ветка, рука женщины отмахнулась от него, и этот жест заставил угли закружиться, как проклятые души.

Северные ветры несли искры по выжженной земле – метель багровых снежинок. Чжао Хань смотрел на веки мертвого ребенка, нежные, как рисовая бумага, и не находил ответов в пепле.

Чжао Хань встретил опустошенный взгляд женщины, вина и ярость бурлили, как расплавленное железо, в его груди. Вина за то, что как имперский чиновник, он не смог оказать своевременную помощь; ярость за то, что кто-то использовал суеверия, чтобы манипулировать сердцами, пока люди голодали.

"Сестра", поклялся он, сжимая крошечную ручку ребенка, уже окоченевшую в смерти, "этот огонь был не небесным наказанием, а рукотворным актом злобы. Я вытащу правду на свет". Пепел закружился вокруг его клятвы. "Помощь зерном прибудет в течение нескольких дней. Вы переживете это".

В глазах женщины вспыхнул огонек надежды, прежде чем погаснуть. "Господин", прохрипела она, ее голос трещал, как сухой пергамент, "вы действительно собираетесь спасти нас? У нас даже нет крова…" Ее слова растворились в едком воздухе, поглощенные хором хныканья, доносившегося из руин вокруг них.

Взгляд Чжао Ханя скользнул по опустошению. Сквозь зазубренные зубы разрушенных стен он увидел их – призрачные фигуры в рваных лохмотьях, их плоть прилипла к костям, как расплавленный воск. Некоторые сидели на корточках в затененных углублениях, дрожа, как будто сама земля могла поглотить их. Другие копались в обломках скелетными пальцами, выискивая личинки жуков или полусгнившие корни. Запах отчаяния висел гуще пыли – живое существо, которое обволакивало язык и жгло легкие.

"Магистрат Чжан", Чжао Хань поднялся на ноги, пепел хрустел под его сапогами. Молодой чиновник, круживший у его локтя, вздрогнул, как воробей. "Соберите всех трудоспособных. Проведите перепись выживших. Отметьте любое строение, у которого еще есть крыша". Его рука в перчатке рассекла сернистый воздух в сторону разрушающихся городских ворот. "И отправьте гонцов в соседние префектуры – нам нужны поставки зерна, сколько они смогут выделить".

Пауза. Затем, тише: "Теперь покажите мне храм".

Горло Чжан Хэна дернулось. "Как прикажете, господин Чжао. Хотя…" Его взгляд метнулся к южному кварталу, где дым клубился, как мстительные духи. "Беженцы превратили святилище Будды в крысиное гнездо. Даже наши охранники не осмеливаются туда заходить после наступления темноты".

Невысказанное предупреждение повисло между ними – как храмовые балки теперь несли петли вместо молитвенных флагов, как отчаяние вырезало клыки в некогда благочестивых устах. Большой палец Чжао коснулся рукояти из акульей кожи на его поясе. "Тем более", сказал он, "чтобы увидеть, каких демонов они призвали".

Чжао Хань повел группу к храму, пепельно-серые следы отмечали их путь через руины. По пути изможденные крестьяне стояли на коленях, прижав лбы к потрескавшейся земле, сжимая сморщенные хурмы или горсти диких хризантем – подношения, более подходящие для могилы нищего, чем для святого места. Их потрескавшиеся губы шевелились в безмолвных мантрах, как будто одно лишь благочестие могло превратить увядшие лепестки в рисовые лепешки.

Киноварные ворота храма возвышались, как свежепролитая кровь, на фоне обугленного пейзажа, золотые черепичные крыши сияли непристойной роскошью. Изнутри доносилась наркотическая сладость сандалового благовония, его струйки обвивались вокруг резонирующего гула бронзового колокола – жестокая пародия на мир.Чжао остановился под десятиметровой статуей Майтрейи, чье позолоченное брюхо сотрясалось от безмолвного смеха. Глаза Будды, инкрустированные лазуритом, казалось, следили за ним. Что тебя питает? – подумал он, поглаживая большим пальцем кинжал, спрятанный в рукаве. Их молитвы или их отчаяние?

Они углубились в монастырь, пробираясь сквозь море верующих, толпившихся перед главным залом, локти летали, когда прихожане толкались, чтобы возложить благовония. Чжао Хань проложил себе путь сквозь толпу, его взгляд следователя осматривал архитектуру комплекса. Его внимание привлек методичный план храма – никаких соломенных карнизов или сараев, прижатых к стенам, центральные строения стояли изолированно, как шахматные фигуры. Удивительно, как все потенциальные источники топлива были убраны по периметру. Совпадение… или расчетливый замысел?

Магистрат Чжао, позвольте представить аббата Факуна. Чжан Хэн указал на пожилого монаха, чьи шафрановые одеяния, казалось, светились на фоне закопченного города за воротами.

Пожилой священнослужитель сложил натруженные ладони в приветствии. "Мир вам, магистрат. Наше скромное святилище удостоено вашей чести."

Чжао повторил жест, не отрывая взгляда. "Один вопрос тревожит меня, Достопочтенный. Когда пламя поглотило три городских квартала…" Его жест охватил нетронутые позолоченные крыши вокруг них. "Как монастырь остался невредимым?"

"Все явления возникают из причины и следствия." Голос аббата звучал с размеренным ритмом храмовых колоколов. "Возможно, Милосердный укрывает то, что остается чистым в этот век упадка." Его рукав задел резьбу лотоса, когда он говорил, кончики пальцев задержались на лепестках, не тронутых дымом.

Чжао Хань холодно усмехнулся. "Карма? Преподобный Мастер, знаете ли вы, что за стенами этого храма сотни людей умирают от голода и холода? Какие грехи они могли совершить, чтобы заслужить такие страдания?"

Аббат Факун долго молчал, прежде чем ответить, его голос был спокойным, но усталым. "Все страдания в этом мире проистекают из жадности, ненависти и заблуждения. Только через искреннюю преданность учениям Будды можно обрести освобождение."

Чжао Хань отказался от дальнейших споров и повернулся, чтобы уйти. Он знал, что от старого монаха мало полезной информации. Однако в глубине души он был уверен – этот храм, несомненно, был связан с великим пожаром еще невидимыми способами.

Выйдя из монастыря, он обнаружил, что над Пинчэном сгущаются сумерки. Умирающее солнце окрасило небо в кроваво-красный цвет, окутав разрушенный город мрачным багровым сиянием. Стоя на вершине городских стен, Чжао Хань осматривал выжженную землю внизу, его решимость закалялась, как сталь.

Несмотря на предстоящие препятствия, он раскроет правду – справедливость для жителей Пинчэна восторжествует. Даже если это будет означать противостояние могущественным. Даже если это будет стоить ему жизни.

Пронизывающий ветер нес мелкий пепел над разрушенными стенами, когда Чжао Хань брел по выжженной земле, каждый шаг был подобен хождению по разбитому хребту Пинчэна. Возле обрушившегося угла улицы группа детей сбилась под тем, что осталось от карниза крыши. Их скелетообразные тела были едва прикрыты рваными мешковинными одеяниями, но они сжимали грубо вырезанные деревянные фигурки Будды, бормоча молитвы потрескавшимися губами. Когда Чжао Хань приблизился, они разбежались, как испуганные зайцы, оставив лишь обрывки песнопений "Амитабха", висящие в пепельном ветре.

"Ваша честь, сюда." Голос Чжан Хэна раздался сзади, окрашенный осторожным почтением. Он провел Чжао Ханя в узкий переулок, где смрад разложения смешивался с приторным храмовым благовонием. У входа в проход на коленях стоял пожилой мужчина с пятнами крови на лбу, не обращая внимания на миску с мутной водой перед ним, бесконечно повторяя: "Милосердие Будды… милосердие Будды…"

Когда они завернули за угол, открылась поляна – то, что когда-то было оживленным рынком, теперь стало местом сбора буддийских преданных. Тысячи простолюдинов стояли на коленях или сидели рядами, держа в руках грубые подношения – некоторые сжимали дикие травы, другие – половину куска почерневшей лепешки. Их глаза, сияющие рвением и преданностью, были устремлены на великолепный золотой храм в центре.

"С тех пор, как случился пожар, так происходит каждый день," вздохнул Чжан Хэн. "Люди скорее будут голодать, чем пропустят свое паломничество сюда. Некоторые даже жертвуют храму свои последние крохи еды."

Несколько дней спустя, несмотря на усилия Чжао Ханя по оказанию помощи, ситуация только ухудшилась. Расстроенный, он сам вышел на улицы. Его брови нахмурились, когда его взгляд скользнул по толпе – женщина держала на руках плачущего, истощенного младенца, но, казалось, была глуха к его слабым крикам. Ее пальцы бессмысленно размазывали пепел по лбу, когда она бормотала: "Бодхисаттва защити нас,"Бодхисаттва защити нас…

Ворота храма стояли широко распахнутыми. Монахи с методичным спокойствием собирали подношения от людей, их лица украшали безмятежные, отработанные улыбки. Чжао Хань шагнул вперед, но был остановлен двумя фигурами в рясах.

"Почтенный благодетель, пожалуйста, остановитесь", – произнес один монах. "Эта священная земля не для праздных посетителей".

"Я Чжао Хань, недавно назначенный магистрат Пинчэна". Он показал свой официальный знак. "Я здесь, чтобы расследовать состояние храма после пожара".

Монахи обменялись взглядами и слегка поклонились. "Так это магистрат Чжао. Пожалуйста, подождите минутку, пока мы сообщим настоятелю".

Пока он ждал, Чжао Хань заметил груду совершенно новых деревянных ведер, сложенных в углу храма, все еще блестящих от влаги. Заинтригованный, он подошел ближе, чтобы осмотреть их, но тут появился Мастер Факонг в сопровождении нескольких монахов.

"Магистрат Чжао, могу я спросить, что привело вас сюда сегодня?" Мастер Факонг оставался таким же невозмутимым, как всегда.

"Мастер", – Чжао Хань указал на деревянные ведра в углу, – "эти ведра – они появились только после пожара, не так ли?"

Мастер Факонг улыбнулся. "У вас острый глаз, магистрат. Эти ведра были специально подготовлены храмом в качестве меры предосторожности против пожара. Благодаря им храм был спасен".

"О?" Чжао Хань поднял бровь. "Однако, насколько известно этому чиновнику, пожар в Пинчэне был сильным и быстро распространялся, превращая близлежащие здания в пепел. Как так получилось, что ни одна черепица этого храма не пострадала?"

Мастер Факонг сложил ладони вместе. "Все это по милости Будды".

Чжао Хань собирался возразить, когда из толпы раздался шум. Несколько крестьян подбежали, неся носилки, на которых лежал едва живой старик. "Мастер! Пожалуйста, спасите моего отца!" Молодой человек упал на колени, слезы текли по его лицу. "Мы не ели три дня, а мой отец, он…"

Мастер Факонг взглянул на старика и тихо вздохнул. "Жизнь и смерть предопределены. Было бы лучше, благодетель, подготовиться к уходу вашего отца".

"Мастер!" Молодой человек схватился за рясу Факонга. "Разве вы не говорили, что Будда милосерден? Пожалуйста, спасите моего отца!"

Мастер Факонг осторожно высвободил свою рясу и сказал: "Благодетель, время вашего отца пришло. Если он посвятил свое сердце Будде, он непременно переродится в лучшей жизни".

Чжао Хань больше не мог стоять в стороне. Он шагнул вперед и заявил: "Магистрат Чжан, немедленно выделите зерно из официального зернохранилища этому храму – этих людей нужно накормить в первую очередь!"

"Магистрат, вы не должны!" Выражение лица Мастера Факонга потемнело. "Запасы зернохранилища уже скудны. Если их распределить безрассудно, это может привести к катастрофе позже".

"А позволить людям голодать не приведет к катастрофе?" – отрезал Чжао Хань, сверля монаха взглядом. "Как магистрат Пинчэна, мой долг – ставить выживание людей на первое место".

Мастер Факонг замолчал, слегка покачав головой, в его глазах мелькнул холод – слишком слабый, чтобы большинство заметило.

Еда была быстро доставлена, но люди не бросились вперед. Они смотрели на провизию в своих руках, затем на храм, их глаза были полны колебаний. Наконец, молодой человек, который умолял ранее, первым встал на колени. "Магистрат, мы… мы не можем принять эту еду. Если Будда обидится…"

"Глупо!" – рявкнул Чжао Хань. "Наполнить желудки – вот что важнее всего! Вы будете стоять и смотреть, как ваши семьи голодают?"

"Вы не понимаете, Магистр," прошептал Чжан Хэн рядом с ним. "Монахи проповедуют, что недавний пожар был наказанием Небес для людей—что только искренняя преданность Будде может спасти их от дальнейших бедствий. Люди были… убеждены. Они боятся бросить вызов воле Будды и навлечь на себя еще больше несчастий."

Чжао Хань почувствовал, как волна беспомощности нахлынула на него, когда он смотрел на толпу людей, измученных голодом и страхом, его сердце было полно горя и негодования. В этот момент послышался звук спешных копыт. Стражник галопом подъехал на лошади, резко осадив ее перед Чжао Ханем. "Господин, мы получили известие из резиденции магистра—она тоже сгорела."

Чжао Хань на мгновение замер, затем горько рассмеялся. Казалось, кто-то не хотел, чтобы он должным образом расследовал это дело в Пинчэне. "Понятно," сказал он. "Давайте найдем место, где можно пока остановиться. Мы продолжим расследование завтра."

Ночь сгущалась, когда Чжао Хань стоял во временном дворе, глядя на мерцающие огни далекого храма. Они покачивались в темноте, как жуткие, наблюдающие глаза. Он знал, что столкнулся с чем-то гораздо большим, чем простой пожар—за всем этим скрывался обширный заговор, и храм вполне мог быть ключом к его разгадке.

Ночь в Пинчэне была подобна одеялу, пропитанному чернилами, удушающему израненный город в своих тяжелых объятиях. Чжао Хань лежал на жесткой гостевой кровати в храме, беспокойно ворочаясь. Снаружи осенний ветер касался медных колокольчиков, висящих под карнизами, их слабый звон шептал городские тайны в темноту.

"Отец, ты еще не спишь?" Чжао Сюэ тихонько толкнула дверь, держа в руке масляную лампу. Тусклый свет придавал ее лицу бледность, ее глаза были полны беспокойства.

Чжао Хань сел и взял предложенную ею чашку чая, сделав глоток. "Не могу уснуть. Этот храм может казаться мирным на первый взгляд, но есть подводное течение—что-то в нем не так."

Как только он это сказал, снаружи послышались торопливые шаги. "Господин! Господин!" Стражник срочно позвал из-за двери. "Мы нашли что-то необычное за городом—это похоже на подземную камеру!"

Чжао Хань тут же встал, накинув верхнюю одежду. "Пойдем. Отведи меня туда."

С фонарями в руках группа пробиралась через обломки и пепел, устилавшие землю, направляясь за городские стены. Лунный свет разливался, как вода, по выжженной земле, придавая жуткое свечение и без того зловещей сцене. Пройдя примерно полчаса, они прибыли на участок пустоши. Дикая трава росла спутанными клочьями, и несколько засохших деревьев криво стояли, их узловатые тени растягивались по земле в бледном свете.

"Господин, прямо здесь," стражник указал на слегка просевшую часть земли. "Мы наткнулись на это случайно—почва здесь выглядит иначе, чем остальная."

Чжао Хань присел, чтобы рассмотреть поближе. Действительно, земля здесь была темнее по цвету и имела признаки того, что ее тревожили. "Выкопайте это," приказал он без колебаний.

Солдаты взяли мотыги и начали копать. По мере того, как земля постепенно расчищалась, медленно показался вход, вымощенный плитами из голубого камня. Чжао Хань шагнул вперед и с усилием отодвинул тяжелую плиту—вырвался влажный, затхлый запах.

"Будьте осторожны—это может быть ловушка," предупредил он. Несколько стражников, с фонарями в руках, осторожно спустились по каменным ступеням. Внизу лежал длинный туннель, в стенах которого были встроены масляные лампы. Стражники зажгли их одну за другой, и тусклый свет осветил проход впереди.

Туннель извивался и поворачивал, его назначение было неизвестно. Чжао Хань и его люди продвигались вперед, их шаги гулко отдавались в пустом проходе. Пройдя примерно столько времени, сколько требуется для сгорания палочки благовоний, впереди показалась каменная дверь. Она была плотно закрыта, украшена замысловатой резьбой и имела углубление в центре—явно требовался ключ, чтобы ее открыть.

"Осмотрите территорию."""""Ищите механизм," приказал Чжао Хань. Группа начала осматривать окрестности, пока, наконец, охранник не заметил выступающий камень в углу. При легком нажатии раздался резкий щелчок, и каменная дверь медленно распахнулась.

Увиденное внутри ошеломило всех. Обширная камера была завалена золотыми слитками и серебряными слитками, их поверхности ослепительно сверкали под светом фонарей. Стопки золота были выше человеческого роста, а серебряные слитки аккуратно уложены в деревянные ящики. Драгоценные свитки каллиграфии, картины и украшения украшали стены.

"Это… это практически сокровищница," ахнула Чжао Сюэ в изумлении.

Чжао Хань нахмурился, на мгновение погрузившись в размышления. "Этот клад золота и серебра намного превосходит то, что могла бы иметь любая обычная семья. Почему он спрятан здесь? И какая связь у него с пожаром в Пинчэне?"

Он шагнул вперед, подняв золотой слиток, чтобы внимательно его рассмотреть. На металле были выбиты иероглифы "Тайпин Чжэньцзюнь" – эпоха правления императора Тайу. "Они, должно быть, из императорских хранилищ," пробормотал он, ощущая тяжесть истории в своей ладони.

Внезапный крик охранника пронзил тишину камеры. "Ваше превосходительство! Здесь запечатанное письмо!"

Чжао Хань взял письмо и развернул его, его выражение лица мгновенно потемнело. Почерк был безошибочно знаком – почерк Цуй Хао. В письме говорилось:

"Золото спрятано в подземном хранилище Пинчэна. Заберите его, когда придет время для реконструкции. Помните – это дело должно оставаться в секрете любой ценой."

"Значит, здесь что-то еще," пробормотал Чжао Хань, передавая письмо своей дочери. "Почему Цуй Хао спрятал такое огромное состояние здесь? И почему он скрывал это от императора?"

Чжао Сюэ изучала письмо, ее брови нахмурились от замешательства. "Отец," медленно сказала она, "ты думаешь, это может быть связано с Великим пожаром в Пинчэне? Мог ли кто-то намеренно устроить пожар… чтобы скрыть этот секрет?"

Чжао Хань мрачно кивнул. "Более чем вероятно. Похоже, мы наткнулись на заговор куда более масштабный, чем мы предполагали." Его пальцы рассеянно водили по краю золотого слитка. "Этот клад… вполне может стать ключом к разгадке правды о пожаре."

Чжао Хань повернулся к стражникам, его голос прорезал сырой подземный воздух, как клинок. "Немедленно опечатайте эту камеру—никто не войдет без моего прямого приказа." Его рука бессознательно сжалась вокруг слитка. "На рассвете я отправлю доклад Его Величеству с подробным описанием нашего открытия."

Когда они вышли из хранилища, бледные пальцы рассвета уже тянулись по горизонту. Чжао Хань изучал сумеречное небо цвета синяка, его нутро сжималось от беспокойства. Этот золотой клад был лишь первой нитью, которую он вытянул из гобелена теней—и он с холодной уверенностью знал, что узор, который он раскрывал, запутает весь двор.

Какие бури вызовет это проклятое сокровище? Какие гниющие скелеты могут вывалиться из шкафов императорской семьи? Вопросы висели тяжело, как утренний туман, без ответов, еще не записанных в небесной книге.

Утренний туман все еще окутывал Пинчэн, когда Чжао Хань и его стражники прибыли к входу в подземное хранилище за городскими стенами. Тайное золото, обнаруженное накануне ночью, холодно мерцало в свете рассвета, отбрасывая бледный оттенок на их лица. Каменная дверь стояла приоткрытой, выпуская затхлый запах сырой земли, смешанный с металлическим привкусом золотой фольги. Двое стражников закрепляли деревянные ящики пеньковыми веревками, слитки выглядывали из углов, как свернувшаяся кровь в тумане.

"Мой господин," доложил капитан стражи, опустившись на одно колено, края его журнала были влажными от утренней росы. "Триста ящиков золота, пятьсот серебра и еще двенадцать, содержащих нефритовые артефакты и свитки."

Чжао Хань провел пальцами по печати "Тайпин Чжэньцзюнь", оттиснутой на крышке ящика, патина в углублениях была шершавой на ощупь. Внезапно он вспомнил письмо от Цуй Хао, которое он развернул под мерцающим светом лампы—иероглифы были тревожно точными, последняя фраза "когда придет время" расплывалась по бумаге, как темное, зловещее пятно.

"Погрузите все на повозку." Голос Чжао Ханя был хриплым, его взгляд пронзал тенистые углубления хранилища, где все еще скрывались нетронутые отсеки. "Десять человек остаются на страже. Остальные сопровождают конвой." Когда он повернулся, его халат задел бронзовый подсвечник—пламя сильно дрогнуло, отбрасывая резьбу апсар грота на груды золота, как небесные существа, ступающие по смертному богатству.

Скрипучий конвой отправился, когда колокольно-барабанная башня Пинчэна отбила час перед рассветом. Девять тяжелых повозок стонали в процессии, их колеса трещали по выжженной огнем земле, как будто ступали по хрупким костям. Даже боевые кони, казалось, склонялись под тяжестью истории, их железные подковы ударялись о разбитую плитку, высекая искры, которые гасли в воздухе.

Ехавшая на гнедой кобыле рядом с каретой отца, Чжао Сюэ изучала императорские желтые печати, обвившиеся вокруг балок повозки, как спящие змеи. "Отец," наконец спросила она, "почему мы не можем использовать это золото, чтобы накормить голодающих сейчас?"

Чжао Хань поднял занавеску кареты. В утреннем свете он видел мелкие бисеринки пота на лбу дочери, ее выбившиеся у висков волосы были растрепаны рассветным ветерком. Он протянул руку, чтобы поправить ее ленту для волос, его кончики пальцев коснулись ее холодного мочки уха. "Чжао Сюэ, ты помнишь, что видела прошлой ночью в храме?" Он посмотрел на далекий монастырь, где дым благовоний все еще вился в небо. Его красные стены резко выделялись на фоне пепельных руин. "Люди предлагали свои последние крохи хлеба Будде, но отказывались от правительственного зерна—они верят не в золото. Чтобы править этой землей, Император должен обеспечить, чтобы его благосклонность достигала страждущих, а не нас. Эти запасы золота—только Сын Неба имеет право ими распоряжаться."Караван карет был остановлен у городских ворот толпой простолюдинов. Во главе их стоял пожилой мужчина, державший щербатую глиняную миску, на дне которой лежало несколько заплесневелых зерен проса: "Господин мой, говорят, из подземного дворца извлекли золото – это было благословение Бодхисаттвы?" За ним кто-то поднял маленькую статуэтку Будды, вырезанную из обугленного дерева, покачивающуюся на утреннем ветру.

Чжао Хань спешился, его сапог раздавил под ногой наполовину сгоревший нефритовый кулон. "Старый дядя, разве ты не знаешь, что это золото всегда принадлежало императорской семье?" Он указал на официальную печать на карете – вышитого пятипалого золотого дракона на ярко-желтом шелке, такого живого, что казалось, он готов взлететь под солнечными лучами. "Его Величество, узнав о страданиях Пинчэна, приказал этому чиновнику вернуть золото для восстановления города. Как только новые стены поднимутся, таким старейшинам, как вы, больше не придется спать в руинах."

Затуманенные глаза старика уставились на эмблему дракона на императорской печати, прежде чем он внезапно опустился на колени и поклонился. "Да здравствует Его Величество!" Толпа последовала его примеру, их крики "Да здравствует!" поднимались и опускались, как волны, спугнув нескольких ворон с городских стен.

Чжао Сюэ наблюдала за непоколебимой осанкой своего отца и внезапно поняла, почему он настаивал на перевозке золота в Лоян – только поставив на сверкающее сокровище императорский знак, люди могли понять, что их истинным защитником был не какой-то далекий бог, а император Северной Вэй, восседающий на своем золотом троне.

Когда обоз достиг склона Шили на окраине Пинчэна, осенний ветер резко усилился. Стоя на вершине холма, Чжао Хань обернулся. Руины Пинчэна то появлялись, то исчезали в вихрях пыли, но шпиль пагоды храма оставался отчетливо виден – словно золотая шпилька, пронзающая небеса.

Его пальцы коснулись секретного послания в рукаве, адресованного Императору. Помимо доклада о золоте, оно предлагало использовать часть его для создания государственной школы в Пинчэне: "Научите людей читать, и они узнают, что Мандат Неба принадлежит императорской власти."

"Господин, впереди развилка," доложил капитан стражи, подъехав верхом. "Как и планировалось, один отряд пойдет по императорской дороге в Лоян, другой – по проселочным дорогам в Ючжоу."

Чжао Хань кивнул, его взгляд остановился на дворцовой страже, сопровождавшей золото. Эмблемы с волчьими головами на их груди развевались на ветру, резко контрастируя с алыми фениксами гарнизона Пинчэна. Он намеренно разделил сокровище на две партии – тридцать ящиков демонстративно отправили по главному маршруту, в то время как основная часть путешествовала незаметно, замаскированная под купеческий обоз, по отдаленным горным тропам.

"Запомни это," Чжао Хань схватил капитана за запястье, его голос был острым, как лезвие. "Что бы ни случилось, защищай императорскую печать любой ценой."

Капитан прижал кулак к эфесу меча в сяньбэйском приветствии. Когда стук копыт затих, Чжао Хань услышал его последние приказы людям: "Если нападут бандиты, сначала перережьте поводья – пусть повозки опрокинутся в овраг. Золото может быть потеряно, но достоинство Императора не должно быть сломлено."

Когда сумерки окутали землю, обоз укрылся в полуразрушенном храме. При мерцающем свете костра Чжао Хань снова просматривал бухгалтерскую книгу, когда сзади раздался шепот Чжао Сюэ:

"Отец… ты с самого начала знал, что письмо канцлера Цуя было ловушкой?"

Его кисть замерла на середине мазка. Свет костра танцевал между их тенями, отбрасываемыми на стену храма, удлиняя силуэт Чжао Сюэ, пока он не стал напоминать позу ее матери много лет назад – когда она стояла перед канцелярией лоянского магистра, требуя объяснить, почему он настаивает на расследовании скандала с соляными ваучерами.

"В тот момент, когда он отправил меня в Пинчэн, я стал пешкой в его игре." Чжао Хань отложил кисть и вытащил из одежд смятое письмо. В свете огня подпись "Цуй Хао" внизу казалась кровоточащей чернилами, символы были темными и вязкими. "Но даже пешка выбирает, куда упасть. Оставь это золото в Пинчэне, и храмы убедят использовать его для позолоты своих идолов. Доставь его в Лоян, и оно станет клинком в руке Его Величества."

Чжао Сюэ протянула ему миску с горячей водой, ее край был треснут, как кривая улыбка. "Но действительно ли Его Величество использует это золото для восстановления Пинчэна?" Она вспомнила женщину, которую они видели тем утром, прижимающую своего мертвого ребенка, все еще цепляющуюся за половину пшеничной лепешки, предназначенной для храмового подношения. "После всех страданий людей – что, если это все просто—"

"Чжао Сюэ." Чжао Хань прервал ее с несвойственной ему резкостью. "Стоять на своей позиции – значит хранить верность ее цели." Его взгляд скользнул к ночному небу за воротами храма – редкие звезды, за исключением мрака, окутывающего Пурпурный Запретный Город. "Когда твой дед служил генералом при императоре Тайву, он однажды сказал: 'Борьба между Ху и Хань не в крови, а в сердцах.' Теперь Его Величество стремится завоевать умы через буддизм, канцлер Цуй намерен укрепить двор золотом, а мы…" Его пальцы рассеянно коснулись нефритового кулона на поясе – наследия его матери. "Мы просто хотим, чтобы у жителей Пинчэна этой зимой была теплая еда."

В глубокой тишине ночи Чжао Хань сидел один на каменной мельнице перед храмом. Отдаленный вой волков испугал спящих ворон, заставив их с карканьем взлететь. Он вытащил огниво и поджег письмо Цуй Хао. Когда пламя взметнулось вверх,на мгновение ему показалось, что он видит все это – победный банкет в зале Тайцзи в Лояне, руку императора Тайву, поднимающую кубок с вином, расчетливый блеск в глазах Цуй Хао и того гвардейца, который ворвался, рискуя жизнью, пыль на его доспехах, рассыпающуюся по коврам, как толченое золото.

"Господин, пора сменить караул." Голос стражника вернул его в настоящее. Чжао Хань поднялся, сухие травинки зашуршали на его одежде. Внезапно он вспомнил маленькую деревянную статуэтку Будды, которую видел в руинах в тот день – детские руки все еще застыли в позе подношения, крупинки золотой пыли застряли в щелях пальцев, возможно, соскобленные с одного из тех самых сундуков с сокровищами.

Когда колонна снова двинулась в путь, восточное небо начало бледнеть, как брюхо рыбы. Наблюдая, как разрушенный храм исчезает в утреннем тумане, Чжао Хань внезапно почувствовал, что это путешествие с золотом похоже на сложную шахматную партию. Письмо Цуй Хао, указ императора, храмовый ладан, вопли людей – все это были фигуры на доске. И это золото в его руках, будь оно ключом к выходу из тупика или предвестником его гибели, теперь лежало окутанное утренним туманом, его истина скрыта.

Когда они проходили мимо журчащего ручья, Чжао Сюэ внезапно указала на воду и воскликнула: "Отец, смотри!" Несколько хлопьев золотой фольги плавали в чистом ручье, преломляя радужные оттенки в свете рассвета. Чжао Хань наклонился и поднял один – тонкий, как бумага, с едва различимыми иероглифами "Тайву". Это были церемониальные золотые листья, брошенные, когда император Тайву впервые взошел на трон.

Он вдруг вспомнил: под старой дворцовой черепицей Пинчэна когда-то были зарыты такие же пластины как символы "Вечной Стойкости Императорской Власти". Теперь, рассеянные пожарами и унесенные потоками, они топтались под ногами любого прохожего.

"Береги это", Чжао Хань передал золотой лист дочери. "Когда Пинчэн будет отстроен, пусть эти пластины позолотят табличку городских ворот – чтобы люди знали, что императорская власть, подобно золоту, остается незапятнанной даже сквозь огонь".

Когда Чжао Сюэ взяла хрупкую пластину, она заметила новые белые пряди на висках отца, слегка дрожащие на утреннем ветру – словно снег, опустившийся на позолоченный свет.

В полдень колонна достигла развилки. Основной отряд поднял облака желтой пыли, отправившись по императорской дороге. Чжао Хань наблюдал за яркими императорскими печатями, сверкающими на солнце, когда вдруг сзади донесся слабый звон храмового колокола – утренний колокол, который должен был звонить на рассвете, теперь звучал в полдень, его ноты несли невыразимое запустение. Это казалось и прощанием с груженной золотом колонной, и предупреждением о надвигающейся беде.

Он покачал головой, отгоняя мысль. Натянув поводья, он посмотрел в сторону Лояна – туда, где ждал Император, где интриговал Цуй Хао, где придворные орудовали кинжалами средь бела дня и ядами в тени. И в его руках это золото скоро станет самой ослепительной ставкой в их игре власти.

Укрепит ли оно трон или уничтожит его, он еще не мог знать. Была только дорога впереди – ибо позади него оставались взгляды ста тысяч душ Пинчэна, обеспокоенные глаза дочери и долг министра, который служил не только своему государю, но и всему царству.

С приближением сумерек колонна остановилась на почтовой станции. Чжао Хань сидел за деревянным столом, разворачивая лист рисовой бумаги – звук его растирающего тушь камня эхом отдавался тревожно громко в тишине. Он составлял свое второе послание Императору: не только сообщая о продвижении золота, но и подробно описывая отчаянное стремление Пинчэна к императорской милости и растущее влияние буддийских храмов.

Его кисть зависла над бумагой. Вдруг он вспомнил того старика из того утра – зерна проса на дне его щербатой миски, сверкающие в свете рассвета, поразительно похожие на золотые слитки, глубоко зарытые в подземных хранилищах.

"Отец, поешь каши". Чжао Сюэ принесла миску каши из диких трав, пар смягчал ее черты. "Магистрат Ли Фу из уезда Янцю прислал весть – возле Ючжоу замечены бандиты. Он предупреждает нас быть осторожными".

Чжао Хань кивнул, принимая миску, но оставляя палочки нетронутыми. Его взгляд скользнул к почтовой дороге снаружи, где золотая колонна завершала последние приготовления: стражники осматривали клинки, конюхи кормили лошадей ночным кормом. Все шло с методичной точностью, но воздух вибрировал от невысказанного напряжения.

Затем – стук копыт. Всадник галопом въехал на бешеной скорости. Когда человек спешился, Чжао Хань узнал в нем одного из разведчиков Пинчэна.

"Мой господин!" Разведчик опустился на одно колено. "У братских могил мы нашли три трупа—сяньбийские волчьи татуировки на руках, а это в их одежде—" Он протянул окровавленный шелковый мешочек. Внутри лежал обломок нефритового кулона, на поверхности которого был вырезан один иероглиф: Цуй.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.