Тория Кардело
Прядильщица Снов

Пролог

Аля с детства боялась зеркал.

Боялась, что нечто смотрело на нее из глубины стекла, наблюдало за каждым робким движением, издевалось и насмехалось, пока она беспечно жила. За иллюзией реальности могло скрываться нечто странное, необъяснимое и даже жуткое.

Она давно не верила в старые сказки. Давно выбросила все детские книжки и страшилки, спрятала пыльные диски с фильмами, сорвала со стен потускневшие плакаты.

Но одно осталось неизменным – она все еще боялась себя.

«Уродина!»

Самое болезненное, мерзкое и страшное слово, которое преследовало ее всю жизнь. Самый главный страх.

Аля стояла в огромном мрачном зале, окруженная бесконечными зеркалами. Потолок терялся во тьме, словно звездное небо, поглощенное черной бездной. Стены растворялись в полумраке, отчего создавалось ощущение одновременно замкнутости и безграничности пространства. Пол под ногами – гладкий, холодный, как поверхность замёрзшего озера – отражал ее силуэт криво, искаженно, будто намеренно уродовал и без того ненавистный образ.

«Ненавистный!»

Откуда-то сверху пробивался тусклый свет, дрожащий и нестабильный. Тяжелый воздух насытился запахом отсыревшей древесины – так пах старый шкаф в доме у бабушки, который вынесли после ее смерти.

«Странные воспоминания!»

Аля не понимала, где она, почему она здесь и зачем. Несмело поворачивалась по сторонам, и каждое движение отдавалось эхом, а отовсюду на нее смотрели зеркала, зеркала, зеркала…

«Где я? Почему я здесь? Кто я?»

Навязчивые мысли роились в сознании и вызывали необъяснимые приливы тревоги. Последнее, что она помнила, – мягкий, успокаивающий женский голос, приглушенный свет лампы и классическая музыка на фоне. Кажется, ноктюрны Шопена. Женщина предложила ей закрыть глаза, расслабиться и погрузиться в глубины подсознания.

И она оказалась здесь. В месте, где все границы стерты, где время и пространство идут иначе и не имеют значения… Колени дрожали все сильнее, внутренняя слабость нарастала, но она чувствовала – нужно понять, что привело ее сюда.

«Сон? Реальность?»

Она сделала неуверенный шаг, туфли тихо скользнули по гладкому полу. Отражения в зеркалах шевельнулись следом за ней, словно оживая. И вновь со всех сторон она отчетливо увидела самое ненавистное, самое омерзительное и презренное лицо. Свое собственное. Увидела каждый мелкий изъян, каждую неровность кожи, которую она старательно пыталась скрыть от мира и самой себя.

Спутанные рыжие волосы хлипкими прядями свисали на бледное лицо, слишком широкий нос неестественно выделялся на фоне пухлых щек, тонкие губы обветрились и почти потеряли цвет. Маленькие глаза под тяжелыми веками поблекли от усталости, печали и слез. Высыпания не красили и без того тусклую кожу. И вся ее фигура – невысокая, полная, слегка сгорбленная – потерялась в мешковатой одежде. Аля всегда одевалась так, чтобы скрыть собственную полноту, с которой безуспешно боролась с самого детства.

Внутри поднялась тошнотворная волна отвращения. Сердце сжалось, дыхание участилось. Отражения множились, искажались, превращались в жуткие и невероятно уродливое образы. Ей казалось, что сами зеркала ожили: они шептали, смеялись стеклянным хохотом.

«Уродина. Уродина!»

«Посмотри на себя! Ты никогда не будешь красивой!»

Губы каждого отражения искривились в мерзкой ухмылке, глаза сияли необъяснимой злобой.

«Никто не полюбит тебя, уродина… Толстая, неуклюжая уродина!»

Слова эхом разносились по залу, сплетаясь в хаос насмешек и упреков. Аля по привычке зажала уши – и теперь голоса звучали внутри головы, пронизывали каждую мысль.

«Тебе всего шестнадцать, а ты уже так одинока и омерзительна! И всегда будешь такой. До старости, до смерти».

Отражения начали меняться. Лица расплывались, искажались, превращаясь в тени из детских кошмаров. В глубине зеркал, как из небытия, возникли жуткие фигуры: высокий силуэт в черном плаще с капюшоном; кукла с разбитым лицом и пустыми глазницами; мрачный клоун с кроваво-красной дьявольской улыбкой. Образы, которые преследовали ее всю жизнь, особенно после смерти бабушки.

И вот она – снова жалкая маленькая девочка, прячущаяся под одеялом от ночных кошмаров. Она вспомнила, как боялась темноты, как представляла, что монстры притаились под кроватью и хотят унести ее под землю.

Тени потянули к ней свои длинные, изогнутые пальцы; их движения были медленными и зловещими. Они сами – холод и отчаяние. Але даже стало трудно дышать.

«Ты не сбежишь… Мы всегда рядом!»

Аля отступила назад, споткнулась и упала на пол. Холод камня обжег ладони, но она не почувствовала боли. Только страх. Он заполнил все ее существо, парализовал волю.

«Это не может быть правдой… Просто сны, видения».

Слёзы потекли по щекам, смешиваясь с каплями пота. Аля собрала остатки сил, с трудом поднялась и побежала. Ноги едва слушались, но она не останавливалась. Зеркала мелькали по сторонам, отражения кошмаров преследовали ее, наблюдали со злобой и ненавистью. Коридоры казались бесконечными, и каждый вел к залу с зеркалами. Шепот усиливался, превращаясь в оглушительный шум, а удары сердца отдавались в ушах монотонным, навязчивым эхом.

«Пожалуйста, прекратите! Пусть это закончится…»

И вдруг – тишина.

Аля остановилась, тяжело дыша; грудь сжалась от нехватки воздуха. Тени отступили, звуки растворились в безмолвии. Тусклый, холодный свет сменился мягким, почти волшебным желтоватым сиянием.

Посреди очередного зала с зеркалами словно из ниоткуда возникла девушка. Аля замерла, не веря собственным глазам.

Это она.

Аля вспомнила, что совсем недавно, решив изменить себя, она нарисовала картину. Красочную, наивную и абсолютно несбыточную картину с идеальным образом самой себя. Нарисовала образ Александры, которой она всегда мечтала стать.

Густые, роскошные рыжие волосы мягко струились по плечам, сияя, словно отполированная медь. Зеленые глаза – яркие-яркие, как весенняя зелень после долгих холодов – смотрели прямо на нее с теплотой и даже сестринской заботой. На гладкой и светлой, как фарфор, коже не выделялось ни единого изъяна, даже мелкой неровности или прыщика. Безупречна. Таинственна. И невероятно, просто сказочно красива! Особенно изящный нос, высокие скулы и нежные губы, изогнутые в мягкой улыбке.

Великолепное бальное платье насыщенного изумрудного цвета, расшитое узором из серебряных нитей, подчёркивало ее стройную фигуру, как у моделей с обложек старых журналов. При каждом ее движении ткань переливалась, отчего у Али невольно возникало ощущения нереальности, неправильности, иллюзорности…

«Словно принцесса из сказки!»

Аля не могла отвести взгляд. Сердце замерло, а голова закружилась от бури чувств – восхищения, зависти, надежды и, несомненно, страха.

Она боялась. И хотела подойти ближе. Прикоснуться к собственному идеалу.

Девушка добродушно кивнула и протянула Але руку.

– Узнаешь меня?

Ее голос – словно песня ангелов из преданий.

Конечно, Аля ее узнала. С самого первого мгновения. И очень хотела ответить ей, спросить, как такое возможно, почему она здесь и как отсюда выбраться! Но слова застряли в горле. Она лишь прошептала одними губами:

– Ты – это я?

– Да, дорогая. Я – это ты. Та, которой ты всегда хотела быть. Воплощение твоих самых сокровенных желаний.

Зеркала вокруг них снова начали меняться. Кошмары исчезли, растворились в воздухе. Остался только идеальный образ девушки в зеленом платье. Аля огляделась вокруг себя в надежде, что больше никогда, никогда не увидит собственное мерзкое отражение.

Не увидела.

Аля хотела обрадоваться, вздохнуть с облегчением, но вздох почему-то застрял в горле. Она была, существовала в этом странном месте, но… не отражалась.

– Что происходит? – Внутри все похолодело от наступающей паники. – Почему я не вижу себя?

Девушка с картины сделала шаг вперед, ее хрупкие пальцы оказались совсем близко от руки Али.

– Потому что не хочешь видеть, – почти пропела она. – Я могу помочь тебе стать такой, как я. Освободить от всех страданий и сомнений.

Эти слова застелили сознание теплым, успокаивающим туманом. Даже внутреннее напряжение немного ослабло, но навязчивый, раздражающий голос сомнений все шептал где-то в глубине души, молил одуматься…

– Как? Что ты хочешь от меня? – Аля осмелилась посмотреть прямо в глубокие глаза незнакомки, чтобы найти ответы.

– Просто доверься и протяни свою руку. Твои страхи исчезнут, и мы станем единым целым.

Аля взглянула на ее ладонь. Она была так близко. Теплая, изящная, манящая. Только дотронуться.

Желание принять помощь разгорелось внутри жарким пламенем, но тут же потускнело, столкнувшись с невыносимым страхом. Страхом потерять что-то очень важное.

Часы, проведенные в одиночестве с утешающей музыкой. Любимые рисунки. Редкие моменты семейной радости.

«И все это – в ненавистной самой себе оболочке?»

– Что будет, если я соглашусь? Я стану тобой? – Аля сделала робкий шаг вперед и почти коснулась ее пальцев.

«Интересно, она живая? Или призрак?»

– Ты станешь лучшей версией себя. Все боли уйдут, а ты обретешь уверенность и счастье. Разве это не твоя мечта?

Сердце учащенно забилось, слезы навернулись на глаза. Предложение казалось заманчивым, почти магнетическим. Но внутренний голос продолжал упорно шептать:

– Какой ценой?

Какой ценой?

Глава 1. Зимнеградск

Родной город. Зимнеградск. Эти слова отдавались в груди Али Костровой тихим, протяжным эхом и вызывали смешанные чувства – от теплой ностальгии до странной, непривычно холодной отстраненности. Она смотрела в запыленное окно такси на знакомые виды, когда-то дорогие нежному детскому сердцу, но теперь… как будто совсем чужие.

Зимнеградск потерялся на Северо-Западе России и всегда отличался тишиной и особым душевным уютом, несмотря на холодный климат. По крайней мере, так казалось Але все десять лет, которые Костровы провели в Москве. Они покинули Зимнеградск, когда ей было всего шесть, и уехали навстречу новой жизни и новым возможностям, а квартиру сдали чужим людям. Але не нравилась шумная, суетная Москва, и она отчаянно желала вернуться, даже видела сны с любимым парком, мутноватым прудом, обнаглевшими голубями и утками и цветущими яблонями. Мечтала вновь посетить любимый кинотеатр с мамой и посмотреть мультфильмы под сахарный хруст попкорна. И просто почувствовать сладковатый запах родной, а не съемной столичной квартиры!

Вернулась. Но что-то здесь было не так. Вроде все осталось по-прежнему, но воспринималось иначе. Чуждым, незнакомым, далеким. Даже образы из воспоминаний поблёкли, стали пресными, серыми, безвкусными.

Переноска с котом Рыжиком дрожала у нее на коленях. Сквозь приоткрытую сетку Аля видела, как любимец нервничал и смотрел на нее беспокойными янтарными глазами.

«А ведь мы нашли Рыжика здесь. Он тоже отвык от Зимнеградска, как я…»

Сердце Али сжалось, и она на миг отвернулась от окна, осматривая салон машины, пропахший старой обивкой и пирожками с яблоками, которые мама купила на вокзале.

Отец тихо дремал на переднем сиденье, временами кивая головой в такт ухабам на дороге. Ветер из приоткрытого окна трепал его русые волосы, а на обветренных губах играла мягкая улыбка. В салоне машины тихо звучала песня «Александра» из знаменитого старого фильма, который Аля когда-то смотрела в гостях у бабушки. Водитель – коренастый седеющий мужчина средних лет – напевал под нос слова, периодически постукивая пальцами по рулю.

«Александра, Александра

Этот город наш с тобою

Стали мы его судьбою,

Ты вглядись в его лицо».

«Увы, не стали…»

Мама достала яблочный пирожок и с задорным видом протянула дочери.

– Будешь?

«Да куда мне еще твои пирожки! Ты худая и красивая, в машине занимаешь меньше места, чем я…»

Аля резко отодвинула руку матери, отрицательно помотала головой и снова повернулась к окну. Улицы Зимнеградска как будто застыли во времени, из которого Аля уже выросла. Перед ее глазами возникали знакомые серые кирпичные пятиэтажки и панельки с балконами, завешенными бельем и цветочными горшками. По асфальтированным дорогам, испещренным мелкими ямками, весело скакали воробьи и собирали крошки. Старушки в цветных платках мирно сидели на лавочках у подъездов, обсуждая последние новости. Сквозь шум дороги Аля слышала мирный, беззаботный детский смех, напоминающий ее собственную прошлую радость. Укутанные в легкие куртки люди спешили по своим делам, пряча лица от не по-летнему прохладного ветра. Казалось, даже само время здесь тянулось медленнее, чем в Москве, пропитанной тревожной неоновой суетой.

Рыжик тихо мяукнул и царапнул лапкой сетку переноски. Он словно чувствовал ее беспокойство, смятение, непонимание…

– Тише, милый, – прошептала Аля, проводя пальцами по сетке. – Скоро будем дома.

За окном начал накрапывать дождь, и мелкие капли скатывались по стеклу, отчего мир превращался в размытую акварель серых и золотых оттенков. Аля помнила, что конец августа в Зимнеградске всегда был непредсказуемым – таким же, как и ее будущее здесь…

– Что-то ты грустная какая-то. Что случилось, мой сладкий пончик? – Мама нежно потрепала Алю по плечу. – Переживаешь из-за переезда?

Словно «пончик» отозвалось болезненным уколом. Прозвище, которое в детстве звучало мило, теперь вызвало лишь бесконечное раздражение и ненависть к собственному телу.

«Пончик… Уродина. Толстая уродина!»

– Все в порядке, мам.

– Надо тебя по магазинам сводить. – Мама мягко провела по таким же рыжим, но вечно спутанным и непослушным волосам дочери. – Знаешь, я уже присмотрела пару бутиков в центре. У них такие потрясающие платья! Заодно и к школе тебе что-нибудь купим.

Аля вздохнула и хмуро опустила взгляд. Ей не хотелось обсуждать фигуру, одежду, новую школу. Она давно перестала понимать собственную мать. Та всегда была как солнечный луч – яркая, теплая и беззаботная. Она находила комфорт и радость везде, даже в мелочах. Аля же чувствовала себя жалкой, потерянной в этом мире тенью собственной матери, которой никогда не суждено стать такой же красивой, стройной и уверенной.

Она так и останется себе ненавистной.

Машина остановилась у старого кирпичного пятиэтажного дома с облупившимися балконами и потрескавшийся краской на окнах. Аля почувствовала, как все внутри сначала сжалось пружиной, а затем отчаянно и безудержно затрепетало. Родной, дорогой сердцу дом. Дом, в котором прошло ее детство, в котором осталось столько горячо любимых воспоминаний. Но и он теперь казался другим, словно за десять лет, пока там жили чужие люди, сама его душа канула в бездну, и на место ей пришли совсем другие духи, с другой памятью, другим прошлым и иной судьбой. Может быть, более новые, свежие и жизнерадостные, чем прежние, но совершенно чужие, потерявшие свою настоящую сущность.

И ее посетило незнакомое прежде, но такое томительное предчувствие, что она тоже боится потерять.

«Что за глупости? Это же наш дом! Наконец-то мы вернулись!»

Аля тряхнула головой, отгоняя ненужные мысли и тщетно пытаясь тоже ощутить нескончаемый оптимизм своей матери. Мама в это время потянулась к отцу, который все еще тихо дремал на переднем сиденье.

– Просыпайся, мой медвежонок, – она потрясла папу за плечо. – Приехали!

Отец неохотно открыл глаза, моргнул и обернулся на жену и дочь. Его спокойные серые глаза встретились с взглядом Али, и она заметила в них неиссякаемую тень усталости.

Аля крепче прижала к себе переноску с Рыжиком и вышла из машины следом за родителями; кот беспокойно переминался с места на место, и его глаза тревожно блестели из-за сетки. Отец направился к багажнику, а Аля на некоторое время замерла на месте, морщась от прохладного ветра и мороси. Огляделась вокруг. На двор, где все еще бегали и смеялись дети, на качели, где она соревновалась с подружками, кто выше, на песочницу, где теперь резвилась совсем другая ребятня. Полусонная безмятежность не покинула это место, но стала совсем иной, почти пустой…

Мама ловко подхватила сумку и нетерпеливо зашагала к подъезду, зазывая Алю и отца следом за собой.

Аля направилась за родителями, продолжая бороться с неотступными волнами тревоги. Она помнила каждую трещинку на стенах своего дома, каждый скрип ступеней. Но даже эти мелочи изменились! На стенах красовались новые граффити, откуда-то тянуло сыростью и чем-то чужим, незнакомым, напоминающим запах стирального порошка.

Квартира тоже была почти пустой. Пестрые обои выцвели, на полу лежали старые газеты, а мебель покрылась пылью. От прежних жильцов осталось лишь несколько коробок в углу.

Отец сразу решил проверить электронику, а мать отправилась на кухню, чтобы вскипятить воду. Аля поставила переноску с котом, открыла сетку, вытащила телефон из кармана и последовала за мамой. Ее глазам предстала мебель из детства – старый стол с облупившейся краской, железная раковина со следами ржавчины и газовая плита, на которой когда-то готовились семейные обеды. Там уже, словно выжидая, стоял чайник.

– Нужно будет заменить технику, – заметила мама, наливая воду. – Но это мелочи. Хорошо, что мы здесь, правда?

Но Аля ее не слушала – ее взгляд упал на несколько фотографий, висевших на стене. Фотографий, которые за десять лет никто не убрал и не перевесил. Сердечно любимых детских фотографий. Родители не стали их забирать при переезде в Москву, чтобы квартира окончательно не потеряла свою душу.

Аля невольно залюбовалась: вот она на пляже, вся в песке и с улыбкой до ушей; вот с папой катается на санках; вот с мамой лепит пирожки на кухне; вот она рисует и вся перепачкалась краской, а вот с ныне покойной бабушкой наряжает елку и смеется искренне и беззаботно.

От воспоминаний у Али защипало глаза и кольнуло в сердце, но ее отвлекла мать, у которой в тот момент зазвонил телефон – известная зарубежная песня из 90-х.

– О, с новой работы звонят. Наконец-то! Аля, последишь за чайником?

Аля кивнула и присела на табурет, ощутила холод металла через ткань брюк. Мама вышла в коридор, и на кухне воцарилась тишина, нарушаемая монотонным тиканьем старых часов. В это время в приоткрытую дверь скользнул выбравшийся из переноски кот Рыжик, начал исследовать комнату, нюхать углы и тихо мурлыкать. Видимо, тоже не узнал родной дом…

– И тебе здесь непривычно, да? – Аля наклонилась и нежно провела ладонью по теплой, бархатистой шерсти кота.

Второй рукой она взяла телефон и лениво разблокировала треснувший экран, чтобы отвлечься на пролистывание ленты – машинальное успокаивающее действие, не приносящее никакой пользы, но все же немного отвлекающее от реальности. Или наоборот.

Чужие улыбки на фотографиях, счастливые моменты, любовь – все это представлялось далеким, недосягаемым, недоступным ей. Такая, как она, заслуживала только осуждения.

Вдруг на экране всплыла яркая, красочная реклама:

«Психолог Агата из Зимнеградска – уникальный собственный метод на основе психоанализа и гипнотерапии. Найдите гармонию с собой!»

Фотография сразу притянула взгляд. На Алю смотрела женщина с пронзительными голубыми глазами, которые, казалось, сразу читали любого человека изнутри. Роскошные черные волосы мягко спадали на плечи, обрамляя тонкие, женственные черты лица с идеальной кожей и высокими скулами. Эмпатичная улыбка придавала ей вид человека, способного понять и помочь даже в самой страшной и невыносимой беде. Агата была одета в стильный пиджак с шикарной цепочкой из тонкого золота, подчеркивающий ее изящную фигуру и тонкий вкус. На вид ей – не больше тридцати пяти, но в глазах чувствовалась глубокая мудрость и опыт.

Аля застыла, завороженная фотографией Агаты. Что-то в этой женщины притягивало, внушало надежду.

«Может быть, она помогла бы мне? Интересно, сколько стоят сеансы?»

«Но поможет ли?»

Может быть, Агата поговорит с ней. Посочувствует, обсудит страхи, сомнения, поможет справиться с переживаниями, что-то порекомендует.

– Аля, опять в своем телефоне сидишь! Чайник кипит! – Мама незаметно вернулась на кухню.

– Да, мам, прости, – Аля уверенным движением пролистнула рекламу и убрала телефон в сторону.

Глава 2. Чужая среди своих

Первое сентября наступило неожиданно – две недели пролетели, словно мимолетный порыв ветра. Костровы распаковали коробки с вещами, расставили книги на полках, обновили некоторую мебель и даже купили мелочей для уюта. Аля стояла перед зеркалом на шкафу в коридоре, пристально рассматривая собственное отражение. Зеркала были ее страхом, напоминающем об уродстве и несовершенстве, и обычно она избегала их, но сегодня решила взглянуть на себя впервые за долгое время.

«Как всё печально…»

Темно-синяя форма с ароматом кондиционера для белья сидела на полной фигуре нелепо и неуклюже; плотная, шершавая юбка в складочку неэстетично обтягивала бедра, а тщательно выглаженная белая блузка вся смялась гармошкой. Аля аккуратно расправила складки, чувствуя, как тревога сжимает горло нечеловеческими пальцами. Попыталась уложить непослушные рыжие волосы, но пряди упрямо выбивались из-под заколки.

Отчаявшись, Аля вздохнула и распустила волосы, позволила им свободно лежать на плечах. Затем провела рукой по лицу, посмотрела в собственные блеклые зеленые глаза и прошептала:

– Новая школа. Новые люди. Новые взгляды. Ты справишься!

Из кухни послышался голос матери:

– Аля, булочки готовы! Будешь завтракать?

«И снова она о своих дурацких булочках… Даже не поддержит меня. Как будто сегодня обычный день».

Мама всегда вставала пораньше, устраивала себе утренние ритуалы и медитации, а потом готовила завтрак, пританцовывая под музыку. Должно быть, так она создавала иллюзию идеальной жизни. Такую же, как и забота едой.

– Нет, мам, спасибо, я опаздываю, – крикнула она в ответ, хотя на самом деле завтракать просто не хотелось, что даже радовало ее: лучше пусть не будет аппетита совсем.

– Тогда возьми с собой, вдруг проголодаешься.

Мама вышла из кухни с шелестящим бумажным пакетом, от которого исходил аромат свежей выпечки.

– Нет, мама, я не проголодаюсь. Мне нужно поменьше есть.

– Да брось, день будет долгим!

Мама отмахнулась и настойчиво протянула булочки Але.

Аля спешно поблагодарила мать, кинула перекус к учебникам и, надев рюкзак, вышла из квартиры. Подъезд встретил ее запахом сырости, старой краски и пыли, отчего она поморщилась – раньше даже здесь все было иначе…

На улице ее обдало свежим ветром, зябким и бодрящим. Аля поежилась и накинула куртку. Зимнеградск просыпался медленно, будто смаргивал сонную дымку длинных ночей с невидимых заспанных глаз. Даже в такую важную дату улицы города казались пустынными; лишь изредка там появлялись суетливые школьники с родителями, несущие яркие букеты с лентами. Мимо проезжали редкие машины, оставляя за собой облака серого дыма; рабочие выгружали продукты из машины около продуктовой лавочки на углу дома. Соседка Антонина Андреевна, сильно постаревшая за десять лет, по традиции гуляла со своими таксами – Аля помнила их еще совсем щенками, но теперь они с трудом передвигались на коротких лапах, да и сама хозяйка уже опиралась на палку. Облезлый полосатый кот испуганно прятался от собак среди выцветшей клумбы, усыпанной сухими листьями.

Аля пожелала соседке доброго утра и ускорила шаг, боясь опоздать на торжественную школьную линейку, но даже идти было сложно – волнение нарастало, сковывало ее движения. Сердце билось все быстрее, и навязчивые мысли крутились в голове неугомонными вихрями.

«Как меня примут? С кем я сяду? Вдруг никто не станет общаться с такой страшной одноклассницей?»

Аля остановилась около старого здания из красного кирпича, которое выглядело внушительно и даже немного пугающе. Высокие окна отражали серое небо, а разноцветные шары и флажки тревожно развевались на ветру, словно показывая, что праздничный вид этого места – лишь иллюзия.

Во дворе школы, обсаженном клумбами и деревьями, уже собиралась торжественная линейка: первоклассники с гордым видом сжимали огромные букеты, а взволнованные родители суетились рядом, поправляли галстуки и банты. Шумная толпа, аромат свежих срезанных цветов, школьные портфели и яркие банты – казалось, этот праздник отмечали все, кроме Али. Из старых динамиков по всему двору разносилась песня «Первоклашка, у тебя сегодня праздник!»; дребезжащие звуки смешивались с далекими гудками машин и разговорами.

Желудок сжался в голодном спазме: привычка вечно заедать стресс дала о себе знать.

«Нет, должна быть сила воли!»

Аля почувствовала, как вновь ее охватывает невротическое, почти паническое беспокойство. Толпа людей, незнакомые лица, громкие звуки – всё это давило на нее, вызывало желание спрятаться и не показываться никогда и никому. Она совсем не хотела, чтобы все эти нарядные, красивые, настроенные на праздник люди видели ее. Совершенно.

«Ладно, это последний раз. Только завтрак. Перекушу, пока все собираются, может, станет полегче…»

Она огляделась по сторонам в поисках укромного места. От заднего двора школы веяло спокойствием и тишиной: высокие тополя образовывали небольшую рощу, прекрасно укрывающую от чужих глаз. Аля направилась туда, надеясь хоть немного успокоиться перед началом занятий.

Села на старую деревянную скамейку под раскидистым кленом, достала из сумки булочку с вареньем – уже не такую горячую, как утром, но все еще сахарно пахнущую свежим хлебом и клубничным повидлом. Улыбнулась, вспоминая теплые домашние чаепития в кругу семьи, проникнутые тем же сладким ароматом заботы.

Аля откусила кусочек, наслаждаясь любимым вкусом, и закрыла глаза. На мгновение стало легче, тревоги отступили перед теплыми воспоминаниями.

Увы, ненадолго.

Ее отвлек звонкий девичий смех, раздавшийся совсем неподалеку.

– И прикинь, он мне вчера ночью опять написал!

Аля резко распахнула глаза и посмотрела в сторону, где в тени деревьев прятались две девушки, явно не желая быть замеченными. Одна из них – высокая, болезненно худая, со светлыми волосами, уложенными в идеальные локоны – держала в руках тонкую сигарету и изящно постукивала по ней пальцами с длинными красными ногтями. Яркая помада и подчеркнутые скулы делали ее лицо более взрослым и холодным. Ее подруга – ниже ростом, с темными волосами, заплетенными в косу, и большими карими глазами – выглядела более естественно, но в ее взгляде читалась та же надменность.

– Вот придурок! – Вторая девушка манерно закатила глаза.

– Все парни такие жалкие, – Первая затянулась и выпустила облако дыма.

Аля сделала вид, что не обращает на них внимания, спокойно откусила еще один кусок булочки и торопливо прожевала. Но внезапно почувствовала на себе пристальный взгляд. Блондинка посмотрела прямо на нее и приподняла бровь, затем наклонилась к подруге:

– Сегодня я точно на голоде.

– А сколько у тебя по плану?

– Пятьсот калорий максимум. Но теперь ноль.

Подруга, кажется, даже слегка смутилась.

– Полин, ну у тебя и выдержка! Я уже дольку шоколада сегодня съела…

– Слабачка, – Полина небрежным жестом стряхнула пепел. – Ты никогда не добьешься идеала.

Слова Полины и ее разговор с подругой ударили в самое сердце. Кровь отхлынула от лица, а руки задрожали; от прежнего аппетита ни осталось ни капли. Аля едва не подавилась булкой, торопливо завернула ее в бумагу и убрала в сумку.

«Я жируха. Безвольная жируха!»

На глаза навернулись слезы, и Аля часто заморгала, чтобы не показать, как ее задели их слова. Встав со скамейки, она направилась обратно в сторону главного школьного двора. За спиной послышались смешки и шепот, но она решила не реагировать.

***

Словно в тумане, Аля заметила в толпе табличку «10 «А» класс». Собравшиеся герои школьной жизни трещали и шумели, как рой пчел – полные предвкушения и радости от встречи. Даже не успев пообщаться с ними, Аля быстро поняла, что многие из них давно знакомы. Видимо, все в этой маленькой школе знали друг друга, поэтому десятый класс со стороны выглядел сплоченным.

– Ну и жарища была этим летом! Я думал, расплавлюсь, – жаловался парень с растрепанными рыжими волосами, поправляя рюкзак.

– Зато мы все лето купались! – Его темноволосый друг показал загорелые руки.

Рядом компания девушек обсуждала новые тренды в TikTok и последние сериалы.

– Новая серия просто в сердечко! – восторгалась одноклассница с розовыми прядями, доставая из сумки жевательную резинку.

– Смотри, Катюха уже из Турции вернулась! – толкнула ее в плечо подруга, показывая на высокую загорелую девушку, направляющуюся ко всему классу.

Аля сразу почувствовала себя лишней в этом море чужих лиц, так близких друг другу, в бурлящем мире малопонятного ей общения. На всякий случай она оглянулась в поисках знакомых – все еще тихо надеялась, что здесь остался кто-то из ее детства, с кем она играла в куклы, пряталась от родителей с пачкой конфет или рисовала классики на асфальте. Но даже если эти люди и были в шумящей толпе, теперь они изменились, совсем изменились.

«Как здесь все странно…»

Аля осознала, как все вокруг искренне радовались долгожданной встрече друг с другом, как будто вся жизнь складывалась из смеха и близости. Но в ее сердце закралась тень, словно она недостойна такого счастья. Она даже не знала, куда ей встать, чтобы не словить на себе удивленные, непонимающие или слишком любопытные взгляды. Растерянно застыла немного в стороне от говорящих ребят, нервно сминая подол юбки.

– Привет! Ты новенькая? – к Але подошла девушка с пышной светлой косой, ярко-зелеными глазами и едва заметными веснушками. Она улыбалась приветливо, располагающе, и Аля даже ответила ей тем же, скромно кивнув.

«Может, мы подружимся?»

– Я Аля… То есть Александра Кострова, – румянец смущения прилил к щекам Али. – Приехала из Москвы.

– Ого, москвичка? – С другой стороны к Але приблизилась розовощекая девушка с жизнерадостной улыбкой и светлыми кудрями, с кошачьими мордочками на рюкзаке. Тоже далеко не худенькая, но и не настолько полная, как Аля, и весьма милая и энергичная, в отличие от нее.

– Нет, вообще-то я из Зимнеградска… Но немного пожила в Москве, – Аля робко прикрыла лицо рукой.

– Ой, а расскажешь нам! Я, кстати, Настя, а это Ира, – Настя дернула головой, отчего ее коса задорно подпрыгнула.

– Добро пожаловать в наш зоопарк! – шутливо добавила Ира.

Аля вымученно улыбнулась, и в этот момент в толпе прозвучал звонкий голос, перекрикивающий музыку:

– Ребята, все построились! Линейка начнется с минуты на минуту!

Аля сразу увидела строгую женщину средних лет с пронзительными серыми глазами и аккуратным пучком; темный костюм с крупными блестящими пуговицами идеально сидел на худощавой фигуре.

– Это Мария Сергеевна, наша классная, она ведет историю и общество, – тихонько представила Настя, пока учительница приближалась к ним, стуча каблуками.

– Так, все на месте? – Мария Сергеевна окинула девушек быстрым взглядом. – Ты новенькая, верно?

Аля кивнула и вежливо назвалась.

– Добро пожаловать в наш класс. Надеюсь, быстро адаптируешься, – приветствовала Мария Сергеевна без тени улыбки. – Настя, помоги ей, если что.

Настя сразу же выразила готовность помочь Але и принялась рассказывать о будущих уроках – Аля быстро догадалась, что она, вероятно, претендует на роль старосты.

Взгляд Али случайно упал на фигуру, стоявшую в стороне от всех. Неизвестный парень оперся спиной о стену школы и смотрел куда-то вдаль, будто слишком глубоко погрузился в свои мысли и никого не замечал. Одну руку он прижал к правому уху – явно прятал под ладонью беспроводной наушник. Темные кудрявые волосы спадали на лоб и едва прикрывали большие васильковые глаза. На школьном пиджаке выделялся значок с логотипом в виде ноты, а с запястья свисали серебряные часы.

Аля невольно поймала себя на мысли, что… откровенно засмотрелась на него. Красота в нем сочеталась с едва уловимой холодностью и отчужденностью. Он находился где-то в своем собственном мире, недоступном для окружающих.

– Он тоже новенький, – загадочно улыбнулась Настя, заметив интерес Али к парню.

– Какой стеснительный, – хихикнула Ира, слегка задев подругу локтем.

Но у Али этот парень не создал впечатление стеснительного или зажатого человека – скорее он просто невероятно устал. Он выглядел бледным и потерянным, под глазами виднелись темные круги, словно он не спал несколько ночей подряд. И все же он был привлекательным. От этой мысли лицо Али запылало обжигающим жаром.

«Как я вообще могу думать о парнях? На меня точно ни один ни посмотрит».

В этот момент Аля заметила Полину с подругой, тех самых девушек, что посмеялись над ней на заднем дворе школы. Они направлялись прямо к табличке «10 «А» класс», притягивая к себе взгляды окружающих, словно модели на подиуме. Аля замерла, чувствуя, как в животе скручивается узел.

«Значит, они тоже учатся в этом классе…»

– Полин, шикарно выглядишь! – крикнул рыжеволосый парень, привлекая ее внимание.

– Спасибо, старалась, – Полина кокетливо улыбнулась и манерно откинула волосы с лица.

В нос Але сразу же ударил сладкий аромат духов, перебивающий запах сигарет, отчего она почувствовала себя еще более неуютно. Вскользь она взглянула на второго новенького, который по-прежнему казался максимально отрешенным от всего происходящего. К счастью для Али, и от Полины тоже – её он как будто даже не заметил.

Аля едва не углубилась в мучительные мысли, полные испепеляющего чувства стыда, но ее отвлек звонкий, формально радостный голос директора.

– Дорогие ученики, уважаемые учителя и родители!

Высокая женщина средних лет с короткой стрижкой и чрезмерно напудренным лицом встала на небольшую сцену. Элегантный черный костюм придавал ей строгости, а на лацкане пиджака блестела серебряная брошь в виде книги.

– Я рада приветствовать вас в новом учебном году! Сегодня особенно важный день для наших первоклассников, которые впервые переступают порог школы.

Нервы Али натянулись в струну, словно первоклассницей была она. Волнение и страх снова сжали грудь, как давление воды на глубине.

– Желаю всем успехов в учебе, новых достижений, незабываемых моментов! Пусть этот год будет наполнен знаниями, дружбой и позитивом!

Музыка заиграла громче, все начали дружно поздравлять друг друга. Аля сморщилась от шума, как потерявшийся ребёнок, и на всякий случай подошла ближе к Ире и Насте: с ними она чувствовала себя хоть немного безопаснее.

Странно, что в Москве всегда было гораздо более шумно и суетливо, чем в маленьком и уютном Зимнеградске, но именно здесь она мучилась от такой раздражающей, сковывающей растерянности. Особенно когда на нее украдкой презрительно поглядывала Полина, или когда она сама случайно смотрела на новенького парня…

Смотрела. Любовалась им. И не хотела отрывать взгляд от его темных кудрей, спадающих на лоб, вялых движений, небольшой царапины на руке – может быть, кошачьей?

Но он по-прежнему не обращал на нее внимания и даже не слушал речь директора, а продолжал возиться с наушником в стороне от всех, как будто считал себя выше всей суеты.

«А если он заметит, что я на него смотрю?»

Аля спешно отвернулась и слегка прикрыла лицо воротником блузки, чтобы не выдать своё смущение.

– Слышала про нашего нового химика? – хихикала Ира, приложив руку ко рту. – Говорят, красавчик, только после универа!

– Может, хоть химия станет интереснее! – Настя подняла мечтательный взгляд на Алю. – Аль, ты чего молчишь?

– Да так, задумалась… – Аля с трудом выдавила нервную усмешку.

На сцену вышли первоклассники, и дрожащими, срывающимися от волнения голосами принялись рассказывать стихотворения. Вокруг Али вновь раздался шум и смех: ребята спорили, смеялись, обменивались знакомыми шутками. И Аля в нём затерялась.

***

В классе, заставленном цветочными горшками и вазами, стоял сладковатый аромат, к которому примешивался особенно сильно ощутимый в помещении запах духов Полины. Одноклассница щебетала с другими девочками в конце кабинета, но духи пахли настолько резко, что у Али защипало нос. За окном все еще играла праздничная музыка, но здесь, на третьем этаже, она казалась гораздо тише. Со стен на учеников смотрели портреты выдающихся историков и ученых.

Когда девочки, посетив библиотеку, зашли в кабинет, многие места уже были заняты: ребята явно получили учебники заранее. Настя и Ира уселись вместе за третью парту у окна и принялись раскладывать книги. Позади них две подруги с цветными волосами обсуждали свой летний отдых.

– Как тебе Питер? Такой классный город!

– Можешь сесть впереди, тут свободно, – улыбнулась Ира.

Не успела – туда в тот же момент с томным видом приземлилась Полина и, завидев Алю, поскорее положила рюкзак на свободное место.

– Ой, тут занято, – она бросила на Алю насмешливый взгляд.

Обжигающий, ядовитый, разъедающий чувства.

Аля вновь ощутила болезненную горечь, словно она была одинокой разбитой лодкой среди величественных кораблей. Хотелось ненавидеть себя за всё – за внешность, за робкий характер, за то, что даже с новыми знакомыми она третья лишняя. Ее опасения оправдывались.

– В Питере дождливо и толпы туристов! – продолжали свою оживленную беседу девушки сзади.

– Можешь сесть к Сереже Мерину, он веселый. Только следи, чтобы не списывал! – задорно прошептала Настя, явно не придав значения действиям Полины.

Аля бегло окинула взглядом класс в поисках незанятых парт и заметила, что за последним столом первого ряда, уткнувшись в смартфон старой модели, сидел он… Как и ожидалось, в одиночестве. Он вновь не стремился завести диалог с кем-либо и что-то листал без особого интереса.

Единственная пустая оказалась парта на втором ряду, через проход от него. Или пришлось бы сидеть с кем-то из одноклассников, которые словно даже не замечали появления Али, увлеченные общением друг с другом. Уж лучше сидеть одной. Или с новеньким, но при одной только мысли об этом сердце Али забилось от волнения, а ладони вспотели.

Она осторожно пробралась к пустому столу и уселась подальше от окна, стараясь при этом выглядеть непринужденно. Но все равно он был так близко… Ей показалось, что она даже чувствует его запах – лёгкий аромат свежести, возможно, запах стирального порошка с нотками дождя и древесины.

«Показалось…»

В класс, постукивая каблуками по полу, вошла Мария Сергеевна. В руках она держала вазу с водой.

– Так, ребята, тишина! Начинаем наш первый классный час в этом учебном году. – Её голос был строгим, но в нем чувствовались едва уловимые нотки заботы. Она поставила пышный букет роз в вазу и аккуратно поправила оберточную бумагу. Шум в кабинете постепенно стихал.

– Сегодня мы поговорим о том, что нас ждёт в этом учебном году. Десятый класс – важный этап в жизни каждого из вас. В следующем году вы сдаете ЕГЭ, а значит, вам предстоят сделать выбор, от которого зависит ваше будущее.

Кто-то из ребят тихо вздохнул, послышались перешептывания.

– Я прошу внимания! – Мария Сергеевна перестала возиться с букетом и вышла на середину класса. – Это касается каждого из вас.

Аля пыталась слушать, но мысли постоянно возвращались к новенькому, сидящему совсем недалеко от нее. Она решилась и, сделав вид, что смотрит в окно, повернула голову в его сторону. К своему удивлению, она увидела, что он дремлет прямо на парте, положив голову на скрещенные руки. Его темные кудри слегка падали на лицо и скрывали глаза.

«Как он может спать в такой момент?»

Мария Сергеевна подошла к доске, увешанной плакатами с историческими эпохами, взяла мел и продолжила:

– Кроме того, наша школа участвует в конкурсе, и с сегодняшнего дня мы начнем работу над проектами, которые помогут вам лучше понять важность здорового образа жизни. Каждый из вас будет в паре работать над темой, которую я вам назначу. Всем, кто хорошо проявит себя на конкурсе, я поставлю «пятерки» по своим предметам.

В классе оживились и принялись обмениваться взглядами, надеясь попасть в пару друг с другом. Особенно активной выглядела Полина – она тайком улыбалась каждому мальчику, словно пыталась притянуть их к себе ядовитым магнетическим обаянием. И они отвечали ей тем же.

– Итак, начинаем распределение. Мерин, Соболева, вы будете работать над темой «Основные принципы здорового образа жизни». Редькина и Кузнецова – «Профилактика стрессов и психическое здоровье».

Аля затаила дыхание, зажмурилась и крепко сжала кулаки.

«Только не с Полиной и ее подругами, пожалуйста… Только не с ними!»

От воспоминаний о неловком диалоге во дворе школы у нее заболел желудок – вновь захотелось что-нибудь съесть, желательно, очень калорийное и поднимающее настроение пустыми углеводами. Как обычно.

– Кострова! – Аля едва не подпрыгнула на стуле, услышав собственную фамилию. – Ты будешь с Ларинским. – Она указала на спящего на соседнем ряду парня, отчего Аля в ужасе затаила дыхание.

– Вы оба новенькие, поэтому сможете быстрее найти общий язык.

Парень продолжал спать, уткнувшись лицом в сгиб руки. Его темные кудри рассыпались, едва касаясь поверхности. Аля не могла отвести взгляд от его лица: длинные темные ресницы бросали тени на бледные щеки, на правой скуле виднелась едва заметная родинка.

Рыжеволосый Витя Лужкин – парень с озорными глазами и вечной усмешкой на лице, сидевший на третьей парте второго ряда – обернулся к новенькому. Он явно ждал этого момента славы.

Не церемонясь, он схватил свой пенал, ловко прицелился и метнул его прямо в новенького.

– Эй, спящая принцесса! Пора просыпаться!

По классу пронесся взрыв одобрительного хохота. Пенал с глухим стуком ударил Ларинского по плечу; тот вздрогнул и медленно поднял голову, заморгал сонными глазами. Провёл рукой по лицу, отбрасывая кудри, и впился в Витю ледяным взглядом. Не сказал ни слова – вместо этого взял пенал со своей парты и бросил обратно. Пенал угодил обидчику прямо в лоб, вызвав новую волну смеха.

Витя схватился за ушибленное место, недовольно скривился.

– Эй, ты что творишь?

Новенький, всё такой же невозмутимый и отстраненный, слегка наклонил голову.

– Нравится? – его голос звучал сдержанно, вяло и хрипловато после сна, но в нем различалась скрытая угроза.

Лужкин положил пенал на стол и бросил на одноклассника недобрый взгляд. Но тому явно не хотелось развивать конфликт: он расслабленно облокотился на спинку стула и снова провёл рукой по волосам, отбрасывая непослушную тёмную прядь. Пальцы у него были тонкие и длинные, а на указательном выделялось серебряное кольцо.

Мария Сергеевна вздохнула и постучала указкой по своему столу, привлекая внимание смеющегося класса.

– Кострова и Ларинский, ваша тема – «Сбалансированное питание и здоровый сон». Как раз то, что нужно вам обоим. Начинайте обсуждение сейчас, до конца этого урока.

Алю слегка передернуло – слова про правильное питание сразу задели ее. Даже учительница обратила внимание на ее проблемы с весом! И подчеркнула их при всех новых одноклассниках, которые теперь оценивающе смотрели на нее и перешептывались – наверное, обсуждали, какая же она толстая.

– Кострова, не тяни время. Садись к Ларинскому.

Поколебавшись, Аля собрала свои вещи и тихо пересела на место рядом с Ларинским. Он со скучающим видом посмотрел в окно и даже не обратил на нее внимания.

Аля глубоко вздохнула, набираясь смелости, чтобы заговорить с ним хотя по бы учебе, нервно помяла складочки на юбке и тихим, испуганным, как первоклассница, голосом, начала:

– Привет, я Аля.

Парень медленно повернул голову, взглянул на нее выразительными голубыми глазами.

– Роман, – небрежно бросил он, явно совсем не горя желанием общаться.

Внутри все пылало от неловкости, но Аля все равно попыталась продолжить разговор.

– Рома, может, распределим подтемы? Нам нужно решить, кто что будет делать.

Его взгляд стал холоднее.

– Дурацкая форма имени. Называй меня Романом.

– Ой… извини, – Аля смущенно опустила глаза, с трудом сдержала нервную усмешку. – Да, понимаю, тоже не люблю, когда меня называют Сашей…

«Боже, почему это так неловко!»

Роман слегка фыркнул, уголки губ изогнулись в саркастичной усмешке.

– Очень интересная информация.

Краска снова залила щеки, на душе стало совсем горько, но, стараясь не показывать свою обиду Роману, Аля решила вернуться к обсуждению проекта. Хоть как-то отвлечься.

– Может, обсудим, кто какую часть возьмет? Я могу заняться питанием, а ты – сном?

– Ну, ты как-нибудь распредели сама, – пробормотал он и снова уложил голову на скрещенные руки.

Аля вздохнула, чувствуя внутри смесь разочарования и странного, непривычного ей трепета. Несколько мягких кудрей Романа слегка коснулись ее руки, отчего сердце забилось чаще. Но его равнодушие болью отзывалось внутри.

Аля достала тетрадь и начала записывать идеи для проекта. Аккуратным почерком она заполняла строки, но мысленно не задерживалась на содержании; оно испарилось из головы, словно утренний туман. Ее мысли постоянно возвращались к Роману, мирно дремавшему на парте рядом с ней. Ее взгляд невольно скользил по его профилю: прямой нос, четкая линия подбородка, бледная кожа, на которой проступали тонкие линии вен. Как будто персонаж старинной картины.

Время тянулось медленно, но наконец раздался звонок с урока. Роман поднял голову и вяло потянулся.

– Наконец-то.

Аля посмотрела на него, собираясь с духом.

– Роман, я написала основные пункты. Может, все-таки обсудим? Мария Сергеевна просит…

– Ладно. Но не сегодня.

– Я оставлю тебе свои контакты, – дрожащей от волнения рукой она написала в тетради свои соцсети и номер, затем вырвала листок и протянула Роману. – Напиши, когда сможешь.

С этим словами она совсем зарделась и стыдливо опустила взгляд.

Он взял листок из ее трясущейся руки, и Аля ощутила на себе прикосновение его холодных, как первый осенний лед после долгого лета, пальцев, отчего по всему телу пробежала дрожь. Роман лишь равнодушно кивнул, собрал свои вещи и направился к выходу из класса.

Аля смотрела ему вслед, ощущая, как внутри тревожными щупальцами расползается серая, вязкая пустота.

Глава 3. Идеал

Зимнеградск в очередной раз встретил Алю серым утром, словно кто-то натянул над городом тяжелое, мокрое одеяло. Небо висело низко, почти касалось крыш старых кирпичных домов, а каждый вдох обжигал легкие и оставлял на губах горький привкус неумолимой осени – сырой, грязной, неуютной. Аля шла по таким знакомым, но теперь таким болезненно чужим улицам детства. Шестилетняя Алечка представляла Зимнеградск доброй сказкой: узкие улочки, дома, покрытые мхом, как старые дубы, и запах хвои, витающий в воздухе и зимой, и летом. Но сейчас все иначе, совсем иначе. Серо. Уныло. Будто кто-то выключил цвета, оставив только блеклые пепельные и грязные оттенки. Больно.

Аля закуталась в зеленый хлопковый шарф, пряча лицо от холодного ветра. Мягкий, приятный на ощупь, пахнущий мамиными ванильными духами. Но совсем не согревающий – прямо как равнодушная забота матери, даже не интересовавшейся, как у Али дела в новой школе, зато каждое утро готовившей новые кулинарные изыски на завтрак.

Аля уже ненавидела эту пустую заботу едой.

В школе, кстати, дела были не очень. За неделю она так и не познакомилась ни с кем поближе. Девочки из класса в основном вели себя доброжелательно, но их разговоры о макияже, парнях и трендах звучали чуждо, малопонятно. Аля пыталась вклиниться, мило улыбалась, кивала, но чувствовала себя лишней. Как невидимка, которая случайно затесалась в их уютный, давно выстроенный мир.

А проект с Романом… Аля вздохнула. Она даже не знала, как к нему подступиться. Он не звонил, не писал, не подходил в школе. Казалось, он вообще не замечал ее существования, а тем более – не интересовался явно бессмысленным по его мнению заданием. Она несколько раз хотела написать ему, напомнить о себе, но пальцы замирали над экраном телефона, а сердце начинало бешено колотиться от страха показаться навязчивой, глупой, смешной. Она подумывала сделать весь проект сама, но одна мысль об этом заставляла тревожно вздрагивать.

«Я ведь не справлюсь одна. Снова всех подведу. Надо мной опять будут смеяться!»

Да, опять. Как всегда.

Аля тоскливо глядела под ноги. Мокрые листья хлюпали под ботинками, а в воздухе отчетливо различался запах сырости и дыма из труб – типичный для осеннего Зимнеградска. В детстве она даже любила эти ароматы, но теперь они сдавливали грудь.

Как и мысли о первом уроке физкультуры в новой школе.

Аля ненавидела физкультуру каждой клеточкой тела и души. В московской школе это был настоящий ад. Учитель – мужчина средних лет с армейской выправкой – вечно придирался к ней по поводу и без. Утверждал, что физкультура должна быть ее любимым уроком, ставил «двойки» и смеялся вместе с одноклассниками, будто и сам недалеко от них ушел.

В голове совсем не вовремя всплыли обжигающие болезненным стыдом воспоминания о девятом классе.

Москва. Огромный спортивный зал с высокими потолками и скрипучим паркетом. Запах резины от мячей, пота и старых матов, плакаты с лозунгами: «Спорт – это здоровье!», «Быстрее, выше, сильнее!». Одноклассники играли в волейбол, веселились и подшучивали друг над другом, пока Аля робко пряталась в стороне, в бесформенной футболке, натянутой на полное тело, и чувствовала жар на щеках под насмешливыми взглядами.

Физрук – Игорь Петрович – стоял в центре зала, заложив руки за спину. Высокий, с короткой стрижкой и жестким взглядом, в неизменной белой футболке с надписью «Спартак» и в спортивных синих штанах.

– Кострова! – его громкий голос разнесся по залу, заставив Алю невольно сжаться всем телом, как бездомного щенка на холоде. – Где ты была на прошлом уроке? Опять болела? Или сидела в столовке с пирожками?

Последовали издевательские ухмылки одноклассников. Аля, жаждущая провалиться сквозь землю, прошептала робко и сбивчиво:

– Я… Я действительно болела.

– Ну конечно, болела она, – усмехнулся Игорь Петрович. – Ты же знаешь, Кострова, физкультура должна быть твоим любимым уроком. У тебя же, как говорится, большой запас прочности.

Смех стал громче. Кто-то из мальчиков – из-за жуткого смущения Аля даже не запомнила, кто именно – громко повторил: «Запас прочности!». Аля не знала, куда себя деть, и едва сдерживала предательские слезы.

В тот вечер она решила сесть на жесткую диету, записаться в спортзал и изменить себя полностью. Но уже на следующий день не выдержала и, закрывшись в комнате, съела целый торт, захлебываясь рыданиями и невыносимой ненавистью к себе.

«Уродина. Толстая уродина!»

Теперь, стоя перед мрачным зданием школы, Аля чувствовала, как тот же самый страх сжимает грудь. Она остановилась около старого клена на школьном дворе, глубоко вдохнула холодный воздух, пытаясь успокоиться.

Не вышло – ветер донес до нее обрывки чужого разговора.

Аля вздрогнула, повернулась на звук и заметила, что в тени деревьев, прячась от чужих глаз, стояли… Полина и Роман. Аля хотела проигнорировать их и пойти дальше, но что-то заставило ее замереть на месте. Может, смех Полины – звонкий, но с едва уловимой металлической ноткой, как будто она играла роль, которую сама же придумала. Или молчание Романа – тяжелое, как осеннее небо.

Полина даже в школьной форме выглядела вызывающе привлекательно. Под слегка расстегнутой белой блузкой виднелась тонкая серебряная цепочка с кулоном в форме луны на заметно выпирающей ключице. Юбка сидела идеально и гармонично сочеталась с черными лоферами на небольшом каблуке. Длинные светлые волосы были собраны в небрежный хвост, а браслет, украшенный маленькими подвесками, звенел на запястье при каждом движении. Полина стильно затягивалась сигаретой, отчего дым клубился вокруг, будто она была центром странного, мрачного ритуала.

Роман терялся на её фоне. Его черный пиджак, украшенный значком с логотипом ноты, сидел чуть небрежно, а галстук съехал на бок. Черные кудри слегка растрепались, а голубые глаза смотрели куда-то вдаль, будто он был не здесь – как обычно. Одну руку он положил в карман, а другой придерживал беспроводной наушник

– Тебе серьёзно Зимнеградск нравится больше Питера? – спросила Полина, размахивая рукой с сигаретой, словно микрофоном.

Роман рассеянно пожал плечами, не отрывая взгляда от горизонта.

– Наверное, – в его тихом голосе послышалась привычная сонная хрипотца. – Здесь… тише.

Смех Полины прозвучал звонким колокольчиком, но в нем снова чувствовалась плохо скрываемая фальшь – что-то похожее Аля испытывала от бесконечного наигранного позитива собственной матери.

– Тише? Ну, типа, тут вообще скукотища. – Она затянулась сигаретой и выпустила дым кольцами в лицо Романа. – В Питере хотя бы жизнь кипит. А здесь… – Она махнула рукой в сторону школы. – Даже кофе нормального не найти.

Роман вяло улыбнулся и ничего не ответил. Но ранимое сердце Али уже заметно ныло, словно этот неловкий разговор был началом великой любви.

«Почему он сейчас с ней? Она умеет проявить инициативу. А мне никогда не стать такой. Я – просто тень под деревом».

Полина вдруг повернула голову в сторону Али. Расплылась в недоброй, презрительной улыбке, словно смотрела на насекомое, потом резко фыркнула и снова обратилась к Роману.

– Тебе не кажется, что в этой тупой дыре все как будто умерли?

Роман что-то тихо ответил, Полина громко рассмеялась и легко коснулась его плеча.

«С ней он общается, а меня игнорирует…»

Внутри у Али все сжалось от ревности и обиды. Теперь Полина казалась ей еще более раздражающей, чем обычно – стройная, ухоженная, модно одетая, с уверенными движениями. Аля же выглядела рядом с ней нелепо – толстая, мешковатая, с растрепанными рыжими волосами и вечной тревогой в глазах.

Она быстро отвернулась и почти бегом направилась к входу в школу. День начался ужасно, а значит, дальше будет только хуже.

***

Спортивный зал в Зимнеградске был меньше московского, но такой же серый, холодный и неуютный. Пахло деревом, пылью и потом. Высокие окна, затянутые грязными шторами, пропускали тусклый свет, который ложился на пол неровными, абстрактными пятнами. На стенах висели портреты местных спортсменов; их лица, застывшие в вечном напряжении, смотрели с немым укором. Одноклассники постепенно собирались, переговариваясь и смеясь.

Аля замерла в углу и старалась быть как можно менее заметной, но чувствовала, как неуклюжее, неспортивное тело предательски ее выдает: куртка, которую она надела, чтобы скрыть формы, казалась слишком большой, а штаны – наоборот, обтягивали, привлекая нежелательное внимание к несовершенству фигуры.

«Поскорее бы этот урок закончился! Как и день!»

Вошел физрук, Андрей Николаевич – коренастый, серьезный мужчина лет сорока с коротко стриженными русыми волосами и внимательным, пронизывающим взглядом.

– Так, десятый «А»! Построились! – приказал он громко и четко.

Одноклассники быстро сформировали шеренгу. Аля встала последней, ощущая, как учащается дыхание. Андрей Николаевич медленно прошелся вдоль строя и задержал на ней взгляд – должно быть, оценивал фигуру и наверняка посмеялся про себя.

Начали с разминки – Аля с трудом выполняла упражнения в стороне от всех, постоянно сбиваясь и отвлекаясь на Полину и Романа. Одноклассница двигалась с легкостью и грацией, будто выступала на сцене, а не зарабатывала хорошую оценку. Или пыталась кого-то впечатлить. Например, Романа. Он безразлично стоял рядом с ней и делал все медленно, неохотно, мысленно, как обычно, явно находился не здесь.

Когда разминка закончилась, Андрей Николаевич хлопнул в ладоши, призывая к тишине.

– Сегодня играем в волейбол! Разделились на две команды, быстро! Победители получают «пятерки», проигравшие – «четверки». Халтурщикам ставлю «двойки» без разговоров!

Полина тут же шагнула вперед, демонстративно поправляя облегающую спортивную форму, подчеркивающую каждую линию ее стройного тела. Бросила оценивающий взгляд на Алю и громко, с издевкой выдала:

– Только Кострову к нам не берите, а то проиграем!

По классу прокатился смешок. Тихий, змеиный, ядовитый. Аля почувствовала, как кровь прилила к щекам. Захотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться. Непроизвольно вспомнились едкие взгляды одноклассников из московской школы – колючие и безжалостные. Аля опустила голову, не в силах что-либо ответить; из горла вырвался нервный смех, похожий на ребяческий.

– Лунёва, без комментариев, – строго одёрнул физрук, но ему явно было всё равно. Его волновал только собственный урок, а не чужие взаимоотношения. – Так, первая команда: Лунёва, Ларинский, Мерин, Кузнецова…

Аля увидела, как Роман вяло и безразлично подошёл к Полине, а та едва заметно коснулась его руки. Уголки его губ слегка дёрнулись, будто он улыбнулся.

Аля тяжело вздохнула и отвернулась, обречённо ожидая своей фамилии, словно шла на казнь. Сердце сжималось от осознания, что сейчас повторится старый кошмар. Никто, никто не захочет видеть в своей команде новенькую. Толстую и неуклюжую Кострову. Внутри снова зазвучал знакомый голос – холодный и жестокий:

«Уродина, толстая и неуклюжая уродина. Никто и никогда не захочет тебя видеть рядом».

– Вторая команда: Редькина, Дмитриева, Муравьёв… Кострова.

Аля подошла к ребятам из второй команды. Настя Редькина, недавно ставшая старостой класса, улыбнулась ей – вежливо, но натянуто. Было видно, что она не рада присутствию Али в команде. Кирилл и Дима переглянулись, будто молча оценивая её, но промолчали. Спортивная Соня тихо вздохнула, даже не посмотрев на неё.

Игра началась. Аля отошла в сторону, стараясь держаться подальше от всех, надеясь, что мяч не прилетит к ней. Пыталась слиться со стеной, стать незаметной, как привыкла делать в московской школе. Спортивная форма неприятно липла к телу, а волосы выбивались из хвоста, падая на вспотевшее лицо.

– Аля, твой мяч! – в какой-то момент резко крикнул Дима.

Она вздрогнула, подняла голову и увидела, как белый волейбольный мяч летит прямо на неё. Сердце заколотилось, руки задрожали. Неловко вытянула ладони вперёд, пытаясь поймать его, но пальцы лишь задели мяч, и он нелепо отскочил в сторону, вылетев за пределы поля.

Раздался резкий свисток.

– Кострова, внимательней!

Полина громко засмеялась, театрально закатив глаза, и что-то шепнула подружкам, отчего те злорадно хихикнули, чувствуя свою победу. Щёки Али снова вспыхнули. Витя Лужкин из противоположной команды не удержался от шпильки:

– Ну вы и лохи! Повезло вам с игроком.

Полина подхватила, бросив на Алю колкий презрительный взгляд. Каждый такой взгляд – как удар под дых. Болезненный, выбивающий воздух из лёгких.

Ей хотелось исчезнуть, раствориться, провалиться сквозь пол. Ноги – будто ватные, в горле – пересохло.

– Опять к тебе, Аля! Лови уже нормально, Кострова! – вновь крикнул Дима.

Аля в панике повернулась, пытаясь поймать мяч, но нога подкосилась, и она неловко упала на пол спортивного зала. От удара куртка и футболка задрались, открывая пухлый живот. Снова этот громкий смех и шёпот одноклассников. Сердце сжалось от унижения, а в носу предательски защипало.

– Кострова, всё нормально? – крикнул физрук, подходя ближе и недовольно качая головой. – Вставай давай.

Аля поднялась, чувствуя, как пылают щёки, а глаза наполняются слезами. Казалось, что она снова очутилась в своём кошмаре, где её окружают лишь насмешки и ненависть. Ничего не менялось. Всё повторялось по кругу, где бы она ни была. И это сжигающее чувство стыда и отвращения к себе преследовало её повсюду.

Аля поправила футболку дрожащими руками и отошла к краю площадки, чтобы больше никому не мешать. Парк возле дома бабушки, старые книги в пыльном шкафу, тихие вечера с чаем – далёкое убежище, недосягаемый рай. А здесь, под холодными люминесцентными лампами, среди шепота и взглядов, оставалось только ждать, когда закончится урок. Когда можно будет снова спрятаться.

«Уродина, толстая, неуклюжая. Никому не нужна».

Мысли кружились в голове, острые, колючие, как осколки разбитого стекла. Хотелось сорваться с места, бежать, не оглядываясь. Но куда бежать? От себя не убежишь.

Аля скрестила руки на груди, будто защищаясь от невидимых ударов. Под спортивной формой – потное, ненавистное тело. Всюду – влажно, душно, липко. И запах. Запах собственного страха и унижения, как в той московской школе, как в детских кошмарах.

Зимнеградск снова предал. Она надеялась, что здесь будет иначе. Что маленький провинциальный городок, где прошло её раннее детство, станет убежищем. Но город встретил её серым дождём и такими же серыми людьми. И, видимо, везде – в Москве, в Зимнеградске, в любой точке мира – для неё был уготован один и тот же позор.

– Отлично сыграла, Кострова! – крикнула Полина, специально подходя ближе к Роману.

Аля даже не решалась посмотреть на него. Не хотелось думать, что он видел её жир, видел, как она валялась на полу, беспомощная, нелепая. Видел и теперь тоже смеётся, как и все остальные. Больно. Стыдно.

– В следующий раз сразу сдавайтесь, так будет честнее, – добавила Полина. В её голосе звучал яд, насмешка, превосходство. Торжество хищника над жертвой.

– Хватит уже, – неуверенно попыталась заступиться Настя, но её голос потонул в общем хохоте.

– Кострова, ты подводишь команду! Оценку снижу только тебе, – раздался голос Андрея Николаевича.

Аля нервно кивнула и случайно взглянула на Романа. Тут же отвернулась, но успела заметить – на его рассеянном лице мелькнула едва заметная улыбка. Презрение? Жалость? Брезгливость? Не важно. Ей уже было всё равно. Она не могла больше сдерживаться. Слёзы потекли из глаз, внутри всё сжалось от боли. Колючей, острой, разрывающей. Не обращая внимания на физрука и крики одноклассников, обвиняющих её в поражении команды, Аля выбежала из спортзала.

Она училась здесь всего неделю, а её уже ненавидели. Уже. Она умела только это – создавать проблемы, сеять ненависть.

«Уродина. Толстая, нелепая уродина».

В раздевалке Аля села на скамейку и закрыла лицо руками. Слёзы текли по щекам – горячие, солёные, бесконечные. Теперь Роман точно никогда не посмотрит в её сторону. Для него она навсегда останется жалкой и смешной толстухой, которая не способна даже нормально поймать мяч. Которая портит всё, к чему прикасается.

Раздевалка – пустая и холодная, будто здесь никогда не было жизни. Тусклый, мерцающий свет лампы отбрасывал длинные тени на стены, покрытые сколами краски и царапинами. Аля сидела, прижавшись спиной к шкафчику, и пыталась сдержать рыдания. Слёзы оставляли солёный привкус на губах. Руки дрожали, а в груди было тяжело, будто кто-то положил туда камень. Огромный и неподъемный.

– Аля, – тихий голос заставил её вздрогнуть.

Она подняла голову и увидела Настю. Та стояла в дверях, сжимая в руках ненавистный мяч. Каштановые волосы слегка растрепались, а в глазах читалось беспокойство, хотя, возможно, и не искреннее. Настя подошла и осторожно села рядом.

– Ты как?

Аля покачала головой, не в силах поднять на неё глаза.

– Не переживай, – вздохнула Настя и коснулась её руки. – Всякое бывает.

– Нет. Я всегда всё порчу, понимаешь? Всегда.

Голос дрожал, как и руки, как и всё внутри. Настя крепче сжала её запястье.

– Да ладно, это всего лишь урок. Завтра уже забудут. Не переживай. Пошли обратно.

Аля вспомнила свою мать. Настя чем-то напоминала её – такая же улыбчивая, целеустремлённая. Такая же не понимающая всей боли вечного изгоя. Такая же далёкая от реальности, где каждый день – сродни пытки.

– Нет, – прошептала Аля, вытирая слёзы. – Посижу тут одна.

Настя посмотрела на неё с сочувствием, но в её глазах читалось что-то ещё – может, раздражение, а может, усталость.

«Ей это всё не нужно. Ей не нужна моя боль».

– Ладно, – пожала плечами Настя. – Но если ты не вернёшься, получишь «двойку».

– И пусть. Мне всё равно.

Настя помолчала, вздохнула и тихо вышла, оставив Алю в одиночестве. Та снова закрыла глаза, чувствуя, как ненависть к себе заполняет всё её существо.

В голове, как назло, отчётливо возник образ Романа – тёмные кудри, голубые глаза, всегда смотрящие куда-то вдаль, тонкие изящные руки с длинными пальцами, вечно поправляющие наушники, часы на запястье и серебряное кольцо на пальце. Его запах – лёгкий аромат свежести с нотками дождя и древесины. Но теперь всё это было недоступно. После урока физкультуры он точно не захочет с ней общаться. Он вообще её не заметит. Или заметит – только чтобы посмеяться с остальными.

Всегда одна. Всегда отвергнутая. Всегда последняя.

Следующий урок – обществознание. Аля зашла в класс последней, стараясь не смотреть на одноклассников, бросавших на неё критические взгляды. Мария Сергеевна – строгая, подтянутая, в тёмном костюме с аккуратно собранными в пучок волосами – внимательно осмотрела весь класс.

– Напоминаю, что скоро конкурс проектов на тему здорового образа жизни, – сказала она, поправляя строгий серый пиджак. Её голос звучал чётко и властно, будто она была судьёй, а не учительницей. – У всех пар уже есть наработки?

– У нас всё готово, Мария Сергеевна, – сразу же ответила Настя, широко улыбаясь.

Аля заметила, что Настя всегда так вела себя с учителями – показательно, старательно. За это многие считали её любимчиком. Вот и Мария Сергеевна смягчилась и одобрительно кивнула.

– Я и не сомневалась. А что у других? Кострова, Ларинский, как у вас дела?

Сердце замерло. Горло сдавило, будто чьи-то невидимые пальцы сжались вокруг него. Аля неловко молчала. Роман, сидевший через проход, равнодушно хмыкнул и отвернулся к окну. Снова этот взгляд в никуда, как будто ему совершенно наплевать, что происходит в классе, в школе, в мире.

– У нас тут вроде не школа для глухих. Я задала вам вопрос, – строго сказала Мария Сергеевна.

Аля опустила глаза, чувствуя, как щёки снова начинают гореть. Слова не шли на ум. Пустота. Вязкая, тягучая, беспомощная. Всё, что она хотела – исчезнуть, раствориться, стать невидимой.

Полина, сидевшая впереди, язвительно ухмыльнулась и грациозным движением поправила волосы.

– Кострова и здоровый образ жизни? Вы серьёзно?

Мария Сергеевна, не обращая внимания на реплику Полины, нахмурилась. Аля захотела ответить, но слова застряли у неё в горле. Она лишь издала нервный смешок, потупив взгляд. Не в силах произнести ни слова, провела карандашом по тетрадному листу, даже не заметив, как грифель сломался. Тонкая серая линия оборвалась, как и все её надежды.

– Ларинский? – резко обратилась учительница к Роману. – Может, ты ответишь, наконец? Вы хоть что-то делали?

Роман на секунду повернулся. Его взгляд – пустой, без выражения. Равнодушный, холодный, далёкий.

– Не особо, – отмахнулся он с лёгкой иронией в голосе.

Мария Сергеевна вздохнула, но в этом вздохе Аля почувствовала недовольство, которое, конечно же, было направлено на неё.

– Кострова, почему вы даже не начинали? Скоро конкурс. Хотите подставить всю школу?

– Мы… Мы обязательно сделаем, – пролепетала Аля, стараясь не обращать внимания на смешки и перешёптывания одноклассников. Но они были везде и отравляли воздух вокруг неё.

– Садись рядом с Ларинским, обсудите проект прямо сейчас! – резко попросила Мария Сергеевна, направляясь к ним с кипой тетрадей в руках.

Растерянно кивая, Аля села рядом с Романом, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди. Он даже не взглянул на неё, продолжая смотреть в окно с полным безразличием. Его красивые черты лица, тёмные кудри, тонкие пальцы, которыми он нервно постукивал по парте, когда о чём-то глубоко задумывался – всё это было так близко и одновременно так недоступно.

Она хотела обратиться к нему, попытаться проявить инициативу, но после случившегося на физкультуре просто не могла заставить себя даже заговорить с ним. Горло сковал лёд. Язык присох к нёбу. А он, он явно не хотел общаться. Его равнодушие было холоднее зимы.

Значит, придётся делать всё самой. Как всегда.

И снова запах дождя, который она уловила от него, заполнил её лёгкие. Его небрежные кудри казались такими мягкими, что хотелось протянуть руку и коснуться их. Но это было невозможно. Совершенно невозможно.

Она уткнулась невидящим, бездумным взглядом в учебник. После сегодняшнего позора она даже не мечтала, что Роман посмотрит на неё без презрения. Он, наверное, тоже смеялся над ней, считая глупым изгоем, забавной толстушкой, которая устроила весёлое представление на уроке физкультуры и показала всем свой живот.

***

Комната Али стала её маленькой крепостью, уютным миром, где она могла спрятаться от всего. Стены, выкрашенные в мягкий зелёный цвет ещё в её детстве, напоминали о давних прогулках по весеннему лесу – спокойные, умиротворяющие, далёкие от шума и суеты городских улиц.

На одной из стен висели её детские рисунки – ляпистые пейзажи, изображения семьи и кота Рыжика. Наивные, неумелые, но такие искренние. На полке стояли старые книги, подаренные ещё бабушкой. Их страницы пахли пылью, временем и её нежными прикосновениями – запах, который Аля не спутала бы ни с каким другим.

Бабушка жила неподалеку и часто заглядывала к ним в гости, почти всегда с гостинцами для маленькой Алечки. От неё пахло хлебом и хозяйственным мылом. Она была активной, жизнерадостной и энергичной, хотя и тоже полной, невысокой и забавно неуклюжей в своих длинных ситцевых платьях в горошек. Именно от неё Аля унаследовала фигуру и тонкие волосы, мать же, в отличие от неё, переняла красоту деда – стройную фигуру, яркие черты, огонь в глазах.

Аля плохо помнила её смерть – родители побоялись брать шестилетнего ребёнка на похороны. Ей запомнился только старый шкаф, пахнущий отсыревшей древесиной. Но образ её доброты и заботы навсегда впечатался в её память, так же как и прикосновения грубоватых рук, излучавших тепло и безопасность – то, чего так не хватало ей сейчас.

Аля отвлеклась от своих мыслей и вернулась к работе. Она сидела за столом, заваленным карандашами, блокнотами и листами бумаги, пытаясь найти хоть что-то полезное для проекта. Теперь она точно знала, что будет делать его одна. Ноутбук, открытый на странице с информацией о здоровом образе жизни, казался ей издевательством. Она читала о правильном питании, физической активности, здоровом весе, и каждое слово било её, как удар по голове. Каждая строчка – напоминание о её несовершенстве.

Слёзы капали на клавиатуру, оставляя мокрые следы. Аля пыталась держаться, но чем больше читала, тем сильнее чувствовала отвращение к себе.

– Чего ревём? – раздался голос мамы.

Аля вздрогнула и быстро вытерла слёзы. В дверях стояла мама, одетая в стильный, обтягивающий деловой костюм. Она только что пришла с работы. Её рыжие волосы слегка растрепались, а на лице играла улыбка – яркая, живая, неуместная сейчас.

Она казалась такой уверенной, такой лёгкой, как будто у неё никогда не было проблем.

Будто жизнь – это простой и понятный алгоритм: улыбнись, подними голову, двигайся дальше. Мама никогда не страдала комплексами и проблемами с внешностью. Её короткие волосы аккуратно лежали, отлично подчёркивали стройную шею и миловидные, хоть и немного детские для её возраста черты лица. Карие глаза всегда сияли энтузиазмом, на щеках играл румянец, а губы она красила нежно-розовым оттенком, словно желая навсегда сохранить молодость. И действительно, в свои сорок два она выглядела свежо и ярко, словно весенний цветок среди осеннего пейзажа. В отличие от своей шестнадцатилетней дочери – блёклой, неуклюжей, плохой копии бабушки.

– Ничего, – прошептала Аля, отворачиваясь. – Просто задание сложное.

– Ну, надо делать, а не реветь.

Мама подошла ближе, и на секунду Але показалось, что она говорит с ней как с клиентами на работе – отстранённо-вежливо и немного снисходительно. Как с чужим человеком, случайно оказавшимся рядом с ней и требующим минимальной вежливости, не более.

– Слезами тут не поможешь, милая. Моя работа тоже, знаешь ли, не сахар.

– Зачем ты вообще меня такую родила? – тихо прошептала Аля, не поднимая глаз. – Я жирная и страшная. Только позорюсь.

Мама вздохнула и села на кровать рядом с ней. Её духи – лёгкие, с нотками цитруса – смешивались с запахом пыли, старой бумаги и яблочного геля для душа. Странное сочетание нового и старого, как и их отношения – формально близкие, по сути – далёкие.

– Ну что за глупости, – улыбнулась она, поправляя свои прекрасные рыжие волосы. – Лучше помоги мне приготовить ужин, папа скоро придёт. Хватит себя накручивать уже.

– Я не хочу, – прошептала Аля, но мама уже встала и потянула её за руку.

Аля машинально кивнула и пошла следом за мамой на кухню. Внутри она повторяла себе, что сегодня не будет есть. Ни за что. Она только поможет приготовить еду и накрыть стол. Но точно не станет её есть. Ей нельзя. Пора уже, наконец, взяться за себя.

***

Кухня навевала Але воспоминания о детстве. Стол накрыли старой скатертью с мелким цветочным узором, которую мама купила ещё до её рождения и постоянно клала на стол, когда они жили в Зимнеградске. Над столом висела люстра с матовыми плафонами, отбрасывающая мягкий свет, от которого всё вокруг казалось уютным и домашним. На плите дымилась картофельная запеканка с мясом – мамино фирменное блюдо, пахнущее детством и безопасностью. Раньше этот запах был самым любимым. Сейчас – очередным искушением, очередной проверкой силы воли, которой у Али никогда не было.

На столе уже стояли тарелки, вилки и ножи, а в центре – хлебница с чёрным хлебом и солонка в форме кошки, старый папин подарок. Аля сидела за столом, ковыряя вилкой еду на тарелке. Её любимая запеканка теперь казалась пресной и безвкусной, будто все вкусы мира растворились, оставив лишь горечь на языке. Тяжесть в желудке смешивалась с чувством вины. Каждый кусочек, который она отправляла в рот, казался предательством – себя, своего тела, своего обещания. Аля думала, что съела слишком много и что этот ужин станет лишними килограммами и сантиметрами на её талии. Но продолжала есть, как будто наказывала себя тем, что приносило ей наибольший вред. Она просто не могла остановиться. Никогда не могла.

Папа сидел напротив и с аппетитом уплетал запеканку. Его русые волосы слегка растрепались, а на лице – лёгкая усталость после тяжёлого дня на новой работе. Как обычно, он говорил мало, предпочитая слушать, но лицо его светилось удовольствием от еды, и он время от времени бросал на маму одобрительный взгляд. Простая домашняя футболка и спортивные штаны придавали его образу уюта.

– Как всегда, шедевр, Танюша, – похвалил он, улыбаясь. – Ты бы могла открыть свой ресторан.

Мама засмеялась, поправив прядь рыжих волос, выбившуюся из аккуратной причёски.

Теперь она надела домашний халат с ярким узором, но даже в нём выглядела собранной и энергичной – словно ей и не нужно было прикладывать усилий для привлекательности. На её лице остался лёгкий, естественный макияж, а на руках – несколько браслетов, которые она носила каждый день.

– Ну, знаешь, я бы могла, но клиенты такие капризные. То им одно не нравится, то другое. А тут хоть дома могу экспериментировать. Сегодня, например, добавила немного сыра в запеканку. Получилось, правда?

Она мягко потрепала папу по волосам, а он нежно взял её за руку.

– Получилось. Ты у нас мастер на все руки.

Аля молча наблюдала за ними, чувствуя себя чужой за этим столом. Как пришелец с другой планеты, случайно оказавшийся в семье землян, пытающийся притвориться своим. Ей хотелось разделить их радость от приятного ужина, но всё внутри сжималось от стыда и отчаяния. Она снова вспоминала, как сегодня опозорилась на физкультуре, как смеялись одноклассники, как отвернулся Роман, стоило ей только сесть рядом с ним.

Она ненавидела этот день. Школьные слова и упрёки всё ещё звенели у неё в ушах, как навязчивая музыка, от которой невозможно избавиться.

– Аля, ты чего такая тихая? – Отец бросил на неё беспокойный взгляд. – Уроки сложные?

Аля вздрогнула, оторвавшись от своих неприятных мыслей, упорно захватывающих разум, как сорняки – заброшенный сад.

– Да, – ответила она коротко и безэмоционально, будто, как и Роман, находилась не здесь. – И ещё много делать.

– Ну, ты не переживай, – сказал он, откладывая вилку. – Оценки важны, но здоровье важнее. Хотя… – он задумался, – если хочешь поступить в хороший вуз, то придётся постараться.

Аля кивнула, отодвинула тарелку. Резко, почти агрессивно, будто это был враг, а не посуда.

– Я, пожалуй, пойду. Нужно уроки доделать.

– Ты так мало съела, – забеспокоилась мама, глядя на её почти нетронутую порцию. – Ты точно наелась?

– Да, мама, спасибо, – постаралась звучать уверенно, но понимала, что желудок просил ещё. Она бы с удовольствием доела эту тарелку и даже взяла бы ещё одну. Но нет, нужно было держать себя в руках. – Я просто не очень голодна.

Кажется, мама что-то хотела сказать, но папа мягко остановил её.

– Пусть идёт, если уроки важны. Успехов, Аля!

Аля кивнула, нервно улыбнулась и вышла из кухни, чувствуя, как напряжение немного спало. Она прошла в свою комнату, закрыла дверь и снова села за ноутбук, чтобы доделать злосчастный проект.

На экране горел сайт с информацией о здоровом образе жизни, но мысли её были далеко от него. Они кружились вокруг Романа, школы, своего тела, насмешек, страхов – тяжелые, липкие, неподъемные.

Внутри неё копилось что-то тяжёлое, тёмное, что вот-вот должно было вырваться наружу – густое и вязкое, как смола, застывающая в самом центре души.

Аля листала однообразные страницы, от которых уже пестрило в глазах и кружилась голова. Счастливые улыбки, стройные тела, здоровые блюда – всё это казалось ей таким чуждым, таким фальшивым, таким издевательским. Но она продолжала листать. Она не хотела подводить школу, не желала ловить на себе ненавистные взгляды, прожигающие её презрением. И даже думать о самом дне выступления, от которого её уже начинало тошнить.

«Нужно просто найти информацию, просто найти».

Аля закуталась в пушистый узорчатый плед, который так любила в детстве. Ей казалось, будто он всё ещё пах детским шампунем с ароматом клубники – слабая, но такая отчётливая нить, связывающая её с прошлым, с маленькой Алечкой, ещё не знающей ни горечи насмешек, ни жестокости сверстников. Она чувствовала его мягкую текстуру под пальцами, щурилась от чрезмерного света экрана и продолжала искать, бродя по лабиринту сайтов, как заблудившийся ребёнок.

Аля вздрогнула. На экране снова появилась знакомая цветная реклама, будто преследующая её сквозь интернет:

«Психологические услуги. Агата. Психоанализ, гипнотерапия, индивидуальный подход».

Замерла, выпрямилась и даже отбросила плед. Перед ней снова возникла фотография женщины с завораживающей улыбкой и магнетическим, пронзительным взглядом – глубоким, как омут, и по-совиному мудрым. Она была одета в чёрный пиджак, а её тёмные, как осенняя ночь, волосы аккуратно струились по плечам. Что-то внутри откликнулось на этот притягательный, даже немного магический образ, словно Аля услышала старую забытую мелодию.

Её внимание привлекли слова:

«Идеал. Как визуализировать свою мечту?»

Забавно, что они возникли под скучными строками упражнений для здорового образа жизни. Но почему-то Але казалось, что Агата пишет вовсе не об этом. Не о диетах и отжиманиях, а о чём-то гораздо более глубоком и важном.

Не удержавшись, Аля отвлеклась от проекта и перешла по ссылке. Оказалась на сайте Агаты, словно переступив невидимый порог между мирами. Минималистичный дизайн – чёрный фон, белый текст, несколько фотографий – сразу привлёк её внимание. Всё тот же очаровательный взгляд на снимках обещал помощь.

Листая страницы, Аля читала о стремлении к мечте, идеалах и желанной жизни. Каждое слово, каждая фраза будто задевали что-то глубоко внутри, самую суть, самую боль, самые разорванные струны души.

Наконец, она увидела ту самую статью:

«Идеал. Как визуализировать свою мечту».

Руки Али дрожали от волнения, когда она перешла по ссылке и начала читать, словно приближаясь к источнику неведомой силы.

«Каждый из нас стремится к идеалу. Но что такое идеал? Это не просто абстрактное понятие, а конкретный образ, который мы можем визуализировать. Представьте себе, каким вы хотите быть, как вы выглядите, как двигаетесь, как говорите. Чем больше деталей вы визуализируете, тем ближе будет ваш идеал. Идеал – это не просто мечта, это цель. Чтобы достичь её, нужно сначала увидеть её перед собой. Нарисуйте свой идеал, создайте его в своём воображении. Пусть он станет вашим проводником в мир желаний и самых сокровенных сновидений».

Внутри сразу загорелся лёгкий огонёк надежды – маленький, трепещущий, но такой яркий в её внутренней тьме. Даже этим бездушным текстом на экране неизвестная Агата согрела её, заставила поверить, что ещё не всё потеряно. Что она ещё может что-то изменить.

«Жаль, что у нее такие дорогие консультации. Пять тысяч – слишком дорого. Мама точно не даст на психолога».

Очередная закрытая дверь, очередной недоступный выход.

Но Аля не сдавалась. Она больше не хотела сдаваться. Она знала, что будет что-то делать, что начнёт исправлять свою серую, унылую, одноцветную жизнь – раскрашивать её, как когда-то детские рисунки.

Потому что она умела творить.

Аля вспомнила родной детский сад, окружённый цветным забором с рисунками улыбающихся зверей. Некоторые из них нарисовала именно она. В детстве Аля увлекалась рисованием, и все называли её талантливым ребёнком. Потом интерес к живописи угас, погребённый под грузом комплексов и неуверенности. Творчество стало казаться ей бессмысленным и неспособным исцелить душу.

Но сейчас ей как никогда захотелось снова попробовать нарисовать тот самый недостижимый идеал, к которому она стремилась – воплотить его, дать ему форму, цвет, жизнь.

Она вскочила с кровати и начала перерывать комнату в поисках старого мольберта. Десять лет назад, когда они переехали, часть детских вещей оставили в этой квартире, и мольберт точно должен был быть среди них. На нём мама когда-то учила маленькую Алечку рисовать, терпеливо направляя её неуклюжие пухлые пальчики.

Через несколько минут Аля нашла его в углу, под грудой коробок, покрытых плотным слоем пыли. Краски, карандаши, бумага – всё на месте. Забавно, что на мольберте ещё остались следы краски, которыми она испачкала его, будучи ребёнком – ярко-синие кляксы цвели былой наивностью. Пыль, осевшая на поверхности, мягко разлеталась в воздухе, кружась в тусклом свете настольной лампы, как снежинки в метель.

Пальцы Али слегка дрожали – от страха, от ожидания, от предвкушения. Она установила мольберт у окна, где свет падал под правильным углом. За окном уже стемнело, только тусклое сияние уличного фонаря пробивалось сквозь занавески, отбрасывая на пол мягкие тени. Аля взяла в руки карандаш, ощущая его привычную шероховатость, будто здоровалась со старым другом. Закрыла глаза на мгновение, пытаясь представить себе желанный образ.

В голове всплывали обрывки статьи Агаты:

«Идеал – это не просто мечта, это цель. Нарисуйте его, создайте его в своём воображении».

Слова звенели в голове серебряными колокольчиками, обещая что-то новое, что-то настоящее.

Аля открыла глаза и коснулась карандашом бумаги. Первые линии вышли робкими и неуверенными, как первые шаги младенца. Рука дрожала. Аля уже не помнила, когда в последний раз садилась за мольберт. Но постепенно движения становились быстрее и увереннее. Она рисовала лицо – высокие скулы, изящный нос, всё то, чего ей так не хватало в реальности.

Сердце забилось быстрее. Это был не просто рисунок, а часть её самой – тайная, скрытая от чужих глаз, даже от её собственных. Она погрузилась в процесс, забыв обо всём вокруг. Карандаш скользил по бумаге, оставляя за собой тонкие, изящные линии – изящные, как у девушки из её воображения.

Пальцы двигались почти сами собой, будто древняя сила направляла их изнутри. Аля добавляла детали – густые ресницы, мягкие волны рыжих волос, падающие на плечи. Каждый штрих казался шагом к идеалу. Каждая линия – шагом из темноты к свету.

Наконец она взяла в руки кисть, окунула её в баночку с водой, а затем в краску изумрудного, как весенняя трава, цвета. Начала закрашивать платье идеальной Александры. Краска ложилась на бумагу мягко и почти нежно. Что-то внутри откликалось на этот процесс, трепетало, кричало, хотело вырваться наружу.

Она добавляла тени и блики, делая платье объёмным и живым. Потом взяла другую кисть и начала работать над волосами. У красавицы на рисунке волосы получились тоже рыжими, но гораздо более яркими, чем у Али, – насыщенными, словно огонь в ночи.

Каждый мазок кисти казался шагом к оживлению этого образа, к тому, чтобы воплотить его в жизнь, в себя саму. Внутри самой Али что-то менялось – что-то сдвигалось с места, пробуждалось, начинало дышать. Время будто замерло. Ночь, наступающая на город, недоделанные уроки, насмешки одноклассников – всё это потеряло значение.

Она не знала, сколько времени прошло – минута, час, два. Какая разница? Здесь, в этом уголке реальности, времени не существовало – только краски, линии, образы и дыхание.

Дверь в комнату открылась. Аля вздрогнула, на секунду вернувшись в настоящее, словно пробудившись от глубокого сна, и увидела папу. Он стоял на пороге, вопросительно приподняв брови; в глазах читалась смесь любопытства и озабоченности.

– Как успехи с уроками? – спросил он, заглядывая в комнату и внимательно изучая её перепачканные красками руки.

Аля обернулась и улыбнулась. Впервые за сегодняшний день – впервые с тех пор, как пересекла порог ненавистной школы с её насмешками и унижением.

– Уроки готовы, а я просто решила немного порисовать.

Папа подошёл ближе и посмотрел на рисунок. В его глазах загорелся интерес, смешанный с удивлением и гордостью.

– Ого, да ты прямо художник! Очень красиво.

Ощущение домашнего уюта разлилось по телу, как горячий чай в холодный день.

– Спасибо.

Папа провёл рукой по рисунку, словно хотел прикоснуться к миру, который она создала на бумаге – осторожно, бережно, почти благоговейно.

– У нас на работе скоро выставка талантов. Можешь нарисовать что-нибудь?

Аля мягко коснулась его руки. Его пальцы пахли табаком и еле уловимым ароматом мыла – такой знакомый, родной, папин запах.

– Конечно, папа. Но можешь взять и этот рисунок, я не против. Когда я его дорисую…

Она замолчала, разглядывая своё творение, пытаясь увидеть его чужими глазами – картину без изъянов, которую создала она, девочка с тысячей комплексов.

– Я просто не знаю, смогу ли в ближайшее время нарисовать что-то подобное.

Это внезапная вспышка озарением пробилась сквозь туман её неуверенности. Но ей не жалко отдать рисунок – не жалко выпустить часть себя в мир.

«Может, эта выставка на папиной работе сблизит нас…»

Папа положил ей руку на плечо, слегка сжал – как в детстве, когда любой кошмар мог быть развеян этим простым жестом.

– Не забрасывай свои таланты. У тебя хорошо получается.

Аля тихо поблагодарила его и вернулась к рисунку. В груди зажёгся маленький огонёк, который не погас, несмотря на все ледяные ветры в её жизни. Она понимала, как важно, чтобы её поддержал хотя бы один близкий человек.

Снова взяв в руки кисть, Аля продолжила рисовать. Время летело незаметно, словно песок сквозь пальцы. Несмотря на боль и переживания, она с воодушевлением дорисовывала картину, добавляя тени и свет, превращая плоское изображение в нечто живое и дышащее.

Кажется, прошло несколько часов, и рисунок стал ещё более детализированным – каждая прядь волос, каждая складка платья проработаны с любовью и вниманием, с какими она никогда не относилась к себе реальной.

Аля откинулась на спинку стула и смотрела на своё творение – как родитель смотрит на ребёнка, только что сделавшего первые шаги. На бумаге была изображена девушка – стройная, с роскошными рыжими волосами и пронзительными зелёными глазами, смотрящими прямо в душу. Изумрудное платье, струящееся по телу, как вода по камням, подчёркивало модельную фигуру.

Это была она, но другая – идеальная версия. Не просто худее или красивее – свободнее, живее, настоящее. Глядя в глаза нарисованной девушки, Аля чувствовала: та гораздо более живая, чем она сама, погрязшая в боли и комплексах.

Но теперь Аля знала, что может стать ею. Она верила в это – впервые за долгое, очень долгое время.

Тревога всё ещё жила в ней, как старая рана, ноющая перед дождём. Но теперь она была готова начать этот путь. Пусть глаза слипались от усталости, руки дрожали, а уроки она так и не сделала до конца.

«Но какая разница?»

Глава 4. Изгой

Аля бежала.

Ноги тяжело шлепали по мокрой дорожке стадиона, а каждый шаг отдавался глухим стуком в висках. В ушах грохотала музыка – резкая песня с надрывным вокалом и гулкими гитарами. Она не помнила, как этот трек оказался в плейлисте. Кажется, добавила его когда-то давно, в надежде, что агрессивный ритм поможет двигаться быстрее. Но сейчас музыка только усиливала давящее, изнуряющее чувство беспомощности.

Стадион в Зимнеградске был таким же, как и все в этом городе – серым, потрепанным временем и равнодушным. По краям дорожки росли редкие деревья, голые ветви тянулись к низкому небу, словно пытаясь ухватиться за что-то несуществующее. Влажный и холодный воздух пах прелыми листьями и сырой землей. Под ногами хрустела опавшая листва, смешанная с грязью, а вдалеке, за забором, слышался шум машин и редкие голоса прохожих – приближался вечер.

Аля задыхалась.

Каждый вдох обжигал легкие, словно она вдыхала не воздух, а ледяную воду. Грудь сжималась, сердце колотилось так громко, что заглушало даже музыку. Она пыталась сосредоточиться на ритме, на счете шагов, но мысли упрямо возвращались к одному и тому же:

«Почему у меня ничего не получается?»

Две недели.

Две недели она считала калории, отказывалась от сладкого, заставляла себя бегать, даже когда все внутри кричало: «Хватит!»

Но весы упрямо показывали одно и то же. Ничего не менялось. Ничего.

«Может, я просто неспособна?»

Мысли с новой силой ударили по голове так, что Аля не выдержала и неосторожно, нелепо споткнулась. Ноги подкосились, и она упала в кучу мокрых листьев. Грязь прилипла к ладоням, холод просочился через тонкие спортивные штаны. Проклятые листья – влажные, холодные, безжизненные – щекотали руки. Но Аля не могла встать, тело просто не слушалось. Ее собственный стыд – словно сжатая пружина в груди, которая вот-вот должна была вырваться наружу. Не покидало ощущение, что весь мир наблюдает за ней, за ее очередным позором.

Мимо пробежала девушка. Стройная, легкая, как ветер. Ее спортивный костюм идеально сидел на фигуре, волосы были собраны в аккуратный хвост, и даже в таком виде она выглядела как модель с обложки журнала.

«Она смотрит на меня. Она видит, какая я жалкая. Она думает, что я неудачница…»

Мимолетный взгляд метнулся в ее сторону, и Але показалось, что девушка улыбнулась. Улыбнулась с презрением, насмешкой. И осудила. Конечно же, осудила. Это было невозможно – Але хотелось встать и убежать, спрятаться. Она вновь ощутила себя жалким, неуклюжим мешком с картошкой.

Аля сжала кулаки, пытаясь подняться. Листья прилипли к рукам, грязь въелась в кожу. Она достала из кармана спортивной куртки салфетку и начала вытирать ладони, но грязь только размазывалась.

«Зачем я вообще это делаю? Зачем мучаю себя?»

Из сумки, брошенной на скамейку, торчал уголок шоколадного батончика. Аля знала, что он там. Она положила его утром, «на всякий случай». На случай, если станет совсем невмоготу.

И сейчас этот случай настал.

Она подошла к сумке, дрожащими руками достала батончик. Обертка зашуршала, словно обвиняя ее. Аля развернула его, отломила кусочек и положила в рот. Сладость мгновенно разлилась по языку, и на секунду она почувствовала облегчение.

Но только на секунду.

Потом стало липко и приторно, словно она попробовала на вкус собственные провалы, и пришло осознание. Она снова сорвалась. Снова не смогла.

«Я слабая. Я ни на что не способна…»

Аля смотрела на батончик в руках, и с каждым укусом ощущала, как растекается не только вкус, но и вся ее воля, как сама она растворяется в этом жутко калорийном шоколаде.

Перед глазами вновь предстал рисунок, который она спонтанно сотворила две недели назад под впечатлением от статей загадочного психолога Агаты. Идеальный образ. Но воодушевление, разгоревшееся в тот вечер в ее душе, исчезло. Осталось только прежнее мучительное бессилие. Даже советы Агаты казались такими далекими, такими чуждыми.

«Ты все равно не сможешь изменить себя».

Аля закрыла глаза, пытаясь прогнать это чувство, но оно не уходило. На мгновение она снова потерялась в темном, холодном мире, где всё было слишком чуждое и острое. Отвратительное чувство, что нет пути ни назад, ни вперед. Просто непреодолимая стена.

Листья продолжали падать, зловеще шурша и увязая в земле. Как в типичном Зимнеградске – в этом уголке, забытом всеми.

Аля села на скамейку, сжала почти доеденный батончик в руке и закрыла глаза.

«Почему я такая? Почему я не могу быть другой?»

Но ответа не было. Только холодный ветер, шум машин и тихий шепот листьев под ногами.

***

Вечером она снова встала на весы, будто сама себе выписала приговор. Уже не ждала изменений, но всё равно глядела на цифры на экране. Такие знакомые, но такие холодные и безжалостные.

Тело сжалось от ненависти к себе, стоило ей только увидеть результат.

Неужели это я?

Да, это она. Это всё было ею. Она чувствовала этот вес в каждом сантиметре своего тела – на щеках, на бедрах, в животе, в каждом шаге. Как тяжёлое одеяло, которое она не могла с себя сбросить.

Это определяло всю Алю Кострову. Это – единственное, что она могла контролировать. Могла бы, если бы понимала, как.

Аля увидела себя в зеркале, и на мгновение будто стала частью этих злосчастных цифр, частью мучительной тяжести. Смотреть в глаза своему отражению она, как и всегда, не решилась, потому что оно было таким… чужим, как далекий образ, не имеющий ничего общего с её внутренним самоощущением.

Снова вспомнилась картина с идеальной Александрой, которую она повесила на стене в своей комнате. Хотелось думать, что когда-то однажды она станет такой. Когда-то всё изменится. Но сейчас, в этот момент, она ощущала, что всё бесполезно. Она устала. Не только физически, но и эмоционально.

Нужно было сосредоточиться на чем-то другом. Аля зашла в комнату, села за стол, открыла ноутбук и начала работать над презентацией для завтрашнего школьного конкурса. Проект о здоровом образе жизни. Роман так и не помог ей – как всегда молчал, не писал ни слова, не говорил с ней и даже не отвечал на сообщения. А она так и не решилась подойти к нему после урока физкультуры: ей все еще было невероятно, безумно стыдно за себя. Не могла забыть, как все смеялись над ней и осуждали – и даже на лице Романа, кажется, появилась легкая улыбка – как он отвернулся, когда она села рядом с ним, как игнорировал ее просьбы.

Нет, она так и не пересилила себя и просто сделала все сама. И все же, несмотря на все старания, она чувствовала: это не поможет. Не могла избавиться от убеждения, будто ее ждёт очередной позор, будто быть посмешищем – ее вечное призвание.

На экране компьютера шли слайды, но Аля думала о весе, о том, что снова ничего не получится. Не получится выступить перед публикой в лице класса, который теперь ее презирал. Руки болели, и взгляд всё время ускользал от текста.

Закончив презентацию, Аля решила выбрать наряд для завтрашнего конкурса. Подошла к шкафу, открыла дверцу и остановилась взглядом на белой блузе и тёмной юбке. Этот комплект она купила несколько месяцев назад – собиралась надеть его на экзамены в конце девятого класса. Наивно думала, что будет стройной, что подготовится к важным моментам – но теперь покупка лишь напоминала об очередной неудаче.

Аля протянула руки, рассчитывая, что всё будет нормально, но… стоило только надеть блузу, как ткань натянулась на животе и груди, будто не хотела отпускать, будто намеренно сжимала её.

И юбка – она тоже сидела слишком туго, не так, как раньше. Аля попыталась застегнуть блузу, чуть ли не проклиная себя, что не могла просто быть нормальной. В конце концов, ей удалось сделать это с помощью броши, которую она нашла в ящике. Юбка натянулась с трудом, но Аля не сдалась.

Наконец, она мельком взглянула в зеркало, преодолевая очередной приступ ненависти к себе.

«Ужасно выгляжу…»

Но она не могла ничего изменить. Это была единственная оставшаяся приличная одежда, другая – уже вся мала.

Аля вздохнула и снова посмотрела на картину над кроватью. Она воспринимала собственный рисунок как вдохновение, как пример для совершенствования. Она знала, что это было не совсем реально, но вера давала хоть каплю надежды.

Впрочем, не сейчас.

Горестно сглотнув, она прошептала одними губами:

«Мне никогда не стать такой, как ты…»

Эти слова тяжело отозвались в сердце. Картина висела прямо перед ней, но теперь выглядела такой далёкой, такой чуждой. Она уже не могла спасти. И, возможно, не должна была. От этого становилось больно.

***

Когда Аля вошла в кабинет на втором этаже, где проходило мероприятие, воздух словно застыл от напряжения. Ветер за окном трепал листья, предвещая скорые холода, сквозь приоткрытую форточку тянуло сыростью – этот запах всегда напоминал о школьных тревогах, где бы она ни находилась.

Кабинет выглядел одновременно знакомым и чужим. На выцветших стенах еще сохранились потрепанные плакаты с формулами и правилами. Деревянные парты пестрели инициалами и провокационными картинками, вырезанными десятками поколений учеников, коричневый линолеум на полу потрескался в нескольких местах, а старые круглые часы над классной доской нервировали своим вечным громким тиканьем. Сегодня всё выглядело иначе: парты сдвинули, образовав три круга для разных школ.

Аля остановилась у двери, наблюдая за суетой вокруг. Учителя собрались группами и переговаривались, периодически поглядывая на учеников. В руках они держали коричневые папки и листы с критериями оценки. До Али долетали случайные обсуждения.

– Знаете, в восьмой школе полностью обновили спортивный зал? – Высокая женщина в очках поправила седеющий пучок волос. Ее устаревший костюм напоминал одежду учителей еще со времен маминого детства.

– Мы с классом были на соревнованиях у них в прошлом месяце, – ответил лысоватый мужчина в потертой твидовой куртке. – Наши ребята так радовались! У нас-то зал с советских времён не менялся.

– А у вас вообще ремонт планируется? – подключилась к разговору полная женщина с короткими рыжими волосами, одетая в яркую блузку, выделяющуюся среди серых школьных будней. – В нашей третьей только обещают.

– На следующий год, но вы же знаете, как это бывает… – пожал плечами лысеющий преподаватель, и все понимающе кивнули.

Желудок Али сжался от тревоги.

«Эти учителя будут оценивать нас, оценивать меня. А что они увидят? Полную, неуклюжую девочку в тесной блузке, которая даже не может нормально поймать мяч на физкультуре?»

Она попыталась сделать глубокий вдох, но воздух застрял в горле.

В другом углу стояли ученики – все в школьной форме, но с эмблемами разных команд. Аля заметила Настю и Иру из своего класса – они всегда были самыми активными и уверенными в учёбе. Сегодня их форма сидела идеально, волосы аккуратно лежали, а на лицах светилось лёгкое волнение перед выступлением.

– Если мы выиграем, то получим «пятерки» еще и по биологии, представляешь! – воскликнула Настя, звонко смеясь. Её модные серьги-кольца качались в такт движениям.

– Ого, Павел Николаевич на это согласился? – улыбнулась Ира, поправляя задорные блондинистые кудри.

Хоть что-то радовало – кроме «пятерок» по предмету Марии Сергеевны, классного руководителя, они получат еще и хорошие оценки по биологии, с которой конкурс непосредственно соприкасался. Но тревога от предстоящего выступления пересилила всякие положительные эмоции.

Аля перевела взгляд на учеников из других школ. Они выглядели более подготовленными, более серьёзными. Девочка из третьей школы печатала на планшете, а мальчик рядом с ней повторял что-то себе под нос. Все они казались такими уверенными, такими… нормальными. А у Али уже руки потели от волнения.

Наконец она решилась присоединиться к своим. Прошла мимо группы учителей, чувствуя на себе их взгляды. Круг парт с табличкой их школы №5 был в центре кабинета – самое заметное место. Аля увидела Романа, который сидел, откинувшись на стуле, и смотрел в окно. Его тёмные кудри по обыкновению растрепались, а форма сидела несколько небрежно, но это придавало ему невольного бунтарского обаяния. Рядом расположилась Полина с подругами – как обычно, все с дорогими украшениями, дополняющими однотонную школьную форму.

Желудок скрутило от страха и неуверенности. Блузка, которую Аля с таким трудом застегнула утром, казалось, стала ещё теснее. Нервно одёрнула её, но это не помогло – ткань всё равно натягивалась на животе, и Аля была уверена, что все это замечают. Юбка тоже теперь выглядела слишком короткой и узкой, хотя утром Аля убеждала себя, что она сидит нормально.

Аля села рядом с Романом, стараясь занять как можно меньше места, словно это могло сделать ее невидимой. Он даже не повернулся, продолжал смотреть в окно с отсутствующим видом. Аля достала заметки своего доклада, наспех сделанные от руки; ладони слегка дрожали, и листы бумаги зашуршали, выдавая ее мандраж.

На первом листе было выведено:

«Здоровое питание и сон как основа благополучия подростков».

Такое претенциозное название! Ведь что она знала о здоровом питании? Аля, которая не могла пройти мимо шоколадки, не купив её?

Полина, сидевшая справа, отодвинулась, будто боялась заразиться полнотой. Её длинные светлые волосы струились изящными локонами, аккуратно подведённые глаза смотрелись слишком большими – наверняка она встала на час раньше, чтобы нанести макияж. Полина окинула Алю критическим взглядом, задержавшись на ее натянутой блузке, и уголок её рта слегка приподнялся в усмешке. Усмешке хуже любых слов.

– Ты готов? – тихо спросила она у Романа, хотя знала, что он не готовился. Стыдно, что она вообще обратилась к нему.

– А? – он наконец повернулся к Але, и его ясные, как летнее небо, глаза скользнули по ней без всякого интереса. – Да, конечно.

От равнодушной иронии в его голосе щёки Али вспыхнули. Он не выглядел виноватым или обеспокоенным. Он сидел так, словно ему было абсолютно всё равно – и на конкурс, и на Алю, и на её бессонные ночи, когда она собирала информацию и готовила доклад.

Аля сжала свои заметки в руках, ощущая, как бумага намокает от потных ладоней. В этот момент она мечтала стать кем угодно, только не собой. Уверенной красивой, как Полина, умной и активной, как Настя, или даже безразличной, как Роман. Но оставалась просто Алей Костровой.

В кабинете стало тихо – на пороге появились завуч и классная руководительница, Мария Сергеевна. Завуч, Елена Викторовна – полноватая женщина с короткой стрижкой и усталым взглядом – подошла к учительскому столу, на котором стоял старый глобус и потрёпанные от времени стопки тетрадей.

– Дорогие ребята и уважаемые коллеги! – её голос, чёткий и звонкий, разнёсся по кабинету, отчего Аля вздрогнула. – Мы рады приветствовать вас на ежегодном школьном конкурсе докладов, посвящённых здоровому образу жизни. Сегодня здесь собрались представители трёх школ нашего города Зимнеградска: школы №5, школы №3 и школы №8.

Она сделала паузу и осмотрела собравшихся. Взгляд скользнул по Але, отчего та непроизвольно сжалась, желая стать меньше. Будто учительница видела все ее недостатки, все страхи.

– Тема здорового образа жизни никогда не теряет своей актуальности, особенно для молодёжи. В наше время, когда технологии занимают всё больше места в нашей жизни, важно не забывать о своём здоровье, о правильном питании, о физической активности. Надеюсь, сегодняшние доклады помогут вам задуматься о том, как важно заботиться о себе.

Затем слово взяла Мария Сергеевна. Сегодня на шее у нее висела цепочка с кулоном, а одета она была в старомодный строгий костюм тёмно-синего цвета.

– Ребята, я очень рада, что вы все здесь и готовы продемонстрировать свои знания и творческий подход к теме здорового образа жизни. Каждая команда подготовила интересный доклад, и я уверена, что мы все сегодня узнаем что-то новое и полезное. Пожалуйста, слушайте друг друга внимательно, задавайте вопросы и не бойтесь высказывать своё мнение. А теперь давайте начнём наш конкурс!

Мария Сергеевна старалась говорить мягко и дружелюбно, но Аля, проучившаяся здесь почти месяц, уже поняла, что это лишь формальная вежливость, которая в любой момент может превратиться в пассивную агрессию.

Ученики дружно похлопали, а у Али снова желудок сжался от страха. Она провела пальцем по одной из царапин на поверхности парты, представляя, кто сидел на этом месте до нее.

«Чувствовал ли он такой же страх? Такое же отторжение от самого себя?»

Первыми выступали Соня и Аня, две лучшие подружки с цветными волосами, которых считали самыми спортивными девочками в школе.

– Наш доклад посвящён теме «Движение – жизнь: спорт как основа здорового образа жизни», – уверенно начала Аня. На экране появилась яркая презентация с фотографиями спортсменов и графиками.

Аля смотрела на неё и думала, насколько же они разные: в отличие от неё, Аня – изящная, стройная, подтянутая волейболистка, которая никогда не сомневалась в себе.

– Мы провели исследование среди учеников нашей школы и выяснили, что 67% подростков занимаются спортом менее двух часов в неделю, – продолжила Аня, показывая диаграммы. – Это катастрофически мало!

Аля поёжилась, вспомнив, что она не занималась спортом вообще. Даже эти пресловутые два часа в неделю были для неё недостижимым идеалом. Каждый урок физкультуры превращался в испытание не только физических возможностей, но и психологической выносливости.

Пока другие ученики выступали, энергично отвечая на вопросы, деревянные часы над доской тикали особенно громко, отсчитывая минуты до часа унижения. Запах мела, пыли и старых книг, такой характерный для школьных кабинетов, вдруг стал удушающим.

– …и помните, правильное дыхание – это ключ к контролю над стрессом и улучшению работы всех систем организма, – завершил свою речь высокий мальчик из школы №8.

– Благодарим вас за внимание, – добавила его напарница, и они вернулись на свои места под аплодисменты.

Сердце Али зашлось в паническом ритме. Они с Романом – следующие. Она бросила взгляд на него и увидела, что он, по-прежнему игнорируя всё происходящее, тихонько сидел с телефоном под партой и листал ленту социальных сетей. Голубоватый свет экрана бликовал ему на лицо, и он даже не пытался это скрыть. Тёмные кудри падали на лоб, придавая ему образ романтического героя, не заботящегося о мирской суете.

– А теперь приглашаем выступить с докладом о здоровом питании и сне Александру Кострову и Романа Ларинского, учеников 10 «А» класса школы №5, – объявила Мария Сергеевна, глядя в их сторону, словно озвучивая приговор.

Аля подпрыгнула с места, как ужаленная. Собственные ноги, ещё секунду назад казавшиеся ей ватными, вдруг подчинились какому-то автоматическому рефлексу. Руки дрожали, а во рту мгновенно пересохло, будто она не пила несколько дней. Она взяла свои заметки и направилась к доске, чувствуя, как натягивается блузка при каждом шаге, как юбка врезается в бёдра, как все взгляды устремлены на неё.

Роман не сдвинулся с места. Он всё ещё листал что-то в телефоне и не реагировал на объявление. В этот момент Аля накрыл не только страх, но и злость – злость на него за его безразличие, за его равнодушие, за то, что он мог позволить себе не заботиться о таких вещах.

– Ларинский! – почти прикрикнула Мария Сергеевна. – Мы подождём?

Только тогда он поднял глаза – заметил, что находится на конкурсе. Медленно убрал телефон, не проявляя ни капли смущения или спешки, и лениво поднялся с места.

– Ларинский, использование телефонов во время уроков и мероприятий запрещено. Ещё раз увижу телефон, и сразу пойдешь в кабинет директора вместе с родителями, – голос Марии Сергеевны прозвучал строго, но в то же время устало – видимо, не первое такое замечание.

Роман только пожал плечами, словно говорил «ничего не поделаешь», и подошёл к Але у доски. От него не исходило ни волнения, ни заинтересованности – только чистое безразличие. Он даже не посмотрел на Алю, словно она – просто мебель, а не человек, по несчастью вынужденный работать в группе с ним.

И все же было что-то странное в выступлении у доски рядом с Романом – Аля ощущала его присутствие каждой клеточкой тела, его тепло, хотя он держался на расстоянии, будто боялся случайно коснуться её. Она невольно скользнула взглядом по его лицу – тёмные густые ресницы отбрасывали тени на скулы, чётко очерченные, но не слишком острые. Новая рубашка – белая, с едва заметным голубоватым оттенком – выгодно оттеняла его цвет глаз, придавая им цвет морской воды. В тусклом свете школьных ламп его кудри казались почти чёрными, а непослушная прядь волос падала на лоб.

У Али возникло странное, почти болезненное желание протянуть руку и откинуть эту прядь, почувствовать мягкость его волос. Но она тут же отогнала эту мысль, представив себе, какой нелепой бы выглядела – она, с её пухлыми пальцами, прикасающаяся к его идеальному лицу.

Роман слегка облокотился на учительский стол – старый, деревянный, с выцветшим зелёным сукном, – и небрежно сунул одну руку в карман брюк, а другой всё же поправил волосы. Такой естественный, такой… эстетичный жест.

Аля неловко мялась на месте, чувствуя, как блузка натягивается на теле, как кровь приливает к щекам, как все смотрят на нее, как судят… Мир вокруг на секунду расплылся, и она испугалась, что упадет прямо здесь, перед всеми. Как бы это было унизительно – толстая девочка падает в обморок от страха перед выступлением. Она уже почти слышала всеобщие шепотки и смешки.

Но вместо этого сделала глубокий вдох. Запах мела, пыли и немного цветочных духов Марии Сергеевны помог ей немного успокоиться. Она посмотрела на класс: ученики и учителя ждали её выступления. Их было так много, что каждый взгляд казался осязаемым.

«Сейчас или никогда!»

Она включила презентацию, и на экране под гудение проектора появился первый слайд с названием доклада: «Сбалансированное питание и сон как основа благополучия подростков».

Аля вложила в презентацию немало труда – искала картинки в интернете, подбирала цвета, выверяла каждую цифру в диаграммах. И вот теперь всё это казалось таким бессмысленным, таким ненужным.

– Здравствуйте, уважаемые учителя и ученики, – голос прозвучал слишком высоко и напряжённо, будто вовсе не ее. – Сегодня мы с Романом представим вам доклад о влиянии правильного питания и здорового сна на организм подростка. В современном мире, когда мы всё больше времени проводим перед экранами и всё меньше следим за своим режимом, эта тема становится особенно актуальной.

Она перелистнула слайд, избегая взглядов. Руки дрожали, и она боялась, что это слишком заметно. На экране предстала аккуратная диаграмма с оптимальным соотношением белков, жиров и углеводов.

– Как видите, сбалансированное питание должно включать примерно 30% белков, 30% жиров и 40% углеводов, – продолжила она, стараясь изобразить уверенную интонацию. – Однако, согласно нашему опросу, большинство подростков употребляют слишком много углеводов и слишком мало белка, что приводит к проблемам со здоровьем и лишнему весу.

При словах «лишний вес» по классу прокатилась волна тихих смешков. Как будто она сказала что-то запретное, пошлое.

Аля знала – ученики из всех трех школ смотрели на нее, оценивали, сравнивали с глянцевым идеалом из доклада. Полина уже активно шепталась с подругами, потряхивая роскошными светлыми локонами.

В этот момент Аля непроизвольно поправила блузку, которая, казалось, стала ещё теснее. Ткань натягивалась на груди, образуя некрасивые складки между пуговицами. Попыталась незаметно одёрнуть её вниз, но это только ухудшило ситуацию – теперь блуза натягивалась и на животе тоже.

– Особенно важно следить за питанием в подростковом возрасте, когда организм активно растёт и… и…

И тут произошло то, чего Аля боялась больше всего. Брошь с маленьким камушком, державшая ее блузку застёгнутой на самом напряжённом месте – там, где ткань натягивалась на груди, – вдруг не выдержала и расстегнулась с громким щелчком. Звук отчётливо раздался в тишине класса. Блузка распахнулась, обнажая часть ее живота и белый хлопковый лифчик, простой и совсем не такой красивый, как кружевные бюстгальтеры Полины, которые она демонстрировала в раздевалке перед физкультурой.

Полина громко ахнула, а затем по классу пронеслась волна смеха. Не просто смех – ядовитый, злой и безжалостный хохот. Кто-то на задних партах даже присвистнул.

– Смотрите, она сейчас лопнет! – шепот Лизы прозвучал громче любого крика.

– Она даже в одежду не влезает! – добавил Миша Муравьёв, который всегда сидел на задней парте и комментировал всё происходящее. – Как резиновый шарик!

Аля застыла, как парализованная, и судорожно попыталась застегнуть блузку дрожащими руками, но пальцы не слушались. Каждая секунда её беспомощности превращалась в липкую, мучительную вечность позора.

Мария Сергеевна утихомиривала класс, но её голос звучал откуда-то издалека:

– Тише! Немедленно прекратите! Это неуважение к выступающему!

Но смех всё равно продолжался, пробиваясь сквозь её слова, как вода сквозь решето. Он был повсюду – в хихиканье девочек, в громком хохоте мальчиков, в шепотках, кругами по воде расходившихся по классу.

Слёзы, так отчаянно сдерживаемые, полились по щекам. Горячие, солёные, они размывали всё вокруг, превращая мир в расплывчатое цветное пятно. Стекали по лицу, попадали в уголки губ, капали с подбородка на блузку, оставляя тёмные пятна на ткани. Это было так унизительно – стоять перед всем классом, показывая свой лифчик и заплаканное лицо.

Невыносимо. Она хотела провалиться сквозь землю, исчезнуть, чтобы никто никогда больше не мог увидеть её такой – уязвимой, глупой, толстой. Представляла, как они будут обсуждать это потом – в столовой, в раздевалке, в сообщениях друг другу. Как эта история станет легендой, которую будут пересказывать годами:

«А помните, как у жирухи Костровой блузка расстегнулась прямо на докладе?»

И от этой мысли становилось ещё хуже.

И вдруг она почувствовала лёгкое прикосновение к своей руке. Роман, стоявший рядом, взял у неё листки с докладом. Его пальцы – длинные, тёплые, музыкальные. Она ощутила даже мягкую текстуру его кожи. Тепло его руки распространилось по всему телу, заставляя сердце биться быстрее, но уже не от страха, а от чего-то другого, неясного и нового.

Аля вздрогнула и посмотрела на него сквозь слёзы. Мир вокруг размывался, но Роман казался единственным реальным. На его лице промелькнуло что-то похожее на сочувствие – морщинка между бровями, сжатые губы, взгляд, ставший мягче. Голубые глаза, обычно холодные, на мгновение наполнились чем-то неуловимым – пониманием? Сочувствием? Или раздражением от необходимости спасать ситуацию?

Но этот момент исчез так же быстро, как и появился, и уже в следующее мгновение его лицо снова превратилось в непроницаемую маску равнодушия. Исчезла морщинка между бровями, губы расслабились, взгляд снова стал отстранённым. Он как будто опустил невидимую штору, отгородился от мира и от Али.

– Продолжим, – обратился он к классу, и его голос, такой же ленивый, как и всегда, почему-то заставил смех утихнуть. Может быть, дело было в том, что Роман редко говорил при всех, и его слова всегда привлекали внимание.

«А может быть, в его голосе какая-то скрытая сила, которую я раньше не замечала?»

Он пролистнул слайды о правильном питании, которые Аля так и не успела озвучить, и отложил несколько листов доклада.

– Ну вы уже все вроде поняли, что питание – это важно, да?

Одной рукой Аля всё ещё держалась за блузку, а другой вытирала слёзы, но они продолжали течь. Она чувствовала себя такой маленькой, такой беспомощной рядом с ним – высоким, спокойным, уверенным. Его присутствие рядом подчёркивало все ее недостатки, но в то же время спасало от полного краха.

– Не менее важен и сон…

Роман монотонно читал с листка, держа его на вытянутой руке, словно текст был на иностранном языке:

– Со-гласно ис-следованиям, подростки должны спать… не-до-статок сна может привести к… – он поднёс листок ближе к глазам, различая Алин почерк, – к проблемам с кон-цен-трацией внимания, ухудшению памяти и даже де-прессии.

Он запинался, встречая новые слова и термины. Иногда хмурился, разбирая рукописные записи, а иногда просто пропускал сложные термины, заменяя их более простыми или перефразируя предложения. Очевидно, он даже не пытался ознакомиться с текстом до выступления. Но говорил уверенно, а поза оставалась расслабленной, словно он читал стихи друзьям, а не выступал перед всей школой.

Класс слушал его внимательно, без смешков и шепотков. Даже Полина, которая обычно демонстративно отворачивалась, будучи не в центре внимания, сейчас весьма заинтересованно смотрела на Романа, словно видела его впервые.

Аля стояла рядом, пытаясь справиться с блузкой и слезами. Но мысли её занимал не только позор, но и мимолётное прикосновение, когда Роман забрал у неё листы. Этот момент отпечатался в памяти ярко, с такой чёткостью, что она знала – будет вспоминать его снова и снова.

Он впервые прикоснулся к ней, и она запомнила ощущение его пальцев – лёгкое, почти невесомое, но оставившее странное тепло. Это было не похоже на все прикосновения, которые Аля знала раньше: мамины объятия, похлопывания учителей по плечу, случайные столкновения в коридорах. В этом прикосновении таилась особая сила, заставлявшая сердце Али биться быстрее, а дыхание – сбиваться.

И в этот момент её озарило – несмотря на стыд и унижение, она благодарна за этот миг. Прикосновение связало их невидимой нитью, о которой знала только она. Эта мысль немного утешала, давала силы стоять рядом с ним, пока он читал её слова, её мысли, её доклад.

Конкурс закончился поражением. Жюри из учителей вынесло свой вердикт – третье место. Команда из третьей школы выиграла со своим докладом о вреде гаджетов; их капитан, высокий мальчик в очках, получил грамоту и коробку конфет. Нескольких учеников из других команд выделили как особо старательных и отличившихся. Аля и Роман вернулись на свои места под разочарованными взглядами одноклассников, которые упустили «пятёрки» сразу по двум предметам.

– Это всё из-за вас, – Настя повернулась к Але и Роману. Её глаза, обычно такие дружелюбные, сейчас горели злостью. – Мы бы выиграли, если бы не ваше выступление!

Её слова больно задели Алю. Она почти считала Настю подругой – видимо, зря.

– Да, Аля, ты даже не удосужилась нормально одеться, – добавила Ира, обычно жизнерадостная подруга Насти. Сейчас в её голосе звучало осуждение. – Ты выставила всю нашу школу на посмешище!

Аля сидела, опустив голову, чувствуя, как каждое слово ранит её, словно физический удар. Она понимала, что это правда – они всех подвели. Она подвела всех. Если бы только она была другой – более стройной, более уверенной, более… нормальной. Если бы только она могла нормально подобрать одежду, контролировать свой вес, всё вышло бы иначе… Каждый пункт в бесконечном списке «если бы только» усиливал чувство вины и стыда.

– А ты, Роман? – обратилась Настя к нему так резко, будто лично оскорбилась его равнодушием. – Ты вообще ничего не делал для проекта, просто стоял там и читал, как робот! Даже не удосужился хотя бы просмотреть доклад заранее!

Роман откинулся на скрипучем стуле и смотрел в потолок, на мигающие люстры. Но вот медленно опустил взгляд на Настю, на его лице появилась лёгкая усмешка.

– А ты считаешь свое выступление вершиной ораторского искусства?

«О, Роман умеет за себя постоять! Мне бы так».

В классе стало немного тише, все ожидали продолжения.

– Удиви меня ещё чем-нибудь, о великий мотиватор.

Аля вздрогнула от столь язвительного сарказма. Но в его голосе она различила нотки усталости и обречённости.

Настя покраснела от возмущения, открыла рот, но ответить не успела: её перебила поднявшаяся с места Полина.

– Роман не виноват, – промурлыкала она, посмотрев на одноклассника со смесью восхищения и собственничества.

– Он сделал всё, что мог, учитывая обстоятельства.

Она перевела взгляд на Алю, и в её интонациях сразу появился яд, а взгляд карих глаз стал холоднее льда.

– Это всё жируха опять виновата! Она даже в одежду свою не влезает, не говоря уж о нормальном докладе!

Слово «жируха» обрушилось как пощёчина. Грубое, жестокое, оно попало прямо в цель – в самый больной комплекс.

– Точно! – подхватила Лиза, всегда казавшаяся неприметной на фоне своей яркой подруги, но во всём её поддерживавшая. – Если бы не она, мы бы выиграли.

– И зачем ты вообще пошла выступать? – добавил Миша, любивший вставить свой неуместный комментарий в любой разговор. – Нужно же понимать, что с таким телом на сцену лучше не выходить!

– Может, ей лучше вообще не выходить из дома? – сострила Полина, и все засмеялись.

Смех раздавался повсюду, окружал Алю, проникал внутрь, разрывая её на части. Она слышала смех Насти, ещё минуту назад обвинявшей Романа, а теперь присоединившейся к общему хору. Смех Иры, обычно милой и улыбчивой. Смех мальчиков, которые раньше не обращали на неё внимания. Смех Лизы, звонкий и пронзительный, как звук разбивающегося стекла.

Аля сжималась, пытаясь сдержать слёзы. Казалось, все вокруг стали злобной толпой, жаждущей растерзать её за недостатки, за несоответствие глупым стандартам, за само существование.

Все, кроме Романа. Аля украдкой посмотрела на него, боясь встретиться взглядом, боясь увидеть осуждение или насмешку. Но он оставался безучастным, наблюдал за происходящим, как за скучной сценой. Его лицо выражало спокойствие, почти безразличие, а глаза закрывались, будто он вот-вот задремлет. Он не присоединялся к обвинениям, не смеялся над шутками, не поддерживал ни одну из сторон. Ему было… всё равно. Или он хорошо это скрывал?

Аля хотела сказать ему «спасибо», выразить свою признательность. Но слова застревали в горле.

Как она могла поблагодарить его, когда все вокруг только и делали, что обвиняли их? Когда он, казалось, хотел поскорее забыть об этом инциденте? Когда каждый взгляд сочился презрением и насмешкой?

Поэтому она молча принимала все обвинения, будто действительно их заслуживала. И только мысль о том мимолётном прикосновении, о той секунде, когда Роман был не просто одноклассником, а кем-то большим, давала ей силы не расплакаться прямо здесь, не убежать из класса под звуки смеха и издёвок.

***

Аля тихо вошла в свою комнату и закрыла дверь. На кровати, свернувшись клубочком, дремал кот Рыжик, всегда вызывавший у Али умилительную улыбку. Осень медленно подбиралась к окнам, обрамлённым потёртыми занавесками с цветочным узором. Стёкла дребезжали от ветра, а за ними шелестели полуоблетевшие деревья. Этот тихий шорох вместе с мягким светом старой настольной лампы всегда успокаивал Алю. Но не сегодня. Аля тяжело опустилась на кровать и погладила кота, вспоминая события дня.

Смех одноклассников эхом звучал в голове, но одно воспоминание согревало душу – прикосновение Романа.

«Почему он так поступил?»

Она села за старенький ноутбук, облепленный разноцветными стикерами.

«Сочувствие? Нет, откуда бы! А может, просто боялся плохой оценки? Ведь ему всё равно на меня…»

От этих сомнений внутри становилось ещё больнее и тревожнее.

На экране браузера медленно загружались её страницы в социальных сетях. Палец замер над кнопкой сообщений – она боялась увидеть насмешки или фотографии со своим унижением. И снова осторожно закрыла все вкладки, не решившись узнать правду. Холодный экран отражал её бледное, несчастное лицо, подсвеченное голубоватым свечением монитора. Она поёжилась и потянулась за знакомым бабушкиным пледом, пахнущим детским клубничным шампунем. Завернулась в его уют, ощущая себя в безопасном коконе.

Взгляд по привычке скользнул к стене над кроватью. Там висел он – её идеал. Девушка с её собственного рисунка являла ей свою модельную красоту – выразительные скулы, узкую талию и красивые, лёгкие руки. Она загадочно улыбалась и молча наблюдала за Алей словно из другой, лучшей жизни.

«Если бы ты была мной сегодня на том выступлении, они бы восхищались, а не смеялись».

Не выдержав, она снова кликнула на знакомый ярлычок сайта психолога Агаты. Аля уже привыкла после таких тяжёлых дней уходить туда, черпая тонкую уверенность и надежду.

Сайт загрузился почти мгновенно – Аля посещала его так часто, что он был в истории браузера. Она просмотрела новые публикации, пока не наткнулась на статью под названием «Идеалы и их тени: как наше представление о совершенстве мешает нам жить». Взгляд упал на строчку внизу страницы: «Стоимость приема – пять тысяч рублей». Она горько усмехнулась.

«Почему всё, что могло бы помочь мне, стоит так дорого? Может быть, я просто не заслуживаю помощи?»

В этот момент дверь резко приоткрылась, впуская тонкую полоску света и мамин слегка насмешливый голосок:

– Привет, мой маленький пончик. Как прошёл твой день? Ты опять какая-то грустная.

Мама никогда не стучалась – считала это лишним. Сегодня она тоже заглянула и сразу прошла дальше в комнату. Аля с горечью отметила её новый образ: обтягивающие джинсы на стройных ногах, свободный светлый кардиган поверх яркого топа и стильная укладка. Мама выглядела свежей и отдохнувшей. Она была красивой даже вечером, дома – и от этого Аля чувствовала себя ещё более неуклюжей.

Она посмотрела на мать, размышляя, стоит ли рассказывать о школьных проблемах. Но мама никогда не понимала её трудностей. Для неё всё всегда было просто: «просто возьми и похудей», «просто улыбнись», «просто не обращай внимания на насмешки». Будто это так легко!

– Нормально, – коротко ответила Аля, но потом неожиданно для себя добавила: – Мам, а ты не могла бы… дать мне немного денег?

– На что? – она приподняла брови, и на лбу появились тонкие морщинки – единственное, что выдавало её возраст.

– На… консультацию у психолога, – Аля кивнула на экран ноутбука, где всё ещё была открыта страница Агаты. – Думаю, это могло бы помочь мне разобраться… с некоторыми вещами.

Мама рассмеялась – не зло, но с явной снисходительностью, которая резала больнее, чем насмешка.

– Психолога? О боже, Аля, ну ты даёшь! Неужели хочешь потратить деньги на пустую болтовню вместо чего-то полезного? Нашла проблему себе.

– Ты не понимаешь, мам! Мне плохо… Мне правда нужна помощь, – Аля почти прошептала последние слова.

Мама пожала плечами с привычной лёгкостью и вздохнула:

– Аля, у тебя просто куча свободного времени. Было бы желание – нашла бы подруг и веселилась. А психологи – продажники, верь мне на слово, милая.

Мама встала с правой стороны от Али, и закатный солнечный свет из окна подсветил её профиль, делая контуры ещё более чёткими.

– Мам, ты не понимаешь, – Аля попыталась найти слова, которые могли бы достучаться до неё. – Это не просто скука, это…

– Аля, я была в твоём возрасте, – перебила она, улыбаясь своей фирменной улыбкой – не слишком широкой, но достаточно искренней, чтобы казаться дружелюбной. – Все подростки проходят через это. Думаешь, ты первая, кто считает, что мир против тебя? Поверь, через это проходят все, и все как-то справляются.

Её слова обесценивали всё, что чувствовала Аля, всё, чем она была. Словно её проблемы – это капризы избалованного ребёнка, а не настоящая боль, разъедающая изнутри.

– Знаешь, что помогает лучше любого психолога? – продолжила она, не дожидаясь ответа. – Спорт и правильное питание. Если будешь больше двигаться и меньше есть всякой дряни, почувствуешь чувствовать себя намного лучше. А самооценка поднимется сама собой.

Она произнесла это так легко, будто предлагала простой рецепт от головной боли, а не решение всех жизненных проблем. Как будто Аля не пыталась сотни раз «двигаться больше и есть меньше».

Мама всегда упрощала всё до предела и не показывала слабости. Всегда была на высоте, но Аля знала, что за этим фасадом скрывалось нечто большее. В детстве она часто заставала маму на кухне поздно ночью, с бокалом вина. В такие моменты её лицо выглядело иначе – осунувшимся, уставшим, лишённым привычного дневного сияния.

Мама мечтала стать актрисой. В молодости даже поступила в театральный институт в Москве, но не закончила его – не справилась с программой. Поэтому ей пришлось вернуться в Зимнеградск и скорее искать работу. Салон красоты стал компромиссом – там она могла быть немного артисткой, рекламируя товары клиенткам. Потом она нашла похожую работу и в Москве, но на самом деле никогда не желала такой судьбы.

Аля помнила фотографии из старого альбома – молодая мама на сцене в любительском спектакле, в ярком костюме, с широкой улыбкой. Её глаза светились настоящим счастьем, не тем натянутым подобием, которое она демонстрировала сейчас.

После смерти бабушка мама изменилась. Але тогда было всего шесть, но со временем она поняла, что мама стала ещё более собранной, ещё более «позитивной», пытаясь заполнить огромную пустоту.

Потом тётя Света, мамина сестра, уехала за границу. Она была младше мамы на пять лет и всегда казалась более смелой и предприимчивой. Она открыла маленький бутик в Милане, который неожиданно стал успешным, и теперь жила между Италией и Францией, в окружении красивых вещей и интересных людей. Мама говорила о ней с гордостью, но Аля видела в её глазах зависть.

Мама никогда не жаловалась на свою судьбу, не плакала о несбывшихся мечтах. Она создала образ счастливой, успешной женщины, которая всем довольна, и играла эту роль так убедительно, что, возможно, сама начала в неё верить. Но Аля, наблюдая за ней годами, видела трещины в этом фасаде – моменты, когда маска спадала, и проглядывало настоящее лицо: усталое, неудовлетворённое, ищущее чего-то большего.

Особенно ярко Але запомнился один случай, когда ей было лет десять. Они с мамой остались одни в московской квартире зимним вечером, когда темнеет рано и хочется укутаться в плед с чашкой горячего чая. За окном шёл снег, и квартира ощущалась маленьким уютным островком в холодном мире. Аля сидела в гостиной, смотрела детский фильм и рисовала. Мама вошла в комнату с небольшой коробкой в руках.

– Аля, смотри, что я нашла, – Её голос звучал не как обычно – более мягко, даже мечтательно.

Внутри коробки оказались старые фотографии, программки спектаклей, маленькие сувениры – остатки её актёрской мечты. Она рассказывала о каждой роли, о каждом спектакле с таким воодушевлением, что Аля невольно загорелась её энтузиазмом.

– Мам, а ты бы хотела вернуться в театр? – импульсивно спросила маленькая Алечка. – Может быть, ты могла бы играть в каком-нибудь местном театре? Я бы приходила на все твои спектакли!

И тут её лицо изменилось. Глаза потускнели, улыбка исчезла, и она будто состарилась за несколько секунд.

– Не говори глупостей, Аля, – она резко закрыла коробку. – Это всё в прошлом. У меня есть работа, есть ты, папа, обязанности. Нельзя всю жизнь гоняться за детскими мечтами.

– Но мам, если ты этого хочешь… – начала Аля, но мама перебила:

– Хотеть – недостаточно, Аля. Жизнь – это не сказка, где все желания сбываются. Нужно быть реалистом, нужно… Ладно, неважно. Пора спать.

Она встала, резко задвинула коробку под диван и вышла из комнаты, оставив дочь в недоумении. Аля чувствовала, что сделала что-то не так, что коснулась болезненной темы, но не понимала, какой именно. Она до сих пор помнила, как долго лежала в постели той ночью, размышляя, почему мама так отреагировала на её слова.

На следующее утро мама вела себя как обычно – жизнерадостная, энергичная, с фирменной улыбкой на лице. Как будто того разговора никогда не было.

И больше никогда не доставала ту коробку, по крайней мере, при Але.

Аля поняла тогда, что есть темы, которых лучше не касаться при маме. Под её жизнерадостным фасадом скрывалась боль, от которой она убегала в повседневные заботы и «позитивное мышление». Именно тогда она и сама начала строить свой собственный фасад, своё собственное убежище от боли – не притворное счастье, а мечты о другой себе, о той Але с портрета на стене.

– Аля, ужин готов, – мама вернула её в настоящее. – Я сделала твои любимые котлеты с пюре.

Она улыбалась, как всегда, но Аля видела напряжение в уголках её глаз, видела, как она ждала её ответа, готовая к очередному раунду бесконечной игры в счастливую семью.

– Спасибо, мам, но я не голодна, – ответила она с непривычной решимостью. – Я… поела в школе.

Это была ложь, но мама не стала допытываться. Она только кивнула с лёгким разочарованием на лице и закрыла за собой дверь, оставив её одну в полутёмной комнате.

А в голове Али начала формироваться идея. Если родители не дадут денег на консультацию у Агаты, она сможет накопить на встречу, откладывая деньги с обедов в школе. Это поможет ей не только оплатить психолога, но и похудеть.

«Да, идеальное решение!»

Она начнёт меньше есть, значит, и похудеет. А когда станет стройнее, возможно, все проблемы решатся сами собой.

«Полина перестанет называть меня «жирухой», Настя и Ира захотят дружить, и даже Роман, возможно, посмотрит по-другому».

Эта мысль воодушевила. Впервые за день она почувствовала надежду. У неё появился план, и это придавало сил.

Она снова посмотрела на портрет идеальной себя на стене. В тусклом свете настольной лампы она выглядела ещё более реальной, ещё более достижимой. И ей показалось – всего на мгновение, но так ярко, так отчётливо, – что идеальная Аля улыбнулась в ответ. Загадочной, мистической улыбкой, как будто хранила секрет, но пока не могла открыть.

Глава 5. Маска королевы

Полина

Полина прекрасно знала, как выглядит силуэт победительницы со стороны. Стильная причёска развевалась на ветру, бёдра покачивались под облегающей синей юбкой, а каблуки новых ботильонов стучали по разбитому асфальту жалкого, ненавистного Зимнеградска. Она наслаждалась эффектом – украдкими взглядами, оборачивающимися мальчишками, завистливыми шёпотами подруг.

В свои шестнадцать она уже чувствовала себя королевой.

– Господи, Катя, ты реально собираешься это есть? – Полина резко остановилась и ткнула длинным ногтем в булочку, которую подруга уже подносила ко рту. – Ты в курсе, сколько в ней углеводов? Да ты на неделю вперёд калорий съешь!

Катя Волкова замерла с открытым ртом, её веснушчатое лицо залила краска стыда. Булочка мгновенно исчезла обратно в пакет, будто была не куском хлеба, а горящей спичкой – забавно.

– Я… просто не завтракала, – пробормотала она, опуская взгляд. – И в школе не ела.

– И правильно сделала, – Полина закатила глаза. – Я тоже не завтракала и не обедала. Знаешь, почему? Потому что у меня есть дисциплина, а у тебя нет.

– Ты и без диеты худая, – пробормотала Катя, убирая пакет в потёртую кожаную сумку.

– Я не худая, Кать, – поправила Полина, морщась от её недалёкости. – Я просто работаю над собой. У меня есть дисциплина.

«Почему они такие наивные? Худоба не достаётся от природы!»

Лиза Скворцова и Даша Маслова переглянулись, пряча улыбки. Они знали правило: встать на сторону Полины, поддержать, подыграть. За это она позволяла им находиться в своей орбите, греться в лучах её популярности.

– Ты вчера пропустила такую драму на физ-ре, – Лиза ловко перевела тему. – Кострова чуть не заехала Ларинскому мячом по лицу. Он отскочил, как ужаленный.

– Она ещё ему так улыбнулась, как дебилка, – добавила Даша. – Боже, было так противно наблюдать. Эта жируха реально думает, что у неё есть шанс?

Полина сделала паузу, эффектно отбросив с лица несколько светлых прядей.

– Она просто лохушка, – с лёгкой усмешкой произнесла она, слегка запрокинув голову.

Девочки взорвались смехом – слишком громким, слишком восторженным и неестественным. Но Полине – плевать. Адреналин растекался по венам, словно наркотик. Она впитывала свою дозу превосходства, ежедневную инъекция власти, даже когда вела их за собой по серому школьному двору после уроков. Стройную гибкую Дашу с её идеальным шпагатом, тихую, но остроумную Лизу и восторженно смотрящую на неё Катю, мечтающую когда-нибудь тоже постройнеть. Полина ощущала себя центром вселенной.

– А может, Аля действительно случайно промахнулась? – неуверенно предположила Катя.

Полина резко обернулась, и та вжала голову в плечи, будто ожидая удара.

– Ты её защищаешь? – голос Полины звенел от напряжения. – Тебе её жалко, да?

– Нет, я просто…

– Ты просто что? – Полина сделала шаг к ней, и весь мир будто замер. – Тебе нравится эта зашуганная корова?

– Полина, я не это имела в виду, – голос Кати дрогнул.

Полина смерила её холодным взглядом, а затем резко улыбнулась и легонько щёлкнула её по носу.

– Расслабься, я пошутила, – усмехнулась она. – Господи, у тебя такое лицо было!

Девочки нервно засмеялись, одновременно с облегчением и напряжением.

– Как же я ненавижу эту школу! – с чувством выдохнула Полина, когда они вышли за ворота. – Кто вообще придумал это тупое название? Зимнеградск. Как будто тут круглый год зима!

– Ну, почти! – горько усмехнулась Лиза. – Девять месяцев минимум.

Каштановые пряди подруги выбились из-под её шапки, а на щеках играл румянец от холода. Лиза всегда выглядела небрежно, но в этом была её прелесть. Сегодня её яркий жёлтый шарф эффектно сочетался с чёрным пальто.

Они прошли мимо облезлых трёхэтажек с выцветшими вывесками: «Парикмахерская «Локон», «Аптека», «Ремонт обуви». Ветер дул в лицо, путался в волосах, забирался холодной рукой под пальто. Осень здесь – не красивое время года из фотографий в социальных сетях, а безнадёжный период между недолгим летом и бесконечной зимой.

В такие моменты Полина ощущала себя единственной вспышкой света в сером существовании подруг. Без неё они, казалось, растворились бы в унылом пейзаже города. Для них она была окном в другой мир – мир стиля, красоты и надежд на лучшее. Она раздавала им крохи своего внимания, а они ловили каждое слово, как голодные птенцы.

Но никто из них не знал, что она сама – такой же голодный птенец, только научившийся прятать свой голод за безупречным макияжем и дизайнерской одеждой.

– Кстати, вы знали, что у Климовой из одиннадцатого «Б» анорексия? – небрежно бросила Полина, наблюдая за реакцией.

– Да, она вроде в больнице лежала, – кивнула Лиза.

– Какой ужас! – пробормотала Катя, инстинктивно поправляя расстёгнутое пальто, которым пыталась скрыть недостатки фигуры.

– Странно, – Полина задумчиво покрутила кулон в форме луны. – Она была почти идеальна. Наверное, перестаралась.

– Ты же не думаешь, что анорексия – это хорошо?

Катя испуганно посмотрела на неё.

– Это же смертельная болезнь.

– О, Кать, конечно, нет, – Полина закатила глаза. – Я просто говорю, что Климова всегда была красивой. В ней было что-то… утончённое.

Она заметила, как Катя опустила глаза, словно пытаясь спрятаться от этих слов. Подруга никогда не станет утончённой – с её широкими бёдрами и круглым лицом – как бы ни старалась. Полине было почти жаль её. Но Катя свято верила в себя, а Полина поддерживала ей веру, наслаждаясь превосходством.

Ей нравилось ловить собственное отражение в витринах магазинов, в лужах, в тёмных окнах автобусов. Проверять, не выбился ли волос из причёски, не размазалась ли тушь, не легло ли пальто неправильной складкой. Она видела себя со стороны, как фото в глянцевом журнале: высокая, стройная, с осиной талией, подчёркнутой широким ремнём на дизайнерском сером пальто. Под ним – ненавистная школьная форма, которую она разбавляла брендовыми брошками. На длинных и стройных ногах – идеально сидящие ботильоны на устойчивом каблуке. Ни грамма лишнего жира. Она работала над этим месяцами.

Её украшения – изящные, но каждое со смыслом. Серебряная цепочка с кулоном – подарок отца перед его уходом. Жемчужные серёжки – от бабушки на шестнадцатилетие. Браслеты с подвесками – собственная покупка на сэкономленные деньги, как напоминание о достижении цели.

За спиной – сумка, стоившая больше месячной зарплаты матери. Отец прислал её из отпуска с новой семьёй. «Чтобы ты не думала, что я о тебе забыл», – написал он в записке, будто дорогая вещь могла заменить отца. Хотя иногда Полине казалось, что да, могла. По крайней мере, сумку не приходилось умолять о алиментах.

– Посмотрите, что это за убожество! – заметила Полина, когда они проходили мимо сквера, блеклого, как старая фотография. – Даже деревья здесь выглядят депрессивно.

И правда, почти облетевшие тополя и клёны мрачно качали ветвями. Сквозь них проглядывало грязно-серое небо, низкое, будто крышка, накрывающая Зимнеградск. Воздух был влажным и холодным – дышать им казалось пыткой. Полина ненавидела эти улицы, эти дома, эту вечную сырость, пробирающуюся под кожу и заставляющую чувствовать себя грязной.

Она мечтала о тёплых странах, где всегда солнце, где можно носить лёгкие платья и не думать о складках на теле.

– Клянусь, после школы я сваливаю отсюда, – заявила Полина. – Буду тусоваться в Милане или Барселоне, встречаться с горячими итальянцами и ходить на настоящие показы, а не на жалкие школьные дискотеки.

Она представляла себя на побережье: загорелая, в белом платье, с бокалом в руке, среди красивых и успешных людей. Море, пальмы, яхты – и ни намёка на прошлое.

Девочки неуверенно кивнули, не понимая, но боясь признаться. Они не видели жизни за пределами Зимнеградска. Город душил, но давал ложное чувство безопасности – как клетка: есть колесо, поилка, опилки. Всё для выживания, но не для жизни. Разве что Катя разок путешествовала в Турцию, но это не в счёт.

– Любишь загорелых парней с кубиками? – подколола Лиза. – Надоели наши прыщавые придурки?

Подруги захихикали, но как-то неуверенно. Полина знала, что Даше нравился Дима из одиннадцатого «А». Да и Лиза поглядывала на старшеклассников, но её стандарты были выше.

– Кстати, о парнях, – Полина понизила голос. – Как думаете, ради кого я сегодня прогуляю танцы?

Три пары глаз впились в неё. Она выдержала паузу, наслаждаясь их нетерпением.

– Мы идём гулять с Ларинским, – наконец выдала она, следя за реакцией.

Лиза аж приоткрыла рот, Даша замерла, а Катя удивлённо заморгала.

– С Ларинским? – Лиза округлила глаза. – Ты серьёзно?

– Ну да, – Полина пожала плечами, изображая небрежность. – Он сам предложил. Сказал, что я ему нравлюсь.

– Правда? Ты же жаловалась, что он сливается, – недоверчиво посмотрела Даша.

– Это была часть игры, – отмахнулась Полина. – Он просто козлился. На самом деле мы переписываемся, и он сам позвал меня в парк.

Это была ложь. Роман никогда не писал ей первым. Единственное, что она о нём знала – он, как и она, раньше жил в Питере. Но о прошлом он говорил мало.

Сегодня она сама подошла к нему на перемене и предложила встретиться. Заявила, что нужно обсудить что-то важное и непубличное. И, конечно, лучезарно улыбнулась. Он подумал, но, заинтригованный, согласился.

– Он сам написал? – Даша не сдавалась. – Ты же говорила, что он не пишет первым.

– Боже, Даша, ты как следователь! – Полина закатила глаза. – Да, написал. Окей? Сказал, что ему нравятся мои посты, и позвал погулять.

В глазах подруг мелькнула зависть. Это радовало, но одновременно оставляло пустоту. Полина наслаждалась их завистью, но также мечтала, чтобы кто-то знал правду: Роман Ларинский не писал ей, не звал на свидания, в школе общался с ней вяло. Но она не сдавалась. Рано или поздно он будет её – просто потому, что она так решила.

– Ну, девчонки, мне сюда, – она остановилась у своего подъезда обычной девятиэтажки с облупившейся штукатуркой и тяжёлой металлической дверью. – Надо подготовиться. Не ждите меня на танцах.

– Наденешь что-то сексуальное? – подмигнула Лиза.

– Возможно, – Полина загадочно улыбнулась. – Но не слишком. Должна оставаться интрига.

– А нам потом всё расскажешь? – Лиза смотрела на неё горящими глазами.

– Может быть… Посмотрим.

Даша фыркнула, закутываясь в спортивную зелёную куртку. Её тёмные волосы были собраны в небрежный хвост, а на лице – минимум макияжа. Даша всегда отмахивалась от разговоров о собственной внешности, но Полина знала всю правду: та украдкой разглядывала себя в зеркале, когда думала, что никто не видит.

Девочки обменялись формальными объятиями – не настоящими, а лишь лёгкими прикосновениями. Полина никогда не позволяла прижиматься к себе, будто боялась, что они почувствуют, какая она хрупкая под маской уверенности.

Она зашла в подъезд, поморщившись от вони – кошатины, борща, сырости. Стены, когда-то салатовые, покрылись трещинами и граффити. Полина поднялась по лестнице, стараясь не касаться перил.

«Кто знает, сколько грязных рук их трогало».

Седьмой этаж, квартира тридцать пять. Она замерла перед дверью, прислушиваясь. Тишина. Может, матери не было дома. Может, повезло, и она спокойно подготовится к встрече с Романом.

Полина открыла дверь – и застыла.

Благословенная тишина оказалась обманом – из спальни матери доносились приглушённые стоны, скрип кровати, прерывистое дыхание. Опять. Уже третий раз за неделю. И каждый раз – новый мужчина.

Желудок болезненно сжался от отвращения и голода одновременно. Руки задрожали, отчего ключ едва не выпал. Видимо, мать не ожидала, что она вернётся так рано и пропустит танцы.

Полина бесшумно закрыла дверь, сняла ботильоны, оставила сумку на прихожей тумбе. Кухня, гостиная, её комната – безопасная зона. Но чтобы добраться туда, придётся пройти мимо приоткрытой двери материнской спальни.

Она сделала глубокий вдох и на цыпочках пробралась по коридору.

– Только не смотреть! Только не смотреть! – шептала она, но глаза предательски скользнули в щель приоткрытой двери.

На мгновение перед глазами мелькнули переплетённые тела, двигавшиеся в странном ритме. Крашенные в блонд волосы матери раскидались по подушке. Его спина, покрытая испариной, блестела в тусклом свете. Лиц она не разглядела – и слава богу. Но и этого хватило, чтобы ком подступил к горлу.

«Как животные… Тупые животные».

Полина знала этот сценарий наизусть. Мать находила мужчин в баре, на работе или через приложения. Приводила их домой, когда думала, что дочери не будет. Они исчезали под утро, часто даже не запоминая её имени. А потом она сидела на кухне в халате, курила одну сигарету за другой и смотрела в окно пустым взглядом. Но теперь, кажется, появился кто-то постоянный – этого мужчину Полина видела уже не впервые.

«Неужели?»

Полина проскользнула в свою комнату, щёлкнула замком, втолкнула наушники в уши и включила музыку на полную громкость – лишь бы не слышать звуков из-за стены. Повалилась на кровать, ощущая, как слабость разливается по телу. В глазах потемнело, заплясали чёрные точки. Она не ела ничего с утра, кроме яблока и нескольких глотков воды – да и то потом вызвала рвоту. Шестьсот калорий в день – её предел сейчас, и даже эти калории давались с трудом. Но она терпела, потому что терпеть голод легче, чем быть некрасивой, как Кострова, как мать.

Полина разглядывала свои руки – тонкие, с проступающими венами и косточками. Колени выпирали из-под колготок, рёбра можно было сосчитать под тонкой блузкой. Она знала, что красива. Знала, что мальчишки сходят по ней с ума, а девчонки кусают локти от зависти.

«Почему же тогда внутри так пусто?»

Где-то в глубине души таился ужас: а вдруг она станет такой же? Вдруг вся эта красота и популярность – лишь отсрочка перед неизбежным падением? Вдруг однажды она окажется на месте матери – постаревшей женщиной, ищущей подтверждения своей ценности в постели с едва знакомыми мужчинами?

Полина впилась взглядом в зеркало напротив кровати. Лицо совсем побледнело, под глазами залегли тёмные круги, хотя утром она тщательно замаскировала их консилером. Губы, накрашенные яркой красной помадой, сейчас потеряли цвет. В глазах – усталость и отвращение ко всему происходящему за стеной.

Она поднялась с кровати, слегка пошатываясь. Чёрные точки снова заплясали перед глазами, но она проигнорировала их. Подошла к шкафу, распахнула створки. Внутри ровными рядами висели тщательно подобранные наряды.

Пальцы сами нашли тёмно-синее платье с высоким воротом – строгое, но подчёркивающее каждый изгиб фигуры. К нему – тонкие колготки, серебряные серёжки с сапфирами, любимый лунный кулон на цепочке. И чёрное пальто нараспашку – для завершения образа.

Да, в этом она пойдёт на встречу с Романом. В этом добьётся своего. Потому что она – Полина Лунёва, а она всегда получала желаемое.

За стеной раздался особенно громкий стон, затем наступила тишина. Полина знала, что дальше – разговоры шёпотом, звук открываемой бутылки вина, возможно, смех. А потом всё заново, пока он не уйдёт, оставив мать с пустотой внутри.

Три года. Три года мать тщетно убеждала себя в собственном счастье.

Полина вспомнила тот день три года назад, когда мать объявила о переезде из Петербурга в эту дыру под названием Зимнеградск. Тогда она разрыдалась впервые после развода родителей. Это оказалось хуже предательства – настоящее убийство всех её надежд. Петербург, пусть серый и дождливый, оставался настоящим городом с перспективами, возможностями, культурой. Там можно было мечтать, становиться кем-то, строить будущее.

– Ты не понимаешь, Полина, – говорила мать, методично складывая вещи в коробки. – В Петербурге мы никто. Там у нас будет своя квартира, хорошая работа, нормальная жизнь.

– Нормальная жизнь? В Зимнеградске? – Полина смотрела на неё с недоверием. – Там даже названия улиц звучат как диагноз!

– Тебя никто не спрашивает, – отрезала мать. – Тебе тринадцать лет. Ты будешь жить там, где я скажу.

– Папа бы никогда…

– Твой папа живёт в трёхкомнатной квартире с новой женой и её сыном, – голос матери звенел от напряжения. – И ни разу не предложил тебе остаться с ним. Так что хватит. Он сделал свой выбор.

Так они и оказались здесь – в Зимнеградске, маленьком городке в трёх часах езды от Петербурга. Достаточно далеко, чтобы не бывать там каждые выходные, и достаточно близко для постоянных воспоминаний о прошлой жизни.

Полина фыркнула, разглядывая свои ногти. Идеально накрашенные, как и всё в этой квартире. Несмотря на ужасный подъезд, мама постаралась с ремонтом. Большая гостиная с панорамными окнами, дорогой диван, стеклянный журнальный столик, картины на стенах, модные светильники, которые мать выбирала с таким энтузиазмом, будто они могли заполнить внутреннюю пустоту. Но пустота осталась. И стала только больше.

Да, у матери хорошая работа – менеджер в фармацевтической компании, частые командировки, достойная зарплата. У неё было всё необходимое – и даже больше.

Но какой смысл в дизайнерских вещах, если нет семьи? Какой смысл в красивой квартире, если она превратилась в проходной двор для случайных мужчин?

– Идиотка, – прошептала Полина, вставая и направляясь на кухню.

Желудок свело от голода. Она почти не ела уже три дня, но сейчас внутри всё горело. Она открыла холодильник и уставилась на содержимое: йогурты, фрукты, сыр. Всё выглядело аппетитно, но она не могла. Не могла.

Ей казалось, что она толстая. Что скоро станет такой, как Аля Кострова.

«Кострова».

Полина открыла телефон и пролистала фотографии, пока не нашла случайный снимок из столовой. Начала разглядывать фото с болезненным интересом. Аля выглядела как воплощение главного страха Полины – полная, рыхлая, в бесформенной одежде, лишь подчёркивавшей её полноту. Рыжие волосы собраны в неаккуратный хвост, на лице – ни грамма косметики, только веснушки и нездоровый румянец. На снимке Аля сидела за столом, держала в руках булочку и глупо улыбалась.

Полину передёрнуло от отвращения и страха одновременно. Страха, что однажды она может стать такой же. Что стоит ей расслабиться, начать есть нормально – и она превратится в такое же бесформенное существо, которое все будут игнорировать, высмеивать или, что ещё хуже, жалеть.

– Никогда, – прошептала она сухими губами. – Лучше сдохну.

Желудок снова свело, но она лишь отпила воды из стакана. Это пройдёт. Голод всегда проходит, если потерпеть. А она умела терпеть.

Вода была холодной, почти ледяной, и это немного успокоило.

За дверью раздались шаги – мать и незнакомый мужчина вышли из спальни. Смех. Голоса. Полина схватила стакан и юркнула в ванную, захлопнув за собой дверь. Сердце колотилось, руки дрожали от злости и унижения.

Она села на край ванны, уставившись на своё отражение в зеркале. Бледное лицо, заострившиеся скулы, тёмные круги под глазами. Она знала, что похудела за последние недели – все джинсы болтались на бёдрах, рёбра проступали под кожей. Но ей всё равно казалось, что этого недостаточно.

Медленно она приподняла блузу, разглядывая живот. Плоский, впалый. Но ей померещилась какая-то складка, неровность – что-то лишнее, от чего нужно избавиться. Она ущипнула кожу на животе – совсем немного, но достаточно, чтобы почувствовать отвращение.

За дверью слышались голоса, смех, звон посуды. Они проводили время на кухне. Полина стиснула зубы, стараясь не вслушиваться, но голоса всё равно проникали сквозь дверь – мамин, высокий, с притворной весёлостью, и его – низкий, с хрипотцой.

– …давно здесь живёте? – спросил он.

– Почти три года, – ответила мама. – Переехали из Питера.

– И как тебе Зимнеградск?

– Тихо, спокойно. Для Полины хорошая школа недалеко. И работа у меня неплохая.

Полины.

Она знает, что я дома? Ей плевать, что я могу все слышать, видеть, знать?

Полину затрясло от злости. Она резко включила душ на полную мощность, чтобы заглушить их голоса. Горячая вода хлестала по кафелю, заполняя ванную паром. Она опустилась на пол, прислонилась спиной к прохладной стене и закрыла глаза.

Голод и злость смешивались, превращаясь в тошноту. Перед глазами поплыли чёрные точки. Она знала это состояние – так организм протестовал против голодания. Но она была сильнее своего тела. Она контролировала его, а не оно её.

Раньше, в Петербурге, у них была другая жизнь. Мать работала в крупной фармкомпании, но не на руководящей должности – обычным медпредставителем. Зато они были семьёй – отец, мать и она. Отец трудился в IT, часто работал из дома. Они вместе ужинали, выезжали за город, ходили в театры и музеи.

А потом он встретил её – коллегу, моложе на двенадцать лет. И всё полетело к чертям. Сначала скандалы, потом – холодная война, затем – развод и раздел имущества. Квартира осталась отцу, потому что он вложил в неё деньги от продажи бабушкиного наследства. Им с матерью досталась компенсация – хватило на жильё в Зимнеградске, но не в Питере.

И вот они здесь. Мать с головой ушла в карьеру и в бесконечную череду романов. А Полина… Полина просто пыталась выжить. Пыталась стать лучше, красивее, успешнее – вопреки всему.

Ей вспомнился один вечер, случившийся примерно год назад. Мать вернулась с работы рано, что происходило редко. У неё было хорошее настроение – получила премию за перевыполнение квартального плана. Купила пиццу и бутылку вина, включила музыку, расставила тарелки на столе.

– Сегодня праздник, – объявила она, разливая себе вино. – Давай поужинаем вместе, как нормальные люди.

Полина помнила, как смотрела тогда на эту пиццу – большую, ароматную, с тянущимся сыром и пепперони. Желудок скрутило от голода, но она лишь покачала головой:

– Я на диете.

Мать фыркнула, отпивая вино из бокала:

– Боже, Полина, тебе пятнадцать лет. Какая диета? У тебя прекрасная фигура.

– Не такая прекрасная, как могла бы быть.

Мать посмотрела на неё долгим взглядом, потом покачала головой:

– Знаешь, в твоём возрасте я тоже комплексовала. Мне казалось, что я недостаточно красивая, недостаточно стройная. Я мечтала быть похожей на моделей из журналов. И что в итоге? Всю молодость потратила на диеты и переживания. А потом встретила твоего отца. И он полюбил меня такой, какая я есть. И я подумала: какой же это был идиотизм – мучить себя столько лет!

Полина посмотрела на неё с недоверием. На эту женщину, которая, как ей казалось, выпивала бутылку вина почти каждый вечер. Которая меняла мужчин, как перчатки. Которая отдавалась первому встречному, лишь бы не чувствовать себя одинокой.

– Посмотри, к чему тебя это привело, – сказала она тихо. – Папа ушёл к другой. К той, которая моложе и красивее.

Лицо матери закаменело. Она залпом допила вино и налила ещё:

– Твой отец ушёл, потому что он слабак и эгоист. А его новая жена… поверь мне, ей тоже недолго осталось быть счастливой. Твой отец не умеет быть верным – ни женщине, ни своему слову.

– Зато ты теперь даже не пытаешься быть верной, да? – она не смогла сдержать горечь. – Сразу перешла к модели «переспать и забыть»?

Пощёчина обожгла ей щёку прежде, чем Полина успела отшатнуться.

– Никогда, – произнесла она дрожащим голосом, – никогда не смей так со мной разговаривать.

Полина выбежала из кухни, захлопнула дверь своей комнаты. Сердце отчаянно колотилось, щека горела, внутри всё кипело от обиды и злости. В ту ночь она поклялась себе, что никогда не будет такой, как мать. Никогда не позволит мужчине управлять её жизнью. Никогда не станет искать утешения в вине и случайном сексе.

Она будет лучше. Сильнее. Красивее. Успешнее.

И она сдержит это обещание, даже если оно её убьёт.

Полина достала телефон из кармана, открыла соцсети. Бездумно пролистала ленту, пытаясь отвлечься от голода и подступающего головокружения. Потом остановилась и, после секундного колебания, поискала в поиске некую Юлию Ветрову.

Перед ней открылася аккуратный, ухоженный профиль, полный красивых и фальшиво позитивных фотографий. Юлька Ветрова – девушка, к которой ушёл от неё её бывший парень, Влад. Полина презирала ее всей душой, но не могла перестать смотреть.

На последнем фото Юлька сидела за столиком в кафе, с чашкой капучино и пирожным на блюдце. Улыбалась в камеру. Простая белая футболка, джинсы, минимум макияжа. Подпись: «Доброе утро вторника!» с кучей мерзких смайлов.

Полину передёрнуло от злости и зависти. Юля выглядела… нормальной. Здоровой. Счастливой. Могла позволить себе съесть пирожное и не умирать потом от чувства вины. Не считала каждую калорию. Могла надеть обычную футболку и выглядеть хорошо.

Она глубоко вздохнула, стараясь успокоиться. Юля ведь не красивее её. Не стройнее. Её фотографии набирали не так уж много лайков.

«Так почему же Влад выбрал её? Почему предпочёл эту обычность моему совершенству?»

Полина закрыла её профиль, швырнула телефон на бортик ванны. Её охватила паника – внезапная, иррациональная, удушающая.

«Что, если Роман тоже предпочтёт кого-то другого? Кого-то обычного, несовершенного, реального? Или, что ещё хуже, если он уже заинтересовался Костровой? Этой неуклюжей, бесформенной, не умеющей одеваться лохушкой?»

Нет, этого не могло быть. Роман не настолько слеп. Он должен был видеть, что она лучше. Что она особенная. Что она достойна его внимания.

Она снова схватила телефон.

Открыла чат с Романом – пустой, ни одного сообщения. Полина добавила его три месяца назад, но они так и не общались в сети. Её пальцы дрожали, когда она набирала сообщение:

«Привет. Встречаемся сегодня?»

Отправила и тут же пожалела. Слишком прямолинейно, слишком навязчиво. Он ведь подумает, что она интересуется им, что она…

Телефон завибрировал. Новое сообщение. От Романа.

«Привет. Да».

Два слова. Только два слова, но её сердце уже колотилось, как сумасшедшее. Он ответил! Сразу же! Не проигнорировал, не отмахнулся, не поставил просто лайк. Ответил словами. Полина разглядывала его аватарку – не фотографию, а чёрно-белую иллюстрацию с абстрактным геометрическим рисунком. Типично для Романа – никакой личной информации, минимум деталей.

Она быстро набрала ответ:

«Вау, не думала, что ты ответишь так быстро! Ты обычно не особо активен в чатах».

Ответ пришёл почти сразу:

«У всех бывают исключения».

У неё перехватило дыхание.

«Это что, флирт? Он намекает, что я – исключение? Что для меня у него нашлось время?»

«В парке, на набережной Зимницы, через час?» – написала она, стараясь не показывать слишком явного интереса. Три точки появились и исчезли. Он печатал, останавливался, снова печатал. Её сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот выскочит из груди.

«Ок».

Одно слово. Всего одно слово, но оно меняло всё. Их встреча действительно состоится!

Полина вскочила, чуть не упав от головокружения. Следовало переодеться, подкраситься, уложить волосы. Следовало выглядеть идеально, но при этом случайно-небрежно, словно она не придавала никакого значения этому событию. За дверью царила тишина – наверное, мама и её новый «друг» уже ушли или вернулись в спальню. Полина осторожно выглянула из ванной – коридор опустел, кухня тоже. Лёгкими шагами она проскользнула в свою комнату, быстро заперла дверь. Наряд, выбранный для прогулки, уже ожидал своего звёздного часа.

Она быстро подкрасила ресницы, нанесла немного тонального крема, чтобы скрыть бледность, и чуть-чуть блеска для губ. Расчесала волосы, оставив их свободно ниспадать на плечи.

Последний взгляд в зеркало – да, хорошо. Не идеально, но достаточно привлекательно.

***

Она шла по аллее парка, чувствуя, как холодный октябрьский ветер щипал щеки, словно пытаясь напомнить: «Ты здесь, в этой дыре, и никуда от этого не денешься». Листья под ногами шуршали, как шепот осени, а в воздухе витал запах сырой земли и опавшей листвы. Набережная реки Зимницы пустовала в этот будний вечер. Несколько пожилых пар неторопливо прогуливались вдоль воды, молодая женщина катила коляску, компания подростков шумно болтала на скамейке у самой воды. Полина ступала медленно, стараясь выглядеть расслабленной и уверенной, хотя внутри всё сжималось от нервного напряжения и голода.

Парк в Зимнеградске – не то место, где она хотела бы оказаться, но сейчас ей было всё равно. Потому что она шла к нему. К Роману.

Она увидела его издалека: высокий силуэт на фоне темной воды, у старого, полуразрушенного моста. Роман сидел на каменном парапете, спиной к тропинке, лицом к реке. Его фигура гармонично вписывалась в осеннюю меланхолию. Чёрное пальто с высоким воротником подчёркивало задумчивость, а тёмный шарф, небрежно наброшенный на шею, добавлял загадочности. Тёмные волосы Романа слегка растрепались от лёгкого ветра, а на лице играла полуулыбка, загадочная и притягательная.

– Привет, – тихо произнёс он, когда Полина подошла ближе.

– Привет, – ответила она, стараясь звучать уверенно, хотя сердце бешено колотилось.

Роман взглянул на неё затуманенными голубыми глазами, так похожими на этот октябрьский день. Но в них мелькнуло нечто большее, проникающее в самую душу. Он словно читал её настоящую, ту Полину, которую она так умело скрывала от всех.

– Пойдём прогуляемся? – предложил он, чуть наклонив голову.

Полина кивнула, и они двинулись по аллее. Он шагал медленно, будто никуда не спешил, а её каблуки вязли в мокрой листве.

В один момент в голову закралась неловкая мысль: она не сводила с него глаз. Его профиль казался ей… совершенным. Высокие скулы, прямой нос, тонкие губы, слегка приоткрытые, словно он вот-вот что-то скажет. Но он молчал.

Они шли по аллее, и Полина чувствовала, как внутри нарастает напряжение. Она не могла терпеть тишину, слишком громкую и слишком обнажающую.

– Ну, как дела, Рома? – она нарочно исковеркала его имя. Он поморщился, уголки его губ дрогнули. Ему не нравилось, когда его так называли. Но ей плевать.

Раздражать парней – её любимое занятие.

– Нормально, – ответил он односложно, не глядя на неё.

– Нормально – это как? – подколола она, слегка подтолкнув его локтем. – Ты вообще когда-нибудь говоришь больше двух слов?

Он пожал плечами, отчего внутри у Полины закипело раздражение.

«Почему он такой… такой закрытый? Почему он не мог просто расслабиться?»

– Как тебе совместная работа с Костровой? – спросила она, улыбаясь своей самой яркой улыбкой. – Кошмар, да? Мария Сергеевна как всегда – мастер садистских сочетаний.

Роман пожал плечами, будто говорил этим движением: «Отстаньте все, мне плевать». Её это бесило и завораживало одновременно.

– Нормально, – ответил он наконец. – Кострова умная. Сделала всё сама.

Её словно прошибло током.

«Он защищает эту корову? Серьёзно?»

– Умная? Эта серая мышь? – фыркнула она. – Она же двух слов связать не может без заикания.

Роман бросил на неё холодный взгляд:

– Не все должны быть громкими.

Что-то в его тоне заставило сбавить обороты. Она решила сменить тактику.

– Знаешь, я недавно заняла первое место на региональных соревнованиях по контемпу, – заявила она, будто между прочим. – Наша студия «Импульс» теперь поедет на всероссийские в декабре.

Это была лишь полуправда. Она действительно танцевала в «Импульсе», и они действительно выиграли регионалку. Но главную партию исполняла не она, а Маша Соколова – девчонка с идеальным телом и нулевым чувством стиля. Сама Полина танцевала во втором ряду, но Роману об этом знать не следовало.

– Любишь унылые современные танцы? – спросил он с лёгкой насмешкой.

– Это искусство самовыражения, Рома, – она намеренно использовала уменьшительное имя, видя, как он снова поморщился. – Эмоции через движение. Хотя о чём я – ты же вечный наблюдатель, никаких эмоций.

– Не называй меня Ромой, – его голос стал холоднее. – И да, я предпочитаю наблюдать, а не выплёскивать всё наружу, как некоторые.

Она поймала его взгляд – тяжёлый, внимательный, с какой-то странной искрой, будто он видел её насквозь.

– Что? – спросила она, не выдержав. – У меня тушь размазалась?

– Нет, – он снова отвернулся к реке. – У тебя идеальный макияж. Как всегда.

И снова это прозвучало не как комплимент, а как констатация факта. Или даже как обвинение. Но это заводило ещё больше – хотелось пробиться через его отстранённость, заставить его реагировать, чувствовать.

– Давай присядем, – она указала на скамейку под старым клёном. – Я замёрзла.

Они сели на скамейку. Роман держался прямо, но всё ещё закрыто, словно в любой момент собирался вскочить и уйти. Полина, наоборот, развернулась к нему всем телом – колени почти коснулись его бедра, локоть опёрся на спинку скамейки, а ладонь сама потянулась к значку в виде ноты на его пальто. Она хотела, чтобы он чувствовал её близость, даже если пытался игнорировать.

– А знаешь, что самое сложное в контемпе? – она кокетливо заправила прядь волос за ухо. – Нужно быть одновременно сильной и хрупкой. Показать силу через слабость. Это как…

– Как твоя жизнь? – неожиданно спросил он, поднимая на неё взгляд.

Она запнулась, теряя нить мысли. Что он имел в виду? Откуда ему было знать что-либо о её жизни?

– Моя жизнь идеальна, – отрезала она с фальшивой улыбкой. – Завидуешь?

– Нет, – он покачал головой. – Не завидую.

Телефон в её кармане завибрировал – новое сообщение от мамы:

«Полина, не забудь зайти в магазин после танцев».

Она почувствовала, как кровь прилила к щекам. Мать обращалась с ней как с прислугой, даже не спрашивая, где она и всё ли в порядке. Её волновала только грязная посуда и продукты в холодильнике.

Роман, должно быть, заметил изменение на её лице: взгляд стал вопросительным. Она убрала телефон и кивнула на реку:

– Красиво, правда?

– Ты не ответишь? – спросил он, кивая на её карман.

– Нет, – она пожала плечами. – Это мама. Опять недовольна чем-то.

Что-то в его взгляде изменилось – появился интерес, почти сочувствие. И она, сама не понимая, почему, внезапно ощутила острую необходимость доверить ему правду. Или хотя бы часть правды.

– Она изменилась после развода, – начала она тихо. – Раньше она была… другой. Заботилась обо мне, интересовалась моей жизнью. А теперь у неё только работа и эти… мужчины.

Она замолчала, не зная, стоит ли продолжать. Роман смотрел на неё внимательно, без обычной иронии или отстранённости.

– А отец?

– А что отец? – она горько усмехнулась. – У него новая семья, новая жена, её сын. Он присылает деньги мне на карту раз в месяц и считает, что выполнил отцовский долг. Даже на день рождения не звонит, только сообщение шлёт.

Она подняла глаза к небу, часто моргая, чтобы сдержать непрошеные слёзы. Плакать перед Романом было последним, что ей сейчас нужно.

– Знаешь, что самое поганое? – продолжила она, стараясь говорить небрежно. – У него на аватарке фотка с её сыном. Они вдвоём на рыбалке, смеются. А со мной он никогда не ездил на рыбалку. Мол, это не для девочек.

Она замолчала, сжимая кулаки. Эта острая боль до сих пор заставляла её задыхаться, хотя прошло уже три года.

– Как будто у него никогда и не было дочери, – закончила она тихо. – Как будто я – просто неудобная строчка в ежемесячных расходах.

Лицо Романа заметно помрачнело. Взгляд потяжелел, уголки губ опустились. Он посмотрел куда-то мимо неё, на тёмную воду, и в его профиле мелькнула такая знакомая тоска, что ей стало не по себе.

– У тебя тоже проблемы с родителями? – спросила она осторожно.

Он усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья – только горечь и что-то ещё, тёмное, глубокое.

– Есть небольшая проблемка, – ответил он, всё ещё глядя на воду. – Мой отец сгорел заживо в пожаре почти девять лет назад.

Он сказал это таким будничным тоном, с такой обыденной иронией, что ей потребовалось несколько секунд на осознание его слов.

– Твой отец… что? – она почувствовала, как кровь отхлынула от лица.

– Сгорел. В пожаре, – безэмоционально повторил он. – Наш дом загорелся ночью. Мы с мамой выбрались, а он – нет.

За привычной иронией в его глазах Полина увидела столько боли, что перехватило дыхание. Она не знала, что сказать. Любое «мне жаль» прозвучало бы фальшиво и пусто.

– Ничего себе, – выдохнула она наконец. – А я тут ною, что папочка не звонит.

К её удивлению, Роман слабо улыбнулся:

– У всех свои демоны. Твои – не менее реальны, чем мои.

Они помолчали некоторое время. Ветер усилился, зашуршал в опавших листьях под их ногами. Полина обхватила себя руками, стараясь согреться.

– Поэтому ты ходишь к ней? – спросила она внезапно.

Роман резко повернулся, в его глазах мелькнуло удивление, почти шок.

– К кому?

– Ну… к ней, – она неопределённо взмахнула рукой. – К этой… специалистке.

Его взгляд изменился, стал настороженным, изучающим.

– Отчасти, – ответил он после паузы. – А ты?

Она промолчала. Вместо этого достала из кармана пачку сигарет, вытащила одну, щёлкнула зажигалкой. Глубоко затянулась, чувствуя, как дым наполняет лёгкие.

– Хорошо, что мамке пофиг, – хмыкнула, выдыхая дым.

Протянула пачку Роману, но он покачал головой:

– Не курю.

– Правильный мальчик? – усмехнулась она.

– Вкус сигарет мерзкий, – просто ответил он, даже не обратив внимания на её подколку.

Ей стало неловко, но она не подала вида. Затянулась ещё раз, глядя на тёмную воду.

– Я тоже хожу к ней. Мать заставила, потому что якобы я слишком тощая. Как будто ей не плевать.

Она засмеялась, но смех вышел ломким, фальшивым. Роман посмотрел на неё, и в его взгляде что-то изменилось – появилась тревога, почти страх.

– Не ходи.

– Что? – она повернулась к нему.

– Почему?

Он молчал, словно боролся с собой, потом покачал головой:

– Неважно. Делай как знаешь.

Но его глаза говорили другое. Они почти умоляли её не ходить, держаться подальше. И это пугало её сильнее, чем его слова о сгоревшем отце.

***

Они сидели на скамейке уже почти час. Небо темнело, фонари вдоль набережной загорались один за другим, отражаясь в тёмной воде реки. Полина выкурила две сигареты и теперь просто сидела, обхватив колени руками, странно спокойная после всех откровений.

– В Питере в это время года уже совсем холодно, – она нарушила тишину первой. – Помню, как мы с отцом ходили в парк кормить уток, и я всегда мёрзла даже в тёплой куртке.

Забавно было, что она говорила это, ведь Роман тоже раньше жил в Питере. Но ей хотелось рассказывать о себе, вспоминать прошлое. Или просто с кем-то поговорить – не важно, с кем. С кем-то, кто её услышит.

– Ты скучаешь по нему, – это был не вопрос, а утверждением.

– По Питеру или по отцу? – она криво улыбнулась.

– По обоим, – ответил он просто.

Она пожала плечами:

– Может быть. Иногда. Но знаешь, что самое странное? Я помню, как мечтала о свободе. Чтобы никто не указывал, что делать, когда возвращаться домой, с кем дружить. А сейчас у меня столько этой свободы, что я не знаю, куда её девать.

Роман слабо улыбнулся:

– Я тоже многого желал, о многом мечтал… Но лучше бы не делал этого.

– О чём?

– Не важно. Просто будь осторожна со своими желаниями.

– А как насчёт желания выпить чая в кофейне? – Её желудок предательски урчал, подтверждая слова.

Роман внезапно встал и протянул ей руку:

– Пойдём.

Она посмотрела на его руку, потом на его лицо – серьёзное, без обычной иронии или отстранённости.

«Почему он так изменился после нашего разговора? Что его так заинтересовало?»

– Ты приглашаешь меня на свидание, Ларинский? – она подняла бровь, пытаясь вернуться к своему обычному поддразнивающему тону.

– Мы просто пойдём в кофейню. Не усложняй.

Она схватилась за его руку и встала. На мгновение они оказались очень близко – она почувствовала тепло его тела, запах его одеколона, увидела каждую ресницу над его голубыми глазами.

– Я обожаю усложнять, – тихо сказала она. – Это моё любимое занятие.

Они пошли по набережной, огибая лужи и кучи мокрых листьев. Очень тянуло взять его за руку, прижаться к нему, почувствовать его тепло. Но она держалась на расстоянии, зная, что он не любил, когда нарушали его личное пространство.

Хотелось верить, что она действительно симпатична ему, а он – ей. Что это начало глубоких, искренних чувств, а не жалкая попытка заполнить пустоту, как у матери. Но внутренний голос отчаянно кричал и сопротивлялся, будто она делала что-то не так, чувствовала что-то не так, понимала что-то не так…

Но стоило попытаться понять, что именно, как ненавистные мысли уже стучались в голову.

О маме с её бесконечными мужиками. Об отце, забывшем о её существовании. О Юле, которая заполучила Влада. Об этом чёртовом городе, откуда нет выхода.

Глава 6. Зазеркалье

Аля обречённо смотрела на тарелку с дымящимся картофельным пюре и котлетой. Желудок сжимался от голода, но мысль о каждой лишней калории вызывала приступ удушающей ненависти к себе. Уже вторую неделю она держалась – отказывалась от школьных обедов, на переменах пила только воду, чувствовала головокружение и слабость, но упрямо копила деньги на консультацию у психолога. И каждый вечер с отчаянным остервенением нарушала собственные обещания, а потом в наказание щипала презренное тело до боли, до синяков.

У ног Али настойчиво тёрся семейный любимец – упитанный рыжий кот с густой шерстью и жалостливыми янтарными глазами. Рыжик выпрашивал угощение, тихо мурлыча и заглядывая ей в глаза с таким видом, будто она была единственным источником пищи во всей вселенной.

Аля рассеянно почесала кота за ухом, продолжая смотреть на тарелку с едой.

«Не смей. Не смей есть это. Тебе хватит и половины».

– А ты знаешь, Вить, – мама оживлённо размахивала вилкой, – эта новая клиентка сегодня весь офис на уши подняла! Требовала исключительного сервиса, а сама даже базовую линейку нашу не изучила. Я ей говорю: «Может, вам сначала ознакомиться с нашими продуктами?» А она: «Я клиент, вы обязаны…»

Аля не слушала. Она медленно поднесла вилку ко рту.

«Одна ложка. Только одна. И всё».

Мягкое пюре растаяло на языке, и что-то внутри сломалось. Следующая порция оказалась во рту раньше, чем мозг успел среагировать.

Папа рассеянно кивал маме, одновременно проверяя что-то в телефоне.

– У меня новый проект наметился, – он поднял глаза, когда мама замолчала. – Заказчик адекватный, сроки нормальные, бюджет приличный. Наконец-то можно без авралов поработать.

– Вот за что я тебе завидую – у тебя никаких истеричных клиенток, – мама подмигнула отцу. – Виртуальное общение – идеальное общение!

– Ну не всем же быть такими бойкими менеджерами, как ты, – он мягко улыбнулся.

Аля уже не контролировала себя. Механические движения – вилка к тарелке, к губам, снова к тарелке. Ненавистное пюре исчезало с пугающей скоростью. Каждый глоток приближал её к очередному приступу презрения к себе, к очередной бессильной истерике и синякам на теле, но остановиться было невозможно.

Когда тарелка опустела, желудок растянулся, а к горлу подступила тошнота.

«Что я наделала? Опять. Опять!»

– А кто тут у нас похудеть хотел? – мама с усмешкой посмотрела на её пустую тарелку. – Вижу-вижу план действий: съесть всё вокруг, чтобы не было искушения!

Каждое слово вонзалось иглой. Аля сжала губы.

– Таня, оставь ребёнка, – папа примирительно коснулся маминой руки. – Пусть хорошо кушает. Похудеет еще во взрослой жизни. В ее возрасте организм растёт.

«Растёт вширь».

Она резко встала из-за стола, не в силах больше выносить этот разговор.

– Я всё, спасибо.

Повернулась к двери и замерла. С внутренней стороны двери висело зеркало – небольшое, в тонкой деревянной раме. Мама, любившая украшать квартиру разными безделушками, купила его пару дней назад и, как назло, повесила именно на кухне. Из глубины на Алю смотрело отражение: рыжие волосы спутались после дня в школе, широкое лицо лоснилось, а складки на подбородке предательски обозначились чёткой линией.

«Уродина».

Что-то тёмное шевельнулось в глубине стекла, словно зеркало вдруг стало бездонным колодцем, в котором жило нечто, и внимательно наблюдало за ней. Аля резко отвернулась.

– Мам, пап, давайте уберём это зеркало, – голос болезненно дрогнул. – Пожалуйста.

Мать фыркнула, продолжая собирать посуду со стола.

– Опять ты со своими глупостями. Что за детсад? Зачем нам убирать зеркало?

– Просто… оно там не нужно.

– Алечка, ты уже не маленькая, – мама закатила глаза. – Какие могут быть страхи в шестнадцать лет? Там твоё отражение, а не бабайка.

«Вот именно. Моё отражение. Оно хуже любого бабайки».

– Я устала. Пойду к себе, – Аля обогнула зеркало по широкой дуге, чувствуя, как по спине бежит холодок. Ей казалось, что чей-то взгляд из стекла следует за ней, даже когда она уже вышла из комнаты.

В своей комнате Аля первым делом закрыла тетрадкой маленькое зеркальце на столе, которое недавно сама же поставила туда, безуспешно надеясь побороть страх. Затем подошла к стене, где по-прежнему висел её рисунок – портрет тонкой грациозной девушки с идеальными чертами лица, длинными рыжими волосами и сияющими глазами.

«Настоящая я. Та, которую никто не видит».

Эта девушка была счастливой. Уверенной. Красивой. Всем тем, чем реальная Аля никогда не станет.

С тяжёлым вздохом она отошла от картины и достала из-под подушки маленькую шкатулку – старую жестяную коробку из-под печенья. Внутри лежали аккуратно сложенные купюры и записка с расчётами:

«Не покупала еду – 300 руб. × 10 дней = 3000 руб. Рисунок для Кати из 9Б – 500 руб., рисунок для Насти – ещё 500 руб., рисунок для Оли из 8 «А» – 500 рублей. Всего – 4500 руб.»

Сумма уже была почти накоплена, осталось только пару дней сэкономить на обедах и сдать готовые рисунки девочкам – ради своей мечты Аля даже начала рисовать на заказ. Но решение созрело внезапно. Так трескается лёд на реке – неожиданно и необратимо.

Аля взяла телефон и нашла в закладках сайт психологического центра «Зазеркалье». На странице психолога Агаты она задержалась дольше всего. Знакомая фотография снова вспышкой во тьме привлекла внимание. Безупречный овал лица, обрамлённый тяжёлыми чёрными волосами. Прямой, идеально очерченный нос. Губы, изогнутые в лёгкой притягательной полуулыбке. Глаза – тёмные, глубокие, внимательные. Тонкие пальцы, сложенные домиком у подбородка.

И этот взгляд. Взгляд, который словно проникал сквозь экран, заглядывал прямо в душу. Аля невольно сглотнула, не в силах оторваться от фотографии.

«Агата специализируется на работе с подростками, пищевыми расстройствами, проблемами самооценки и самовосприятия. В своей практике сочетает психоаналитический подход, техники гипнотерапии и авторские методики глубинного самоисследования…»

Аля перечитала статьи Агаты, которые знала уже почти наизусть: «Зеркальный образ: как принять себя», «Путешествие к идеальному Я», «Что скрывается за стеклом: техники визуализации для изменения самовосприятия», «Идеал: как визуализировать свою мечту». Каждое слово отзывалось в её душе пронзительным пониманием.

Собравшись с духом, она открыла раздел «Написать специалисту» и задумалась, как ей обратиться к Агате: отчество указано не было. Но пальцы сами начали печатать:

«Здравствуйте, Агата.

Меня зовут Александра, мне шестнадцать лет. Я давно читаю Ваши статьи и хотела бы записаться на консультацию. У меня есть проблемы с принятием своей внешности и с пищевым поведением. Знаю, что я несовершеннолетняя, но очень прошу Вас помочь мне. Когда можно прийти на приём и сколько он стоит?»

Отправив сообщение, Аля почувствовала странное облегчение. Словно часть внутренней тяжести отделилась и улетела вместе с этими словами.

К её удивлению, ответ пришёл почти сразу:

«Здравствуйте, Александра.

Благодарю за доверие. Я работаю с клиентами от шестнадцати лет при условии их осознанного запроса, который я у Вас вижу. Стоимость первой консультации 5000 рублей, но для новых клиентов сейчас действует скидка 15%. У меня есть окно завтра в 18:00. Если Вам подходит, буду рада встрече в Центре «Зазеркалье».

С уважением, Агата».

Сердце Али забилось чаще. В словах психолога ощущалась какая-то мягкая сила и уверенность. Словно эта женщина точно знала, что делать, и могла действительно помочь.

Но самое важное – у нее уже хватало денег на встречу. А значит, она могла больше не ждать и записаться прямо сейчас. Прямо в тот самый злосчастный момент, когда съеденный ужин все еще напоминал о себе предательской тяжестью в желудке.

«Спасибо большое! Мне очень подходит завтра в 18:00. Я обязательно приду. Только… мне бы не хотелось, чтобы мои родители знали о консультации. Это возможно?»

Ответ пришёл через минуту:

«Александра, всё, что происходит между нами, останется конфиденциальным. Жду Вас завтра. Приходите за 15 минут до начала, чтобы заполнить необходимые документы. И помните: первый шаг к изменениям – это встреча с собой настоящей. Иногда за стеклом зеркала скрывается гораздо больше, чем кажется на первый взгляд».

Аля перечитала сообщение несколько раз. Последняя фраза вызывала странное чувство – тревогу и предвкушение одновременно. Но решение было принято.

Вдохновлённая, Аля сняла со стены картину со своей идеальной версией и прижала её к груди как нечто невероятно ценное, тёплое и родное, как самого близкого человека, которого не хочется отпускать. А затем достала из рамки и аккуратно положила в сумку, чтобы показать Агате.

***

На следующий день, сказав родителям, что идёт в библиотеку готовиться к контрольной, Аля направилась в центр «Зазеркалье». Он располагался в старом кирпичном здании в центре города, и уже само название, написанное изящным шрифтом на тёмно-синей табличке у входа, заставило её сердце биться чаще.

Внутри центр напоминал уютную квартиру, где время течёт иначе. Сине-фиолетовые стены пестрели успокаивающими абстрактными картинами, мягкие ковры приглушали звук шагов. В воздухе витал лёгкий аромат сандала и лаванды. За стойкой из тёмного дерева сидела молодая девушка с доброжелательной улыбкой.

– Я… я к Агате, на шесть часов, – тихо произнесла Аля.

– Александра? – девушка улыбнулась еще шире. – Агата предупреждала о вас. Присядьте, пожалуйста, в зоне ожидания. Вам нужно заполнить несколько форм.

Аля взяла протянутые бланки и опустилась в мягкое кресло у стены. Заполняя информацию о себе, она украдкой рассматривала помещение.

На стенах висели необычные картины – то ли абстракции, то ли сюрреалистические образы. На одной из них художник изобразил силуэт человека, стоящего перед зеркалом, но в отражении представал совершенно другой образ – яркий, сияющий. Аля невольно залюбовалась картиной.

В большом аквариуме у дальней стены медленно и величественно плавали разноцветные рыбки. Их движения завораживали, и Аля поймала себя на мысли, что забыла о тревоге, наблюдая за ними.

«Может быть, когда-нибудь я тоже стану психологом. Буду помогать таким же девочкам, как я. Создам такое же убежище от реальности, где можно открыть свою душу…»

Заполнив документы, она вернула их администратору и села напротив двери с табличкой «Агата. Психолог, гипнотерапевт». Сквозь матовое стекло пробивался мягкий свет. Аля нервно схватилась за край свитера, внезапно осознав, что скоро придётся открыть свою душу совершенно незнакомому человеку. Эта мысль пугала и одновременно будоражила.

Рыбки в аквариуме мерно плавали, словно в такт неслышной музыке. Одна из них, оранжево-золотистая, напоминала яркий световой всполох. Она подплыла ближе к стеклу, разглядывая Алю своим немигающим глазом.

«Что ты видишь, глядя на меня? Жирную неудачницу?»

Внезапно дверь кабинета отворилась, и Аля вздрогнула от неожиданности. Из кабинета вышел… Роман Ларинский. Тот самый Роман, к которому Аля после жуткого позора на выступлении даже не решалась приблизиться. Тот самый Роман, который непременно презирал её, жестоко, ядовито презирал, но, в отличие от других одноклассников, делал это молча. Правда молчание било больнее насмешек.

Аля замерла, словно пойманный в ловушку зверёк. Роман выглядел не так, как обычно в школе – его лицо казалось более открытым, хотя глаза оставались такими же глубокими и печальными. Тёмные волнистые волосы слегка взъерошились, под глазами залегли тёмные круги, делавшие его отрешенным и в то же время напряжённым, словно только что у него состоялся не самый приятный разговор.

Их взгляды встретились. Голубые глаза Романа – мистические, пронзительные – на мгновение расширились от узнавания. Аля почувствовала, как краска заливает лицо, как воздух застревает в лёгких.

Что он здесь делает?

Какие демоны преследуют этого загадочного, недоступного парня, которым она тайно восхищалась последние дни?

О чём он говорил с Агатой за закрытыми дверями?

Роман слегка кивнул ей – это едва заметное движение можно было принять за игру воображения. Аля робко кивнула в ответ, мысленно проклиная свои пылающие щёки, но одноклассник уже направился к выходу.

В эту неловкую минуту из кабинета вышла сама Агата, и Аля почти физически ощутила волну уверенности и силы, исходящую от этой женщины. В реальности Агата впечатляла ещё больше, чем на фотографии. Высокая, с модельной осанкой, она держалась с королевским достоинством. Тёмно-синий костюм идеально подчёркивал фигуру, а чёрные волосы были собраны в элегантный пучок. Но больше всего поражали глаза – глубокие, пронзительно-синие, будто видящие насквозь. Они смотрели на Алю с искренним интересом и теплотой.

От психолога исходил тонкий аромат – сложный, неуловимый, но завораживающий. Что-то древесное с нотками амбры и ванили – одновременно тёплый и холодный, успокаивающий и волнующий.

– Вы, должно быть, Александра, – Аля почувствовала, как тревога начинает отступать под взглядом этих удивительных глаз. – Проходите, пожалуйста.

Аля поднялась и на ватных ногах последовала за психологом в кабинет. За дверью её ждал совершенно особенный мир.

Первое, что услышала Аля, – мягкую мелодию ноктюрна Шопена, звучащую из невидимых динамиков. Музыка не просто наполняла пространство – она словно становилась частью воздуха. Стены кабинета, окрашенные в глубокий синий цвет, создавали ощущение бесконечности пространства. Одну из них полностью занимали книжные полки с томами в кожаных переплётах. В углу затерялся антикварный секретер с множеством маленьких ящичков. Но больше всего бросалось в глаза старинное зеркало в полный рост в тяжёлой бронзовой оправе. Оно стояло так, что в данный момент Аля не могла видеть своё отражение – и хорошо.

Рядом с зеркалом располагалось удобное кресло-качалка, напротив – ещё одно кресло и столик с графином воды и хрустальными стаканами. На круглом столе в центре комнаты Аля заметила необычный маятник из тёмного металла, медленно раскачивающийся взад-вперёд.

В воздухе витал тот же аромат, что исходил от Агаты, но здесь он ощущался сильнее, смешивался с запахом старинных книг и свежих цветов в вазе на подоконнике.

– Присаживайтесь, Александра, – Агата указала на мягкое кресло. – Чувствуйте себя как дома.

Аля осторожно опустилась в кресло, ощущая, как оно мягко обволакивает её тело. Агата села напротив, положив руки на подлокотники с такой грациозной непринуждённостью, что Аля невольно залюбовалась каждым её жестом.

– Можно называть меня Аля, – тихо произнесла она. – Так меня все зовут.

– Аля, – повторила Агата с лёгкой улыбкой. – Прекрасное имя. Расскажите мне, что привело вас сюда? Что вы хотели бы изменить в своей жизни?

Аля глубоко вдохнула. Волна стыда и неловкости накрыла её с головой.

«Как рассказать этой совершенной женщине о своих жалких проблемах?»

– Я… я ненавижу себя, – голос дрогнул, но она продолжила. – Каждый день, каждую минуту. Своё тело, своё лицо, свою неспособность контролировать, что я ем… После вашей статьи об идеалах я попробовала нарисовать себя… – она достала из сумки сложенный лист с портретом. – Вот такой я должна быть. Настоящей. Но вместо этого я… я…

Аля не смогла закончить фразу. Слёзы подступили к глазам.

Агата бережно взяла рисунок и внимательно рассмотрела его.

– Прекрасный рисунок. Вы талантливы, Аля. И я вижу, что вы изобразили здесь не просто красивую девушку, а своё представление о внутренней сущности.

Она отложила картину и подалась вперёд, глядя Але прямо в глаза.

– Знаете, что такое зеркало с точки зрения психологии и философии? Это граница между двумя мирами – тем, что мы видим, и тем, что существует на самом деле. Но мы часто путаем эти два мира.

Аля заворожённо слушала. Голос Агаты словно обволакивал её, уносил тревоги.

– Я прочитала все ваши статьи об идеалах, снах, зеркалах и самовосприятии, – призналась Аля. – Но я не могу… не могу перестать видеть себя уродиной.

– Какое жестокое слово – «уродина». Кто впервые произнёс его в отношении вас?

Аля задумалась.

– Дети в школе, наверное… Я не помню точно.

– А зеркала? – внезапно спросила Агата. – Когда вы начали бояться своего отражения?

– Я… – Аля замолчала, пытаясь вспомнить. – Мне кажется, всегда. Мне иногда чудится, что в зеркале не только я, что там что-то есть… что-то наблюдает за мной.

Агата кивнула, словно ожидала именно такого ответа.

– В древних культурах зеркала считались порталами в иные миры. Люди верили, что через них можно увидеть свою истинную сущность – душу, иначе говоря. То, что вы боитесь зеркал, глубоко символично. Вы боитесь не отражения, а встречи с собой настоящей.

Она мягко улыбнулась и указала на медленно качающийся маятник.

– Не бойтесь этого наблюдателя, – голос Агаты был мягким, но уверенным. – Это часть вас самой. Та самая, которую вы нарисовали на портрете. Она ждёт, когда вы позволите ей выйти.

– Как?

– Мы будем работать над этим вместе. Я помогу вам увидеть свою истинную сущность и принять её.

Аля ощутила, как внутри растёт что-то новое – хрупкая, но настойчивая надежда.

– У вас есть романтические чувства к кому-то? – внезапно спросила Агата совсем другим тоном.

Вопрос застал Алю врасплох.

– Да, к Ро… – она запнулась, вспомнив о Романе, выходившем из этого кабинета. – К однокласснику.

– Понимаю, – мягко сказала Агата. – Это тоже часть вашего пути к себе. Мы обязательно коснёмся этой темы.

Она сделала паузу, а затем мягко сложила руки на коленях и продолжила более глубоким голосом:

– Аля, расскажите мне больше о своей семье. Как складываются ваши отношения с родителями?

– С папой нормально. Он тихий, не лезет особо. А вот мама… – Аля замялась, собираясь с мыслями. – Она всегда такая… правильная. Бойкая, энергичная, стройная. Я чувствую, что она обесценивает меня и постоянно подшучивает, будто я ребенок.

– А как вы реагируете на эти шутки?

– Никак. Делаю вид, что мне всё равно. Но внутри… внутри каждый раз что-то обрывается.

Агата задумчиво кивнула.

– Знаете, Аля, Зигмунд Фрейд говорил, что отношения с родителями формируют наше самовосприятие. Особенно для девочек важно отражение в глазах матери. Если мы не видим там принятия, то начинаем воспринимать себя как нечто неполноценное, неприемлемое.

Она подалась вперёд, и в её глубоких синих глазах появился особый блеск.

– Скажите, что вам снится по ночам? Какие сны вы запоминаете?

Аля вздрогнула и напряглась, силясь вспомнить собственные сны: она никогда не придавала им большого значения даже к кошмарам – липким, болезненным кошмарам, которые часто мешали ей спать с раннего детства – и привыкла к ним как к чему-то естественному. Почти.

– Сны? Обычно… обычно я их не помню. Хотя иногда снится, что я бегу от кого-то или что-то ищу.

– А зеркала? Они появляются в ваших снах?

– Да, – тихо ответила Аля, удивляясь собственному признанию. – Иногда мне снится, что я стою перед огромным зеркалом, но не могу разглядеть своё отражение. Или что в зеркале кто-то другой, не я.

Агата улыбнулась, словно получила подтверждение своим мыслям.

– Сны – это удивительное явление, Аля. Фрейд называл их королевской дорогой к бессознательному. А Юнг считал, что через сны с нами общается коллективное бессознательное. Но я могу сказать одно – в снах мы видим наши истинные желания, страхи и возможности.

Её голос стал глубже, словно исходил из самых тёмных глубин.

– Наше сознание – это лишь верхушка айсберга. Подо льдом скрывается гораздо больше. И именно там, в глубинах бессознательного, сокрыт ключ к нашей истинной сущности.

Аля слушала, затаив дыхание. Слова Агаты странно откликались ей, будто она всегда знала это, но не могла выразить.

– Мы можем работать с вашим бессознательным через сны, Аля. И через специальные техники погружения, – Агата жестом указала на маятник. – Готовы ли вы попробовать нечто подобное сегодня?

Сердце Али забилось чаще.

– Да, – решительно ответила она. – Я готова.

– Прекрасно, – Агата плавным движением встала и подошла к одному из шкафов. – Тогда давайте перейдём к практической части нашей работы.

Она вернулась с небольшой лампой сложной формы и нажала на включатель, отчего по кабинету разлился мягкий, переливающийся свет – не слишком яркий, но удивительно притягательный.

– Сядьте поудобнее, Аля, – Агата говорила тихо, почти шёпотом. – Почувствуйте, как кресло поддерживает ваше тело. Сделайте глубокий вдох… и медленный выдох.

Она поставила лампу так, чтобы свет мягко озарял пространство между ними, а ноктюрны Шопена, которые всё это время звучали фоном, стали чуть громче.

– Посмотрите на свет, – голос Агаты завораживал. – Просто смотрите и слушайте мой голос.

Аля не могла оторвать глаз от мерцающего сияния. С каждым мгновением её тело тяжелело, а веки – будто наливались свинцом.

– С каждым вдохом вы погружаетесь всё глубже… глубже… в состояние спокойствия и расслабленности. Ваше тело здесь, но ваш разум свободен путешествовать. Сейчас я буду считать от десяти до одного, и с каждой цифрой вы будете погружаться всё глубже в себя…

Голос Агаты обволакивал, как тёплое одеяло в зимний вечер. Он был одновременно близким и далёким, словно доносился из другого измерения.

– Я хочу, чтобы вы представили лестницу. Широкую, удобную лестницу, ведущую вниз. В ваше бессознательное. Десять ступеней… Начинайте спускаться. Десять… девять… восемь…

Голос Агаты вёл её вниз, в глубины собственного разума. С каждой воображаемой ступенью Аля чувствовала, как отдаляется от реальности, погружаясь в какое-то иное состояние – не сон, но и не явь.

– Три… два… один… Вы достигли дна лестницы. Перед вами дверь. Откройте её и войдите. Что вы видите за этой дверью?

Аля не смогла ответить вслух, но в её сознании возник отчётливый образ…

***

Аля стояла в огромном мрачном зале, окруженная бесконечными зеркалами. Потолок терялся во тьме, словно звездное небо, поглощенное черной бездной. Стены растворялись в полумраке, отчего создавалось ощущение одновременно замкнутости и безграничности пространства. Пол под ногами – гладкий, холодный, как поверхность замёрзшего озера – отражал ее силуэт криво, искаженно, будто намеренно уродовал и без того ненавистный образ.

«Ненавистный!»

Откуда-то сверху пробивался тусклый свет, дрожащий и нестабильный. Тяжелый воздух насытился запахом отсыревшей древесины – так пах старый шкаф в доме у бабушки, который вынесли после ее смерти.

«Странные воспоминания!»

Аля не понимала, где она, почему она и здесь и зачем. Несмело поворачивалась по сторонам, и каждое движение отдавалось эхом, а отовсюду на нее смотрели зеркала, зеркала, зеркала…

«Где я? Почему я здесь? Кто я?»

Навязчивые мысли роились в сознании и вызывали необъяснимые приливы тревоги. Последнее, что она помнила, – мягкий, успокаивающий женский голос, приглушенный свет лампы и классическая музыка на фоне. Кажется, ноктюрны Шопена. Женщина предложила ей закрыть глаза, расслабиться и погрузиться в глубины подсознания.

И она оказалась здесь. В месте, где все границы стерты, где время и пространство идут иначе и не имеют значения… Колени дрожали все сильнее, внутренняя слабость нарастала, но она чувствовала – нужно понять, что привело ее сюда.

«Сон? Реальность?»

Она сделала неуверенный шаг, туфли тихо скользнули по гладкому полу. Отражения в зеркалах шевельнулись следом за ней, словно оживая. И вновь со всех сторон она отчетливо увидела самое ненавистное, самое омерзительное и презренное лицо. Свое собственное. Увидела каждый мелкий изъян, каждую неровность кожи, которую она старательно пыталась скрыть от мира и самой себя.

Спутанные рыжие волосы хлипкими прядями свисали на бледное лицо, слишком широкий нос неестественно выделялся на фоне пухлых щек, тонкие губы обветрились и почти потеряли цвет. Маленькие глаза под тяжелыми веками поблекли от усталости, печали и слез. Высыпания не красили и без того тусклую кожу. И вся ее фигура – невысокая, полная, слегка сгорбленная – потерялась в мешковатой одежде. Аля всегда одевалась так, чтобы скрыть собственную полноту, с которой безуспешно боролась с самого детства.

Внутри поднялась тошнотворная волна отвращения. Сердце сжалось, дыхание участилось. Отражения множились, искажались, превращались в жуткие и невероятно уродливое образы. Ей казалось, что сами зеркала ожили: они шептали, смеялись стеклянным хохотом.

«Уродина. Уродина!»

«Посмотри на себя! Ты никогда не будешь красивой!»

Губы каждого отражения искривились в мерзкой ухмылке, глаза сияли необъяснимой злобой.

«Никто не полюбит тебя, уродина… Толстая, неуклюжая уродина!»

Слова эхом разносились по залу, сплетаясь в хаос насмешек и упреков. Аля по привычке зажала уши – и теперь голоса звучали внутри головы, пронизывали каждую мысль.

«Тебе всего шестнадцать, а ты уже так одинока и омерзительна! И всегда будешь такой. До старости, до смерти».

Отражения начали меняться. Лица расплывались, искажались, превращаясь в тени из детских кошмаров. В глубине зеркал, как из небытия, возникли жуткие фигуры: высокий силуэт в черном плаще с капюшоном; кукла с разбитым лицом и пустыми глазницами; мрачный клоун с кроваво-красной дьявольской улыбкой. Образы, которые преследовали ее всю жизнь, особенно после смерти бабушки.

И вот она – снова жалкая маленькая девочка, прячущаяся под одеялом от ночных кошмаров. Она вспомнила, как боялась темноты, как представляла, что монстры притаились под кроватью и хотят унести ее под землю.

Тени потянули к ней свои длинные, изогнутые пальцы; их движения были медленными и зловещими. Они сами – холод и отчаяние. Але даже стало трудно дышать.

«Ты не сбежишь… Мы всегда рядом!»

Аля отступила назад, споткнулась и упала на пол. Холод камня обжег ладони, но она не почувствовала боли. Только страх. Он заполнил все ее существо, парализовал волю.

«Это не может быть правдой… Просто сны, видения».

Слёзы потекли по щекам, смешиваясь с каплями пота. Аля собрала остатки сил, с трудом поднялась и побежала. Ноги едва слушались, но она не останавливалась. Зеркала мелькали по сторонам, отражения кошмаров преследовали ее, наблюдали со злобой и ненавистью. Коридоры казались бесконечными, и каждый вел к залу с зеркалами. Шепот усиливался, превращаясь в оглушительный шум, а удары сердца отдавались в ушах монотонным, навязчивым эхом.

«Пожалуйста, прекратите! Пусть это закончится…»

И вдруг – тишина.

Аля остановилась, тяжело дыша; грудь сжалась от нехватки воздуха. Тени отступили, звуки растворились в безмолвии. Тусклый, холодный свет сменился мягким, почти волшебным желтоватым сиянием.

Посреди очередного зала с зеркалами словно из ниоткуда возникла девушка. Аля замерла, не веря собственным глазам.

Это она.

Образ Александры, которой она всегда мечтала стать. Девушка с её собственной картины.

Густые, роскошные рыжие волосы мягко струились по плечам, сияя, словно отполированная медь. Зеленые глаза – яркие-яркие, как весенняя зелень после долгих холодов – смотрели прямо на нее с теплотой и даже сестринской заботой. На гладкой и светлой, как фарфор, коже не выделялось ни единого изъяна, даже мелкой неровности или прыщика. Безупречна. Таинственна. И невероятно, просто сказочно красива! Особенно изящный нос, высокие скулы и нежные губы, изогнутые в мягкой улыбке.

Великолепное бальное платье насыщенного изумрудного цвета, расшитое узором из серебряных нитей, подчёркивало ее стройную фигуру, как у моделей с обложек старых журналов. При каждом ее движении ткань переливалась, отчего у Али невольно возникало ощущения нереальности, неправильности, иллюзорности…

«Словно принцесса из сказки!»

Аля не могла отвести взгляд. Сердце замерло, а голова закружилась от бури чувств – восхищения, зависти, надежды и, несомненно, страха.

Она боялась. И хотела подойти ближе. Прикоснуться к собственному идеалу.

Девушка добродушно кивнула и протянула Але руку.

– Узнаешь меня?

Ее голос – словно песня ангелов из преданий.

Конечно, Аля ее узнала. С самого первого мгновения. И очень хотела ответить ей, спросить, как такое возможно, почему она здесь и как отсюда выбраться! Но слова застряли в горле. Она лишь прошептала одними губами:

– Ты – это я?

– Да, дорогая. Я – это ты. Та, которой ты всегда хотела быть. Воплощение твоих самых сокровенных желаний.

Зеркала вокруг них снова начали меняться. Кошмары исчезли, растворились в воздухе. Остался только идеальный образ девушки в зеленом платье. Аля огляделась вокруг себя в надежде, что больше никогда, никогда не увидит собственное мерзкое отражение.

Не увидела.

Аля хотела обрадоваться, вздохнуть с облегчением, но вздох почему-то застрял в горле. Она была, существовала в этом странном месте, но… не отражалась.

– Что происходит? – Внутри все похолодело от наступающей паники. – Почему я не вижу себя?

Девушка с картины сделала шаг вперед, ее хрупкие пальцы оказались совсем близко от руки Али.

– Потому что не хочешь видеть, – почти пропела она. – Я могу помочь тебе стать такой, как я. Освободить от всех страданий и сомнений.

Эти слова застелили сознание теплым, успокаивающим туманом. Даже внутреннее напряжение немного ослабло, но навязчивый, раздражающий голос сомнений все шептал где-то в глубине души, молил одуматься…

– Как? Что ты хочешь от меня? – Аля осмелилась посмотреть прямо в глубокие глаза незнакомки, чтобы найти ответы.

– Просто доверься и протяни свою руку. Твои страхи исчезнут, и мы станем единым целым.

Аля взглянула на ее ладонь. Она была так близко. Теплая, изящная, манящая. Только дотронуться.

Желание принять помощь разгорелось внутри жарким пламенем, но тут же потускнело, столкнувшись с невыносимым страхом. Страхом потерять что-то очень важное.

Часы, проведенные в одиночестве с утешающей музыкой. Любимые рисунки. Редкие моменты семейной радости.

«И все это – в ненавистной самой себе оболочке?»

– Что будет, если я соглашусь? Я стану тобой? – Аля сделала робкий шаг вперед и почти коснулась ее пальцев.

«Интересно, она живая? Или призрак?»

– Ты станешь лучшей версией себя. Все боли уйдут, а ты обретешь уверенность и счастье. Разве это не твоя мечта?

Сердце учащенно забилось, слезы навернулись на глаза. Предложение казалось заманчивым, почти магнетическим. Но внутренний голос продолжал упорно шептать:

– Какой ценой?

Идеальный образ таинственно улыбнулся, но что-то заставило Алю вздрогнуть.

– Ценой будет нынешняя Аля со всеми её несовершенствами, – голос девушки на мгновение стал глубже, темнее. – Но разве это цена? Разве ты не мечтаешь избавиться от неё? От той, которую все называют уродиной, никому не нужной толстушкой?

В голове Али снова эхом отозвались слова: «Уродина. Одинокая, никому не нужная уродина». Она закрыла глаза; внутри боролись противоречивые чувства. Страх перед неизвестностью, перед возможным обманом. И отчаянное, мучительное желание стать другой, прекратить страдания, перестать ненавидеть себя.

Она так устала. Устала от бесконечных диет, от срывов, от осуждающих взглядов матери, от собственной слабости.

«Если это шанс – разве я могу упустить его?»

Медленно, всё ещё сомневаясь, она протянула руку навстречу своему идеальному образу. Их пальцы соприкоснулись, и Аля с удивлением почувствовала тепло. Не призрачное, не воображаемое – настоящее человеческое тепло. Удивительно приятное, успокаивающее тепло, напоминающее о солнечном летнем дне, о беззаботном детстве, когда собственное тело не превратилось в тюрьму.

– Да, – прошептала Аля, сжимая чужую ладонь. – Я согласна.

Идеальное отражение улыбнулось и притянуло Алю ближе. И в этот момент все зеркала вокруг вспыхнули ослепительным голубым сиянием. Аля повернула голову и увидела, что теперь везде отражалась не реальная она, а её идеальный образ – всегда прекрасный, всегда совершенный.

Страх сменился восторгом, предвкушением. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, вырвется из груди. Яркий, слепящий свет поглощал все формы и тени.

Сквозь сияние и шум в ушах Аля слышала медленный счёт Агаты. С каждой цифрой зеркальный зал становился всё более размытым, звуки доносились будто сквозь толщу воды. И наконец, на счет «десять» Аля медленно открыла глаза.

***

– …шесть, семь, восемь, девять, десять. Вы снова здесь, в моём кабинете, но теперь отдохнувшая и обновлённая. Открывайте глаза, Аля.

Голос Агаты звучал так же мягко, но более обыденно. Аля медленно открыла глаза, чувствуя себя странно – словно проснулась после долгого, глубокого сна. Она сидела в том же кресле в кабинете Агаты. Лампа всё так же мерцала, ноктюрны Шопена наполняли комнату нежными звуками. И всё же что-то изменилось. Она ощущала себя иначе – легче, свободнее, будто избавилась от многолетней тяжести.

– Как вы себя чувствуете? – Агата наблюдала за ней с лёгкой улыбкой.

– Удивительно хорошо, – Аля не узнала собственный голос – настолько спокойно и уверенно он прозвучал. – Как будто я… проснулась после очень долгого сна. И хорошо выспалась.

– Расскажите, что вы видели там?

Аля описала своё видение: зал зеркал, кошмарные отражения, появление идеального образа и их финальное соединение.

– И сейчас, – она запнулась, внезапно смутившись, – я выгляжу по-другому? То есть… изменилась ли моя внешность?

Что-то в глазах Агаты мелькнуло – то ли удивление, то ли одобрение, то ли нечто совсем иное, непостижимое.

– Пока нет, Аля. Физические изменения требуют времени, – произнесла она мягко, но убедительно. – То, что произошло сегодня, – только первый шаг. Начало пути. Но уверяю вас, скоро вы почувствуете эффект. Возможно, не так, как ожидаете, но он обязательно будет.

Она сделала паузу, глядя Але прямо в глаза.

– Хочу попросить вас об одном, – продолжила Агата, доставая из ящика стола небольшую тёмно-синюю книжечку в кожаной обложке. – Ведите дневник сновидений. Сны очень важны в нашей работе, Аля. Особенно сейчас, после этого сеанса. Возможно, вы начнёте видеть необычные, яркие сны. Не пугайтесь этого. Записывайте каждый сон сразу после пробуждения, пока он свеж в памяти. Сейчас ваше подсознание особенно активировано, и сны могут стать важным ключом к дальнейшей трансформации.

Она протянула Але книжечку. На обложке красовался странный символ – что-то вроде спирали, переплетённой с изображением глаза. Аля кивнула, принимая книжку.

– И ещё, – добавила Агата, – не убирайте свой рисунок с идеальным образом. Держите его на видном месте. Он станет «ключом снов», точкой фокусировки для вашего подсознания.

– «Ключ снов»?.

– Это термин из моей методики, – улыбнулась Агата. – Объект или образ, который служит проводником между сознательным и бессознательным. Ваш рисунок идеально подходит для этой роли.

Аля кивнула, бережно сжимая в руках подаренный дневник. Её переполнял странный энтузиазм – не лихорадочное возбуждение, как часто бывало от новых диет или модных методик похудения, а спокойная, глубокая уверенность, что на этот раз всё выйдет иначе. Что она на правильном пути.

– Спасибо вам, – искренне поблагодарила она, глядя Агате в глаза. – Я… не знаю, как описать, но чувствую себя так непривычно.

– Это только начало, – Агата загадочно улыбнулась. – Главное – не забывайте о дневнике снов.

Аля кивнула, всё ещё наслаждаясь необычной лёгкостью и приливом внутренних сил. Покидая кабинет Агаты, она чувствовала себя обновлённой. Словно впервые за долгое время увидела свет в конце тоннеля.

Могла ли она предположить, куда он поведёт? Вряд ли. Но одно она знала наверняка – она больше не была той неуверенной, забитой девочкой, какой вошла в этот кабинет час назад. Что-то изменилось – не во внешности, но глубоко внутри. И это только начало.

Выйдя из «Зазеркалья» на холодную улицу Зимнеградска, Аля глубоко вдохнула сырой осенний воздух. Сумерки уже сгустились, и первые звёзды проступали на тёмном небе. Аля подняла голову, разглядывая их – и впервые за долгое время улыбнулась от души.

Казалось, что звёзды подмигивают ей, обещая что-то новое, удивительное и долгожданное.

Глава 7. Призрачные яблоки

Аля вернулась домой поздно. Родители уже поужинали и смотрели телевизор в гостиной, негромко смеясь над очередной комедией. Она прокралась в свою комнату, радуясь, что не встретила никого у зеркала в прихожей. Внутри всё ещё бурлили эмоции после встречи с Агатой: волнение, предвкушение, страх. И одновременно с этим – непривычная лёгкость.

Комната встретила её привычным полумраком и запахом старых книг. Здесь она чувствовала себя в безопасности – никаких зеркал, никаких отражающих поверхностей. Только её убежище от внешнего мира и чужих взглядов.

Часы тихо тикали на прикроватной тумбочке, слабый свет фонаря с улицы пробивался через неплотно задвинутые шторы, а страницы открытой книги, оставленной на кровати утром, тихим шорохом манили в неизведанные миры.

Первым делом Аля достала из сумки портрет, дрожащими руками вставила его обратно в рамку и повесила над кроватью, на «законное» место. На мгновение ей показалось, что глаза девушки на картине ожили и посмотрели прямо на неё. Но это ничуть не пугало – скорее давало надежду на лучшее. Она улыбнулась и отправилась готовиться ко сну с лёгким нетерпением.

Переодеваясь, старалась не смотреть на себя. Привычное отвращение к собственной внешности никуда не делось, но теперь к нему примешивалось предвкушение чуда, как у маленького ребёнка перед праздником. Слова Агаты всё ещё звучали в голове:

«Наше сознание – это лишь верхушка айсберга. Подо льдом скрывается гораздо больше. И именно там, в глубинах бессознательного, сокрыт ключ к нашей истинной сущности».

Почистив зубы – опять же, избегая взгляда в зеркало – Аля выключила верхний свет и оставила лишь маленькую лампу у кровати. Взгляд вновь скользнул к портрету на стене.

Оттуда на нее внимательно смотрела идеальная Аля: тонкая, грациозная, с точёными чертами лица, упругими рыжими волосами и пронзительными зелёными глазами.

«Это я. Настоящая я!»

Вспомнилось прикосновение. Ощущение тепла от руки своего идеального образа во время сеанса Агаты. Не иллюзия. Не видение. Настоящее прикосновение. Живое и тёплое.

В тот же миг ей померещилось, что улыбка на портрете стала шире, а в глазах нарисованной девушки блеснул озорной огонёк.

– Ты существуешь, – прошептала Аля, протягивая руку к картине. – И ты – это я.

Пальцы коснулись шероховатой поверхности рисунка, и на мгновение она ощутила непривычное тепло. Словно портрет был окном в другой мир.

«Или зеркалом».

Зеркала. То, чего она боялась больше всего в жизни. Поверхности, показывающие безжалостную, уродливую правду.

«Но что, если правда была не в них? Что, если настоящая правда – в этом портрете?»

Аля выключила лампу и забралась под одеяло. Отблески фонарей расчертили на потолке замысловатые узоры, похожие на карту несуществующей страны из детских книжек. Сквозь стены доносился приглушённый звук телевизора и голоса родителей. Рядом на тумбочке мирно тикали старые механические часы – Костровы оставили их в этой квартире ещё до переезда в Москву. Теперь эта маленькая вещица напоминала о детстве, улыбке бабушки и ласковых прикосновениях матери, ещё не ударившейся в обесценивающий «позитив».

За окном осенний дождь выстукивал затейливый ритм по карнизу. Капли скользили по стеклу, искажая и без того размытую картину ночного города. Мягкое одеяло и простыни окутывали уставшее тело Али домашним ароматом кондиционера для белья, яблочного геля для душа и сладковатых маминых духов. Аля глубоко вдохнула – запах безопасности и детства. В такие моменты безмятежной сонливости она чувствовала себя почти счастливой и целостной личностью.

«Тепло. Уют. Покой».

Эти три слова стали последними в её сознании, прежде чем сон окутал её мягкой пеленой.

***

Аля не помнила, как очутилась здесь. Переход от реальности к сновидению оказался настолько плавным, что она даже не осознала момента засыпания. Просто внезапно обнаружила себя посреди просторной, богато украшенной комнаты.

И первое, что она заметила – отсутствие зеркал на стенах. Волна облегчения почти осязаемо прошла по телу, расслабляя каждую мышцу. Никаких отражений. Никаких искажённых лиц, насмехающихся над ней.

Вместо зеркал – мягкие панели нежно-кремового оттенка с витиеватым золотым орнаментом и картинами, одна из которых особенно привлекала внимание. Там разворачивалась целая сцена – охота в средневековом лесу. Люди на лошадях. Олени, убегающие от собак. Странное полотно вызывало одновременно восхищение и лёгкое отвращение.

«Преследование. Бегство. Страх».

По полу вился роскошный ковёр благородного бордового цвета с насыщенным ворсом – Аля чувствовала его даже сквозь туфли. Ворс пружинил под ногами, создавая ощущение танца на облаках.

Посреди комнаты располагался изящный диван, обшитый роскошным алым бархатом. Рядом – столик из красного дерева. На его полированной поверхности лежал нераскрытый бархатный футляр тёмно-синего цвета и хрустальная ваза с алыми розами. Аля невольно потянулась к футляру, но что-то остановило её.

У высоких французских окон с тяжёлыми бархатными портьерами стоял глиняный горшок с растением, какого она никогда не видела. Высокое, с глянцевыми тёмно-зелёными листьями и странными бутонами, напоминающими одновременно раскрытые губы и лепестки орхидеи. Листья колыхались, хотя в комнате не было ветра. Растение выглядело живым. Осознанным.

«Оно наблюдает за мной».

В углу комнаты располагалось то, что сразу привлекло её тревожное внимание – псише на позолоченных балясинах. Высокое зеркало в полный рост, развёрнутое к стене. Сердце пропустило удар. Аля чувствовала, что, даже отвернутое, оно излучает угрозу.

А рядом с зеркалом начиналась лестница, уходящая вверх, в темноту. Ступени из светлого мрамора с едва заметными красноватыми прожилками словно приглашали подняться. Но Аля точно знала – она не хочет видеть, что там наверху.

Всё в этой комнате было роскошным и избыточным. Каждый предмет нёс в себе двойственность – привлекательность и угрозу. Она не могла расшифровать значение этого хаоса символов.

Внезапно Аля осознала, что на ней не привычные пижамные штаны и футболка. Её тело облегало роскошное платье из шелковистой зелёной ткани. Она опустила взгляд и с удивлением увидела, как струящаяся материя обтекает неожиданно стройное тело. Корсажная часть была расшита серебряными нитями, мягко сверкающими даже при неярком свете. Рукава платья свободно спадали с плеч, обнажая ключицы, о которых Аля всегда мечтала – изящные, выразительные.

Её руки… Она подняла их перед собой. Тонкие пальцы с аккуратными ногтями, покрытыми прозрачным лаком. Никаких заусенцев. Никакой отёчности. В голове крутилась мысль посмотреть в отвёрнутое зеркало, но страх перед отражением всё ещё пересиливал любопытство.

Она сделала шаг и поразилась внезапной лёгкости движений. Не осталось ни тяжести, ни одышки, ни привычной неуклюжести. Её тело словно состояло из воздуха и света.

– Вот и ты.

Голос раздался так внезапно, что Аля вздрогнула и резко обернулась. В дверях, которые она почему-то не заметила раньше, стояла молодая женщина. Стройная, изящная незнакомка с платиновыми волосами, струящимися до поясницы. Голубое шёлковое платье подчёркивало её фарфоровую кожу и небесный цвет глаз.

– Как чудесно ты выглядишь! – воскликнула неизвестная, приближаясь к Але. – Просто восхитительно!

Что-то в её голосе заставило Алю внутренне напрячься. Слишком наигранно. Слишком фальшиво. Она знала эти интонации – именно так люди говорили, когда жалели её. Притворное восхищение. Снисходительная похвала.

«Да. Конечно. Даже здесь, даже во сне – уродина остаётся уродиной».

– Присядь, – незнакомка указала на бархатный диван. – Нам нужно поговорить перед началом.

– Перед началом чего? – Аля сделала несколько шагов к дивану и снова поразилась лёгкости собственных движений.

Она опустилась на мягкие подушки, чувствуя странное головокружение. Мир вокруг был слишком чётким, слишком ярким. Каждая деталь проступала с пугающей отчётливостью – от золотистых нитей в узоре на стенах до мельчайших морщинок вокруг глаз незнакомки.

– Ты действительно прекрасно выглядишь, – повторила женщина, садясь рядом. – Зелёный – твой цвет.

От механической правильности её интонаций у Али по позвоночнику пробежал холодок. Голос звучал как запись, как заученная фраза, произносимая тысячу раз без всякого смысла. Но самое пугающее – глаза. Большие голубые глаза напоминали драгоценные камни, но не выражали ничего, кроме пустоты, как у фарфоровой куклы. В них не было жизни. Не было души. Только отражение света.

Она улыбнулась, показав безупречно ровные зубы и идеально очерченные губы – нечеловеческую красоту.

– Хочешь увидеть, как ты выглядишь? – незнакомка внезапно поднялась и направилась к псише в углу.

– Нет! – Аля вскочила, пытаясь её остановить. – Не надо!

Поздно. Женщина уже развернула зеркало лицевой стороной. Оно сверкнуло в тусклом свете комнаты, и Аля инстинктивно зажмурилась, ожидая увидеть кошмар – ненавистную тучную фигуру, складки, неправильные черты.

– Посмотри, – мягко сказала незнакомка. – Не бойся.

Медленно, мучительно медленно Аля открыла глаза. И замерла.

Из зеркала на неё смотрела ожившая мечта. Высокая, стройная девушка с идеальной осанкой. Тонкая талия, изящные руки, элегантная шея. Огненно-рыжие волосы, мягкими волнами уложенные вокруг аккуратного лица. Яркие и выразительные зелёные глаза, окружённые густыми ресницами. Лёгкий румянец на высоких скулах.

Изумрудное платье подчёркивало её фигуру, а чёрные туфли на высоком каблуке делали ноги визуально ещё длиннее и стройнее. На запястье блестел серебряный браслет, а в ушах – маленькие изумрудные серьги.

Аля невольно коснулась своего лица, и отражение повторило движение. Это была она. Та самая девушка с нарисованного портрета. Её идеальная версия.

– Это я? – прошептала она, не в силах поверить собственным глазам.

– Конечно! – воскликнула незнакомка. – И ты восхитительна! Каждый будет мечтать о танце с тобой!

Смешанные чувства захлестнули Алю. С одной стороны – упоительный восторг.

«Неужели возможно? Неужели мечты могут обретать плоть?»

Но с другой – холодный, липкий страх.

«Ничто не бывает так просто. Ничто не даётся даром».

И снова – эти глаза. Женщина смотрела на неё огромными голубыми глазами, в которых не отражалось ничего. От этого взгляда веяло могильным холодом.

– Хватит любоваться собой! – В голосе незнакомки прозвучала неестественная весёлость. – Бал с минуты на минуту начнётся! Поторопись, а то лучших кавалеров разберут.

«Бал?»

Аля ничего не понимала. Но что-то подсказывало ей – нужно следовать правилам этой странной игры, этого причудливого сна.

***

Стеклянный голос незнакомки всё ещё звенел в ушах, когда Аля выбежала из комнаты. Что происходит? Куда она попала?

«Бал? Кавалеры?»

Вопросы роились в голове, но инстинкт гнал вперёд, по бесконечному коридору дворца снов.

Стены коридора, украшенные тиснёными обоями винно-красного цвета, уходили вдаль, сужаясь в перспективе, словно бесконечный туннель в неизвестность. Множество высоких окон справа пропускали странный серебристо-голубой свет, но за ними не наблюдалось ни солнца, ни луны, только сияющая дымка. Слева стены пестрели портретами в золочёных рамах. Мужчины и женщины в старинных одеждах смотрели на Алю оценивающе, вызывающе, с лёгким любопытством. Ей почудилось, что их глаза двигаются, следя за ней, а губы шепчут что-то беззвучное.

Пол под её ногами был сделан из чёрно-белой мраморной плитки, уложенной в строгом шахматном порядке. Каблуки туфель выбивали звонкую мелодию.

«Белая. Чёрная. Белая. Чёрная».

Она перепрыгивала с одной плитки на другую, словно пытаясь избежать неведомой опасности.

«Сознательное. Бессознательное. Явь. Сон».

Коридор неожиданно расширился, превратившись в просторную галерею. Здесь уже собрались люди – десятки фигур в праздничных нарядах. Они сновали туда-сюда, словно бестолковые муравьи, не замечая друг друга.

– Простите, – Аля схватила за локоть проходящего мимо мужчину в тёмно-синем фраке и высоком цилиндре. – Что здесь происходит?

Он обернулся, и Аля невольно отшатнулась. Его лицо напоминало восковую маску – слишком гладкое, слишком правильное. А глаза… в глазах читалось лишь пустое отражение окружающего мира, как в стеклянных шарах.

– Бал, милая барышня, – ответил он с дежурной улыбкой. – Вот-вот начнётся. Нужно успеть приготовиться. Лучшие места всегда занимают первыми.

– Но что это за бал? Где я?

Мужчина посмотрел на неё с лёгким удивлением.

– Вы задаёте слишком много вопросов, милая барышня. Просто наслаждайтесь.

И, выдернув локоть из её руки, поспешил дальше.

Аля разочарованно вздохнула и повернулась к молодой женщине в пышном лиловом платье.

– Простите, не могли бы вы мне сказать, где выход? Мне кажется, я попала сюда по ошибке.

Женщина улыбнулась, но её лицо не изменилось: стеклянные шары вместо глаз, всё та же восковая маска вместо лица.

– Выход? – переспросила она с лёгким смешком. – Зачем вам выходить? Бал только начинается. Вы можете пропустить самое интересное!

Аля чувствовала, что запутывается всё сильнее. Она бесцельно брела среди этих странных фигур, пытаясь найти хоть кого-то нормального, но все они походили на кукол, на манекены, на безжизненные имитации людей.

При этом она сама ощущала прилив жизненной силы. Каждое движение наполняло её тело энергией, она даже дышала глубже, полнее обычного. Чувствовала себя сильной, лёгкой, почти невесомой. Но места в этом странном дворце не находила.

Коридоры и галереи сменяли друг друга, винтовые лестницы вели в никуда. Двери открывались в пустые комнаты или в стены без проходов. Аля пыталась запомнить свой путь, но вскоре поняла, что заблудилась.

И вдруг воздух наполнился музыкой – торжественной, громкой, патетичной. Симфонический оркестр исполнял что-то похожее на «Полонез» Огинского – немного печальное, но величественное произведение. Звуки наполнили коридоры, отразились от стен, проникая в самое сердце.

– Началось! Началось! – закричали восковые фигуры, устремляясь куда-то вверх по широкой лестнице.

Аля последовала за ними, осознавая, что у неё просто нет другого выбора. Толпа подхватила её, как речной поток, унося всё выше, к массивным дубовым дверям, распахнутым настежь. За ними сиял свет тысяч свечей и звучала музыка.

Вскоре она оказалась на балконе, откуда открывался вид на самый роскошный бальный зал, какой только можно представить. Огромная круглая комната, высотой не меньше четырёх этажей, поражала воображение своими масштабами и роскошью. Мраморные колонны с позолоченными капителями поддерживали купол, расписанный мифологическими сценами. Шесть гигантских хрустальных люстр с сотнями зажжённых свечей заливали всё сверкающим светом. По периметру зала располагались ложи и балконы, как тот, где стояла Аля.

Пол, выложенный драгоценными породами дерева и камня, образовывал сложный узор – лабиринт внутри звезды, вписанной в круг. Аля вспомнила о мандалах – символах целостности в юнгианской психологии, упомянутых в одной из статей Агаты.

«Это место… оно существует для исцеления? Или для обмана?»

Аромат цветов смешивался с запахом горящего воска и неуловимым шлейфом сотен духов. Частицы пыли крошечными звёздами мерцали в свете люстр, окутывая зал мягкой магической дымкой.

По периметру стояли столы с угощениями. Глаза разбегались от изобилия блюд: фрукты, пирожные, шоколад, марципаны, желе всех цветов радуги, фонтаны с шампанским.

Оркестр, расположившийся на полукруглой сцене, состоял из десятков музыкантов в старинных костюмах. Скрипки, виолончели, арфы, фортепиано, духовые инструменты – все они сливались в одну мощную симфонию, заполнявшую собой пространство.

А в центре зала кружились пары. Сотни пар в невероятных нарядах. Мужчины во фраках и военных мундирах, женщины в пышных платьях всех оттенков спектра. Они двигались синхронно, создавая невероятно сложные узоры.

«Коллективное бессознательное.

Юнг считал, что в глубинах психики мы все связаны. Что во сне мы можем соприкоснуться с древнейшими архетипами и образами».

Аля застыла, завороженная магическим зрелищем. Её глазам предстал не просто бал, а истинное торжество жизни, красоты, грации. Но чем дольше она смотрела, тем сильнее росло внутреннее беспокойство.

Что-то не так. Что-то фальшивое чувствовалось в этом великолепии.

Как минимум – люди. Они все походили на кукол. На марионеток, управляемых невидимой рукой. Идеальная синхронность движений, неестественные улыбки, стеклянные глаза. Перед ней раскинулся не бал живых людей – это было торжество призраков, фантомов, иллюзий.

По спине пробежал холодок. Аля спустилась по широкой мраморной лестнице, ведущей на уровень танцпола, и попыталась заговорить с проходящей мимо парой.

– Простите, вы не могли бы сказать…

Но музыка заглушила её слова, а пара проплыла мимо, даже не взглянув в её сторону. То же повторилось с другой парой, и с третьей. Никто её не слышал. Или делали вид, что не слышит.

«Нужно найти кого-то настоящего

Кого-то, кто не часть этого жуткого спектакля».

Она начала пробираться между танцорами, стараясь не нарушить их движения. По пути она ловила на себе восхищённые взгляды мужчин, слышала шёпот:

– Какая красавица!

– Вы сегодня очаровательны!

– Позвольте пригласить вас на следующий танец?

Но все эти лица… они оставались пустыми. Как у манекенов в витрине. Аля вежливо улыбалась, не останавливаясь. Она знала, что ищет. Хоть одну пару настоящих глаз.

Она пробиралась всё ближе к сцене. Музыканты, играющие там, казались более… материальными. Более реальными. Возможно, потому что занимались делом, а не бездушным притворством.

Полукруглая сцена утонула в тёмно-красном бархате. На ней располагались ряды музыкантов в строгих чёрных фраках с белоснежными рубашками, а в центре возвышался огромный рояль, за которым сидел темноволосый юноша.

Аля присмотрелась. Что-то в его движениях привлекло её внимание. В отличие от остальных музыкантов, чьи руки двигались механически, словно по заранее заданной программе, этот пианист… чувствовал музыку. Его пальцы касались клавиш с любовью, с пониманием. Каждое движение выглядело органичным, живым.

Он наклонялся над клавиатурой, вкладывая в игру всю свою душу, затем откидывался назад, позволяя музыке литься свободно. Его лицо отражало все эмоции мелодии – от нежной печали до торжественного подъёма. А в какой-то момент он, играя особенно сложный пассаж, слегка прикусил нижнюю губу от напряжения.

Этот маленький, такой человеческий жест отозвался в сердце Али внезапным теплом.

«Настоящий».

Он был настоящим. Живым среди моря фантомов.

В обычной жизни Аля никогда бы не решилась. Робкая, неуверенная в себе, она старалась быть как можно более незаметной.

Выйти на сцену? Перед сотнями людей? Заговорить с незнакомцем? Немыслимо.

Но здесь, в этом странном месте, в своём новом теле, она чувствовала себя другой. Словно с каждой секундой её наполняла уверенность, смелость, решительность.

Аля направилась к боковой лестнице, ведущей на сцену. Никто не попытался её остановить. Возможно, здесь это считалось нормой. Или всем было всё равно.

Пробравшись за спинами скрипачей и виолончелистов, она приблизилась к пианисту. От него исходил запах свежести, смешанный с нотками дождя, древесины и хвойного парфюма, едва ощутимый, но такой знакомый. Она знала этот аромат. Определённо.

Сердце пропустило удар.

Тёмные кудри пианиста слегка растрепались, но это только придавало ему элегантности; чёрный фрак с атласными лацканами гармонично сидел на его стройной фигуре. Белоснежная рубашка с высоким воротником и идеально завязанный галстук-бабочка добавляли ему неуловимого аристократического изящества. На лацкане фрака – маленький значок с логотипом в виде ноты.

«Слишком знакомый…»

К горлу подступил ком. Аля осторожно коснулась его плеча, ожидая… сама не зная, чего.

Пианист мгновенно прервал игру и обернулся. Оркестр продолжал играть, словно не заметив потери одного инструмента.

Голубые глаза. Насыщенно-голубые, как летнее небо, как васильки в поле. Глубокие, с длинными ресницами. И в них – жизнь. Эмоции. Удивление. Интерес.

Он был похож, невероятно, невозможно похож на Романа Ларинского, её молчаливого одноклассника, в которого она влюбилась с первого дня в новой школе. Те же черты лица, та же линия губ, даже маленькая родинка на правой скуле, которую она так часто разглядывала украдкой на уроках. Даже тот же значок, то же серебряное кольцо на указательном пальце правой руки…

Но взгляд… взгляд был другим. Если Роман смотрел на мир с лёгким презрением и вечной отстранённостью, то глаза этого пианиста светились теплом. Аля сразу прочитала в них любопытство, интерес и нежность, совсем не характерную настоящему Роману.

«Мне показалось. Просто показалось. Должно быть, здесь все похожи на кого-то из реальной жизни».

Пианист улыбнулся ей. Искренней, тёплой улыбкой.

– Простите за беспокойство, – начала Аля, удивляясь непривычной уверенности в голосе. – Но мне нужна помощь. Я не понимаю, где я и что происходит.

В глазах юноши мелькнуло явное удивление, переходящее в восхищение.

– Вы… настоящая, – произнёс он тихо, но поражённая Аля сразу же узнала бархатный голос Романа. – Живая.

Это простое утверждение заставило её сердце забиться чаще.

– Да, – она кивнула. – И вы тоже. Настоящий, я имею в виду. Не как все эти… – она обвела рукой танцующие пары.

Пианист посмотрел на остальных музыкантов, затем снова на Алю.

– Они справятся без меня, – он встал из-за инструмента и протянул ей руку. – Могу я узнать ваше имя?

Аля слегка замешкалась. Назвать своё настоящее имя? Но что тут скрывать?

– Александра, – наконец ответила она. – Зовите меня Александрой.

Обычно она представлялась Алей, но в этом величественном месте, в этом грациозном облике, рядом с загадочным пианистом не осталось места закомплексованной толстушке Але. Туда попала Александра. Красивая, стройная, уверенная в себе Александра, способная заворожить одним только взглядом и изяществом движений.

– Александра, – повторил он, словно пробуя имя на вкус. – Прекрасное имя.

От этого простого комплимента кровь прилила к щекам. Он сказал это не как те стеклянные люди – с механической вежливостью. Он будто действительно верил в свои слова.

– Позвольте пригласить вас на танец? – Пианист всё ещё держал руку протянутой.

Аля колебалась. У неё никогда не получалось танцевать. Всегда слишком неуклюжая, слишком тяжёлая…

«Но сейчас, в новом теле, – почему бы и нет?»

– Я не очень хорошо танцую, – всё же предупредила она.

– Позвольте мне судить об этом, – улыбнулся юноша.

Аля вложила свою руку в его ладонь, и по телу пробежала волна тепла. Его кожа оказалась тёплой, мягкой, живой – руки музыканта. Руки настоящего человека.

Пианист повёл её со сцены обратно в зал, туда, где кружились десятки пар. Но теперь Аля не боялась их. Рядом с этим юношей она чувствовала себя в безопасности. Он положил руку на её талию – тактично, уважительно, но она всё равно ощутила жар от его прикосновения. Их пальцы переплелись во второй руке, и в следующий момент они уже плыли в танце.

Оркестр как раз перешёл от полонеза к вальсу – нежному, воздушному, словно созданному специально для них. «Вальс цветов» Чайковского окутал их своей мелодией, унося от реальности.

Аля никогда не представляла, что танец может быть таким лёгким. Она словно парила над полом, ведомая уверенной рукой кавалера. Её тело само знало, что делать, точно следуя за каждым движением партнёра.

– Вы танцуете превосходно, – шепнул он, наклонившись к её уху.

– Это всё ваша заслуга, – ответила Аля, удивляясь собственной смелости.

Он улыбнулся – открыто, искренне, с теплотой, которую она никогда не видела в глазах настоящего Романа.

– Откуда вы? – спросил музыкант, ловко ведя её по танцполу. – Я никогда не видел вас на наших балах раньше.

– Я… – Аля замялась. Что ответить? – Я не знаю, как я здесь оказалась. Просто уснула в своей постели, а проснулась уже здесь.

Что-то мелькнуло во взгляде юноши – то ли узнавание, то ли понимание.

– А вы? – осторожно спросила она. – Вы часто бываете… здесь?

– Мне кажется, я был здесь всегда, – ответил он задумчиво. – Играл на этом рояле, смотрел на эти танцы. Но только сегодня я почувствовал, что по-настоящему живу.

Вокруг них продолжали двигаться пары, но сейчас они казались не такими пугающими – скорее, частью декораций, фоном для их собственной истории. Партнёр кружил её в танце так умело, что она почувствовала себя лёгким пёрышком. Их движения становились всё более синхронными, будто они танцевали вместе всю жизнь. Сердце Али билось всё быстрее, но не от усталости – от восторга, от восхищения, от растущей симпатии к этому таинственному юноше. Свечи в люстрах бросали золотистые отблески на его тёмные волосы, глаза сияли неподдельным интересом, а от улыбки по коже невольно бежали мурашки.

– Знаете, – тихо произнёс юноша, – я всегда чувствовал, что чего-то жду. Что моя жизнь здесь – ненастоящая. Что должно случиться что-то… важное.

Он посмотрел Але прямо в глаза, и она почувствовала, как всё внутри замирает от этого взгляда.

– Кажется, я дождался.

Слова, произнесённые так просто, так искренне, так сердечно, вскружили Але голову гораздо сильнее, чем самые быстрые повороты танца. Музыка звучала всё глубже, интимнее – словно оркестр играл только для них двоих. С каждым поворотом, с каждым па они сближались всё сильнее, будто нарушая невидимые границы приличий этого странного бала. Рука пианиста на её талии сдвинулась чуть ниже, он крепче прижал Алю к себе, и их лица оказались так близко, что она ощутила его дыхание, увидела чуть заметные золотистые крапинки в глубине голубых глаз.

Странное чувство охватило её – будто они знали друг друга всегда. Будто встречались раньше – в другой жизни, в другой реальности.

– Мне кажется, я знаю вас, – прошептал пианист, словно читая её мысли. – Словно видел вас раньше.

Аля почувствовала, как что-то внутри неё сразу откликнулось этим словам, этому взгляду – давно забытая, спрятанная часть души.

– Я тоже это чувствую, – едва слышно ответила она.

На мгновение весь зал, все эти стеклянные фигуры, вся эта странная реальность – всё растворилось, оставив их наедине в коконе музыки и тепла. Живые среди фантомов, настоящие среди иллюзий, они кружились в танце, не отрывая взгляда друг от друга.

Его ладонь сжалась крепче, пальцы переплелись. По телу Али пробежала дрожь от этой мимолётной ласки. Новые ощущения охватили её: лёгкость в желудке, сладкое замирание сердца, тепло от прикосновений.

Когда финальные аккорды вальса растаяли в воздухе, они остановились, всё ещё держа друг друга за руки, всё ещё глядя друг другу в глаза.

– Александра, могу я… – начал пианист, а затем слегка смутился, что сделало его ещё более очаровательным. – Могу я пригласить вас прогуляться? В саду? Здесь становится… душно.

– С удовольствием, – Аля улыбнулась, переполненная бесконечным чувством свободы.

Музыкант предложил ей руку, и она приняла её. Они пробирались через толпу танцующих к высоким стеклянным дверям, ведущим в сад. Никто не обращал на них внимания: восковые куклы продолжали двигаться, не замечая исчезновения двух живых существ.

Первое, что поразило Алю, – запахи. Сладкий жасмин, терпкий розмарин, свежесть мяты переплетались с нотами незнакомых экзотических цветов. Воздух здесь настолько насытился местными благоуханиями, что его, казалось, можно было пить, как живительный нектар.

Сад раскинулся настолько далеко, насколько хватало взгляда. Аккуратные гравийные дорожки петляли среди причудливых кустарников, подстриженных в форме фантастических существ. Цветы всех оттенков – от нежно-голубых до глубоко-фиолетовых, от ослепительно-белых до насыщенно-алых – буквально светились в сумеречном свете. Он здесь был особенным. Не дневным, но и не ночным, а словно затянувшиеся сумерки с отблесками заката или предрассветный час с росчерками звёзд на небе. Здесь время шло собственным потоком.

Гравий мягко хрустел под ногами. Прохладный ветерок обдувал лицо и плечи, принося облегчение после душного зала. Вдали слышался тихий плеск фонтанов, а где-то в глубине сада заливисто напевала невидимая птица.

– Что это за место? – прошептала Аля, боясь нарушить волшебство момента громким голосом.

– Сад Снов, – так же тихо ответил пианист. – По крайней мере, так его называют.

Они шли по дорожке, обсаженной кустами с мелкими серебристыми цветами. Высокие деревья с изогнутыми стволами и аккуратными кронами образовывали над ними ажурные арки из ветвей и листьев.

Внезапно что-то привлекло внимание Али. На одном из деревьев, напоминавшим смесь яблони и вишни, висели странные плоды. Они походили на яблоки, но… полупрозрачные, будто сделанные из хрустального стекла. Внутри пульсировал слабый голубоватый свет, словно они впитали само сияние луны.

– Это… яблоки? – Аля подошла ближе, завороженная их красотой.

– Да, что-то вроде того, – кивнул музыкант.

– Их можно есть?

– Можно, – он слегка улыбнулся. – Я пробовал. Правда, они… странные на вкус. Как и всё здесь.

В его голосе прозвучала лёгкая грусть, от которой сердце Али непроизвольно сжалось.

– Странные, – повторила она, протягивая руку к ближайшему плоду.

Её пальцы коснулись поверхности яблока, и она вздрогнула от неожиданности. Оно оказалось твёрдым, но не как обычное яблоко. Скорее, как застывшая вода – упругая, но податливая. От прикосновения по его поверхности пробежала рябь, словно по водной глади, а внутреннее свечение стало ярче.

«Призрачные яблоки. Такие же фантастически прекрасные, согревающие своим светом, но такие же эфемерные и зыбкие, как сладостные мечты, способные расколоться от одного лишь соприкосновения с ними».

– Они… такие красивые, – только и смогла вымолвить Аля.

– Как и вы.

Она подняла взгляд на юношу и увидела столько искренности в его глазах, что не смогла сдержать счастливого смеха. И он рассмеялся вместе с ней – легко, непринуждённо, как старый друг, готовый всегда разделить простую радость момента.

– Кстати, я же забыл представиться! – вдруг ахнул он. – Меня зовут Ноктюрн, – само имя прозвучало как музыка. – Я композитор и музыкант. Пишу музыку для балов в этом дворце.

– Ноктюрн, – повторила Аля, пробуя имя на вкус. – Как музыкальное произведение?

– Да, – он улыбнулся. – Моя мать любит музыку. Особенно ноктюрны Шопена.

– Я попала в сказку? – спросила Аля вдруг.

– Может быть, – он задумался. – Но эта сказка… она самое реальное из всего, что происходило со мной.

Он бережно взял её за руку, и она не отстранилась.

– Кому принадлежит этот дворец? – Аля взглянула на огромное здание, от которого они уже отошли на приличное расстояние.

Дворец, освещённый сотнями огней, казался парящим над садом, словно гигантский корабль, пришвартованный к берегам земного мира.

– Моей матери, – Ноктюрн слегка смутился.

– Так ты… принц? – Аля посмотрела на него с удивлением.

– Нет, – он покачал головой. – Я просто композитор и музыкант. Просто Ноктюрн.

Он нежно сжал её руку в своей.

– Пойдём дальше? Здесь есть места гораздо красивее.

Они шли по извилистым тропинкам сада, держась за руки, словно делали это всю жизнь. Звуки бала постепенно стихали за их спинами, уступая место шелесту листвы и журчанию невидимых ручьёв.

– Расскажи о себе, – попросил Ноктюрн. – О настоящей себе. Откуда ты?

– Я из маленького городка, – ответила Аля. – Живу с родителями, учусь в школе. Ничего особенного.

– Не верю, – он покачал головой. – Ты особенная. Должна быть.

– Почему ты так решил?

– Потому что ты настоящая. Живая. Таких, как ты, здесь почти не бывает.

– А ты? – спросила она. – Ты настоящий?

На миг его лицо омрачилось.

– Иногда я сам не знаю, – признался он. – Иногда мне кажется, что я просто сон кого-то другого.

Они остановились на небольшой поляне, окружённой серебристыми деревьями. В центре там стоял изящный мраморный фонтан; в чаше плескалась вода, меняющая цвет – от лазурного до фиолетового, от рубинового до изумрудного.

Подняв голову, Аля замерла от восхищения. Над ними раскинулось звёздное небо, усыпанное огромными, яркими и невероятно близкими светилами. Они образовывали незнакомые созвездия и пульсировали, словно живые, будто дышали и нашептывали что-то на своём таинственном языке.

– Совсем другие, – прошептала Аля. – Как в сказке. Как будто они созданы для этого момента.

– Этот мир гораздо реальнее, чем ты думаешь, – мягко ответил Ноктюрн. – Может быть, даже реальнее, чем тот, откуда ты пришла.

Он стоял рядом, такой близкий и загадочный. Аля чувствовала тепло его ладони и видела мягкий блеск глаз в свете звёзд. Странная, необъяснимая связь между ними крепла с каждым мгновением, взглядом и словом.

За их спинами возвышался величественный дворец из серебристого камня и стекла. Его башни, казалось, касались звёзд, а контуры размывались, как акварель, и постоянно менялись, словно под влиянием невидимой силы. Из открытых окон и дверей доносились приглушённые звуки бала: музыка, смех, шелест платьев. Но здесь, в саду среди звёзд и волшебных деревьев, они были одни, как единственные живые существа в этом мистическом мире.

– Мне кажется, я знала тебя всегда, – прошептала Аля, не в силах оторвать взгляд от его лица.

– Возможно, так и есть, – ответил Ноктюрн.

Время будто застыло. Не осталось ни прошлого, ни будущего – лишь этот момент, эта поляна, эти звёзды и они вдвоём.

В этот особенный миг Аля ощутила себя абсолютно счастливой. Впервые за долгое время, а может, и впервые в жизни, она не задумывалась о своей внешности, комплексах, недостатках. Она просто была здесь, жила, дышала, чувствовала.

Неужели это и есть счастье? Вот такое – простое, чистое?

Волшебство момента окутывало её, как тёплое одеяло. Звёздный свет мягко мерцал, листва тихо шептала, а нежные прикосновения Ноктюрна создавали ощущение нереальности происходящего. В то же время это было самое реальное, что она когда-либо переживала.

Всё вокруг казалось сказочным. Самой настоящей, самой волшебной сказкой, куда она случайно попала. И ей хотелось, чтобы эта сказка не заканчивалась. Чтобы она могла бесконечно стоять под звёздами, рядом с удивительным юношей, в этом прекрасном теле.

Остаться навсегда красавицей с собственной картины, не возвращаться к серой реальности и жизни вечного изгоя.

– Пожалуйста, – мысленно взмолилась она, не зная, к кому обращается, – пусть это никогда не кончится.

Словно в ответ на её мольбу, мелодия из дворца вдруг исказилась, превратившись в назойливый, резкий и повторяющийся звук…

Дзинь-дзинь!

Аля с трудом разлепила веки. Звук будильника неприятно резанул слух. Рука машинально потянулась к телефону и нащупала кнопку отключения.

– Аля! Поднимайся! Ты опаздываешь в школу! – бодрый голос матери из кухни заставил её поморщиться.

Она откинула одеяло и с отвращением посмотрела на себя. Старая растянутая футболка едва прикрывала тело, живот выдавался складками, бёдра расползлись по кровати. Никакой изящности, никакой стройности.

– Аля, я кому сказала! – голос матери приближался, и Аля поспешно выбралась из постели.

Она поплелась в ванную, чувствуя тяжесть и неповоротливость своего тела. Сон… Перед дверью ванной она замерла, вспоминая ночное приключение. Дворец, бал, сад, звёзды. И он… Ноктюрн. Всё было ярко, отчётливо, реально. А теперь остались только воспоминания, тающие, как утренний туман.

Она торопливо умылась и почистила зубы, по привычке избегая зеркала. Натянула школьную форму – юбку, которая казалась ей слишком короткой для толстых ног, и очередную блузку, с трудом застёгивающуюся на груди.

– Наконец-то! – мама стояла на кухне, неодобрительно глядя на её помятый вид. – Ты хоть в зеркало смотрела? Причешись нормально!

«Нет, не смотрела. И не собираюсь».

Она молча взяла бутерброд, который мама приготовила на завтрак, и засунула его в рюкзак.

– Я не голодная, – соврала она, поймав вопросительный взгляд матери.

– Ах да, ты же на диете, – её снисходительная усмешка вызвала у Али молчаливое раздражение.

Выйдя из дома, она вдохнула холодный осенний воздух. Вокруг царила серость, мир казался тусклым и безжизненным по сравнению с волшебным садом из сна. Затянутое небо, почти облетевшие деревья и усыпанная пожухлыми листьями дорога.

Ни звёзд, ни призрачных яблок, ни волшебных фонтанов.

И никакого Ноктюрна.

К горлу подступили слёзы. Конечно, это был всего лишь сон. Проекция её фантазий, грёз, жалкой надежды, что она может быть красивой, желанной, любимой.

Реальность же здесь – серая, промозглая, безрадостная. Реальность, где она не прекрасная Александра, а просто Аля – толстая, неуклюжая девочка, которую никто не замечает. Она медленно побрела в сторону школы, ощущая тяжесть не только тела, но и души.

И всё же… где-то глубоко внутри теплилась крошечная искра. Воспоминание о чудесном сне, о том, каково это – быть красивой, о том, как смотрел на неё Ноктюрн.

«Сон. Это был всего лишь сон».

Но почему-то она не могла в это поверить. Что-то внутри подсказывало ей – пережитое ночью было чем-то важным, настоящим.

И, может быть, ей стоило просто крепко заснуть вечером… И не забыть сделать запись в дневнике Агаты.

Глава 8. Тянись к звёздам даже во снах

Полина

Вспышки ослепляли, но Полина не отводила взгляд. Никогда не отводила. Свет рассыпался тысячей звёзд вокруг, пока она шла по подиуму так, словно родилась именно для этого момента – каждый шаг отточен до миллиметра, бёдра покачивались в гипнотическом ритме, плечи расправлены с идеальной осанкой, подбородок приподнят с аристократической грацией.

Вдох-выдох. Шаг-пауза. Вдох-выдох. Поворот. В её глазах застыло холодное безразличие, столь горячо любимое фотографами и редакторами глянцевых журналов.

Авангардное платье известного дизайнера облегало её фигуру – чёрно-белое, геометричное, с острыми линиями и дерзкими вырезами. Ткань едва держалась на хрупком теле, будто её создали для существа более эфемерного, нечеловеческого. Косточки, изящно выступающие на ключицах, тонкие запястья, словно вылепленные скульптором в момент вдохновения, длинные худые ноги, каждая из которых весила не больше детской руки – всё это воплощало собой идеал. Она стремилась к нему долго и мучительно.

На шее покоился единственный яркий акцент образа – шёлковый палантин цвета расплавленного золота, мастерски расшитый крошечными кристаллами, мерцающими при каждом движении, словно созвездия на ночном небе. По краю шарфа вилась фраза, вышитая мелкими серебряными буквами:

«Reach for the stars, even in dreams».

«Тянись к звёздам, даже во снах».

Этот шарф значил для Полины больше, чем аксессуар – талисман, священная память о другой жизни, о времени, когда мама смотрела на неё с искренней любовью и неподдельной гордостью. Мама подарила его на десятилетие, завязала на шее своими тёплыми руками и прошептала слова, которые Полина хранила в сердце все эти годы: «Однажды весь мир будет у твоих ног, малышка. Помни об этом».

И вот теперь он, весь этот ослепительный мир, раскинулся драгоценным ковром возможностей у её ног. Аплодисменты грохотали, как морской прибой, накрывали волной восхищения и признания. Полина ощущала себя невесомой, почти бестелесной, словно могла взлететь от малейшего дуновения весеннего ветра.

На финальном развороте она позволила себе лёгкую, едва заметную улыбку. Камеры щёлкали с утроенной скоростью, жадно ловили каждое её движение. Она точно знала – эта фотография будет украшать обложки всех модных журналов, её лицо станет символом сезона.

«Я сделала это. Я доказала. Я победила».

Внутри растеклось тёплое чувство абсолютного триумфа, сладкое, как мёд. Полина представила, как где-то в зале сидит мать – наблюдает с тоской в глазах, жалеет о своём равнодушии, о потерянных годах, о…

***

– Почему ты даже не помыл посуду за собой, свинья! Загадил мою квартиру!

Резкий женский крик, полный ярости и отчаяния, выдернул Полину из сна с такой же безжалостностью, с какой вырывают больной зуб без анестезии.

«Добро пожаловать в реальность, дорогуша».

Она открыла глаза, моргнула несколько раз, возвращаясь в этот ад, который ненавидела каждой клеточкой своего тела. Её комната – достаточно светлая и просторная, с розовыми обоями, с разбросанной повсюду косметикой и вырезками из модных журналов на стенах – казалась теперь жалкой театральной декорацией. А настоящее – весь этот дешёвый, тошнотворный ужас – жило за стеной.

«Увы и ах».

– Отстань, у меня куча работы, – грубый мужской голос, как наждачка по стеклу, прервал надрывные мамины крики.

Дмитрий-Димочка. Очередной мамин любовник из длинной вереницы неудачников, который поселился у них всего пару недель назад, а уже начал качать права, будто был не простым айтишником в занюханной компании, а как минимум принцем датским. Или Биллом Гейтсом.

«Почему мама всегда умудряется подобрать самый отборный человеческий мусор?»

Полина давно заметила, что у неё был особый талант на отпетых козлов. Как у свиньи, натасканной на трюфели – только вместо деликатесных грибов мама безошибочно находила образцовых идиотов.

Она ненавидела его всей душой – за громкий, хрюкающий смех, за сальные шутки, от которых хотелось вымыться с мылом, и за «упоительные» симфонии по ночам (и не только по ночам), когда стенка дрожала в такт этим животным звукам. Последнее – особенно мерзко, просто до тошноты и спазмов в желудке, до желания разбить себе барабанные перепонки, лишь бы не слышать.

– Это не твой дом! Ты тут вообще-то на птичьих правах, урод!

Грохот – что-то упало. Звон разбитого стекла.

«Может, наконец-то мамина любимая ваза? Ой, какая жалость».

Полина закрыла уши руками, но крики всё равно просачивались сквозь пальцы, как яд сквозь поры кожи. Она знала этот сценарий наизусть, каждую реплику, каждую паузу – бессвязные оправдания матери, слезливое примирение с позволением остаться еще, а затем несколько дней напряжённой тишины, звенящей, как струна, готовая лопнуть в любой момент.

«Выгнала бы она уже этого урода к чертям!»

Хлопнула входная дверь, да так, что штукатурка посыпалась с потолка. Мать, наверное, ушла на работу – она всегда сбегала после ссор, оставляя Полину наедине с очередным «новым папой».

«Папочка номер… какой там по счёту? Седьмой? Восьмой?»

Полина сидела на кровати, обхватив колени руками, впиваясь ногтями в кожу до боли, чтобы не заплакать. Прошло время, когда мама была другой. Когда они жили в Питере дружной семьей, вместе с настоящим отцом. Тогда мама смеялась – звонко, искренне, запрокидывая голову, а не истерично хихикала. Готовила воскресные завтраки, а не заказывала еду в отвратительных кафешках. Расчёсывала Полине волосы перед школой, заплетая их в сложные косы, а не орала «Ты опять копаешься, мы опоздаем!».

Дома пахло выпечкой и маминым лёгким цветочным парфюмом, а не дезодорантом и сигаретами очередного «папочки». Они вместе ходили по магазинам, выбирали Полине одежду, придумывали истории про каждую новую вещь. Тогда её мама ещё не превратилась в эту жалкую, вечно потерянную тень себя прежней.

Полина достала из-под подушки шарф, осторожно, но с глубокой горечью провела рукой по мягкой шелковой ткани, пропахшей кондиционером для белья.

Шарф. Тот самый шарф из сна был настоящим. Мама купила его в дизайнерском бутике, решив еще с детства начать прививать дочери хороший вкус.

Полина не носила этот шарф в школу, хотя он неплохо смотрелся бы с разными ее вещами. Но для нее он был чем-то личным, интимным, невероятно дорогим. Поэтому она держала его дома, прямо под подушкой.

А теперь он – не просто вещица, а ключ к той самой, лучшей жизни.

– Закрой глаза, Полинка, – в мамином голосе таилось обещание чуда. Она стояла сзади, пряча что-то за спиной, а в её глазах – тех самых, что позже потухнут от бессмысленности жизни – плясали весёлые искорки.

Десятилетняя Полина – с тугими косичками и в любимом платье с оборками – послушно зажмурилась. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.

«Что там? Конфеты? Новая кукла? Или, может, то самое колечко с фианитом, которое она выпрашивала в магазине?»

– А теперь открывай!

Перед ней разворачивалось чудо – шарф цвета расплавленного золота, переливающийся в солнечных лучах, которые пробивались сквозь занавески их питерской квартиры. Полина робко протянула пальцы, и шёлк проскользнул между ними, как струйка тёплого летнего дождя.

– Это… мне? Правда? – голос дрожал от недоверия.

– Конечно тебе, глупышка! – мама рассмеялась, обняла её за плечи и подтолкнула к зеркалу. – Видишь, какая ты в нём красивая? Настоящая принцесса!

Полина не могла оторвать взгляд. Она крутилась перед зеркалом, ловила отблески кристаллов, вшитых в ткань.

– А знаешь, что тут написано? – мама аккуратно развернула край шарфа, показывая мелкую серебряную вышивку. – «Reach for the stars, even in dreams.» Это значит: «Тянись к звёздам, даже во снах».

Полина кивнула, хотя половину слов не поняла. Но звучало это так… важно. Как заклинание.

Мама присела перед ней на корточки, взяла за руки и посмотрела прямо в глаза – так серьёзно, как будто говорила что-то самое главное в жизни.

– Когда-нибудь ты станешь кем захочешь. Моделью, дизайнером, кем угодно. А этот шарф будет напоминать тебе, что нельзя переставать мечтать. Даже если кажется, что звёзды – слишком далеко. Договорились?

Полина не выдержала – бросилась маме на шею, вжалась в её тёплый свитер, вдохнула знакомый запах духов – цветы и кокосовый гель для душа, мамин запах.

– Давай я тебе его завяжу, – предложила мама, – и сделаем парочку фоток для папы? Он обзавидуется, что пропустил такой момент!

В тот день они отсняли сотню кадров: Полина в шарфе, Полина с мамой, Полина, корчащая рожицы. Потом пошли в кафе, заказали огромные вафли с мороженым и шоколадным сиропом, и мама разрешила ей съесть целых две порции, потому что «девочки на диете – это скучно».

А потом…

Спустя три года папа ушёл.

Потом мама перестала пахнуть цветами и кокосовым гелем для душа.

Потом появились они – чужие мужчины с громкими голосами и липкими руками.

И шарф остался единственным напоминанием о том, что когда-то мир был другим.

Полина стояла перед зеркалом в ванной, впиваясь в отражение ненавидящим взглядом. Пальцы автоматически растушёвывали тональный крем, затем пудру, затем контур – чтобы срезать эти омерзительные щёки, которые никак не хотели становиться достаточно впалыми. По крайней мере, ей так казалось.

Тени. Подводка. Тушь – ресницы должны выглядеть гуще, глаза – больше. Помада – на тон темнее естественного.

Она отстранилась, оценивая результат.

Недостаточно.

Всё ещё видела себя – настоящую, несовершенную, без фильтров. Худые руки с выступающими венами, ключицы, острые, как лезвия, рёбра, проступающие под кожей… и при этом – жир. Везде жир.

Мерзкий, отвратительный, непроходящий жир.

Живот, который никогда не становился плоским. Бёдра, которые не хотели сужаться.

«Как у толстой коровы Костровой».

Пальцы дрожали – от голода, от злости, от бессилия. Она едва не уронила тушь, чудом поймав её у самого края раковины.

«Нужно продержаться до вечера. Нет».

Может, съесть половинку яблока?

«Нет. Ни в коем случае».

Завтра взвешивание.

Она глубоко вдохнула, глядя в зеркало.

«Ты должна быть идеальной. Ты обязана быть идеальной».

***

Зимнеградск встретил её моросящим дождём и пронизывающим ветром, словно нарочно пытаясь испортить настроение. Голые деревья скелетами тянули ветви к серому небу, облупившиеся фасады домов казались ещё унылее под слоем городской грязи, а потрёпанные афиши на остановках кричали о концертах давно забытых групп. Всё здесь дышало провинциальной тоской – той самой, от которой хотелось сбежать, захлопнув дверь навсегда.

Полина шла, кутаясь в новый шарф – не тот, золотой, а в брендовый, купленный на деньги отца.

«Неблагодарный подарок от неблагодарного человека».

Холод пробирался сквозь тонкие колготки, но пальто она намеренно не надела – чем сильнее мёрзнешь, тем больше калорий сжигается.

На крыльце школы уже толпились ученики, дожидаясь звонка. Полина замедлила шаг, выпрямила спину, поправила волосы – её появление должно было быть безупречным.

И тут взгляд наткнулся на них.

Роман. Высокий, темноволосый, в расстёгнутом пиджаке, несмотря на холод – он всегда делал вид, что ему всё равно. Он стоял, прислонившись к перилам, с видом смертельно скучающего человека.

А рядом…

Нет, только не это.

Аля.

Толстая, неуклюжая, вечно краснеющая Аля Кострова, размахивающая руками и что-то бубнящая.

Полину будто ударило током.

«Эта корова. Эта жирная, безвкусная корова. Как она смеет подходить к нему?!»

После того, как Влад бросил её ради выскочки Юльки, Роман оставался единственным парнем в школе, достойным её внимания. Пусть она и сомневалась в искренности своих чувств, пусть она и не видела с ним будущего, но…

Только не жирная Кострова!

Ни за что.

Полина ускорила шаг и, подойдя ближе, окликнула Романа с самой ослепительной улыбкой:

– Привет! Ты получил моё селфи из спортзала?

Тот обернулся, и в его глазах мелькнуло облегчение – наконец-то предлог прервать этот нелепый разговор.

– А, привет, Полин. Нет, ещё не смотрел.

«Врёт. Конечно, смотрел. Просто не хочет признаваться, что проигнорировал».

Но она не позволит ему так легко отмахнуться. Особенно после того разговора на берегу Зимницы, когда он открыл ей часть шокирующей правды о себе, а она призналась, что тоже ходит к ней. Она не оставит это просто так.

– Я вчера побила все рекорды – три часа без перерыва в зале! – Полина демонстративно не смотрела на Алю, будто та была пустым местом. – Кстати, фотка с моего последнего фотосета набрала больше лайков, чем все мои селфи вместе взятые.

Она взяла Романа под руку, чуть притянула к себе – достаточно, чтобы Аля заметила.

– Пойдём быстрее, я покажу тебе комментарии. Меня там просто засыпали комплиментами! – Полина сделала вид, что смущается, прикрыв глаза длинными ресницами. Но внутри всё ликовало – она знала, что выглядит потрясающе.

Аля осталась стоять на крыльце, неуклюже прижимая к груди учебники. В её глазах промелькнула растерянность и обида. Какая жалость.

Полина почувствовала тёмное, липкое удовлетворение.

– У меня, кстати, уже пять тысяч подписчиков, – продолжала она, поднимаясь по лестнице. – На этой неделе один бренд предложил коллаборацию. Представляешь? Меня заметили!

– Круто, – пробормотал Роман без особого интереса.

Но Полина уже не слушала. Она была слишком занята собой.

***

Перед началом урока русского языка Полина целенаправленно направилась к последней парте у окна, где сидел Роман. Не спрашивая разрешения, она грациозно опустилась на стул рядом:

– Не против компании? – её голос звучал сладко, как карамель.

Роман пожал плечами:

– Да без разницы.

«Играет неприступного. Как мило».

Его равнодушие только раззадорило её.

За партой через проход устроилась Аля, ссутулившись, будто пытаясь стать меньше, незаметнее. Полина громко фыркнула:

– Боже, вот бы всем выдавали места в зависимости от веса. Тогда некоторым пришлось бы занимать целый ряд.

Несколько одноклассников захихикали. Полина демонстративно поморщилась, будто её тошнило, и отодвинулась подальше.

Когда Людмила Петровна, учительница русского, попросила раздать тетради для контрольных работ, пока она отойдет в библиотеку, первой вызвалась Аля.

«Новенькая, а уже выскочка».

«Типично. Наверное, думает, что если будет подлизываться к учителям, хоть кто-то перестанет замечать, какая она жирная корова».

Аля неуклюже подошла к учительскому столу, взяла стопку тетрадей и развернулась, осторожно перебирая обложки в поисках нужных фамилий.

Идеальный момент.

Полина незаметно пододвинула ногой спортивную сумку Димы, лежавшую перед партой Али. Препятствие оказалось прямо на пути у толстухи.

Всё произошло как по сценарию.

Кострова, уткнувшись в тетради, не заметила сумку. Её нога резко зацепилась за ремень, тело на мгновение застыло в нелепой попытке удержать равновесие, а затем – грохот.

Она рухнула на пол с таким громким стуком, будто упал мешок с картошкой. Тетради разлетелись по всему классу, несколько штук шлёпнулись прямо в грязную лужу от обуви. Класс взорвался.

– Землетрясение! – завопил Сережа Мерин с последней парты.

– Аля, ты пол не продавила? – завизжала Даша Маслова.

– Всем в укрытие! – засмеялся Витя Лужкин.

Полина закинула голову назад и рассмеялась громче всех, так, чтобы было слышно даже в коридоре:

– Боже, я думала, у нас контрольная, а не цирковое представление!

Аля, красная, как помидор, ползала по полу, судорожно хватая раскиданные тетради. Её руки дрожали, а в уголках глаз блестели слёзы.

«Вот и знай своё место, корова».

Полина бросила взгляд на Романа, ожидая увидеть хотя бы ухмылку. Но он сидел, уткнувшись в телефон, с каменным лицом, будто ничего не происходило.

«Нет, так не пойдёт».

– Эй, Кострова, тебе твой вес ходить не мешает? – Полина нарочно говорила громко, чтобы слышал весь класс. – Я бы на твоём месте давно перешла на кресло-каталку.

Аля, опустив голову, прошептала что-то невнятное.

– Что? Громче! Не слышно из-за складок жира!

Лизка, лучшая подруга Полины, фыркнула и подхватила:

– Полин, ты что, не знала? Аля у нас на особой диете – ест всё, что не приколочено!

– О, так вот куда деваются булочки из столовой! – вставила Даша.

Класс снова взорвался хохотом. Полина чувствовала, как внутри разливается сладкое, тёплое чувство власти. Она была центром внимания, дирижёром этого маленького спектакля унижения.

– Знаешь, Аль, тебе бы не помешало сбросить… ну, этак килограммов пятьдесят,

– Полина демонстративно оглядела фигуру Али с преувеличенным отвращением. – Или сто. Тогда, может быть, мальчики начнут замечать, что ты вообще существуешь.

Лицо Али задрожало. Губы сжались, веки затрепетали – ещё секунда, и она зальется жалостливыми слезами.

Полина наклонилась вперёд и прошептала (но так, чтобы слышали все вокруг):

– Только не думай, что Роман когда-нибудь посмотрит на такую корову, как ты. Он предпочитает настоящих девушек, а не мешки с салом.

Первая слеза скатилась по щеке Али.

Готово.

В груди у Полины расправились крылья – лёгкие, но холодные, как сталь. Месть сладка, особенно когда мстишь превентивно за то, чего на самом деле ещё не произошло. И она поймала этот момент, впитала его, как губка.

Звонок прервал представление. В класс вернулась Людмила Петровна и, хмуро оглядев расшумевшихся учеников, скомандовала:

– На места! Сегодня пишем самостоятельную. Приготовьте чистые листы.

Полина нехотя уселась за парту, бросив на Алю последний взгляд. Та сидела, сгорбившись, и прятала лицо в ладонях, но сквозь пальцы всё равно просачивались предательские рыдания.

«Идеально».

***

Самостоятельная работа тянулась мучительно долго, будто время специально замедлилось, чтобы досадить Полине. Она механически выводила ответы в тетради, даже не вчитываясь в вопросы – эта школьная рутина казалась ей настолько ничтожной по сравнению с её настоящей жизнью, с её планами, с её будущим.

«Какая разница, как я напишу? Всё равно после выпуска я уеду из этой дыры навсегда и буду покорять подиумы Парижа».

Бросив взгляд на часы, Полина с раздражением отметила, что прошло всего двадцать минут. До конца урока – целая вечность.

Но у неё был куда более интересный план.

Она аккуратно вырвала из тетради листок, стараясь не привлекать внимание учительницы, и быстро нацарапала на нём:

«Как насчёт встретиться после уроков? Может, снова сходим в «Мелодию»?"

А затем легким движением положила ее прямо на тетрадь Романа. Тот вздрогнул, словно его разбудили, и недовольно посмотрел на неожиданный сюрприз. Осторожно развернул. Прочитал.

Полина уже ждала его взгляда.

Когда он поднял глаза, она встретила их своим самым обжигающим взором, медленно облизнула губы – специально, намеренно, чтобы он почувствовал, что это не просто приглашение.

«Ну давай же, поддайся. Ты же знаешь, что хочешь».

Роман задумался. Всего на секунду – но Полина заметила. Затем неохотно кивнул, будто делал ей одолжение.

Но ей было всё равно.

Она ответила ему своей самой победной улыбкой – той, что сводила с ума всех мальчишек, – и вернулась к тетради, будто ничего не произошло.

«Этап первый завершён».

В голове уже звучал торжествующий смех.

«Толстуха, ты проиграла ещё до начала игры».

А на соседнем ряду сидела Аля – с опухшими от слёз глазами, сжавшаяся в комок. Но Полина уже не думала о ней.

Глава 9. День в аду и ночь в раю

Обычно Аля любила самостоятельные по русскому языку за возможность показать свои знания. Но в тот день… в тот день всё обстояло иначе.

Запястье, содранное до крови, пульсировало от боли. На нем остался след от унизительного падения и удара об угол парты: она споткнулась о чужой портфель, по нелепой случайности оказавшийся на пути. Аля смотрела на покрасневший участок кожи, растирала его машинально, а перед глазами стояло злорадное лицо Полины.

Но хуже всего – другое. В этот момент она увидела, как Полина переглянулась с Романом, и в его глазах не было откровенного удовольствия, но… отсутствовало и сочувствие. Равнодушная пустота ранила глубже, чем содранная кожа на ладонях.

Пять минут назад тетради разлетелись по классу, как осенние листья по двору. Аля собирала их, стоя на четвереньках, а вокруг раздавались гогот, свист, колкие словечки. И тишина от Романа – единственная доброта, на которую он оказался способен.

Роман. От одной мысли о нем сжималось сердце. Она пыталась поговорить с ним утром, на крыльце. Он стоял там, опершись о перила, – темноволосый, с глазами цвета летнего неба. Так похожий на него. На Ноктюрна. То же лицо, тот же разворот плеч, те же руки с длинными музыкальными пальцами, даже тот же значок в виде ноты на пиджаке. Как такое возможно?

– Роман, привет, – Аля едва справилась с дрожью в голосе. – Ты ведь тоже ходишь к психологу Агате?

Он кивнул, но даже не вынул наушник из левого уха. Как всегда отстранённый. Как всегда – словно скучал от одного её присутствия. И все же его пальцы чуть сильнее сжали смартфон – признак интереса?

– Она просила вести дневник снов. Ты… ты тоже ведёшь?

– Угу, – он посмотрел куда-то поверх её головы, словно изучал трещины в школьном фасаде. Из его наушника смутно доносились приглушённые звуки музыки – классической фортепианной пьесы.

Ноктюрн?

– А тебе не кажется, что в её методах что-то странное? – Аля решилась спросить главное. – Что во сне что-то… меняется?

Он наконец посмотрел на неё. Прямо в глаза. На секунду ей показалось, что в глубине его зрачков вспыхнуло узнавание, что он тоже был там, тоже помнил тот бал, ту музыку, те прикосновения…

Но тут раздался пронзительный голос Полины:

– Привет! Ты получил моё селфи из спортзала?

Она подлетела к ним тропическим ураганом – яркая, шумная, заполняющая собой всё пространство. Школьная форма облегала её болезненно худощавую фигуру, подчёркивала торчащие кости, а шелковистые светлые волосы эффектно развевались на ветру. Несмотря на всю неприязнь к Полине, Але нравилась её внешность, и она даже не скрывала это от самой себя.

Но до Полины ей – как до луны…

Роман отвернулся. От Али, от её вопроса, от всей правды. Полина увела его, оставив Алю в одиночестве на унылом крыльце школы.

А теперь сидела за партой через проход, рядом с ним. Её звонкий шёпот доносился до Али жужжанием назойливой осы:

– Хочешь, чтобы я надела сегодня в «Мелодию» что-нибудь эффектное? Новое платье в золотистых тонах, помнишь я показывала фотку? С открытой спиной и тонкими бретельками…

Роман что-то невнятно пробормотал в ответ. Аля представляла, как в кофейне Полина в откровенном наряде кладёт свою безупречную руку на его запястье. Как наклоняется ближе, одаривая его ароматом приторного парфюма с нотками экзотических цветов.

– А потом можем и к тебе заглянуть, поможешь мне с домашкой. Ты же не откажешь?

Снова пауза. Потом – брошенное вскользь «окей», словно подачка. Но ритм его дыхания всё же изменился: Полина умела пробивать любые стены, даже самые неприступные. Аля не видела её торжествующего лица, но чувствовала – оно сияло победой.

«И как ей только удавалось? Почему Роман, который ни с кем не общался, вдруг согласился на её приглашение?»

Всё просто: Полина красивая. Уверенная. А Аля бывала такой только во сне.

Она опустила глаза в свой листок и продолжила анализ стихотворения Блока. Тема любви, тема встречи, тема предначертанного пути. Ирония судьбы.

«В этих строках прослеживается мотив…»

Мысли Али путались. Перед глазами возникали не слова на бумаге, а бальный зал: хрустальные люстры, свет которых походил на настоящее волшебство, мраморные колонны с позолоченными капителями, пол, инкрустированный драгоценными породами. Ощущался даже запах: смесь свежести, дождя и хвои.

Но самое главное – он. Мистический красавец с голубыми глазами и тонкими пальцами пианиста. С улыбкой, предназначенной только для Али и хранящей в себе столько света, столько тепла, что хотелось раствориться в ней навсегда.

Ноктюрн.

Ручка замерла над бумагой. Сейчас она снова чувствовала каждую складку на своём теле. Каждый недостаток, каждый изъян. Даже максимально закрытая одежда – чёрные брюки и мешковатая водолазка – не спасала от внутреннего врага, от ненависти к себе.

И как больно било осознание этого несоответствия. Как мучительно, что та, другая Аля – настоящая, а эта – лишь тень, заточённая в неправильное тело.

Комок в горле мешал дышать. Тетрадный листок расплывался перед глазами, и впервые в жизни она сдала работу недописанной. Людмила Петровна посмотрела удивлённо, но ничего не сказала, а просто забрала листок с обрывками фраз и незаконченными мыслями; в её глазах мелькнуло смутное сочувствие, но лишь на секунду.

Вернувшись за парту, Аля опустила голову на сложенные руки и решила абстрагироваться, притвориться, что её здесь нет. Что она не слышит.

Но она слышала.

– …и представляешь, она реально думает, что у неё есть шанс! – Полина не могла говорить тихо, когда расправляла свои острые крылышки. – Ты видел, как она на тебя пялится? Так и сожрёт!

Смешок Романа – короткий, неуверенный. Словно ему было неловко за этот разговор, но недостаточно неловко, чтобы его прекратить.

– Да ладно тебе, – он пожал плечами. – Она нормальная. Просто… замкнутая.

– Нормальная? – Полина шипела, как озлобленная кошка. – Посмотри на неё! На этот жир, на эти прыщи, на эти волосы! Кто вообще захочет с ней общаться? Даже ее родители, наверное, жалеют, что она у них родилась!

Аля сжала кулаки под партой так крепко, что ногти впились в ладони. Ещё секунда – и она разрыдалась бы прямо здесь, посреди класса.

Пауза.

– Мне всё равно, как она выглядит, – Роман говорил равнодушно, но на миг Але почудились в его тоне нотки недовольства. – У всех свои проблемы.

Она не ожидала этого. Крошечный луч света в её тьме.

– Боже, ты такой милосердный, – Полина не сдавалась. – Так может, пригласишь её на свидание? Представь, как мило вы будете смотреться вместе – высокий, красивый ты и она… такая объёмная.

– Может, просто помолчишь?

Его слова прозвучали коротко и резко, как удар хлыста. Полина издала притворно-обиженное «ох!», но всё же умолкла.

Внутри Али что-то потеплело. Роман заступился за неё? Но почему? И почему сейчас, когда он так старательно игнорировал её?

Ноктюрн. Неужели это из-за него? Из-за того, что они встретились во сне?

Свои проблемы. Да, у неё хватало проблем. И главная – этот разрыв между двумя мирами. Между сказкой, где она прекрасная принцесса, и реальностью, где она – посмешище.

Почему нельзя было просто навсегда остаться там, во дворце снов?

***

Прозвенел звонок. Людмила Петровна перешла к домашнему заданию, но Аля не слышала. Внутри разливалась тягучая, как смола, боль.

Стоило ей подняться с места, как всё началось снова. Быстрее. Громче. Беспощаднее.

– Осторожней, Кострова идёт! Задавит! – выкрикнул Миша, любитель глупых комментариев, по развитию, казалось, застрявший где-то между младшей школой и пятым классом.

– Разбегайтесь по сторонам скорее! – добавил Серёжа Мерин, ещё один местный «шутник».

Лиза Скворцова, обычно тихая, но в глубине души весьма злобная натура, поспешно достала телефон и включила камеру. Але пришлось закрывать лицо, чтобы не попасть в кадр, но они умели поймать нужный ракурс.

И смех. Оглушительный, всепроникающий. Она сжималась, пыталась стать меньше. Невидимой. Несуществующей.

Полина стояла в центре коридора, как дирижёр перед оркестром. Её чёрная юбка и белая блузка выглядели стильно, точно из журнала. Рядом – Роман. Он не смеялся, но и не останавливал происходящее. Просто замер на месте, засунув руки в карман брюк, и смотрел в пол, словно там валялись ответы на все вопросы вселенной.

– Давайте вместе попробуем угадать вес Костровой! Ставлю на сто пятьдесят килограммов. Кто больше? – кричала Полина на весь коридор, отчего смеялись даже мимо проходящие ученики других классов, которые Алю никогда не видели.

– Двести пятьдесят! – обернулся веснушчатый мальчишка класса из шестого, а его друзья присвистнули и показали на неё пальцами. Аля снова сгорала от стыда, ей хотелось провалиться под землю и захлебываться там тягучими, болезненными рыданиями, которые разорвали бы её грудную клетку.

Лиза уже снова снимала на камеру, как Дима выхватил Алин рюкзак и подбросил его над головой.

– Поймай, Аль! Давай, высоко прыгни! – Дима притворно подбадривал её.

Рюкзак перелетал от одного к другому. Учебники вываливались на пол. Тетради. Пенал. Обед, который она так не хотела брать с собой сегодня утром. Лиза снимала всё на айфон последней модели – судя по всему, подарок на недавний день рождения.

– Эй, жирняшка, улыбнись в камеру! Это пойдёт в школьную группу!

Учитель биологии Павел Николаевич проходил мимо. Остановился на секунду. Посмотрел. И пошёл дальше, словно не замечая происходящего.

«Никто не заметит. Никому нет дела».

Слёзы застилали глаза; запах дешёвой столовской еды смешивался с ароматом Полининых духов – приторно-сладким, как её улыбка. Под ногами хрустели чипсы – кто-то специально рассыпал их на Алином пути. Крики сливались в сплошной гул.

А если бы здесь была та, другая Александра? Та, которая танцевала с Ноктюрном?

Она бы посмотрела на Полину своими яркими глазами – не зелеными и тусклыми, как у настоящей Али, а сияющими, подобно изумрудам; улыбнулась бы – не заискивающе, не виновато, а с достоинством; произнесла бы что-то остроумное, отчего самодовольная ухмылка сползла бы с безупречного лица.

Она бы не сутулилась. Не пряталась. Не убегала.

Она была бы сильной.

Но Аля – это не она. Просто Аля. Полная, некрасивая, со спутанными рыжими волосами и вечно опущенным взглядом.

Она ненавидела Полину. Ненавидела так сильно, что внутри всё кипело, но не могла ничего сделать – просто смотрела, как та стояла рядом с Романом, как смеялась, как играла своими идеальными волосами.

И снова – этот контраст между сном и явью. Между сказкой и кошмаром наяву.

***

Дома было тихо; родители, как всегда, задерживались на работе допоздна. Аля бросила испачканный рюкзак на пол прихожей и прижалась спиной к двери. Можно было наконец выдохнуть.

Из кухни донеслось мяуканье. Рыжик – её единственный настоящий друг.

– Иди сюда, пушистик, – позвала она охрипшим от слёз голосом.

Рыжик появился в коридоре – уютный, пушистый, с глазами цвета янтаря и хвостом-метёлкой. Потёрся о её ноги, оставляя рыжие шерстинки на чёрных брюках. Аля подняла на руки этот тяжёлый, тёплый комок мурчащего счастья.

– Хоть ты меня любишь, да? – прошептала она ему в пушистое ухо.

Рыжик замурчал громче, словно соглашаясь.

Она прошла в свою комнату, прижимая кота к груди, и сразу же по традиции взглянула на картину. На неё – другую, идеальную, невозможную. Изумрудное платье сияло в лучах закатного солнца. Улыбка – загадочная, притягательная. Стройная фигура, утонченные черты, струящиеся рыжие локоны…

Она должна быть такой…

Аля опустила Рыжика на кровать и достала из тумбочки тетрадь – синюю книжечку с таинственным символом в виде спирали и глаза. Дневник снов для Агаты. Следовало записать всё, пока воспоминания свежи.

«Визит во дворец снов», – указала она вверху страницы.

И погрузилась в воспоминания о прошлой ночи. О бале. О танце. О прикосновениях тёплых рук. О глазах цвета ясного летнего неба.

«Он назвался Ноктюрном. Он играл на фортепиано и смотрел на меня так, словно я была единственной живой в комнате, полной призраков. Мы танцевали, и каждое движение говорило больше, чем могли бы выразить слова.

А потом мы пошли в сад. Под звёздами, которые светили ярче, чем в реальности. С деревьями, на ветках которых висели призрачные яблоки.

И самое главное – я была красивой. Я была той девушкой с картины. Стройной, грациозной, уверенной в себе.

Я была счастливой.

Не знаю, что это за сны. Не знаю, почему они кажутся реальнее самой реальности. Но я хочу вернуться туда. Хочу снова увидеть Ноктюрна. Хочу снова быть той – идеальной, любимой, желанной.

Там я не боюсь зеркал. Там я не боюсь быть собой».

Аля закрыла тетрадь и откинулась на подушку. От записанных слов становилось легче, будто часть волшебства из сна перенеслась на бумагу и осталась с ней. Даже желудок, который обычно урчал от голода после школы, сейчас молчал, насытившись воспоминаниями о призрачном счастье.

Рыжик свернулся клубком на её животе, громко мурча. До ужина оставалось ещё несколько часов, а значит, можно было полежать и помечтать.

Взгляд снова нашёл картину – портрет девушки, которой она никогда не была. И, наверное, не будет.

– Верни меня туда, – прошептала Аля, обращаясь к ней. – Пожалуйста. Хотя бы ещё раз. Хотя бы ещё на одну ночь.

«Мне кажется, или она улыбается чуть шире? Мне чудится, или её глаза подмигивают в отблеске заходящего солнца?»

***

В тот вечер Аля легла спать рано, и сон пришёл незаметно – мягкими шагами, на цыпочках, словно боясь напугать её. Веки отяжелели, комната размылась…

И вот она уже стояла посреди огромного бального зала.

Хрустальные люстры, подвешенные на невидимых нитях, плавали под высоким потолком, рассыпая мириады отблесков. Мраморные колонны, увитые цветами неземных оттенков, поддерживали массивные своды. Пол из драгоценных камней, выложенных в сложный узор, создавал иллюзию бесконечного пространства. В воздухе витали странные, неземные ароматы – сладкие, но не приторные, свежие, но не холодные, словно все цветы мира слились в единую гармонию запахов.

А музыка… Музыка звучала отовсюду и ниоткуда одновременно. Глубокие басовые ноты проникали прямо в грудь, заставляя сердце биться в такт. Скрипки взмывали ввысь, унося с собой душу, а фортепиано вело свою партию нежно, страстно и завораживающе. Аля смотрела на танцующих и снова не могла отделаться от ощущения нереальности происходящего. Их движения были слишком плавными, слишком идеальными. Лица – красивыми, но безжизненными, словно у фарфоровых кукол. А в глазах – ни искры, ни огня, ни души.

«Они – не настоящие. Они – тени. Призраки. Сновидения, обретшие форму».

Дрожь пробежала по телу. Аля опустила взгляд на свои руки – тонкие, изящные, с длинными пальцами и аккуратными ногтями; руки прекрасной Александры, а не жалкой толстушки Али. Затем осторожно прикоснулась к лицу, наслаждаясь гладкой кожей, высокими скулами и впалыми щеками под пальцами.

Провела ладонями по талии, по бёдрам, упиваясь ощущением невероятной лёгкости, словно она состояла не из плоти и крови, а из самого солнечного света.

Она изменилась. Снова. И снова стала той красавицей с портрета.

Но на этот раз она не испытала ни удивления, ни растерянности – только радость узнавания, словно встретила старую подругу.

Она вернулась. Она снова была здесь.

«И значит, он тоже где-то рядом».

Аля оглянулась, ища взглядом сцену и рояль, возле которого он играл в прошлый раз. Но музыканты в тот вечер были в другом углу зала. Она двинулась к ним, стараясь не сталкиваться с танцующими парами.

И вдруг почувствовала, как тёплые руки легли на её плечи, дыхание коснулось затылка.

– Я ждал тебя, – голос Ноктюрна прозвучал как часть самой музыки.

Сердце замерло, а затем застучало с удвоенной силой.

Аля обернулась – и утонула в глазах цвета летнего неба. Там, где жили звёзды и облака, молнии и тихие дожди. Во взгляде, так похожем на Романа, но полном безграничного понимания, а не равнодушного холода.

– Я тоже ждала, – голос Али дрожал от волнения.

Он нежно улыбнулся.

– Потанцуем?

Протянул руку, и она вложила свою ладонь в его – без колебаний, без страха, словно делала это тысячу раз прежде.

И они начали танец.

С первым же па они нашли безупречный ритм. Двигались в полной гармонии, словно созданные из одной материи, думающие одними мыслями. Его ладонь на её талии казалась якорем в этой реальности снов, пламенем, что разжигало неведомые прежде чувства.

С каждым поворотом, с каждым шагом они приближались друг к другу. Его дыхание касалось её виска, а её щека почти прижималась к его плечу. Аля чувствовала запах – свежий, с нотками старых книг, мяты и грозы, как у природы перед бурей.

Его пальцы слегка сжали её руку. И этот жест говорил больше любых слов: я рад, что ты здесь, я скучал по тебе, я боялся, что ты не вернешься.

Аля сократила расстояние между ними ещё на миллиметр. Её пальцы слегка поглаживали его плечо: я тоже скучала, я не могла не вернуться, я буду приходить снова и снова.

Вокруг них кружили другие пары – безликие, безымянные, бездушные. Только они двое были живыми.

Музыка нарастала, становилась быстрее, страстнее. Они кружились, и зал расплывался вокруг – только его глаза Аля видела отчетливо. Только его руки были реальны в этом море иллюзий.

Они не говорили ни слова. Им не требовались слова. Всё самое важное они читали в глазах друг друга, чувствовали в прикосновениях, слышали в биении сердец, казалось, стучавших в унисон.

И с каждым тактом, с каждым движением эта невыразимая связь между ними крепла. Словно две половинки одной души нашли друг друга, словно эти встречи были предначертаны им с момента сотворения мира.

«Кто ты?» – спрашивали глаза Али.

«Тот, кто искал тебя всегда», – отвечал взгляд Ноктюрна.

«Что это за место?» – спрашивали её пальцы, сжимающие его руку.

«Наш мир», – отвечали его губы, почти касаясь её виска.

И она понимала, что не хочет просыпаться. Никогда. Пусть этот танец длится вечно. Пусть эта музыка никогда не смолкнет. Пусть эти прикосновения станут её единственным воспоминанием.

Потому что здесь, в его объятиях, она наконец-то дома.

Танец закончился, но их руки не разамкнулись. Ноктюрн смотрел на неё так упоенно, словно она была самым удивительным созданием во всей вселенной.

– Пойдём, – прошептал он, наклонившись так близко, что его дыхание коснулось её щеки, – погуляем по саду.

Стеклянные двери бесшумно распахнулись, выпуская их в вечную звёздную ночь. В лицо сразу же ударила волна головокружительных ароматов. Запахи цветов, несуществующих в реальном мире, сладкое благоухание созревших плодов, терпкость влажной земли после дождя и ещё что-то неуловимое, острое, будоражащее все чувства одновременно.

Бесконечный сад простирался до самого горизонта и терялся в сиянии звёзд, гораздо более ярких, чем в родном мире Али. Серебристый и густой, как сметана, лунный свет заливал извилистые дорожки, вымощенные камнем. Деревья – высокие и древние, с причудливо изогнутыми ветвями – тянулись к звёздному небу. На их ветвях покачивались уже знакомые плоды – полупрозрачные, светящиеся изнутри, пульсирующее в такт с биением сердца.

Призрачные яблоки.

Аля протянула руку и легонько коснулась самого нижнего плода. Яблоко завибрировало, его свечение усилилось, и внутри появились крошечные искорки, кружащиеся, как снежинки в метель. Волна тепла пробежала по руке и поднялась прямо к сердцу, заставляя его биться чаще.

– Говорят, призрачные яблоки могут исполнять желание, – шепнул Ноктюрн. – Что ты загадала?

Она покачала головой, силясь подавить вновь накатывающее ощущение эфемерности, пугающей нереальности происходящего:

– Если скажу вслух, не сбудется.

Ноктюрн улыбнулся – открыто, искренне. И внезапно Але показалось, что она может доверить ему любые секреты. Все свои страхи, все свои мечты, всю себя без остатка.

Они ступали дальше по саду, мимо фонтанов с водой, меняющей цвет от лазурного до пурпурного; мимо клумб с фантастическими цветами, которые раскрывались, когда они проходили мимо; мимо маленьких беседок, увитых серебристым плющом. Наконец остановились у маленького пруда с идеально гладкой, почти зеркальной поверхностью. В нём отражались звёзды – такие близкие, что казалось, можно протянуть руку и коснуться их.

– Садись, – Ноктюрн указал на каменную скамью у воды.

Аля опустилась на прохладный камень, чувствуя, как он медленно нагревался под её телом. Ноктюрн сел рядом – не вплотную, но достаточно близко, чтобы она ощущала его тепло.

– Кто ты? – спросила она, глядя на его профиль, чётко вырисовывающийся на фоне светящихся деревьев. – На самом деле?

Он помолчал, словно собираясь с мыслями:

– Я… не совсем понимаю, что ты имеешь в виду. Я тот, кого ты видишь.

– Но этот мир… этот дворец, этот сад… они ведь не настоящие, правда? Это всё сон?

Ноктюрн повернулся к Але. В его глазах отражались звёзды:

– А что такое «настоящее»? То, что можно потрогать? То, что можно измерить? Или то, что ты чувствуешь?

Его слова повисли в воздухе между ними. Аля задумалась. Что чувствовала она сейчас? Восторг от волшебного сада? Трепет от близости Ноктюрна? Страх перед неизвестностью?

– Я уже говорил, что моя мать владеет этими землями, – вдруг произнёс он, прерывая её размышления; в его голосе послышались нотки смущения. – Весь этот дворец, сад, всё, что ты видишь – её создание. Но я… я не горжусь этим. Я не считаю это своей заслугой.

– Твоя мать? – Аля задумчиво опустила взгляд. – Кто она?

– Сложно объяснить, – он провёл рукой по волосам – такой человечный жест. – Она… создаёт реальности для тех, кто в них нуждается.

– И ты живёшь здесь? В мире снов?

– Да, – он кивнул. – Я мог бы выбрать другой путь, но… я слишком люблю это место. Здесь я могу быть тем, кем хочу – композитором, музыкантом. Здесь моя музыка оживает, становится частью реальности.

Он взглянул на свои длинные, тонкие пальцы пианиста:

– Но иногда мне бывает одиноко. Все, кого ты видела на балу – они не совсем… настоящие, скорее воображаемые образы. И я… я давно мечтал встретить кого-то живого. Кого-то, кто остался бы здесь, со мной.

Его слова тронули что-то глубоко внутри Али. Стена, которую она выстроила вокруг себя, трещала и рушилась.

– Я тоже часто чувствую себя одинокой, – призналась она, впервые озвучивая то, в чём боялась признаться даже себе. – Там, в моём мире, я словно… невидимка. Нет, хуже – я видима только тогда, когда нужно посмеяться, унизить, растоптать.

И слова полились потоком – о школе, о Полине, о том, как мучительно каждое утро вставать с постели и идти туда, где тебя ждёт только боль. О том, как она ненавидит своё тело, свою внешность, свою слабость.

Точнее – ненавидела толстушка Аля.

Собственные воспоминания всплывали в разуме как в тумане, будто это была и вовсе чужая жизнь, всё дальше отдаляющаяся от неё. Жизнь, которую она с невероятным удовольствием отпустила бы и бросила в адское пекло.

К её удивлению, Ноктюрн не отстранился, не посмотрел с жалостью или отвращением. Наоборот, он придвинулся ближе и вдруг обнял её – крепко, надёжно, словно хотел защитить от всего мира.

От неожиданности Аля замерла, а потом расслабилась в его объятиях. Его тело излучало тепло, словно внутри него пылало солнце, согревающее не только кожу, но и душу.

– Они не видят настоящую тебя, – прошептал он ей в волосы. – Но я вижу. Ты удивительная, Александра. Ты сильная, смелая, добрая. И ты прекрасна – не только здесь, в мире снов, но и там, в реальности. Просто они слепы.

Его слова – как бальзам на раны, терзавшие ее годами. Аля уткнулась в его плечо и вдохнула столь горячо любимый запах – свежий, чистый, с нотками дождя, мяты и книг.

– Спасибо, – только и смогла прошептать она.

Он отстранился, но лишь для того, чтобы заглянуть ей в глаза:

– Не благодари меня за правду.

Его улыбка напоминала восход солнца – тёплая, яркая, обещающая новый день и новые возможности.

Они сидели так некоторое время – молча, просто наслаждаясь близостью друг друга. Потом Ноктюрн заговорил снова, но уже о другом – о своём детстве, о том, как в шесть лет впервые сел за фортепиано, как его пальцы сами нашли нужные клавиши, словно знали их всегда.

– Когда я играю, – признался он, – мир вокруг исчезает. Остаюсь только я и музыка. Это как… как разговор с самой вселенной.

– Когда ты начал сочинять? – спросила Аля, увлечённая его рассказом.

– В младших классах, – он улыбнулся воспоминаниям. – Первая мелодия пришла ко мне во сне. Я проснулся и сразу побежал к инструменту, боялся её забыть. С тех пор я записываю все, что слышу во сне.

– А что тебе нравится, кроме музыки? – Аля поняла, что хочет знать о нём всё.

– Синий и золотой цвета. Они для меня звучат как ми-бемоль и соль-диез – идеальная гармония.

Пока он рассказывал, в голове Али рождались невольные ассоциации: шероховатость клавиш из слоновой кости, гладкость отполированного дерева рояля, шелковистость струн.

– А запахи? – Аля поймала себя на мысли, что подсознательно запоминает каждую деталь, каждое слово, словно это самая важная информация в мире.

– Апельсины, – он вдруг засмеялся. – Я обожаю запах и вкус апельсинов! И ещё дождя на асфальте. И свежескошенной травы.

Теперь была её очередь делиться. Она рассказала ему о своей любви к рисованию, к книгам, к долгим прогулкам в одиночестве. О том, как в детстве собирала опавшие листья осенью и засушивала их между страницами дневника. О том, как любит запах корицы, вишневое варенье и звук дождя по крыше.

А потом она призналась в своей самой заветной мечте:

– Я хочу увидеть море. Настоящее, бескрайнее море. Я была там только пару раз, в детстве, с родителями. Но воспоминания почти стёрлись. Остался только звук волн и ощущение бесконечности…

Ноктюрн внезапно оживился:

– Море? Я тоже люблю море! И знаешь… – он взял её за руку, глаза его сияли. – Оно здесь, совсем рядом.

– Здесь? – Аля не верила своим ушам. – В мире снов есть море?

– Конечно, – он встал и потянул её за собой. – Пойдём! Я покажу тебе!

И они пошли – рука в руке, сердце к сердцу, душа к душе. Путь от дворца лежал через поле, засеянное высокими цветами, которые крошечными звездами светились в темноте и колыхались от легчайшего ветерка, словно волнующееся световое море.

– Здесь всегда ночь? – спросила Аля, оглядываясь на дворец: окна сияли тёплым светом, а силуэты танцующих пар всё ещё виднелись сквозь витражи.

– Да, – кивнул Ноктюрн. – Ночь – самое сокровенное время. Время, когда спадают маски, когда можно услышать шёпот собственной души. Ночь сближает людей сильнее, чем любые дневные часы.

Его слова отозвались в ней глубоким пониманием. Действительно, только ночью, в тишине своей комнаты, она могла быть настоящей – без страха осуждения, без необходимости прятаться, съёживаться, становиться невидимой.

Они шли молча, но это молчание не тяготило. Казалось, что их руки, сплетённые вместе, вели собственный разговор: каждое лёгкое прикосновение, каждое поглаживание пальцев таило в себе безмолвное признание и обещание друг другу.

Ночной воздух становился свежим и соленым. Аля ощутила это раньше, чем услышала – далёкий, ритмичный шум волн, разбивающихся о берег. Ее сердце ускорило бег.

Море! Настоящее море!

Поле закончилось неожиданно – земля словно обрывалась в никуда. Они стояли на краю высокого утёса, а внизу, насколько хватало глаз, простиралась бескрайняя водная гладь, отражающая звёзды и лунный свет.

Волны, серебристо-чёрные в лунном сиянии, накатывали на белоснежный песок, оставляя на нём кружевные узоры пены. Запах соли йода наполнил лёгкие, заставлял дышать полной грудью. Но Ноктюрн смотрел не на море, а на Алю – на её лицо, на глаза, широко распахнутые от восторга. В его взгляде таилось нежность всех вселенных.

– Нравится? – спросил он, хотя ответ был очевиден.

– Это… это прекрасно, – прошептала Аля, не в силах выразить словами всю глубину охвативших её чувств.

Он что-то сказал, но слова стали отдаляться, размываться. Море, звёзды, песок – всё начало терять чёткость, словно кто-то стирал рисунок ластиком.

– Ноктюрн! – закричала она, но её голос уже не принадлежал миру снов.

***

Звук будильника безжалостно вырвал Алю из объятий сна. Она подскочила на кровати, судорожно хватая воздух ртом, словно действительно тонула. Первым желанием было выключить злосчастный телефон и попытаться вернуться туда. Но она знала, что это невозможно. Сон ушёл, растворился, оставив после себя только горькое ощущение потери и тоску по чему-то недостижимому.

– Аля! Подъём! – мамин голос доносился из кухни. – Опоздаешь в школу!

Школа. Последнее место, куда ей хотелось идти сейчас.

Вместо того чтобы встать и начать собираться, она потянулась к прикроватной тумбочке, где лежал её дневник снов. Решила записать всё, пока воспоминания свежи, пока она всё ещё чувствовала тепло рук Ноктюрна, всё ещё слышала шум волн, всё ещё ощущала вкус соли на губах.

Ручка летала по бумаге, оставляя след её воспоминаний:

«Сегодня я снова была там. И снова встретила его. Мы танцевали, а потом пошли в сад с фонтанами и теми самими призрачными яблоками.

Ноктюрн рассказал мне, что его мать владеет всей этой красотой. Что он там одинок, окружённый тенями и призраками.

А потом мы пошли к морю. К настоящему морю! Вода светилась, песок был тёплым, звёзды – огромными.

Я хочу вернуться. Хочу остаться. Хочу быть с ним – красивая, стройная, уверенная в себе. Хочу слушать его музыку, танцевать с ним, смотреть в его глаза, в которых отражаются звёзды.

Как остаться навсегда?»

– Аля! – мама уже стояла в дверях её комнаты, уперев руки в бока. – Ты меня слышишь? Пятнадцать минут до выхода!

– Мам, я не пойду сегодня, – Аля не отрывалась от дневника. – Я плохо себя чувствую.

Это не было ложью. Она действительно чувствовала себя плохо – разбитой, опустошённой, тоскующей по миру, которого не существует.

– Что случилось? – мама подошла ближе, положила ладонь ей на лоб. – Температуры нет.

– Просто… слабость, – Аля вяло отмахнулась. – И голова кружится.

Мама посмотрела на неё подозрительно:

– Тогда я вызову врача. Он осмотрит тебя и решит, можешь ли ты оставаться дома.

Шах и мат. Врач не найдёт никаких физических симптомов. И тогда у мамы будет ещё больше причин считать, что она просто «прячется от проблем».

– Ладно, – сдалась Аля. – Я пойду. Дай мне пятнадцать минут.

Мама победно улыбнулась и вышла из комнаты. А Аля с тоской закрыла дневник, спрятав его в ящик тумбочки.

Ещё один день в аду. Но, может быть, после неё ждала ещё одна ночь в раю.

***

Аля опоздала на урок математики. Намеренно шла медленно, пытаясь оттянуть неизбежное. Но когда она всё-таки вошла в класс, стало ещё хуже.

– Кострова! – Ирина Сергеевна, математичка, прервала объяснение новой темы. – Ты считаешь, что можешь приходить, когда вздумается?

– Извините, – пробормотала Аля, пытаясь проскользнуть к своему месту как можно незаметнее.

– Ещё одно опоздание, и я вызываю родителей в школу! – её голос резал, как нож. – Ясно?

– Да, Ирина Сергеевна, – Аля уже почти добралась до своей парты, когда услышала:

– Видимо, жир помешал быстро идти, – это, конечно, съязвила Полина, сидящая рядом с Романом, через проход от неё.

Приглушённые смешки прокатились по классу. Аля сжалась, но продолжила путь к своему месту. Краем глаза она увидела, как Полина демонстративно кладёт голову Роману на плечо. А он – о, это самое болезненное – поднимает руку и проводит по её идеальным волосам, как будто делал это тысячу раз прежде.

«Так вот как далеко они зашли. За один день».

Боль пронзила сердце, но странным образом она казалась… приглушённой. Словно Аля наблюдала ее через стекло или толщу воды. Словно все происходило не с ней, а с кем-то другим.

Аля села за парту, достала тетрадь, но вместо того, чтобы записывать лекцию Ирины Сергеевны, открыла последнюю чистую, нетронутую страницу. Рука сама потянулась к карандашу. Первые линии легли на бумагу почти без участия сознания – контур лица, очертания глаз, изгиб губ.

Ноктюрн.

Она рисовала его, как наяву, видя каждую черту его лица. Высокий лоб, прямой нос, глубоко посаженные глаза с длинными ресницами, мягкие губы с едва заметной улыбкой. Кудри, спадающие на лоб небрежной волной.

Сначала штрихи получались неуверенными, робкими. Но с каждой минутой рука становилась тверже, а линии – чётче. Она добавляла детали, выделяя скулы, подбородок, тени на лице.

Самыми сложными оказались глаза. Как передать на бумаге особый свет, что жил в них? Как показать бесконечную глубину? Как изобразить звёзды, отражающиеся в них?

Аля рисовала, полностью погрузившись в процесс, забыв о классе, об Ирине Сергеевне, о Полине и Романе. Существовали только она, лист бумаги и образ, который она пыталась воссоздать.

«Это для него. Я покажу ему, когда вернусь. Я хочу, чтобы он знал, что я думаю о нём даже здесь, в реальном мире».

Последние штрихи – лёгкая тень под глазами, едва заметные морщинки в уголках губ, когда он улыбается, родинка на скуле – точно такая же, как у Романа, но гораздо более миловидная. И вот он – Ноктюрн. Смотрит на неё с листа бумаги, почти живой, почти настоящий.

– Кострова! Чем ты занимаешься?

Голос Ирины Сергеевны вернул её в реальность. Аля подняла голову, моргая, словно только что проснулась:

– Я… я записываю.

– Да? И что я только что сказала?

Тишина. Она понятия не имела, о чём шла речь последние полчаса.

– Я так и думала, – учительница поджала губы. – Давай сюда дневник, «два» за урок. Исправлю, когда принесёшь полный конспект сегодняшней темы.

Аля покорно дала учительнице дневник, совсем не расстроившись из-за плохой оценки, как будто её получила не она, не настоящая Александра, а глупая толстушка Алька.

Новые смешки. Но они словно доносились издалека, из другого мира, который всё меньше и меньше имел значение.

Она вернулась к рисунку, добавляя последние детали. Вот так. Теперь он идеален.

Наконец прозвенел звонок. Аля осторожно вырвала лист с рисунком из тетради и аккуратно сложила его, спрятав в карман рюкзака.

«Сегодня ночью я подарю его тебе. И, может быть, останусь навсегда».

Ученики поспешно собирали вещи, торопясь на перемену. Аля не спешила – ей нравилось уходить последней, чтобы не привлекать внимание толпы, а потом… потом ещё предстояло четыре урока ада.

Она всё ещё сидела за партой, когда мимо проходил Роман, как всегда, в наушниках, отстранённый от всего мира. Но вдруг его взгляд упал на стол Али, где лежала открытая тетрадь с отпечатком рисунка – не сам рисунок, но лишь едва различимый след.

Роман остановился. На мгновение – всего на долю секунды – она заметила это. Его глаза сузились, словно он пытался что-то разглядеть, вспомнить, понять.

Их взгляды встретились. И на миг – короткий, как вспышка молнии – Але показалось, что она видит в его глазах что-то… знакомое. Это нечто не принадлежало Роману, но могло принадлежать…

Ноктюрну?

Но момент прошёл. Роман отвернулся и пошёл к выходу, а она осталась сидеть, охваченная странным, необъяснимым чувством, что границы между сном и явью становятся всё тоньше и тоньше.

Остаток школьного дня превратился в бесконечную пытку. На химии Полина «случайно» пролила на тетрадь Али что-то едкое и фиолетовое, оставив на страницах расплывающееся пятно, похожее по форме на свинью.

– Смотрите, даже реактивы говорят этой жирной свинье худеть, а она всё не понимает, – хихикнула Лунева, и несколько девочек послушным хором подхватили этот смех.

На физкультуре Алю, как всегда, выбрали в команду последней, с громкими вздохами и закатыванием глаз.

– Жребий выпал Кострову выбрать, – объяснила Соня, капитан первой команды, словно оправдываясь перед своими игроками. – В следующий раз она будет у вас, обещаю.

Никто не сказал: «Хорошо, что ты у нас, Аля». Никто не хлопнул по плечу с дежурной поддержкой. В столовой ей «случайно» подставили подножку, когда она шла с полным подносом. Картофельное пюре, котлета и компот оказались частично на полу, частично на её брюках. Громкий хохот не оставил сомнений – это было сделано намеренно.

– Ну извини, – деланно раскаялся Дима, пряча ухмылку за рукой. – Я не заметил твои… размеры.

Аля собирала остатки обеда, купленного впервые за последние три недели, а пожилая уборщица недовольно качала головой:

– Что ж ты такая неуклюжая! Посмотри, сколько добра перевела.

И всё время – контраст. Мучительный, бесконечный контраст между этим адом и тем раем из снов. Между грубыми тычками и толчками в коридоре и нежным прикосновениями Ноктюрна. Между злыми, колючими взглядами и его глазами, полными звёзд.

Там она чувствовала себя лёгкой, почти невесомой, а здесь каждый шаг – борьба с собой и насмешками. Там музыка лилась из самого воздуха и наполняла душу радостью, а здесь аккомпанементом ей был только язвительный шёпот за спиной и издевательский смех.

После уроков Аля увидела Романа с Полиной в школьном дворе. Она что-то оживленно рассказывала, размахивая руками, а он слушал с едва заметной улыбкой, сжимая традиционный наушник. На мгновение их взгляды снова пересеклись. Аля искала в его глазах хоть что-то от Ноктюрна – ту теплоту, то понимание, ту связь. Но видела только усталую пустоту и, может быть, тень сожаления.

Он первым отвёл взгляд. Полина этого не заметила. Она продолжала говорить о тусовках, о своём очередном новом платье, о своих планах на него. О своей идеальной жизни, где нет места таким, как толстая Кострова. А Аля шла домой одна, сгорбившись под тяжестью дня и своих разбитых надежд.

***

Дома Аля первым делом пошла в свою комнату, чтобы взглянуть на портрет – ту версию себя, которая существует только в мире снов. Ей нужно было увидеть её, убедиться, что она реальна, что всё это не приснилось.

Но стена над кроватью была пуста. Вместо картины – лишь пустая рамка.

Сердце упало. Дрожащими руками она достала телефон и написала в семейный чат:

«Мам, пап, где моя картина из спальни???»

Ответ от отца пришёл почти мгновенно:

«Привет, Алька. Я забрал её на выставку в офис, помнишь? Ты разрешила».

Выставка. Разрешила.

Смутное воспоминание всплыло в памяти. Да, он спрашивал что-то про выставку талантов сотрудников и их семей. Спрашивал, можно ли взять портрет. И она, не придавая этому особого значения, согласилась. Это произошло до того, как она встретилась с Агатой и узнала, что картина – её пропуск в мир снов, её связующий мост с Ноктюрном.

«На сколько ты её забрал?»

«На неделю примерно. Что-то не так?»

На неделю. Целая неделя без картины, без возможности видеть своё второе «я» перед сном. Как теперь попасть в тот мир? Как встретиться с Ноктюрном?

«Нет, всё ок. Просто забыла»

«Она всем очень нравится! Говорят, что у тебя настоящий талант художника!»

Обычно такая похвала заставила бы её светиться от гордости. Но сейчас ей было не до того. Она села на кровать, обхватив колени руками.

Что, если без картины она не сможет вернуться? Что, если Ноктюрн будет ждать её, а она не придёт? Что, если она навсегда застрянет в этом мире, где она – никто, где над ней смеются, где ей больно от каждого взгляда, каждого слова?

Нужно попросить отца вернуть портрет. Но что она скажет? «Пап, принеси картину, она мой портал в волшебный мир»? «Пап, без неё я не могу встретиться со своим воображаемым другом»?

И он решит, что она окончательно сошла с ума или впала в детство, пытаясь уйти от реальности. Возможно, будет прав.

Нет, она справится без картины. Должен быть другой способ.

Аля вспомнила ощущение от танца с Ноктюрном, от его прикосновений, от его улыбки. Эти воспоминания жили внутри неё, а не на стене. Может быть, их достаточно? Может быть, сильное желание вернуться – это всё, что нужно?

«Ладно, пусть висит. Я рада, что она всем нравится».

«Приходи как-нибудь к нам на обед, покажу тебе выставку!»

«Обязательно».

Она отложила телефон в сторону. Сделала глубокий вдох. Выдох.

Всё будет хорошо. Она справится.

Вечер тянулся мучительно медленно. Уроки делать не хотелось, но она заставляла себя – чтобы хоть как-то отвлечься от мыслей о картине, о Ноктюрне, о Романе, о бесконечной несправедливости мира.

Ближе к ночи Аля достала из рюкзака свой рисунок, сделанный сегодня в классе. Лицо Ноктюрна, нарисованное карандашом на тетрадном листе, смотрело на неё с нежностью и лёгкой грустью. Не такая уж плохая замена портрету, если подумать.

Она бережно разгладила складки на бумаге. Вот его глаза – те самые, что видят в ней красоту, недоступную взглядам обычных людей. Вот его губы, тронутые мягкой загадочной улыбкой.

Аля положила дневник снов под подушку и легла в постель, прижимая к груди рисунок Ноктюрна. Закрыла глаза и попыталась представить бальный зал, хрустальные люстры, звуки вальса.

«Пожалуйста, пусть у меня получится. Пожалуйста, позволь мне вернуться»

***

Сон действительно пришёл, но…

Она снова попала в школу. Не в свою нынешнюю, а в московскую, где училась до переезда в Зимнеградск. Коридоры казались бесконечными, эхо шагов отражалось от стерильно-белых стен, всюду мелькали лица – много лиц, смутно знакомых, но искажённых, как в кривом зеркале.

– Алька-свинья! – кричал кто-то из толпы, и его голос подхватывали другие, словно молитву: – Алька-свинья! Алька-свинья!

Она бежала прочь от этих голосов, но коридор закручивался спиралью, возвращая её туда же, откуда она тщетно пыталась уйти.

– Ты думала, что можешь стать красивой? – это уже голос Полины, но лицо не её. Черты постоянно менялись, перетекали одна в другую. – Ты думала, что кто-то может тебя полюбить?

Спортзал. Она стояла посреди площадки, а вокруг сидели ученики на скамейках – смеялись, показывали пальцем. Физрук, Игорь Петрович, держал неестественно огромный мяч в руках.

– Кострова! Живот втянуть! Ноги на ширине плеч! Да что ж ты такая бесполезная!

Он бросил мяч, и тот отлетел прямо Але в лицо. Она закрыла глаза, ожидая удара…

…но удара не последовало. Вместо этого она оказалась в школьной столовой. Перед ней – поднос с едой, но вся она гнила на глазах, покрывалась плесенью, превращалась в отвратительную слизь.

– Кушай, Алечка, – это голос мамы, но, когда она подняла голову, увидела лицо Агаты. – Кушай и расти большой.

Её глаза выглядели странно: слишком глубокие, слишком гипнотические, будто за ними скрывалась целая вселенная пустоты.

Аля отшатнулась от стола, но наткнулась на кого-то позади. Обернулась – Роман, но искаженный, как на плохой фотографии. Слишком близко посаженные глаза хищно щурились, а рот растянулся в язвительной улыбке:

– Ты правда думала, что я могу быть твоим Ноктюрном? Что такой, как я, может полюбить тебя?

И его лицо начало плавиться, стекать, как воск, превращаясь в уродливую морду чудовища с множеством глаз и ртов, каждый из которых смеялся своим особенным смехом.

Аля закричала, но из горла вырвался только хрип. Попыталась бежать, но ноги словно приросли к полу. А это существо, уже совсем не похожее на Романа, приближалось, тянуло к ней руки с чересчур длинными, искривлёнными пальцами:

– Ты никогда не вернёшься туда, Аля. Никогда не увидишь его снова…

Она проснулась с криком, задыхаясь от ужаса. Сердце билось где-то в горле, ладони взмокли от пота. За окном – предрассветные сумерки, самое тёмное время ночи. В руках – смятый, разорванный рисунок Ноктюрна. Она не помнила, как это сделала – должно быть, во сне, в панике.

Слёзы навернулись на глаза. Не только от кошмара, но и от осознания – она не попала туда. Она не увидела его. Вместо прекрасного дворца снов – этот искажённый, жуткий лабиринт страхов и комплексов.

А впереди – ещё один день в школе. Ещё один день насмешек, унижений и боли. И никакого спасения, никакого убежища даже во сне.

Аля взглянула на испорченный рисунок, на его лицо, разделённое надвое рваной линией. Может быть, это знак? Может быть, он никогда не был настоящим?

Нет. Он настоящий. Их связь настоящая.

Она соскочила с кровати, бросилась к письменному столу. Достала скотч, бережно соединила разорванные части рисунка. Он выглядел помятым, жалким, но это всё, что у неё осталось.

В коридоре послышались шаги – отец собирался на работу. Она вышла из комнаты, всё ещё в пижаме, со следами слёз на лице:

– Пап, – голос прозвучал хрипло, – мне нужна моя картина.

Он удивлённо поднял брови:

– Аля? Что случилось? Ты плакала?

– Просто принеси её сегодня, – настаивала она, игнорируя вопрос. – Это важно.

– Но она висит на самом видном месте, все её хвалят…

– Пап, – она стиснула кулаки, ощущая обжигающую боль внутри, – это моя картина. Мне она нужнее, чем твоим коллегам. Пожалуйста. Сегодня.

Он посмотрел на неё долго, изучающе, словно впервые видел. Может быть, так и есть – она редко проявляла настойчивость, редко что-то требовала.

– Хорошо, – наконец кивнул он. – Будет тебе картина. Но что происходит, Алечка?

– Ничего, – она отвернулась. – Просто верни её.

И отправилась в свою комнату, оставив отца недоуменно смотреть ей вслед. Она сожалела, что нельзя объяснить ему всё. Сожалела, что он никогда не поймёт, насколько важна для неё эта картина и тот мир, куда она позволяла попасть.

Мир, где она не Алька-свинья и не «уродливая жируха». Мир, где она – красивая и уверенная в себе Александра, достойная нежной романтики и трепетной любви.

Глава 10. Плеск волн и обломки морских звёзд

Аля просидела весь урок истории, уткнувшись в дневник снов. Твердый синий переплет со спиральным символом и глазом она спрятала за учебником, чтобы скрыть от посторонних глаз сокровенное убежище. Карандаш бегал по белому листу, и из хаоса фантазий рождались стройные очертания дворца – того самого места, где она чувствовала себя наконец-то красивой, настоящей и принятой.

Выступающие башенки, витиеватые арки, сверкающие шпили – все это казалось более реальным, чем скучные даты на доске. Рука двигалась сама, прорисовывая каждую деталь. Каждую тень. Каждый блик лунного света на стенах из серебристого камня и стекла.

Аля добавила несколько штрихов к роскошной лестнице, ведущей в бальный зал.

– Кострова, может, ты нам ответишь на вопрос? – донесся до нее голос учительницы, но звук этот будто шел через толщу воды и не имел никакого значения.

Аля вздрогнула и подняла взгляд, встретившись с двумя десятками любопытных глаз. Щеки налились жаром, а горло сдавил тяжелый комок страха. Что ей сказать? Она не слышала вопроса. Не понимала, о чем вообще говорили последние десять минут.

– Я… я не знаю.

Короткий смешок прошелестел по классу. Аля невольно повернула голову туда, где сидели Полина со своей свитой. Лунева, как обычно, даже не удосужилась спрятать презрительную улыбку. Аля сглотнула, вновь опустив глаза к своему дневнику.

– Что у тебя там такое интересное, что важнее моего урока? – Мария Сергеевна шагнула к ее парте, и Аля инстинктивно прикрыла рисунок ладонью.

– Просто заметки, извините.

Звонок прозвенел так неожиданно, что Аля вздрогнула. Спасена. Пока учительница разочарованно отворачивалась, она быстро спрятала дневник в рюкзак. Но облегчение оказалось лишь мимолётным. Стоило выйти из класса, как она увидела их – Романа и Полину. Они шли по коридору, держась за руки, Полина что-то щебетала, улыбаясь так, будто рассказывала о самой забавной вещи на свете. А он… он слушал.

Сердце отчаянно сжалось. Аля попыталась проскользнуть мимо, стать незаметной, прозрачной, раствориться в воздухе. Не тут-то было.

– Смотрите, кто тут. Наша художница. Что рисуешь, Кострова? Еды не хватает, так хоть нарисуешь себе?

Аля ускорила шаг, но внутри все сжалось еще сильнее. Глупые, глупые слезы уже подступали к горлу. Нельзя плакать. Только не здесь. Не при нем. Она мельком взглянула на Романа, но его лицо оставалось непроницаемым.

«Но это же он! Те же черные волны волос. Те же голубые глаза. Тот же благородный профиль. Просто здесь он совсем другой. Здесь он не тот, кто ждет меня во сне».

***

На большой перемене Аля устроилась в дальнем углу библиотеки – единственном месте, где можно спрятаться от всех. Здесь пахло пылью и старой бумагой, слабый свет из высоких окон рассеивался пятнами на потертом ковре. Аля снова достала свой дневник и открыла чистый лист, мягко хрустнувший под пальцами. Карандаш скользнул по бумаге, выводя тонкие изящные линии бальной залы.

А затем появился он. Ноктюрн.

Волнистые пряди волос обрамляли бледное лицо, на губах играла таинственная полуулыбка. Точеные черты лица Романа, но совсем другой взгляд – мягкий, внимательный, полный невысказанной нежности. Аля вывела последнюю линию и с удовлетворением посмотрела на рисунок. Тяжело вздохнула и зажмурилась, чувствуя, как внутри растекается тепло к этому человеку, противоречиво смешанное с давящей тревогой. Возможно, она не могла изменить реальность, но в своих снах… в своих снах становилась кем угодно. Во снах. Но сны – это всего лишь сны.

Звонок выдернул ее из мира собственных мыслей, и Аля неохотно отправилась на следующий урок, крепко прижимая к груди дневник снов.

***

К обеденному перерыву Аля чувствовала себя выжатой, как лимон. Столовая встретила ее гулом голосов, звоном посуды и запахом подгоревшего масла. Аля оглядела помещение: все столики заняты, кроме одного в самом углу. Она встала в очередь за подносом, но после очередного насмешливого взгляда решение пришло само собой. Она пройдет мимо еды. Просто возьмет стакан воды. Просто…

Прозрачный пластиковый стакан в руке, несколько шагов до свободного столика – кажется, это не так уж сложно. Но стоило ей пройти мимо стола, где сидела Полина со своей свитой, как она услышала:

– Смотрите-ка, девочки! Кострова на диете! – голос Лизы, лучшей подруги Полины, сочился ядом.

– Вовремя, – подхватила Даша, размешивая овощной салат в тарелке. – Еще лет пять такой диеты, и, может, она даже в двери проходить начнет.

Полина громко, надрывно рассмеялась, откинув назад идеально уложенные светлые волосы:

– Ты что, не знаешь? Она на водной диете. Это когда ты смотришь на воду и представляешь, что это еда.

Новый взрыв хохота. Аля крепче сжала стакан, чувствуя, как пластик жалобно хрустнул в ее руке. Несколько капель выплеснулось на пол.

– Эй, полегче! – продолжила Лиза. – А то ведь можно раздавить. Прямо как весы.

– Аккуратнее с водичкой, Кострова! – подхватила Полина. – А то затопишь нам тут все, ходить негде будет.

Они все смеялись. Все. И даже Роман, сидевший рядом с Полиной, как обычно, не вымолвил ни слова в ее защиту. Просто смотрел куда-то мимо, словно происходящее его не касалось.

Аля сделала глубокий вдох. Раньше она бы расплакалась. Раньше убежала бы, спотыкаясь, чувствуя, как слезы застилают глаза. Но теперь… теперь у нее был тот другой мир. Мир, где ее ждали. Мир, где ее любили.

«Это не имеет значения. Они не настоящие. Настоящее – только то, что происходит там. Во Дворце».

Она села за пустой столик, аккуратно поставила стакан с водой и достала дневник снов, робко провела карандашом по бумаге. И вновь на листе проступил силуэт дворца, бального зала и его – прекрасного ночного принца, чье имя она произносила с трепетом даже в мыслях. Ноктюрн.

***

Дома Алю встретил отец – сегодня у него был сокращенный рабочий день. У его ног, сонно моргая большими желтыми глазами, терся уютный кот Рыжик. Увидев отца, Аля крепко сжала руках потрепанный рюкзак, в котором среди учебников и тетрадей лежал ее дневник снов.

«Мой портрет. Принёс ли он его с работы?»

– Привет, моя художница, – улыбнулся папа, когда Аля поскорее нырнула в квартиру, кутаясь в пальто, напитавшееся промозглым октябрьским холодом. – Как прошел день?

– Нормально, – привычно ответила она. А затем сразу перешла к делу: – Пап, а ты забрал мой портрет с выставки?

Папа слегка нахмурился.

– Да, конечно. Он в портфеле. А почему ты передумала? Всем коллегам очень понравился твой рисунок.

Аля протянула руку и погладила шелковистую шерсть Рыжика, отчего кот довольно замурчал.

– Я просто хочу его немного доработать, – она старалась, чтобы голос звучал непринужденно.

На самом деле, она не собиралась ничего менять в рисунке. Этот портрет был создан для другого мира. Для снов. Для Ноктюрна. Портрет – портал из ада в рай.

Папа рассеянно пожал плечами:

– Ты уверена? Мне казалось, ты была довольна результатом. Я даже удивился, что ты решилась нарисовать себя.

Щеки обожгло краской. Да, она нарисовала себя. Но не ту Алю, что смотрела на нее каждое утро из зеркала в ванной.

– Да, я хочу добавить несколько штрихов, – Аля натянуто улыбнулась и, потрепав пухлые кошачьи щёчки, направилась в свою комнату.

***

– Помнишь, как ты любила рисовать в детстве? – неожиданно вспомнил отец, когда они вместе накрывали стол к приходу мамы. – Ты всюду таскала с собой альбом и цветные карандаши.

Аля кивнула, поправляя скатерть – ту самую цветастую скатерть, пахнущую ванилью, которую мама так любила в ее детстве:

– Помню.

– А помнишь ту поездку на озеро? Тебе было, кажется, семь…

Память услужливо подбросила образы: солнечный летний день, пикник на берегу озера, отец, помогающий ей разложить краски на большом плоском камне. Да, тогда он был другим. Улыбался чаще. Разговаривал больше. Смотрел на нее с такой гордостью, когда она показывала свои детские рисунки.

– Ты нарисовала целую историю про русалку, которая жила в озере, – продолжал он с легкой улыбкой. – Рассказывала всем, что видела ее под водой.

Аля улыбнулась воспоминанию, ощущая, как внутри растекается такое уютное, но такое щемящее тепло:

– А ты сделал мне венок из полевых цветов и сказал, что я сама похожа на русалку.

Они принялись раскладывать столовые приборы. Рыжик вился у ног, будто пытался подслушать разговор.

– Ты была такой счастливой тогда, – задумчиво произнес отец, рассматривая салфетку. – Такой… непосредственной. Не боялась показывать всем свои рисунки, не стеснялась фантазировать.

«Все изменилось», – хотела сказать Аля, но промолчала.

Закончив приготовления к ужину, папа наконец-то достал из портфеля ее рисунок – аккуратно свернутый лист плотной бумаги. Аля почти выхватила его из отцовских рук, чувствуя, как сильно колотится сердце.

– Ты действительно талантлива, Алюш, – Папа искоса посмотрел на картину. – Жаль, что ты не хочешь показать свои работы другим. Тебе бы в художественную школу.

Аля прижала рисунок к груди:

– Может быть, позже… когда-нибудь.

Ей стало неловко от собственной неискренности. Раньше они с отцом никогда не обманывали друг друга. Раньше они были по-настоящему близки. А теперь… теперь между ними словно стояла невидимая стена. Аля понимала, что отцу было непросто – мать с ее вечной энергией и оптимизмом, так непохожая на тихую и меланхоличную Алю, забирала все его силы. Он будто уставал от необходимости всегда соответствовать, всегда быть на высоте. С каждым днем все больше погружался в свою работу, все меньше времени проводил с семьей.

Возможно, этот рисунок мог стать мостиком между ними. Возможно, участие в выставке сделало бы отца счастливым, вернуло бы ему ту гордость, с которой он когда-то смотрел на маленькую Алю, рисующую русалок у озера.

Но Аля не могла. Теперь она точно знала: этот рисунок создан не для других глаз. Не для выставки. Не для одобрения посторонними людьми. Она сотворила его для того мира, где находила утешение от всех болей. Для человека, который существовал только во сне.

***

После ужина Аля поспешно скрылась в своей комнате, сославшись на усталость. Даже мама, обычно настаивавшая на семейных пятничных вечерах, сегодня не возражала – она готовилась к презентации нового косметического продукта и была полностью погружена в свой ноутбук.

Аля аккуратно развернула рисунок, вновь вставила его в рамку, повесила на стену и долго смотрела на собственное изображение – идеальную версию себя. Та Аля с портрета улыбалась загадочно и нежно, без капли неуверенности.

С трепетом в сердце она повесила портрет над кроватью. Пусть он будет последним, что она увидит перед сном, и первым, что встретит ее утром.

– Я буду там сегодня, – прошептала Аля, глядя на свое нарисованное лицо. – Я встречу его. Пожалуйста… подари мне самый лучший сон.

Она быстро переоделась в пижаму, чувствуя, как предвкушение наполняет ее тело легкой дрожью. Завтра суббота – можно будет проспать так долго, как захочется. Можно будет не прощаться с Ноктюрном до самого полудня.

Аля достала из-под подушки дневник снов и положила рядом свои рисунки, созданные сегодня в школе. Ноктюрн должен их увидеть. Он должен знать, что она думает о нем даже в своей обычной жизни.

Выключив свет, она забралась под одеяло. Чистый запах свежего кондиционера для белья успокаивал и убаюкивал. Аля закрыла глаза, чувствуя, как реальность начинает растворяться, уступает место иным измерениям.

***

Дворец возник перед ней внезапно, словно проступил сквозь туман. Величественные стены из серебристого камня и стекла, увитые тонким узором серебряных линий, отражали свет тысячи невидимых звезд. Бесчисленные башенки с остроконечными шпилями устремлялись ввысь, теряясь в ночном небе. Огромные витражные окна мерцали всеми оттенками синего и фиолетового, отчего создавалось впечатление, будто дворец наполнен застывшими кусочками звездного неба.

Аля стояла на широкой мраморной лестнице к главному входу. Прохладный ночной воздух ласкал ее открытые плечи и приносил с собой аромат цветущих яблонь и морской соли. Легкий ветерок играл с подолом ее изумрудного платья, расшитого серебряными звездами. Аля чувствовала, как тяжелые локоны волнистых волос касаются спины – рыжие, но не тусклые и непослушные, как в реальном мире, а глубокого медного оттенка, блестящего в лунном свете.

Она подняла руки к лицу, проведя кончиками пальцев по гладкой коже щек. Никаких следов подростковых высыпаний, никаких отеков. Здесь она снова стала собой – но лучшей версией себя, той, что смотрела на нее с портрета над кроватью.

Где-то в глубине сада зазвучала музыка – печальная и нежная мелодия ноктюрна Шопена. Звуки фортепиано словно плыли по воздуху, окутывая все вокруг мечтательной дымкой. Аля улыбнулась – это был знак. Ноктюрн ждал ее.

Вместо парадного входа она направилась в сад, обходя дворец по широкой мощеной дорожке. С каждым шагом музыка становилась отчетливее, наполняла исстрадавшееся сердце сладким томлением. В руках она сжимала свой дневник и рисунки – те самые, что создавала днем, думая о нем.

Сад, окружавший дворец, казался бесконечным. Невысокие изгороди из цветущего жасмина создавали причудливый лабиринт, по которому Аля шла, не задумываясь о направлении – ноги сами несли ее туда, где ждал Ноктюрн. Над головой раскинулось удивительное небо – глубокого сине-чёрного цвета, усыпанное огромными, ослепительно яркими звёздами.

Сегодня в воздухе она ощутила новые ароматы – сладкий жасмин, свежесть яблоневого цвета, тонкий шлейф морской соли и легкое благоухание старинных книг и чернил. Аля вдыхала эти запахи полной грудью, и каждый нерв в ее теле отзывался на эту симфонию ароматов.

И вот, наконец, она увидела его. В глубине сада, посреди небольшой круглой площадки, окруженной цветущими яблонями со знакомыми призрачными плодами, стоял Ноктюрн. Высокий, стройный юноша в элегантном черном костюме с серебряной отделкой. Его волнистые черные волосы были небрежно уложены, а бледное лицо с точеными чертами казалось вырезанным из мрамора. Он смотрел на нее с тем самым выражением – внимательным, нежным, полным обожания – которого так не хватало в глазах Романа.

Встретив её, Ноктюрн протянул руку.

– Наконец-то ты пришла… Каждую минуту без тебя я считаю потерянной.

Аля вложила свою ладонь в его – теплую, надежную – и позволила увлечь себя в танец. Музыка, казалось, стала громче, заполнила все пространство вокруг.

– Я скучала, – прошептала она, глядя в его глаза – глубокие, голубые, как море в штиль. – Всё это время думала только о тебе.

Они сделали несколько танцевальных па – легких, воздушных, словно парили над землей, а не касались ее ногами. Ноктюрн двигался с удивительной грацией, уверенно ведя Алю в танце. Сегодня от него пахло сандалом, морем и звездной ночью.

– Я принесла тебе кое-что, – сказала Аля, когда музыка стала тише. Затем протянула ему свои рисунки.

Ноктюрн бережно взял их, и они опустились на скамью под яблоней с призрачными яблоками, чуть заметно пульсирующими в эфемерном свете сновидений.

– Они прекрасны, – Его длинные пальцы осторожно коснулись карандашных линий. – Ты изобразила меня настолько… идеальным. Я даже сам себя таким не вижу.

Аля положила голову ему на плечо, чувствуя, как мягкая ткань его пиджака касается ее щеки.

– Я вижу тебя настоящим, – прошептала она. – Таким, какой ты есть на самом деле.

Он обнял ее за плечи, словно защищая от всего мира. Словно создавая для неё особое пространство, куда не могли проникнуть ни боль, ни страх, ни сомнения.

– Знаешь, – произнесла она после долгого молчания. – Там, в моем мире… есть кое-кто похожий на тебя.

Ноктюрн слегка напрягся, но не отстранился:

– И кто же это?

Аля наморщила лоб: забавно, что в этом прекрасном месте воспоминания о реальной жизни с каждым разом становились всё более размытыми, утопали в призрачной дымке грёз, безвозвратно уходящих в небытие времени и пространства. Грёз неуклюжей толстушки Али.

– Мой одноклассник. Его зовут Роман. У него твое лицо, твои глаза… но он совсем не такой, как ты. Он холодный, отстраненный. Даже не замечает меня.

Але показалось, что Ноктюрн вздрогнул и нахмурился, но тут же, словно спохватившись, вновь расплылся в мягкой таинственной полуулыбке.

– Как можно не замечать тебя? – в голосе Ноктюрна прозвучало искреннее удивление. – Ты подобна редкому цветку среди сорняков.

Аля грустно улыбнулась:

– Там я не такая. Там я… другая.

«А может, там меня и вовсе нет? Вдруг, это место реальность, а та жизнь – просто кошмарный сон?»

Ноктюрн повернул ее лицо к себе, легко коснулся подбородка:

– Это не имеет значения. Внешняя оболочка – лишь иллюзия. Настоящая ты – здесь, – он коснулся пальцем ее висков, – и здесь, – его рука опустилась к сердцу.

– Но он выбрал другую, – прошептала Аля. – Самую красивую девушку в школе. Такую же холодную и недоступную, как он сам.

– Возможно, – мягко произнес Ноктюрн, – он просто еще не научился видеть суть вещей. Мы всегда выбираем похожих на нас самих людей, когда боимся чего-то нового.

Аля подняла на него взгляд:

– Помнишь, как мы в прошлый раз почти дошли до моря?

Ноктюрн улыбнулся – той особенной улыбкой, от которой у Али перехватывало дыхание:

– Конечно.

Он поднялся и протянул ей руку:

– Пойдём туда снова?

Они шли по саду, держась за руки, как влюбленные из старинных романов. Яблоневые аллеи сменились тропинкой, ведущей вниз по пологому склону. Ноктюрн рассказывал ей истории о звездах, о древних созвездиях и легендах, связанных с ними. Его голос обволакивал теплым пледом в холодную ночь.

– Каждая звезда – это чья-то мечта, – говорил он, указывая на мерцающие точки над головой. – Окно в другие слои сновидений.

– А есть ли другие миры, кроме этого и моего? – спросила Аля. – Кроме сна и реальности?

– Миры снов бесконечны, – ответил Ноктюрн. – Они существуют внутри друг друга, переплетаются, как нити в ткани мироздания. И иногда… иногда человек может путешествовать между ними.

– Как мы с тобой?

– Почти, – кивнул он. – Но не все могут видеть эти двери. Не все готовы переступить порог.

Аля задумалась:

– А что, если я однажды не смогу вернуться? Что, если застряну здесь?

Ноктюрн остановился и повернулся к ней:

– Разве это было бы так плохо? Остаться там, где тебя любят и понимают?

Аля не ответила. Мысль была пугающе заманчивой.

Тропинка вывела их к берегу бескрайнего моря, мерцающего под светом звезд и луны, висящей в небе огромной жемчужиной. Волны с легким шепотом накатывали на песчаный берег, оставляя на нем тонкую кружевную пену. Море светилось изнутри, словно в его глубинах плавали бесчисленные звезды.

– Оно прекрасно, – выдохнула Аля, зачарованно глядя на водную гладь.

Они стояли у самой кромки воды. Мелкий белый песок под ногами был теплым, будто его нагрело несуществующее здесь солнце. Морской бриз играл с волосами Али, окутывал ее ароматом соли и свободы.

Ноктюрн стоял за спиной, обнимая за плечи, и Аля невольно ощущала, как его сердце бьется в такт с ее собственным.

– Ты веришь в судьбу, Аля? – спросил он тихо.

– Не знаю, – честно ответила она. – Если судьба существует, то почему в моей той жизни так много боли?

– Может быть, потому что иначе ты никогда не нашла бы дорогу сюда, – он развернул ее к себе. – Может быть, боль – это та цена, которую мы платим за возможность увидеть что-то большее.

Его лицо было так близко. Аля видела каждую деталь – длинные темные ресницы, тонкие линии бровей, родинку на правой скуле. Чувствовала его дыхание – теплое, с легким ароматом мяты – на своих губах.

– Я боюсь, – прошептала она. – Боюсь, что все это исчезнет. Что я проснусь, и тебя не будет рядом.

– Я всегда буду рядом, – Ноктюрн поднял руку к ее лицу и нежно коснулся щеки. – В твоем сердце, в твоих снах, в твоих рисунках. Я часть тебя, Александра. Самая лучшая часть.

И тогда это случилось. Ноктюрн наклонился и коснулся её губ своими – мягко, осторожно, словно боялся спугнуть момент. Первый поцелуй. Сердце Али затрепетало, как пойманная птица, тепло разлилось по всему телу, достигая кончиков пальцев. Она закрыла глаза, полностью отдаваясь этому новому, неизведанному ощущению.

Губы Ноктюрна были теплыми, мягкими, с легким привкусом мяты и, кажется, самого сияния звёзд, если бы оно обладало вкусом. Аля ощутила себя невесомой, словно ее тело состояло из света и морской пены. Поцелуй длился вечность – или всего мгновение – она не могла определить.

Когда Ноктюрн отстранился, Аля медленно открыла глаза. Мир вокруг словно стал ярче, четче, ближе. Она видела каждую деталь его лица, каждый отблеск звезд в его глазах.

– Я люблю тебя, – прошептал Ноктюрн. – С первого взгляда. С первого сна. Всегда.

Аля хотела ответить, но слова застряли в горле, поэтому просто кивнула, смаргивая слёзы счастья.

Они стояли на берегу звездного моря, как две души, нашедшие друг друга в мире снов, и Аля точно знала – что бы ни случилось в реальности, здесь, в ее снах, она всегда будет счастлива.

***

Внезапно, словно повинуясь невидимому импульсу, Ноктюрн схватил Алю за руку и потянул к воде. Его глаза сверкнули озорным блеском, а улыбка стала шире.

– Идем! – воскликнул он, делая несколько шагов в набегающие волны.

– Ты что? Мы же в одежде! – рассмеялась Аля, но не сопротивлялась.

– Разве это имеет значение? – Ноктюрн уже стоял по колено в светящейся воде, брызги разлетались вокруг него мерцающими каплями. – Это же сон. Твой сон.

Аля робко шагнула вперед, и теплая, почти парная морская вода ласково обняла ее щиколотки, слегка покалывая кожу. Подол платья тут же намок и потяжелел, но Аля больше не боялась.

– А-а-а! – закричала она, бросаясь вперед и обдавая Ноктюрна веером серебристых брызг. От неожиданности он отступил, потерял равновесие и упал в воду, подняв целый фонтан сияющих капель.

Аля рассмеялась – звонко, свободно, как не смеялась уже много лет.

– Ах так? – Ноктюрн поднялся, его черный костюм облепил тело, волосы прилипли ко лбу, и только глаза светились еще ярче, чем сама вода вокруг них. – Ну держись!

Он бросился к ней, и вот они уже оба погрузились в теплые волны, смеясь и брызгаясь, как дети. Вода облепила их одежду, волосы, кожу, но была удивительно приятной на ощупь – шелковистой и ласкающей.

Между брызгами и смехом их губы снова нашли друг друга. Этот поцелуй был совсем не похож на первый – более настойчивый, жадный, живой. Соленые капли смешивались на их губах, звезды отражались в глазах, а волны, казалось, поднимали их над самим мирозданием. Сильные руки Ноктюрна держали ее за талию, не позволяя волнам унести их друг от друга. Она запустила пальцы в его мокрые волосы, ощущая подушечками их шелковистую текстуру. От Ноктюрна пахло морем, звездной ночью и чем-то еще неуловимым и бесконечно притягательным.

– Я люблю тебя, – прошептала Аля между поцелуями. Слова вырвались сами, непроизвольно, но она знала – они правдивы. – Я люблю тебя так, что это почти больно.

Ноктюрн отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза.

– Значит, эта любовь настоящая.

Они целовались под светом луны и миллиона звезд, стоя по пояс в светящемся море. Время потеряло всякий смысл. Может быть, прошли минуты, а может – часы. Аля не знала и не хотела знать. Она просто была счастлива – впервые в жизни так оглушительно, так искренне счастлива.

***

Аля открыла глаза и тут же зажмурилась от луча солнца, пробившегося сквозь щель между шторами. В комнате было тепло и уютно, одеяло приятно тяжелило тело, а на подушке остался отпечаток ее головы.

Она повернулась, вяло взяла телефон с прикроватной тумбочки и посмотрела на экран – 10:25. Суббота. Никакой школы. Никаких насмешливых взглядов и ядовитых комментариев. Никакой Полины, сияющей в лучах собственной популярности. Никакого холодного безразличия со стороны Романа.

Губы Али все еще помнили прикосновение Ноктюрна; тело до сих пор ощущало его объятия, его руки на ее талии, его дыхание на ее коже. Сон был таким реальным, таким осязаемым, что казалось – стоит протянуть руку, и она снова очутится рядом с ним.

Взгляд упал на портрет, висящий над кроватью. Девушка на рисунке – она, но не совсем она – улыбалась загадочно и нежно. Так, как сама Аля улыбалась Ноктюрну в своем сне.

Аля улыбнулась в ответ, убрала телефон и закрыла глаза. Усталости не было – наоборот, она чувствовала себя отдохнувшей и полной сил. Но возвращение в реальный мир не радовало.

Не здесь, не в этом теле, не в этой жизни она хотела проводить свои дни.

«Еще немного. Еще несколько часов там».

Она закрыла глаза и позволила сознанию соскользнуть обратно в объятия сна.

***

Волны мягко шептали что-то, накатываясь на песок и отступая, унося с собой маленькие ракушки и обломки морских звезд. Аля стояла на берегу, глядя на бескрайнюю гладь моря, сияющего под светом луны. Ее платье, все еще мокрое, облепило тело и сморщилось тяжёлыми складками. Рыжие волосы, пропитанные морской водой, завивались непослушными кольцами.

Ноктюрна нигде не было видно. Но Аля не чувствовала тревоги – она знала, что он где-то рядом, в этом мире, и они обязательно встретятся снова.

Она провела рукой по губам, все еще ощущая на них вкус его поцелуев – смесь соли, мяты и звездного света. В груди разливалось мягкое, обволакивающее тепло, словно внутри нее зажгли маленькую звезду.

Она ни разу не целовалась в реальной жизни. Ни разу не держалась за руки с парнем, тем более – с таким, как Ноктюрн. Возможно, это никогда и не случится там, за пределами снов. Но здесь, в этом мире, она была любима и желанна. Здесь были настоящие чувства, пусть даже созданные из звездной пыли и лунного света.

Аля сделала глубокий вдох, наполняя легкие морским воздухом. Тело до сих пор помнило каждое прикосновение Ноктюрна – его руки на ее талии, его губы на ее губах, его дыхание на ее коже. Каждая клеточка хранила память об этих ощущениях.

«Я найду его».

Поле, раскинувшееся между пляжем и дворцом, пестрело высокими травами и невиданными цветами. Под светом звезд и луны они казались серебристо-голубыми, с темными тенями и бледными бликами. Цветы покачивались под легким ветром в такт плеску волн.

Аля шла по узкой тропинке, петляющей среди этого океана трав. Ее мокрое платье постепенно высыхало, становилось легче с каждым шагом, а насыщенный терпкими ароматами ветер нежно ласкал кожу.

Вдалеке, на холме, возвышался дворец. Сотни окон пульсировали мягким голубоватым сиянием, а шпили башен будто касались самих звезд. Издалека доносились приглушенные звуки музыки – нежные, печальные ноты ноктюрна, словно кто-то продолжал играть, даже когда большинство гостей разошлись.

Аля шла, ощущая странную невесомость вместо привычной усталости. Не осталось ни следа зажатости и неловкости, как в реальном мире. Здесь каждое ее движение было исполнено грации, каждый шаг – уверенности. Трава мягко щекотала босые ноги – туфли она потеряла где-то в море, но здесь это не имело никакого значения. Прохладная роса оседала на коже ощущением свежести.

Аля раскинула руки в стороны, позволяя кончикам пальцев скользить по верхушкам трав. Шелковистые стебли изгибались под ее ладонями, выпуская в воздух невидимые споры, которые кружились вокруг нее крошечными светлячками.

Мелодия становилась все громче по мере приближения к дворцу. Аля узнавала ноты – «Ноктюрн №20 до-диез минор» Шопена. Тот самый, который она случайно услышала однажды в плейлисте отца и навсегда полюбила за его пронзительную, щемящую красоту.

Никогда еще Аля не чувствовала такой свободы, такой полноты жизни. Каждый нерв, каждая клеточка ее существа пела от счастья.

– Я никогда не вернусь, – прошептала она в ночь. – Никогда не покину это место.

***

Двери дворца открылись перед ней, словно повинуясь мыслям. Аля вошла в просторный вестибюль, залитый мягким серебристо-голубым светом. Мраморные колонны поднимались к высокому сводчатому потолку, расписанному картинами звездного неба – но не статичными, а движущимися, меняющимися, словно сами звезды и планеты проплывали над головой. На полу пестрела знакомая шахматная плитка: чёрная, белая, чёрная, белая. По обе стороны от входа стояли зеркала в серебряных рамах – высокие, от пола до потолка, украшенные замысловатой резьбой. Но Аля не стала задерживаться перед ними – что-то влекло ее вперед, в глубину дворца.

Она поднялась по широкой лестнице из молочно-белого мрамора с серебристыми прожилками. Звуки музыки становились громче. Аля прошла через анфиладу залов, каждый из которых местные жители украсили по-своему, но все в одной гамме – оттенки синего, серебристого, белого и черного. В некоторых залах её внимание привлекли камины с синим пламенем, в других – фонтаны с водой, которая, казалось, светилась изнутри.

Наконец, она оказалась перед высокими дубовыми дверями, ведущими на роскошный балкон, и осторожно шагнула внутрь.

Зал был почти пуст – бал, очевидно, закончился несколько часов назад. Лишь несколько фигур в вечерних нарядах все еще находились здесь – кто-то сидел у окна, глядя на звезды, кто-то медленно танцевал в одиночестве, погруженный в свои мысли.

В первый раз, когда Аля оказалась здесь, эти фигуры казались ей жуткими – безликими манекенами, восковыми куклами с застывшими улыбками и пустыми глазами. Она боялась их, избегала встречаться с ними взглядами.

Но сейчас все изменилось. Она смотрела на них и видела не безжизненных кукол, а таких же гостей, как она сама – мечтателей, погруженных в свой внутренний мир, которые наслаждались красотой этого места.

Посреди полукруглой сцены, утопающей в тёмно-красном бархате, за роялем сидел седой старик в старомодном фраке. Его длинные пальцы скользили по клавишам, сотворяя мелодию ноктюрна, которая сопровождала Алю с момента пробуждения. Рядом с ним молодая женщина в сиреневом платье покачивалась в такт музыке.

У окна устроились две девушки примерно Алиного возраста – одна в бледно-голубом платье, вторая в серебристом. Они негромко разговаривали, время от времени поглядывая в окно, словно ожидая кого-то.

Аля почувствовала странное желание подойти к ним, заговорить, узнать их истории. Раньше она никогда не стремилась к общению с незнакомцами – в реальном мире каждый новый человек представлял потенциальную угрозу, каждый разговор мог обернуться очередной насмешкой или обидой. Но здесь… здесь все было иначе.

«Они такие же, как я», – Аля поглядела на танцующую пару в центре зала. – «Они пришли сюда за тем же, что и я – за красотой, за принятием, за счастьем».

Что-то внутри нее шептало, что это неправильно. Что эти люди – не совсем люди. Что в их глазах слишком много света и слишком мало человечности. Что их улыбки замерли в одном выражении, что их движения слишком плавные, слишком идеальные. Но Аля отогнала эти мысли. Ей было хорошо здесь. Спокойно. Она чувствовала себя среди своих. И не заметила, как ее собственная кожа тоже слегка начала светиться, движения стали более плавными, а улыбка застыла на губах, не меняя своей формы…

***

По пути к террасе Аля прошла мимо высоких зеркал, и впервые за много лет не испытала желания отвернуться от своего отражения. Наоборот, она остановилась, разглядывая себя в полный рост. Из зеркала на нее смотрела прекрасная девушка в зелёном платье, расшитом серебряными звездами. Оно ещё не высохло после купания в море, но это только добавляло шарма: ткань соблазнительно облепила стройную фигуру, подчеркивая каждую изящную линию. Рыжие волосы, влажные от морской воды, завивались крупными локонами, обрамляя лицо с правильными чертами. Большие зеленые глаза сияли, словно в них запутались осколки звезд, нежные губы чуть припухли от поцелуев. На шее девушки из зеркала сверкало колье, напоминающее капли росы, а в ушах покачивались серебряные сережки в виде полумесяцев. Тонкий серебряный браслет обвивал запястье, звеня при каждом движении.

Аля подняла руку, и девушка из зеркала повторила ее жест. Коснулась щеки, ощущая под пальцами гладкую кожу без единого изъяна. Погладила себя по волосам, наслаждаясь их шелковистой текстурой.

Воодушевленная своим отражением, Аля решительно направилась к двум девушкам, сидящим у окна. Раньше она никогда бы не осмелилась заговорить с незнакомцами первой – страх быть отвергнутой, осмеянной, раздавленной всегда пересиливал любопытство. Но сейчас она чувствовала в себе новую уверенность, граничащую с дерзостью.

– Добрый вечер, – произнесла она, подходя ближе. – Не возражаете, если я присоединюсь к вам?

Девушки повернули головы, и Аля увидела их лица – удивительно красивые, почти нереально совершенные. Одна – хрупкая блондинка в платье цвета первого снега, а вторая – брюнетка с аметистовыми глазами, от которой исходил слишком терпкий, слишком насыщенный аромат фиалок и предгрозового воздуха.

– Конечно, не возражаем, – улыбнулась светловолосая. Ее хрустальный голос напоминал звон стекла. – Меня зовут Роза. А это Астра, – она кивнула на свою спутницу.

– Александра, – представилась она, присаживаясь рядом на мягкий диван. – Я… я здесь недавно.

– Все мы когда-то были здесь впервые, – загадочно произнесла Роза, поправляя почти белые волосы. – Но это место умеет становиться домом.

– Вы давно… приходите сюда? – спросила Аля, не зная, как правильно задать этот вопрос.

– О, время здесь течет иначе, – Астра повела рукой, и Аля заметила, как свет проходит сквозь ее стеклянные пальцы, озаряя голубоватые вены. – Иногда кажется, что я была здесь всегда.

– А раньше? До того, как вы попали сюда? – Аля не могла сдержать любопытства.

Странная тень промелькнула на лице Астры:

– Раньше? Был ли кто-то до? Вряд ли это имеет значение теперь.

– Я помню… – начала было Роза, но осеклась и покачала головой, словно отгоняя непрошеные воспоминания. – Иногда мне кажется, что я помню что-то. Серые здания, дождь, холод. Одиночество. Но потом… потом я встретила Его, и все изменилось.

От ее мимолетного движения все вокруг наполнилась запахом древней библиотеки, словно, заговорив о себе прошлой, Роза открыла книгу собственных воспоминаний, такую же хрупкую, драгоценную и потерянную в тумане времени.

– Его? – сердце Али забилось чаще. – Ноктюрна?

Девушки переглянулись, и Астра тихо рассмеялась:

– У каждой из нас свой Ноктюрн. И для каждой он выглядит по-своему.

– Но это… – Аля запнулась, не зная, как объяснить свою мысль. – Это один и тот же… человек? Или их много?

Роза загадочно улыбнулась:

– А есть ли разница? Важно лишь то, что мы чувствуем. Что он дает нам то, чего мы жаждем больше всего.

Аля хотела спросить что-то еще, но в этот момент к ним подошел высокий мужчина в элегантном черном костюме. Аля почти не различила его лицо, будто подтертое ластиком. Он протянул руку Астре:

– Позволите пригласить вас на танец?

Она улыбнулась и вложила свою ладонь в его:

– С удовольствием, мой принц.

Они удалились в центр зала, где музыкант за роялем как раз начал играть новую мелодию – более медленную, обволакивающую.

– Это он? – шепотом спросила Аля у Розы. – Ее Ноктюрн?

– Для нее – да, – тихо ответила Роза. – Для меня он выглядит иначе. Темноволосый. С глазами цвета горького шоколада.

– А для меня… – начала Аля, но запнулась, увидев, как на лице Розы на мгновение промелькнуло что-то… нечеловеческое. На долю секунды маска соскользнула, показав что-то под ней – что-то пустое и холодное; даже ее глаза потемнели, а зрачки расширились, будто являя ее демоническую сущность.

Но наваждение тут же исчезло. Перед ней снова сидела прекрасная девушка с бледно-голубыми глазами и загадочной улыбкой.

– Для тебя он тот, кого ты ищешь всю свою жизнь, – закончила за нее Роза. – Тот, кто сможет заполнить пустоту внутри.

К ним подошел еще один гость – такой же безликий молодой человек, одетый в темно-бордовый костюм с черной рубашкой.

– Роза, – произнес он нежно, – я искал тебя везде.

Та вспорхнула со своего места с нечеловеческой грацией бабочки:

– Прости, дорогой. Я заговорилась с новой подругой.

Она повернулась к Але:

– Это был чудесный разговор. Надеюсь, мы еще увидимся.

И они удалились, оставив Алю в одиночестве у окна. Она смотрела им вслед, чувствуя смесь восхищения, зависти, легкого беспокойства и непонятного, безотчётного страха.

Но не осталось времени разбираться в этой путанице чувств. К ней уже направлялся еще один незнакомец – высокий мужчина в строгом сером костюме с серебряной булавкой для галстука в виде полумесяца.

– Нечасто вижу здесь новые лица, – сказал он, присаживаясь рядом. – Вы недавно в нашем обществе?

Аля повернулась к нему, готовая продолжить разговор, но в этот момент что-то дернуло ее, словно невидимый крючок вцепился в самую душу и потянул назад, прочь из дворца, прочь из сна…

***

– Аля! Александра! Да проснись же ты наконец!

Мамин голос ворвался в сон, разрушая волшебство момента. Аля открыла глаза и увидела склонившуюся над ней мать – стройную, подтянутую, с ярким макияжем, несмотря на выходной день.

– Мам? – Аля попыталась вновь закрыть глаза, но мама решительно стянула с нее одеяло.

– Уже почти час дня! Ты весь день проспишь, а потом опять всю ночь не сможешь уснуть. Давай, поднимайся, хватит валяться. Поедем в торговый центр, развеешься хоть.

Аля застонала от этой перспективы. Она ненавидела походы по магазинам. Ненавидела примерочные с их безжалостными зеркалами, показывающими каждый недостаток ее тела. Ненавидела навязчивых продавщиц, которые с плохо скрываемым разочарованием говорили, что «этот размер закончился». Ненавидела стоять рядом с матерью – такой стройной, такой уверенной в себе – и чувствовать на себе осуждающие взгляды прохожих, несомненно, думающих: «Как у такой красивой женщины могла вырасти такая…».

– Мам, я не хочу, – пробормотала Аля, пытаясь вернуть одеяло. – Давай в другой раз.

– Никаких «в другой раз»! – Мама была непреклонна. – Тебе нужно выбраться из дома. Посмотри на себя – бледная, как поганка, все время только и делаешь, что спишь да рисуешь свои картинки. Выходной день на дворе! Нужно проветриться!

Аля неохотно села на кровати, чувствуя, как сон – прекрасный, волшебный сон – ускользает, оставляя после себя лишь смутное ощущение счастья и легкую грусть.

– Хорошо, – сдалась она. – Дай мне хотя бы полчаса, чтобы собраться.

– Двадцать минут, – отрезала мама, направляясь к двери. – И не вздумай снова заснуть!

Когда дверь за ней закрылась, Аля откинулась на подушки, глядя на портрет над кроватью. Девушка на рисунке все еще улыбалась ей, но теперь немного грустно, словно тоже сожалела о прерванном сне.

Аля потянулась за телефоном. Ей вдруг вспомнился тот эпизод в коридоре психологического центра, когда Роман выходил из кабинета Агаты. Разве не странно, что во сне она встретила Ноктюрна – точную копию Романа, только более… светлую?

Дрожащими пальцами Аля открыла диалог с Романом в мессенджере. Скудная переписка – несколько ее сообщений по поводу их злополучного совместного проекта, на которые он отвечал односложно или вовсе игнорировал.

Сердце колотилось где-то в горле, когда она набирала новое сообщение:

«Привет. Извини за странный вопрос, но тебе нравится заниматься с психологом Агатой? Она действительно помогает?»

Палец завис над кнопкой «отправить». Что она делает? Ее сочтут за сумасшедшую. Ее будут еще больше высмеивать. Роман, скорее всего, покажет это сообщение Полине, и та устроит ей новый ад в школе.

Но что-то внутри – то самое чувство уверенности, которое она испытывала во сне – подтолкнуло ее нажать на кнопку.

Сообщение отправилось. Аля в ужасе уставилась на экран, понимая, что натворила. Может быть, еще не поздно удалить?

Она нажала на сообщение, готовясь выбрать опцию «удалить для всех», но в этот момент под ником Романа появилась надпись «онлайн».

Он увидит. Он обязательно увидит. Паника волной накрыла Алю, сердце забилось быстрее, ладони мгновенно вспотели, а в горле образовался ком.

Что она наделала? Зачем отправила это дурацкое сообщение? Как теперь смотреть ему в глаза в школе?

Секунды тянулись как часы. Она не могла оторвать взгляд от экрана, ожидая, когда появятся заветные слова «печатает сообщение». Но вместо этого под именем Романа вдруг появилась надпись «был в сети».

Он ушел. Даже не прочитал ее сообщение – две галочки так и не появились под текстом – а просто вышел из мессенджера.

Аля почувствовала укол разочарования. Конечно, она ожидала, что он проигнорирует ее вопрос. Но то, что он даже не удосужился прочитать сообщение, почему-то задело еще сильнее.

– Аля! – донесся из коридора голос матери. – Ты собираешься?

– Да, мам, – откликнулась она, откладывая телефон. – Уже иду.

Может быть, это и к лучшему. Может быть, шоппинг действительно поможет ей отвлечься от этих странных мыслей, от навязчивой идеи, что Роман и Ноктюрн как-то связаны, что Агата может быть частью этой загадки.

***

Торговый центр «Заря» был одним из немногих современных зданий в старом центре Зимнеградска. Четырехэтажное строение из стекла и металла возвышалось над маленькими кирпичными домами и панельками, как космический корабль, приземлившийся посреди прошлого века.

Аля вместе с мамой вошла через главный вход, украшенный мельтешащими рекламными вывесками: девушками с болезненно идеальной модельной внешностью и приторно счастливыми семьями – именно такие обычно прятали за улыбками постоянную боль и разлады. В холле их встретил знакомый гул голосов, надрывные звуки музыки, льющейся из динамиков, и сладкие запахи – смесь духов, еды из фуд-корта и сахарной ваты.

Этот аромат мгновенно перенес Алю на десять лет назад – когда ей было шесть, и мама привела ее сюда на аттракционы. Тогда это здание казалось ей настоящим дворцом – огромным, сияющим, полным чудес. Они катались на карусели, ели большую розовую сахарную вату и мороженое в вафельных рожках. Мама смеялась, фотографировала ее, а потом они вместе рассматривали отражения в зеркальных стенах, корча смешные рожицы.

Тогда Аля не боялась зеркал. Тогда она не презирала свое отражение.

– Пойдем в «Модный квартал», – Мать уверенно направилась к эскалатору. – Я видела там отличные блузки со скидкой.

Аля послушно следовала за матерью, разглядывая витрины магазинов. Группка подростков примерно ее возраста толкалась у кофейни, громко смеясь над чьей-то шуткой; молодые мамы с колясками сидели на скамейках у фонтана; пожилая пара медленно двигалась вдоль витрины ювелирного магазина, что-то обсуждая. Обычная, повседневная жизнь. Настоящая, земная, скучная. Без волшебства, без чудес, без идеальных двойников и ночных поцелуев со вкусом морской соли под светом луны.

– …а потом я ей говорю, знаешь, Маш, эту коллекцию разобрали в первый же день, так что нечего теперь ныть…

Голос матери доносился до нее словно сквозь вату. Аля кивала в нужных местах, делая вид, что слушает, но мысли ее витали далеко – в таинственном дворце, где ее ждал Ноктюрн. Где ее ждал идеальный мир, созданный специально для нее.

– …и представляешь, она согласилась! Дала мне скидку в тридцать процентов! Я просто в шоке была…

Серый промозглый день заглядывал сквозь стеклянную крышу атриума, окрашивая все вокруг в бледные, тусклые тона. Люди двигались как в замедленной съемке, их лица казались размытыми, бесцветными.

– Аля! Ты меня вообще слушаешь? – голос матери выдернул ее из задумчивости.

– Да, мам, конечно, – автоматически ответила она, как делала десятки раз до этого.

– И что я сейчас сказала? – Мать остановилась, скрестив руки на груди.

– Э… что-то про скидку в тридцать процентов?

Мать закатила глаза:

– Это было десять минут назад! Я спросила, хочешь ли ты зайти в кафе перед тем, как мы начнем ходить по магазинам.

– А, да, конечно, – Аля попыталась улыбнуться. – Было бы здорово.

Но в глубине души она знала, что ни кафе, ни магазины, ни весь этот торговый центр не могли дать ей того, чего она действительно желала.

***

Бутик «Модный квартал» встретил их ярким светом и громкой музыкой. Консультантка – девушка с идеальной укладкой и вычурным макияжем – тут же метнулась к маме, заметив в ней потенциальную покупательницу. Они мгновенно погрузились в обсуждение новой коллекции, тенденций сезона и скидочных акций, а Аля просто стояла среди вешалок с одеждой, глядя сквозь них, как на пейзаж сквозь стекло автомобиля.

Её мысли витали где-то между сном и явью. Перед глазами все ещё стоял светящийся силуэт Ноктюрна, а губы помнили вкус его поцелуев – сладких, слегка солоноватых от морской воды. Здесь, в царстве обыденности, она ощущала себя чужеродной. Словно проснулась посреди спектакля на сцене, не зная ни своей роли, ни текста.

Мать протягивала ей какие-то блузки, юбки, платья – каждые несколько минут что-то новое. Аля механически кивала или качала головой, не вникая в вопросы. Даже не заметила, как почти за раз выпила целую бутылку воды – напоминание о ненавистном физическом теле, нуждающемся в поддержании жизни.

«Когда же закончится этот день?» – мысленно взмолилась Аля, глядя в окно на серое небо. Минуты тянулись, как патока – густые, вязкие, бесконечные. Каждый момент здесь будто украли из времени, которое она могла бы провести в объятиях Ноктюрна.

Голоса вокруг сливались в монотонный шум. Продавщицы, покупательницы, мать, музыка из колонок – все это становилось фоновым гулом, в котором тонули её мысли. Только одна оставалась ясной, как свет маяка среди тёмного моря: скорее бы ночь, скорее бы сон, скорее бы снова туда.

– Алька, смотри какое платье, – Мать держала в руках изумрудно-зелёное платье, расшитое серебряной нитью. – Может, примеришь? Оно бы так подошло к твоим глазам.

Аля вздрогнула. В похожем платье она танцевала с Ноктюрном – словно отголосок того мира проник в жестокую, серую реальность, дразнил и манил её.

– Нет, мам, – она покачала головой. – Не думаю, что оно на меня налезет.

– Ну что ты такое говоришь, – улыбнулась мама, не замечая горечи в голосе Али. – Это сорок восьмой размер, должно подойти.

Аля устало вздохнула:

– Мам, ну зачем? Я всё равно никуда не хожу. А в школу в таком не походишь.

– А новогодние праздники? – не сдавалась мать. – Уже скоро декабрь. Неужели не хочешь выглядеть красиво?

«Только во снах я выгляжу красиво!»

– Я не собираюсь ни на какие вечеринки. И ты знаешь это.

– Ты слишком замкнулась в себе, – Мать поджала губы. – Нельзя всё время сидеть дома. Тебе нужны друзья, общение.

– У меня есть друзья, – соврала Аля. – И общения мне хватает.

– Ну хорошо, дело твоё, – мать сдалась неожиданно легко. – Я в примерочную. Подождёшь тут?

Аля послушно кивнула, радуясь, что тема закрыта. Но когда мать скрылась за занавеской с охапкой одежды, Але вдруг стало совсем невыносимо здесь больше находиться. Духота, запах новых тканей и духов, непрекращающаяся музыка – всё это давило на нервы и душило.

Она шагнула к примерочной, собираясь сказать матери, что подождёт снаружи. И случайно увидела себя в большом зеркале, установленном так, чтобы покупательницы могли рассмотреть наряды со всех сторон.

Мерзкое, безжалостное стекло сразу явило всю правду – бесформенную фигуру, скрытую под мешковатым свитером, массивные бёдра в старых джинсах, двойной подбородок, который она всё время пыталась скрыть, опуская голову. Круглое бледное лицо с россыпью подростковых прыщей – как болезненное пятно среди ярких красок бутика.

В животе разверзлась чёрная дыра, поглощающая все чувства, кроме отвращения. «Уродина. Жирная, неуклюжая уродина».

– Мам, – позвала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Я пока похожу по магазину, ладно?

Из-за занавески донеслось невнятное «угу», и Аля выскочила из бутика, глотая подступающие к горлу слезы. Ноги сами понесли её к выходу, подальше от зеркал, от людей, от собственной ненавистной реальности.

***

Октябрьский дождь, мелкий и холодный, сразу облепил лицо ледяной плёнкой. Аля не обратила внимания – внутреннее жжение было сильнее внешнего холода. Она остановилась у ворот торгового центра, не зная, куда идти дальше. Домой? Но там опять придётся ждать ночи, сталкиваться с отцом, а потом и с матерью, играть роль нормального человека. Может быть, можно просто где-то пересидеть этот день? Дождаться темноты и…

Её взгляд скользнул к площадке перед входом в торговый центр и внезапно замер. Под небольшим навесом, за декоративными кустами, стояла скамейка. И на этой скамейке…

Мир вокруг словно застыл. Время остановилось. Воздух в лёгких превратился в лёд.

На скамейке, прямо у всех на виду, сидели Роман и Полина. Сидели так близко, что между ними не поместился бы даже лист бумаги. Его рука лежала на её тонкой талии, а её пальцы запутались в его изящных тёмных кудрях. А их губы… их губы слились в поцелуе, глубоком и страстном, словно для них не существовало ничего в целом мире, кроме друг друга.

Это был не первый их поцелуй – Аля поняла это сразу. Слишком порывистые движения, слишком точное понимание желаний друг друга. Они целовались жадно, отчаянно и дерзко, как люди, которые делали это десятки раз и никогда не насытятся. Полина в своём нежно-бежевом пальто казалась хрупкой фарфоровой статуэткой в уверенных руках Романа.

Внутри Али что-то оборвалось – тонкая, хрупкая ниточка надежды, которую она даже от себя скрывала. Надежды на то, что может быть… может быть, однажды Роман увидит её. По-настоящему увидит, заглянет за неказистую внешнюю оболочку и заметит ту прекрасную Александру из снов.

Теперь она знала, почему он даже не прочитал её сообщение. Почему всегда игнорировал её присутствие. Почему никогда не замечал её отчаянных попыток добиться хоть капли его внимания.

Черная, густая ревность затопила сердце. Отравленные стрелы зависти вонзились в самое нутро. Ненависть к Полине – такой красивой, такой успешной, такой совершенной – вспыхнула с новой силой.

«Почему она? Почему всегда она?»

Обида и боль душили, не давая вдохнуть. Дождь усилился, но Аля не замечала ледяных капель, стекающих за воротник. Внутри бушевал огонь, пожирающий всё – самооценку, надежды, силы.

Полина что-то прошептала Роману на ухо, и он улыбнулся – не той холодной улыбкой, которую видела Аля в школе, а настоящей, тёплой, преображающей его лицо. Улыбкой Ноктюрна.

Это было уже слишком. Слёзы, которые она так долго сдерживала, хлынули потоком. Аля резко развернулась и бросилась обратно в здание торгового центра, надеясь, что дождь смоет с лица следы позорной слабости.

Мать обнаружилась у кассы, с полными руками разноцветной одежды. Заметив дочь, она удивленно подняла брови:

– Ты где была?

– В магазине, – Аля старалась говорить ровно, но голос предательски дрожал. – Сказала же, что похожу.

– Правда? – Мать выглядела искренне удивлённой. – А я и не заметила, что ты куда-то уходила.

Удар был такой силы, словно мать хлестнула её по лицу. Не заметила? Не заметила, что родная дочь покинула магазин? Её просто не существовало в реальности этой женщины?

– Я выходила, – упрямо повторила Аля, смаргивая новую волну слёз.

– Буду знать, – равнодушно ответила мать, протягивая карту кассиру. – Хорошо, что вовремя вернулась. Сейчас расплатимся и пойдём в тот новый магазин в северном крыле. Ты видела, какие там сапоги в витрине?

Аля молча кивала, не слушая. В голове стучала только одна мысль: скорее домой, скорее бы ночь, скорее бы снова заснуть и оказаться там, где её любят. Где она красива. Где губы Ноктюрна касаются только её губ, а не змеиного жала Полины.

***

Дома Аля не сказала ни слова. Сбросила мокрые кроссовки, пробормотала что-то о домашнем задании и скрылась в своей комнате.

Но стоило закрыть дверь, как накопившиеся эмоции прорвали плотину контроля. Из груди вырвался сдавленный стон, больше похожий на рык раненого зверя. Она упала на кровать, впиваясь ногтями в покрывало.

«Почему? Почему я? Почему со мной всё всегда так?»

Отчаяние сменялось злостью, злость – горечью, горечь – ненавистью к себе. Всё сливалось в тугой узел в груди, не находя выхода.

Сцена на скамейке всплывала перед глазами снова и снова – изящные пальцы Полины в его волосах, его рука на её талии, их слившиеся губы. Чужое счастье, которого она никогда не узнает – здесь, в реальном мире.

В какой-то момент Аля поднялась с кровати и, словно в трансе, вышла из комнаты. Ноги сами принесли её на кухню, к шкафчику, где хранился запретный клад – коробка с дорогими шоколадными конфетами, которую Костровы привезли ещё из Москвы.

Она схватила всю упаковку и вернулась в комнату, не заботясь о том, что её могут увидеть. Конфеты – одна за другой – исчезали во рту, оставляя приторно-сладкий привкус. Аля глотала их почти не жуя, не чувствуя вкуса, стремясь просто заполнить пустоту внутри.

– Алька, ты что… – мать остановилась в дверном проёме, глядя на пустеющую коробку и заплаканное лицо дочери.

– Ничего, – глухо ответила Аля, отправляя в рот очередную конфету.

– Отличная диета, – усмехнулась мать, облокотившись о дверной косяк. – А кто тут хотел похудеть? От конфет ты точно не похудеешь, милочка.

Аля резко вскинула голову. Злость, обида, разочарование – всё смешалось в этом взгляде.

– Какая разница? – процедила она сквозь зубы. – От одной коробки я толще не стану.

Мать покачала головой, но ничего не сказала. Просто развернулась и ушла – так же, как всегда уходила от проблем дочери, делая вид, что их не существует.

Аля дожевала конфеты, почти не ощущая приступа тошноты от переедания сладкого, и швырнула пустую коробку в угол комнаты. Затем встала, подошла к окну и задёрнула шторы, оставив комнату в полутьме.

День ещё не закончился, но она уже не могла терпеть реальность ни минуты. Поскорее разделась, не включая света, натянула пижаму, забралась под одеяло и закрыла глаза.

«Забери меня отсюда, Ноктюрн. Забери меня туда, где я счастлива».

***

Музыка обволакивала роскошный зал, отражаясь от стен и создавая удивительный акустический эффект – словно играл не один рояль, а целый оркестр невидимых инструментов. Бал был в самом разгаре; десятки пар кружились в центре зала, как экзотические цветы, колышущиеся под порывами ветра.

Аля стояла у входа, упиваясь каждым мгновением. Здесь она снова чувствовала себя живой – в своём изящном теле, в великолепном платье из изумрудно-зелёного шёлка, с локонами медно-рыжих волос, ниспадающих на обнажённые плечи.

В воздухе витал сложный аромат, состоящий из цветочных духов танцующих дам, лёгких мужских одеколонов, свежей выпечки с накрытых столов у стен и едва уловимой нотки морской соли, проникающей через открытые на террасу двери. На усеянном свечами столе возвышалась башня из хрустальных бокалов с искрящимся напитком, напоминающим шампанское, но с более сладким, фруктовым запахом.

Пары, скользящие в сложной хореографии вальса, больше не казались жуткими восковыми куклами, как в первый раз. Сейчас она видела в них таких же гостей, как сама – прекрасных, утончённых, грациозных. Их движения по-прежнему оставались слишком идеальными, улыбки – слишком эфемерными, а в глазах иногда мелькало странное свечение, но это всё не вызывало страха – наоборот, притягивало и зачаровывало.

Призрачные танцоры (что-то внутри неё всё ещё называло их так) двигались по странным узорам на полу – звёздным лабиринтам и кругам. Символы бессознательного, внутренних архетипов, вечного движения души по лабиринту жизни.

В какой-то момент она заметила его – Ноктюрна, стоящего у колонны на другом конце зала. Чёрный костюм с серебряной отделкой, тёмные волосы, скульптурные черты лица. Он смотрел прямо на неё, и в его взгляде Аля читала восхищение, нежность и неуловимую тайну, которой он ещё не поделился с ней.

Не раздумывая ни секунды, она пересекла зал. Глаза танцоров следили за ней, некоторые кивали, улыбались, как старые знакомые, хотя она не помнила, чтобы когда-либо говорила с ними. С каждым шагом её уверенность росла. Вновь ничего не осталось от застенчивой девочки, боящейся собственной тени. В мире снов она была королевой.

– Я скучал по тебе, Александра, – Ноктюрн протянул ей руку.

Аля улыбнулась, опьяненная его присутствием. Мысли о Романе и Полине, такие болезненные ещё несколько часов назад, растаяли без следа. В конце концов, какое значение имеет реальный мир, когда есть этот?

– Слышишь музыку? – прошептала она, касаясь его руки. – Она не такая, как обычно. Сегодня играет кто-то другой.

Ноктюрн слегка нахмурился:

– Да, это не я. Мать настояла, чтобы играл дядюшка Робер.

– Дядюшка Робер?

– Старый учитель музыки, – небрежно ответил Ноктюрн. – Очень технично играет, но ему не хватает… чувства. Страсти.

Его последнее слово заставило её сердце биться чаще.

– Я хочу танцевать! – вдруг воскликнула Аля, чувствуя, как внутри просыпается неведомая ей раньше дерзость. – Но не здесь. Там!

Она указала на возвышение, где играл худощавый пожилой мужчина в старомодном фраке; длинные сухие пальцы порхали над клавишами, словно экзотические птицы.

Ноктюрн удивленно поднял брови:

– На сцене?

– Да! – Аля сама не узнавала себя, но ощущение свободы и смелости было таким пьянящим, что она не могла сопротивляться. – Прямо там! Чтобы все видели.

Она схватила его за руку и потянула через зал, лавируя между танцующими парами. Ноктюрн позволил увлечь себя, с лёгким удивлением и восхищением последовал за ней. Они поднялись на полукруглую сцену, где, помимо рояля, стояли и другие музыканты – со скрипками, виолончелью и мистическим инструментом, похожим на арфу, но с более неземным звучанием.

Аля встретилась взглядом с пианистом – седым стариком с длинным аристократичным лицом. Он не выказал ни удивления, ни неодобрения – просто кивнул, словно ожидал их появления, и продолжил играть.

Но что-то изменилось в музыке – она стала более страстной, более волнующей, будто появление Али и Ноктюрна вдохнуло в неё новую жизнь. Яркие, пронзительные ноты взмывали под потолок, отражались от хрустальных люстр и возвращались вниз, обволакивая танцующих.

Ноктюрн притянул Алю к себе, положил руку ей на талию. Его прикосновение обжигало даже сквозь ткань платья. Он прижал её ближе, и они начали двигаться – сначала медленно, привыкая к пространству и друг к другу, затем всё быстрее, всё свободнее.

Они кружились по сцене среди музыкантов, не обращая внимания на любопытные взгляды. Ноги Али едва касались пола – она словно парила в объятиях Ноктюрна, ведомая его уверенными, сильными руками.

Краем глаза она заметила, что другие пары остановились и теперь наблюдали за ними. Дядюшка Робер играл с закрытыми глазами, полностью отдавшись музыке. Мелодия ускорилась, стала более драматичной, более головокружительной.

Ноктюрн закружил её в невероятно сложном па, требующем полного доверия и самоотдачи. Аля поддалась, следуя за ним без страха и сомнений, ощущая, как её тело движется в полной гармонии с партнером.

Зрители взорвались аплодисментами. Сначала робко, отдельными хлопками, потом всё громче и увереннее, и наконец разразились бурей оваций. Аля никогда раньше не была в центре внимания – всю жизнь она пыталась стать невидимой, слиться с фоном, не привлекать лишних взглядов, которые всегда казались ей осуждающими. Но сейчас…

Сейчас она упивалась этим вниманием. Каждый хлопок, каждый восторженный возглас наполнял её новой энергией. Она подняла руку, и Ноктюрн мгновенно подхватил движение, закружив её так, что подол платья взметнулся изумрудным колоколом.

Они двигались всё быстрее и быстрее, сливаясь с музыкой в единое целое. Зал вокруг превратился в размытое пятно из цветов, света и звуков. Существовали только они вдвоём – и музыка, несущая их всё выше и выше.

Когда финальный аккорд громом разорвал воздух, они замерли в центре сцены – тяжело дыша, глядя друг другу в глаза. Ноктюрн крепко держал её за талию, Аля обвивала руками его шею. Мгновение растянулось в вечность, наполненную только их дыханием и биением сердец.

– Мне нужно показать тебе кое-что, – прошептал Ноктюрн, когда они наконец вырвались из аплодирующей толпы. – Место, которое знаю только я.

Он взял её за руку и повёл через анфиладу комнат и коридоров, всё дальше от шума бала, от музыки и голосов. Они поднимались по тайным лестницам, использовали потайные двери, двигались через узкие проходы, едва освещенные тусклым светом редких свечей.

– Куда мы идём? – с лёгким волнением спросила Аля.

– На крышу, – ответил Ноктюрн, сжимая её руку. – Мать запрещает подниматься туда – говорит, что это опасно. Но я часто прихожу сюда, когда хочу подумать… или сочинить новую мелодию.

– Дерзкий мальчик, – рассмеялась Аля, следуя за ним по узкой винтовой лестнице. – Нарушаешь запреты?

– А ты разве нет? – он обернулся, и в полутьме его глаза сверкнули глубокими колодцами, в которых отражались звёзды.

Аля улыбнулась:

– Когда я с тобой, мне кажется, что никаких запретов вообще не существует.

Последние ступеньки вывели их к маленькой деревянной двери. Ноктюрн нажал на скрытый механизм, и дверь бесшумно открылась, выпуская их в ночь. Крыша дворца представляла собой сложную композицию из башенок, шпилей и мостиков. Они вышли на широкую террасу, огражденную низкой балюстрадой из белого камня. Отсюда открывался захватывающий дух вид на весь мир снов.

Аля замерла, поражённая этим пейзажем. Прямо под ними расстилались сверкающие сады, в которых деревья пестрели крошечными звездами вместо листьев. Дальше виднелись холмы, переливающиеся всеми оттенками синего и фиолетового, как будто вылепленные из самого света. А на горизонте – море, безграничное, бескрайнее, отражающее звёзды и луну, парящую над миром серебряным стражем.

Удивительно чистый воздух напитался тонкими терпкими ароматами. Из сада доносились приглушённые звуки музыки – но не той, что играли на балу, а более древней, более мистической, словно сам мир напевал старинную колыбельную.

– Это… невероятно, – выдохнула Аля, не находя других слов.

Ноктюрн встал рядом, их плечи соприкоснулись.

– Я часто прихожу сюда, когда не могу найти вдохновение, – сказал он тихо. – Здесь оно всегда находит меня само.

Аля повернулась к нему, и в этот момент поняла, что не может больше сдерживаться. Обвила руками его шею и притянула к себе. Их губы встретились в поцелуе – более страстном, более глубоком, чем на берегу моря.

Ноктюрн не сопротивлялся – наоборот, он обнял её крепче, притягивая так близко, что она чувствовала биение сердца через ткань его пиджака и собственного платья. Его руки скользили по её спине, спускались к талии, вновь поднимались, оставляя после себя дорожки электрических импульсов.

Аля потерялась в этом поцелуе. Все мысли, все воспоминания о реальном мире выветрились из головы. Ей казалось, что она вся состоит из ощущений – из тепла его рук, из вкуса его мягких, настойчивых губ, из запаха его кожи, из тяжести его тела, прижимающего её к каменной балюстраде.

Поцелуй становился всё более жарким, всё более требовательным. Её пальцы запутались в его волосах, его ладони крепко держали её за талию. Время исчезло; существовали только они вдвоём, поглощённые вихрем чувств и ощущений.

Когда они наконец оторвались друг от друга, чтобы сделать вдох, Аля увидела в его глазах такое обожание, такую любовь, что сердце едва не выскочило из груди.

– Мне так не хватало тебя здесь, – прошептал Ноктюрн, касаясь губами её виска.

Его губы скользнули ниже, к шее, и Аля запрокинула голову, открывая ему доступ к нежной коже. Ощущение его поцелуев на шее оказалось почти болезненно приятным – каждое прикосновение отзывалось дрожью во всём теле.

– Я больше не хочу просыпаться, – прошептала она, чувствуя, как эмоции переполняют её. – Я хочу остаться здесь навсегда. С тобой.

Ноктюрн на мгновение замер, а потом поднял голову, заглядывая ей в глаза:

– Этого ты действительно хочешь?

В его взгляде мелькнула какая-то тень – что-то между надеждой и тревогой. Но Аля не стала задумываться об этом. Вместо ответа она снова притянула его к себе, и их губы слились в новом, ещё более страстном поцелуе.

***

Звонок будильника безжалостно вырвал Алю из сна. Она резко села на кровати, дезориентированная, не понимающая, где она и что происходит. Сердце колотилось в груди, тело всё ещё помнило объятия Ноктюрна, губы – его поцелуи.

Реальность обрушилась на неё ледяным душем. Комната, тусклый свет сквозь занавески, старый ноутбук на столе, школьная форма, небрежно брошенная на стул. И она сама – снова в теле, которое так ненавидела.

Аля инстинктивно потянулась к телефону, ещё не полностью проснувшись. Экран ожил, показывая список уведомлений. Она пролистнула лишние сообщения пальцем, ища единственное важное – ответил ли Роман?

Не ответил. Не прочитал. Просто проигнорировал, как и всегда.

Горечь комом встала в горле. После волшебного мира снов реальность казалась ещё более серой, ещё более безжалостной. Там – любовь, признание, красота. Здесь – одиночество, отвержение, уродство.

Аля откинула одеяло и с трудом поднялась с кровати. Ноги казались тяжелыми, словно налитыми свинцом. Каждое движение требовало усилий. Мысленно она всё ещё была там – на крыше дворца, в объятиях Ноктюрна.

Подойдя к столу, Аля достала из ящика дневник снов. Бережно погладила обложку, украшенную мистическими символами, затем открыла его на чистой странице и начала писать:

«Сегодня я танцевала с ним перед всеми. Мы были на сцене, и все смотрели на нас, аплодировали нам. Он показал мне крышу дворца – место, куда уходит, когда хочет сочинять музыку. Оттуда видно всё: сады, холмы, море вдалеке. Мы целовались под звёздами. Никогда ещё я не чувствовала себя такой живой, такой настоящей».

Она остановилась, задумавшись. Разрыв между двумя мирами становился всё больше, всё невыносимее. С каждым пробуждением возвращение в реальность давалось всё тяжелее.

«Кто такой Ноктюрн? Почему он так похож на Романа? Что связывает его с Агатой? Я должна узнать правду».

Закрыв дневник, Аля решительно потянулась за телефоном и открыла диалог с Агатой, невольно вздрогнув от вида её гипнотической улыбки на аватарке. В голове зародилась не самая порядочная, но болезненно притягательная идея – она попросит денег у отца якобы на художественные занятия, а сама потратит эту сумму на встречу с Агатой.

Пусть ей придётся впервые в жизни солгать, но за горечью лжи может последовать сладостная правда.

Её укололи сомнения, смешанные с навязчивым чувством вины: внутренний голос прошептал, что это неправильно, нечестно по отношению к отцу, искренне восхищающемуся её талантом, и что сама по себе затея со снами слишком странная, слишком призрачная и эфемерная, как те яблоки на дереве. Но другая, более сильная часть её души жаждала ответов – и была готова рискнуть, чтобы их получить.

Глава 11. «Умереть, уснуть – и только»

Аля не успела осознать, как оказалась во дворце. Просто закрыла глаза в своей комнате, обнимая мягкое одеяло и крепко прижимая к себе дневник снов. В следующий миг уже стояла в укромном уголке дворца, в одно мгновение переместилась из одной реальности в другую.

Новая комната была меньше и уютнее, чем бальный зал. Казалось, её специально создали для двоих. Стены из ткани цвета индиго напоминали ночное небо; в центре высокого потолка висела хрустальная люстра в форме роя светлячков, а мягкий ковёр стелился под ногами, словно облака.

Огромное зеркало в серебряной раме занимало почти всю стену напротив широкого окна. Камин у противоположной стены сейчас не горел, но камни светились изнутри слабым голубоватым сиянием. Прохладный ночной воздух проникал в комнату через раскрытые створки, принося с собой аромат цветущих деревьев из сада и далёкого моря.

В центре комнаты возвышалась широкая кровать с балдахином из лёгкой кружевной ткани, рядом – столик с двумя хрустальными бокалами, наполненными мерцающей жидкостью. Несколько мягких кресел у камина создавали идеальную обстановку для душевных бесед.

Аля глубоко вдохнула, покружилась на месте и внимательно осмотрела убежище. Каждый цвет, каждый запах завораживали её.

– Нравится?

Этот голос заставил вздрогнуть – не от испуга, а от глубокого трепета, всегда охватывающего её при встрече с ним. Ноктюрн, одетый в привычный черный костюм с серебряной отделкой, стоял у открытого окна, опершись о подоконник. Лунный свет эффектно подчёркивал его силуэт, делая его похожим на ожившую гравюру из старинной книги.

– Здесь… волшебно, – Аля обхватила себя руками, словно боялась рассыпаться на части от избытка чувств.

– Я хотел показать тебе место, о котором здесь мало кто знает, – улыбнулся Ноктюрн, отходя от окна. – Только для нас.

Он махнул рукой, и Аля заметила в углу комнаты изящный деревянный мольберт с чистым холстом, а рядом на столике – набор красок и кистей.

– Ты говорила, что любишь рисовать, – Ноктюрн почти беззвучно приблизился к Але. – И я подумал, тебе понравится порисовать здесь. Эти краски особенные, их называют лунными. Я слышал, они созданы из пыли самых сокровенных сновидений.

Аля подошла к столику, рассматривая маленькие флаконы с переливающейся жидкостью. Она взяла один, откупорила – и комнату наполнил аромат весеннего сада после дождя.

– Это невероятно, – выдохнула она, восхищенно глядя на краски.

– Попробуй, – предложил Ноктюрн. – Они никогда не высыхают и меняют оттенок в зависимости от твоего настроения.

Аля взяла лёгкую, как перо жар-птицы, кисть и окунула её в краску цвета закатного неба. Кисть легко заскользила по холсту, оставляя светящийся след с ароматом осенних листьев. Аля погрузилась в рисование и позволила рукам интуитивно следовать за образами из подсознания. На холсте постепенно проявлялось ночное море под луной, роскошный дворец вдали и две фигуры – она и Ноктюрн, застывшие в танце у кромки воды.

Время потеряло свою власть; минуты или часы проносились незаметно. Ноктюрн рядом внимательно наблюдал за работой Али, и она чувствовала его тепло.

– Это прекрасно, – прошептал он, когда она отложила кисть. – Я восхищаюсь твоим видением мира.

Аля повернулась к нему, ощущая, как душа наполняется чем-то горячим и светлым.

– Я просто рисую свои чувства, – ответила она тихо.

– А что ты чувствуешь… сейчас? – в голосе Ноктюрна появились волнующие бархатные нотки.

– Свободу, – ответила Аля без колебаний.

Ноктюрн внезапно взял из её рук кисть и окунул свои пальцы прямо в краску цвета ночного неба.

– Знаешь, эти краски не только для холста, – сказал он мягко. – Ими можно рисовать на любой поверхности… даже на коже. И рисунок останется, пока ты этого желаешь. – Он сделал паузу, его глаза блеснули в полумраке комнаты. – Хочешь… нарисовать что-нибудь на мне? Оно останется между нами и соединит нас во всех мирах и вселенных.

Аля замерла, чувствуя, как по телу разливается жар. Ноктюрн смотрел на неё выжидающе, с надеждой и почти детским любопытством.

– Я… – она запнулась, сглотнула комок в горле. – Да, я бы хотела. Но…

– Но? – он склонил голову набок, изучая её лицо.

– Но я никогда не рисовала… на людях, – она слегка покраснела.

– Тогда я буду твоим первым холстом.

Ноктюрн внезапно начал расстёгивать пуговицы своего пиджака. Плавными, неспешными движениями снял его, аккуратно повесил на спинку ближайшего кресла, затем ослабил серебряную заколку на воротнике белоснежной рубашки.

Аля затаила дыхание, наблюдая, как он расстёгивают пуговицы одну за другой. Никогда раньше она не видела его без пиджака. Рубашка соскользнула с его плеч, открывая взгляду бледную кожу, сияющую в свете люстры. Аля невольно выдохнула, пораженная красотой его тела. Ноктюрн был стройным, но не худощавым – мышцы под кожей двигались плавно, как скрытые волны под гладкой поверхностью моря, а грудь и плечи выглядели творением скульптора.

Он сделал приглашающий жест и подошёл ближе. Повеяло знакомым, любимым ароматом – смесью дождя, морской соли и звёздной ночи. У Али даже пересохло во рту. Она взяла кисть и один из флаконов с ультрамариновой краской, мерцающей серебряными искрами.

– Что… что мне нарисовать? – спросила она, не в силах оторвать взгляд от его груди.

– Всё, что подскажет твоё сердце, – Ноктюрн сделал ещё шаг вперёд. Теперь они стояли почти вплотную, и его обнаженный торс был в нескольких сантиметрах от неё; она ощущала тепло его кожи. – Я хочу носить на себе твоё искусство. Хочу, чтобы частица тебя всегда была со мной.

Эти слова затронули её до глубины души так, что всё внутри затрепетало. Она окунула кисть в ультрамарин и, преодолев робость, коснулась его кожи. Краска легла идеальной линией, светящейся изнутри, как настоящие звёзды на ночном небе. Колкие импульсы пробежали по коже – словно сама вселенная дарила ей свою энергию. Она начала рисовать на его груди созвездия – реально существующие и воображаемые.

Затем перешла к плечам. Из краски глубокого изумрудного цвета начали появляться нотные станы с нотами – мелодии ноктюрна Шопена, той самой мелодии, под которую они танцевали на балу; в реальном мире Аля не слишком разбиралась в музыке, но здесь смогла с лёгкостью представить даже такую сложную композицию.

– Красиво, – прошептал Ноктюрн, глядя на свои руки, покрытые тонкими синими и зелёными линиями, складывающимися в музыкальный узор. – Ты превращаешь меня в произведение искусства.

– Ты и так произведение искусства, – тихо ответила Аля, продолжая творить. – Я только добавляю цвета.

Кисть скользнула по его груди, и она почувствовала его частое сердцебиение под пальцами.

– Здесь становится прохладно, – Аля заметила мурашки на его коже. – Может, разожжём камин?

Ноктюрн резко напрягся, его глаза расширились.

– Нет! – выпалил он слишком резко, но тут же смягчился, явно заметив удивление на её лице. – Прости… Я просто… не люблю огонь.

– Почему? – спросила Аля, отложив кисть.

Ноктюрн отвёл взгляд, нервно коснувшись рисунка на груди, словно проверял, на месте ли он.

– Сложно объяснить, – произнёс он наконец. – Огонь… он уничтожает. Поглощает. Превращает всё в пепел. Даже здесь…

Аля внимательно посмотрела на него, понимая, что за этими словами скрывается нечто большее.

– Ты боишься огня, – это был не вопрос, а утверждение.

Ноктюрн медленно кивнул:

– Да. Это… один из моих страхов. – Он посмотрел на неё с лёгкой улыбкой. – А чего боишься ты?

Аля опустила глаза, повертев в руках кисточку.

– В том мире… в реальности… я боюсь себя, – призналась она тихо. – Боюсь своего тела. Своего отражения в зеркале.

– Почему? – искренне удивился Ноктюрн. – Ты прекрасна.

– Здесь – да, – Аля обвела рукой своё тело, стройное, изящное, идеальное. – Но там… там я не такая. Я ведь уже говорила, что там я… – она запнулась, чувствуя, как горло сжимается от подступающих слёз.

Ноктюрн подошёл ближе, взял её за руки, оставив на её коже следы краски.

– Послушай меня, – сказал он твёрдо. – То, что ты видишь здесь, в этом теле – это настоящая ты. Это твоя душа, твоя суть. А та оболочка, в которой ты существуешь там… это просто временное пристанище. Понимаешь?

Аля кивнула, но сердце всё равно болезненно сжалось.

– Если бы ты видел меня там… – начала она, но Ноктюрн ласково прикоснулся пальцем к её губам.

– Я бы всё равно любил тебя. Только тебя. Всегда.

Эти слова, произнесённые с такой искренностью, с такой нежностью, заставили что-то перевернуться внутри неё.

– Я хочу… – она запнулась, подбирая слова. – Я хочу тоже стать твоим холстом.

Ноктюрн поднял брови:

– Что ты имеешь в виду?

Аля глубоко вдохнула, собирая всю свою смелость, и начала медленно расстёгивать своё платье. Пуговицы, одна за другой, поддавались её дрожащим пальцам. Шёлковая ткань соскользнула с плеч и опустилась к её ногам мягким изумрудным облаком.

Тонкое белье цвета слоновой кости с серебряной вышивкой выгодно подчёркивало фигуру. В зеркале отражалась стройная девушка с фарфоровой кожей и медно-рыжими волосами – Аля, которая существовала только во снах.

– Нарисуй что-нибудь и на мне, – прошептала она, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. – Что-то, что останется между нами навсегда.

Ноктюрн посмотрел на неё с восхищением.

– Ты уверена? – спросил он тихо.

Аля кивнула. Никогда в жизни – ни там, в реальном мире, ни даже здесь, во сне – она не чувствовала себя настолько независимой от страхов и сомнений. Ноктюрн взял кисть и один из флаконов с краской цвета рассветного неба. Его рука даже не дрогнула, когда он коснулся кистью её кожи.

Аля задержала дыхание. Кисть скользнула по её плечу, по ключицам, оставив переливающийся узор из цветов, нот и морских волн; она закрыла глаза, полностью отдаваясь этому чувству. Кисть спускалась всё ниже, к линии бюстгальтера. От каждого прикосновения по всему телу пробегали электрические разряды.

Открыв глаза, она увидела, что Ноктюрн отложил кисть и теперь проводил узоры пальцами, окуная их во флаконы с красками. Его прикосновения стали более интимными, более чувственными. Они оба дышали часто и поверхностно, словно пробежали длинную дистанцию.

– Повернись, – прошептал он.

Она покорилась просьбе, наслаждаясь его отражением в зеркале: рисунками с созвездиями и нотными станами на коже, серьёзным лицом, сосредоточенным взглядом.

Она почувствовала его пальцы на своей спине – они рисовали что-то между лопатками, спускались вдоль позвоночника, оставляя за собой дорожки света и тепла.

– Что ты рисуешь? – спросила она шёпотом.

– Тебя, – ответил он просто. – Такую, какой я вижу. Сияющую. Настоящую.

Ноктюрн обхватил Алю за талию и притянул ближе, его обнажённая грудь коснулась её спины. Было что-то невероятно интимное в том, как их тела соприкасались, как краски с его кожи слегка отпечатывались на её теле.

Ноктюрн наклонился и поцеловал её плечо – так нежно, словно боялся сломать. Затем его губы проследовали вверх, к шее, задержались на чувствительной точке за ухом. Аля тихо застонала от этих новых ощущений, будоражащих голову, и повернулась в объятиях, оказавшись с ним лицом к лицу; от глубокого обожания в его взгляде сердце готово было выпрыгнуть из груди. Его пальцы коснулись её лица, оставляя тонкие линии света на щеках.

– Ты самое прекрасное, что когда-либо случалось со мной, – прошептал он, наклоняясь для поцелуя.

Их губы встретились – мягко, осторожно, словно впервые. Но этот поцелуй был другим, более глубоким, более откровенным, чем все предыдущие. В нём не осталось больше неуверенности или страха – только чистая, искренняя страсть.

Ноктюрн подхватил Алю на руки и перенёс на кровать. Шёлковые простыни приятно холодили разгорячённую кожу. Их тела, покрытые краской, оставляли на белой ткани отпечатки – звёзды, ноты, волны, цветы – всё сплеталось в единое полотно их общего сна.

Аля чувствовала, как тает в его руках, растворяясь в моменте счастья. Мысли о жестокости мира исчезли, уступив место волшебству. Его руки скользили по её телу, изучали каждый изгиб, каждую линию, каждую точку. Она вздрагивала от наслаждения и отвечала тем же – нежно касалась его кожи, оставляя лёгкие узоры.

– Ты всегда видишь меня такой? – спросила она, когда их губы разомкнулись.

– Твоя душа сияет ярче всех звёзд., – он посмотрел ей прямо в глаза.

Эти слова проникли глубоко в её сердце, заставили его затрепетать от счастья и благодарности. Никто и никогда не говорил с ней так – честно, открыто, с таким абсолютным принятием.

Она привлекла его к себе для нового поцелуя, более страстного, более требовательного. Их тела, частично обнажённые, переплетались, даруя друг другу тепло и ласки. Краска на их коже смешалась окончательно в новых, неповторимых узорах – синих и розовых спиралях, серебряных и золотых завитках, зелёных и фиолетовых линиях. Они не заходили слишком далеко, сохраняя границы невинности и чистоты своих отношений, но даже происходящее было столь трепетно, что Але казалось – её сердце не выдержит и разлетится на осколки.

Аля не знала, сколько прошло времени – минуты или часы. В какой-то момент она просто закрыла глаза, позволяя волнам удовольствия накрыть её с головой…

И тут же что-то тяжёлое приземлилось ей на грудь, выбивая воздух из лёгких. Она открыла глаза – и увидела перед собой Рыжика, который вальяжно устроился на её груди, мурча и перебирая лапами, словно замешивая тесто.

Комната, дворец, Ноктюрн – всё исчезло за секунду. Вместо шёлковых простыней осталось только измятое одеяло. Вместо роскошного интерьера – обычная подростковая комната с потёртыми обоями и злосчастным портретом над кроватью. Вместо красок на её коже – пот и тонкая хлопковая ткань пижамы, липнущая к телу.

Реальность обрушилась с беспощадной силой, и в груди поднялась волна отчаяния. Она крепко зажмурилась, тщетно пытаясь вернуться в тот мир, в ту комнату, в те объятия. Но сон уже растворился, как туман под лучами солнца.

Рыжик требовательно мяукнул, напоминая, что пора бы его покормить. Аля со вздохом поднялась и села на кровати, машинально почесывая кота за ухом.

– Ну зачем ты, – прошептала она с горечью. – Ещё немного…

Но было поздно. Дворец снов остался далеко за границей сознания, а вокруг снова сгустилась серая, холодная, безрадостная реальность.

***

Аля медленно снимала пижаму перед зеркалом в ванной. Поворачивалась то одной, то другой стороной, вытягивала шею, разглядывая спину, внимательно изучала руки.

Ничего. Ни единого следа красок Ноктюрна. Никаких созвездий, нотных станов, цветов. Только бледная кожа, усеянная веснушками и высыпаниями. Только раздражающие складки на боках, выпирающий живот, массивные бедра.

Через стекло на неё смотрела чужая девушка. Толстая, неуклюжая, с обрюзгшим телом и потухшим взглядом. Уж точно не та стройная красавица, что любовалась собой в зеркалах прекрасного дворца.

«Это не я. Настоящая я – там, во сне. А это… это уродливая оболочка, временное пристанище».

Аля с силой ущипнула себя за бедро, словно пытаясь выдернуть лишний жир из тела. Кожа мгновенно покраснела. Тошнотворное, липкое чувство ненависти к собственному телу накрыло её с головой. Она отвернулась от зеркала, не в силах больше смотреть на своё отражение.

***

Школьный двор встретил Алю привычным гулом голосов и холодным октябрьским ветром, швыряющим в лицо мелкие капли дождя. После сочных красок во сне родной город казался выцветшей чёрно-белой фотографией. Аля шла механически и глядела вниз, чтобы не встречаться взглядом с другими учениками. В последние дни она всё чаще ловила себя на странной мысли: а что, если реальность снов – и есть настоящая реальность? Что, если именно там её истинный дом, а здесь она просто… застряла? По какой-то ошибке, по какому-то недоразумению.

Чем больше она думала об этом, тем сильнее эта идея казалась ей правдой. Сны были такими яркими, такими последовательными. Там была история, логика, закономерности. А здесь…

Здесь – только боль. Серость. Одиночество. Насмешки. Отчуждение. Здесь – только клетка из плоти, в которую её заперли против воли.

«Может ли человек сойти с ума от снов? Или наоборот – прийти в себя благодаря им?»

Аля больше не была уверена ни в чём. Но одно она знала твёрдо: она хотела вернуться. Хотела остаться там навсегда. С Ноктюрном, с его нежными прикосновениями, с его музыкой, с его любовью. В мире, где её принимали такой, какая она есть на самом деле.

***

Кабинет физики располагался на третьем этаже. Высокие окна выходили на восток, и по утрам здесь обычно было светло и просторно. Но сегодня плотные тучи закрывали солнце, и лишь блеклый свет ламп освещал помещение.

Валентин Олегович – невысокий мужчина в толстых очках – увлечённо чертил мелом на доске формулы, графики и оси координат, усыпляющим голосом зачитывая лекцию.

– Электромагнитные волны представляют собой распространяющееся в пространстве и во времени электромагнитное поле. Скорость распространения электромагнитных волн в вакууме равна скорости света… Кто может сказать, чему именно она равна?

Несколько рук неуверенно поднялись. Аля даже не пошевелилась. Она смотрела на доску, но не видела ни цифр, ни формул. Перед внутренним взором проплывали совсем другие образы – дворец из стекла и камня, звёздное небо, руки Ноктюрна на её коже.

– Правильно, приблизительно триста тысяч километров в секунду, – учитель кивнул Насте Редькиной, которая всегда первая тянула руку и знала ответ почти на любой вопрос. – Запишите, пожалуйста. Это важно. И помните формулу: скорость волны равна произведению частоты на длину волны.

Аля механически выводила в тетради какие-то закорючки, не вдаваясь в их смысл. Голос учителя постепенно превращался в фоновые помехи, ничем не отличимые от шума дождя за окном. Веки тяжелели, тело словно наполнялось свинцом. Голова клонилась вперёд, рука с ручкой замерла над тетрадью. Аля попыталась встряхнуться, но усталость была сильнее.

– Записываем основные положения теории Максвелла… – учитель говорил всё тише, всё дальше. – …При всяком изменении магнитного поля…

Секунды растянулись, превратились в минуты, часы, века… и вдруг неудобная школьная парта исчезла, а вместе с ней растворилась и доска с формулами, физик с его монотонным голосом, одноклассники, серый октябрьский день…

***

В этом просторном помещении, чем-то напоминающем самую первую комнату с французскими окнами и псише, каждая деталь идеально гармонировала с остальными. Высокие стрельчатые окна с тяжёлыми шторами цвета индиго создавали ощущение уюта. Пол из темного полированного дерева был покрыт мягкими коврами. Старинная мебель – изящные кресла с изогнутыми ножками, инкрустированные столики, этажерки с кожаными книгами – дополняла интерьер. В углу комнаты стоял небольшой чёрный рояль с серебряной отделкой. На крышке – подсвечник с тонкими свечами цвета слоновой кости. Напротив – камин из белого мрамора; огонь потрескивал, отбрасывая на стены причудливые тени.

Но больше всего, как и в первой комнате, ее впечатлило огромное зеркало в полный рост с серебряной рамой и инкрустацией. Аля не могла отвести взгляд от своего отражения. В новом платье цвета морской волны с крошечными жемчужинами она выглядела потрясающе: стройная, изящная, с фарфоровой кожей, сияющими глазами и сложной прической.

«Вот моё истинное лицо, моё истинное тело».

В этот момент в дверь деликатно постучали.

– Войдите, – произнесла Аля мелодичным голосом.

Дверь приоткрылась, и в комнату заглянула блондинка в голубом платье – та самая, что встретила ее в самый первый день здесь. Она больше не казалась жуткой или неживой – просто красивая молодая женщина с немного отстранённым взглядом.

– Прошу прощения за беспокойство, – блондинка слегка поклонилась. – Ноктюрн спрашивает, можно ли навестить вас.

По телу Али пробежало волнение. Она кокетливо улыбнулась, поправляя локон:

– Не только можно, но и нужно. Я жду его с нетерпением.

Блондинка снова поклонилась и исчезла за дверью. Через несколько мгновений на ее месте появился Ноктюрн, в своём неизменном чёрном костюме с серебряной отделкой, с растрёпанными кудрями, с мистической улыбкой.

– Александра, – от его голоса будто сам воздух вокруг стал теплее. – Я переживал, что ты резко пропала.

Он протянул к ней руки, и Аля, не раздумывая, шагнула навстречу. Её пальцы почти коснулись его ладони…

Но внезапно воздух вокруг сгустился, как от сильной жары. Стены, потолок, пол – всё начало плыть и размываться. Среди этой пугающей неразберихи, среди растворяющихся сводов дворца Аля услышала чужой, неуместный здесь голос:

– Кострова, проснись! Ты решила спать на уроках вместо Ларинского?

Аля резко вскинула голову, отрываясь от парты. Перед ней вновь была доска, исписанная формулами, а над ней нависал разгневанный Валентин Олегович.

– Я… простите, – пробормотала она, чувствуя, как краска заливает лицо.

– У нас тут урок физики, а не тихий час в детском саду, – процедил учитель. – Может, расскажешь нам, что означает эта формула?

Он ткнул указкой в длинное уравнение на доске. Аля растерянно посмотрела на буквы и цифры, абсолютно ничего не понимая.

– Я… не знаю, – тихо произнесла она.

– Конечно, не знаешь, – вздохнул учитель. – Потому что спишь на моих уроках.

По классу прокатился смешок. Аля съёжилась, пытаясь стать меньше, незаметнее. Но это было бесполезно.

– Кажется, Кострова думает, что сон на уроках поможет ей похудеть, – громко прошептала Полина, сидевшая через проход. – Наивная.

Несколько девочек захихикали. Серёжа Мерин, что-то рисовавший в тетради, скорчил мерзкую рожу и изобразил приступ тошноты.

– Хорошо хоть парту не сломала, – фыркнул он достаточно громко, чтобы слышали все вокруг.

Новая волна смеха. Аля уткнулась в тетрадь, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. Раньше такие комментарии заставляли её плакать. Теперь она просто отстранялась, мысленно возвращаясь в свой дворец, к Ноктюрну.

– А где Рома? – тихо спросила Лиза у Полины. – Опять прогуливает?

– Заболел, – с важным видом ответила Полина. – Температура. Я сегодня отнесу ему домашку и сама приготовлю куриный бульон.

Аля вздрогнула – от фальшивой заботы Полины ей стало настолько горько и стыдно, что она едва сдержала нервный, почти истерический смех.

«Забавно, как она пытается казаться идеальной девушкой…»

Аля вновь опустила глаза в тетрадь. Последние недели пролетели как в тумане. Она пропускала занятия, почти не делала домашние задания, на уроках либо спала, либо сидела с отсутствующим видом, отчего её успеваемость, конечно, упала.

Но ей было всё равно.

Какое значение имели оценки? Какое значение имело что-либо в этой серой, унылой реальности? Ей становилось дурно от одной мысли, что придётся провести здесь всю жизнь – в ненавистном теле, среди людей, которым она безразлична или противна.

Её спасал только один факт – она осмелилась попросить у отца немного денег якобы на занятие в художественной школе, и сегодня вечером у неё назначена встреча с Агатой, для которой она даже сняла со стены портрет-ключ и взяла с собой. Наконец-то она сможет рассказать кому-то о своих снах, о Ноктюрне, о дворце. Агата поможет ей разобраться, что происходит, почему сны стали такими реальными и последовательными.

Может быть, поможет понять, какая связь между Ноктюрном и Романом, и почему она видит во сне идеализированную версию своего одноклассника.

Эта мысль заставила её продержаться до конца уроков. А потом – долгие часы ожидания, пока не наступит время идти к психологу.

***

В кабинете Агаты в центре «Зазеркалье» царила интимная тишина, приглушённое освещение и безупречный порядок. Глазам Али вновь предстали стеллажи с книгами по психоанализу и исследованиям сновидений, антикварный секретер, зеркало в бронзовой оправе и кресло-качалка. На стенах, выкрашенных в глубокий синий цвет, висели знакомые абстрактные картины. Теперь они невольно ассоциировались у Али со сновидениями. Сегодня в воздухе тонко пахло ароматическими маслами – лавандой и бергамотом, успокаивающе действующими на нервную систему. Играла тихая классическая музыка – в этот раз, кажется, фортепианные сонаты Моцарта.

Но больше всего внимание притягивала сама хозяйка: Агата сидела за маленьким письменным столом и просматривала какие-то записи. Тёмные волосы, собранные в элегантный пучок, подчёркивали белизну фарфоровой кожи. Тонкие черты лица, высокие скулы и выразительные синие глаза вызывали невольный трепет, а от глубокого и пронзительного взгляда даже становилось не по себе. Агата вновь была одета со вкусом: кремовая блузка из натурального шёлка, тёмно-коричневая юбка-карандаш, жемчужные серьги-гвоздики, на губах – бордовая помада.

Когда Аля вошла, психолог подняла голову и таинственно улыбнулась.

– Рада видеть вас, Аля. Проходите, садитесь.

Аля неловко опустилась в одно из кресел и положила на колени свой дневник сновидений.

– Я вижу, вы вели дневник по моему заданию, – Агата указала на книжечку. – Можно взглянуть?

Аля с некоторой неохотой протянула ей свой дневник. Тонкие, изящные пальцы Агаты бережно приняли его и раскрыли.

– Я… я не знаю, с чего начать, – произнесла Аля, теребя рукав свитера. – Это всё так странно…

– Начните с начала, – Агата пролистнула несколько страниц. – Расскажите мне о своих снах.

Аля сделала глубокий вдох, собираясь с мыслями.

– Это началось после нашего первого сеанса… в ту же ночь… я как будто оказалась внутри собственного рисунка. Я была там, во дворце, на настоящем балу. И выглядела именно так, как на портрете. Красивой, уверенной в себе, в прекрасном платье…

Она всё говорила и говорила, слова лились потоком, словно где-то внутри прорвало плотину. Она рассказала о дворце, о бале, о прекрасных созданиях, похожих на людей, но не совсем людей. О музыке, о звёздах, о волшебной луне в небе. О море, о пляже, о прогулках по удивительным садам.

И о Ноктюрне. Молодом пианисте, так похожем на Романа (его имя она снова не решилась назвать, вспомнив, что Роман тоже занимается с Агатой) – но более живом, более настоящем и человечном. О его улыбке, его глазах, его мелодиях. О танцах с ним, о разговорах, о поцелуях на пляже под светом луны.

– И… и каждый сон – это продолжение предыдущего, понимаете? – Аля перевела дыхание. – Какая-то история. У неё есть начало, но я не знаю, есть ли конец. Всё так… последовательно, так логично. И настолько реально, что иногда я просыпаюсь и не понимаю, где я и какая реальность настоящая. Я прихожу туда каждую ночь, когда портрет висит над моей кроватью. И мне начинает казаться, что тот мир – настоящий. А этот – просто плохой сон.

Аля смущённо замолчала, внезапно осознав, что говорила не останавливаясь, почти захлебывалась словами. Ей вдруг стало страшно, что Агата сочтёт её сумасшедшей, направит к психиатру, который назначит лекарства, способные уничтожить ее сны.

Но Агата не выглядела испуганной или обеспокоенной. Она продолжала листать дневник, иногда останавливаясь на каком-нибудь рисунке или записи. Только слегка хмурилась, когда натыкалась на упоминания Ноктюрна, словно что-то знала, но потом снова надевала маску мистического спокойствия.

– Вы… вы думаете, что я схожу с ума? – Аля тихо нарушила затянувшееся молчание.

Агата подняла на неё бездонные глаза, в которых, казалось, отражались целые галактики.

– Вы уверены, Александра, что это просто сны? – спросила она вместо ответа, и от этого вопроса по спине Али пробежал холодок.

– А… а что ещё это может быть?

Агата сложила руки на коленях, слегка наклонилась вперёд.

– Вы знаете, сновидения – это не просто случайные образы, создаваемые мозгом во время отдыха. Это чрезвычайно сложный психический процесс, связанный с самыми глубокими пластами нашего бессознательного. Ещё Фрейд говорил, что сон – это королевская дорога к бессознательному. А Юнг развил эту идею, утверждая, что через сны мы можем прикоснуться не только к индивидуальному, но и к коллективному бессознательному – древнему слою психики, содержащему общие для всего человечества архетипы и образы.

Она сделала паузу, как бы давая Але время осмыслить сказанное. Затем продолжила:

– Но что, если граница между сознательным и бессознательным не так отчётлива, как мы привыкли думать? Что, если существуют места – ментальные пространства – где эти границы размываются? Места, доступные только в изменённых состояниях сознания: во сне, в медитации, в глубокой релаксации. Места, которые одновременно и внутри нас, и вне нас. И что, если некоторые люди способны проникать в эти места глубже, чем другие?

Агата говорила тихо, размеренно, но от её слов у Али по коже бежали мурашки.

– Я не думаю, что вы сходите с ума, Александра. Напротив, мне кажется, что вы начинаете видеть реальность более полно и целостно, чем большинство людей.

– Но… это значит… что мои сны… – Аля запнулась, не в силах сформулировать мысль.

Агата мягко улыбнулась:

– Это значит, что ваши сны – это нечто большее, чем просто работа вашего подсознания. Это путешествие. И как любое путешествие, оно может быть опасным без карты и представлений о дальнейшей дороге. – Она снова взяла в руки дневник сновидений. – К счастью, у вас есть и то, и другое.

Агата отложила дневник Али и задумчиво посмотрела на неё:

– Интересно, что образ Ноктюрна так напоминает вашего одноклассника. В психоанализе мы говорим о проекциях – когда подсознание берёт знакомый образ и наделяет его качествами, которые мы желаем видеть в реальном человеке.

Аля вскинула голову, сжавшись от привычного стыда, теперь смешанного со смутной надеждой:

– Это так очевидно? Что я просто… придумала идеальную версию себя, а потом и парня, который в жизни даже не замечает меня?

– Александра, – голос психолога прозвучал мягко и почти торжественно. – То, что вы описываете – не просто фантазия или побег от реальности. Это гораздо значительнее.

Она взяла со столика маленький хрустальный шар – один из многих странных предметов, украшавших кабинет – и задумчиво покатала его между ладонями.

– Карл Юнг говорил о коллективном бессознательном, но он лишь коснулся поверхности. За последние десятилетия исследования продвинулись гораздо дальше, хотя официальная наука не признаёт этих открытий.

Аля заворожённо слушала, чувствуя, как привычная картина мира начинает трещать по швам.

– Что, если реальность многомерна? – Агата положила шар на место и взяла книгу со сложным узором на обложке, напоминающим паутину из тысяч нитей. – Что, если наше сознание – само по себе измерение, связанное с другими измерениями?

Она закрыла дневник сновидений и вернула его Але.

– Существует место – назовём его Тканью Снов. Это не физическое пространство в привычном понимании. Скорее, это… межпространство, созданное коллективным бессознательным всего человечества. Место, где мысли и чувства обретают форму, где законы физики уступают место законам психики. Именно туда вы переноситесь в своих снах, Александра.

Аля оцепенела. Это звучало безумно, нелепо. Как сюжет плохого фантастического фильма или компьютерной игры. Но гипнотические интонации Агаты невольно заставляли верить каждому слову.

– Это… звучит слишком странно, – наконец произнесла она, сжимая в руках дневник. – Как в фильмах про параллельные миры.

Агата снова улыбнулась.

– Странность – понятие относительное. Три столетия назад сама идея телефона показалась бы безумной.

Что-то притягивало Алю в самом облике Агаты. Возможно, удивительная спокойная уверенность во взгляде. Или абсолютная собранность каждого движения, словно она никогда не сомневалась, никогда не боялась. А еще она единственная из всех взрослых никогда не смотрела на Алю с жалостью или пренебрежением.

– Но если… если эта Ткань Снов существует, – медленно произнесла Аля, – можно ли как-то… сделать её реальностью? Перенести сюда? Чтобы не возвращаться из рая в ад каждое утро?

– Вы не понимаете, Александра. Ткань Снов – это и есть реальность. Просто другая, параллельная той, к которой мы привыкли. Не менее реальная, чем эта комната, этот стол, – она постучала пальцами по столешнице, – или ваше физическое тело. Просто иная форма существования, подчиняющаяся иным законам. И вы уже с ней связаны, так как дали согласие на эту связь.

– А можно ли… – Аля судорожно вздохнула, подбирая слова. – Если эта связь уже есть, можно ли мне в реальном мире стать такой, как на Ткани Снов? Или просто… остаться там навсегда?

Выражение лица Агаты не изменилось, но в глазах мелькнула тень горечи.

– Немногие задаются такими вопросами, – тихо сказала она. – Большинство людей даже не подозревают о существовании Ткани Снов, а те, кто знает, редко думают о таких возможностях.

Она встала, неспешно подошла к окну и повернула ручку, прикрывая жалюзи. Комната погрузилась в полумрак, нарушаемый лишь мягким светом настольной лампы.

– Да, такая возможность существует, – Агата вернулась в кресло. – Вы можете стать своей идеальной версией с помощью Ткани Снов. Остаться там навсегда.

Сердце Али забилось быстрее. До этого момента все разговоры о странных мирах и бессознательном казались ей абстракцией, красивой метафорой. Но теперь что-то изменилось. В голосе Агаты звучала такая уверенность, словно они обсуждали поездку в соседний город, а не переселение в параллельную реальность.

– Но это потребует определённой… трансформации, – продолжила Агата, аккуратно подбирая каждое слово. – Вам придётся исчезнуть в реальном мире и полностью перевоплотиться в свой идеальный образ. И все забудут о существовании прежней вас. Вы будете… вырезаны из ткани мироздания.

Она сделала паузу, внимательно наблюдая за реакцией Али.

– Представьте это так: вы навсегда становитесь своим идеальным «я» на Ткани Снов. А в реальный мир на ваше место придёт другая девушка – внешне похожая на ваш идеальный образ, но с другими воспоминаниями, другой личностью. Два мира уравновесятся. Баланс будет сохранён.

Аля пораженно замерла на месте. В голове вихрем кружились мысли.

– В каком плане… исчезнуть? – наконец выдавила она.

Агата не ответила сразу. Она встала, открыла ящик стола, выключила лампу и достала несколько свечей с лёгким ароматом лаванды. Неторопливо расставила их по комнате: одну на столик между креслами, другую на подоконник, третью на книжную полку – и зажгла. Неестественно ровное, почти неподвижное пламя отбросило на стены причудливые тени, отчего уютный кабинет вдруг стал чужим и пугающим.

– Вы сами поймёте, когда придёт время, – мягко сказала Агата, возвращаясь в кресло. – Главное – держать при себе картину с идеальным образом. Она является проходом на Ткань Снов, своеобразной дверью между мирами.

Что-то в размеренных движениях Агаты, в её спокойном тоне, в гипнотическом танце пламени свечей вызывало у Али одновременно доверие и смутную тревогу. На секунду ей почудилось, что откуда-то повеяло гнилыми розовыми лепестками – странное чувство…

– Исчезнуть – то есть… умереть? – прямо спросила она, чувствуя, как холодеет внутри.

Агата улыбнулась – еле заметно, уголками губ.

– «Умереть, уснуть – и только. И сказать, что сном кончаешь ты сердечную тоску и тысячу природных мук, наследье плоти» – процитировала она. – Шекспир был ближе к истине, чем многие думают. Но ответ на ваш вопрос не так прост. Что такое смерть? Прекращение существования? Или переход в иную форму бытия?

Она наклонилась вперёд, и пламя свечи отразилось в её васильковых глазах живыми искорками.

– Погрузитесь глубже в своё бессознательное, Александра. Там вы найдёте ответы на все вопросы.

Аля неуверенно кивнула и достала из сумки свёрнутый в трубочку рисунок – ту самую картину с идеальным образом, которую она нарисовала ещё перед первым сеансом у Агаты.

– Я… я взяла это с собой, – Она протянула картину психологу. – Вы сказали, что она – дверь…

Агата мягко покачала головой, не принимая картину:

– На самом деле, вам не нужна картина, когда я рядом, Александра. Я могу провести вас через эту дверь и без неё.

– Как? – выдохнула Аля.

– Доверьтесь мне, – просто ответила Агата. – Закройте глаза. Расслабьтесь.

Агата снова включила музыку – снова болезненно знакомые ноктюрны Шопена. Сегодня вместо лампы были свечи, но их сияние еще больше уводило от реальности. Аля откинулась в кресле, вытянула ноги, а Агата села рядом на маленький стул.

– Закройте глаза, – попросила она. – Сосредоточьтесь на моём голосе и музыке.

Аля подчинилась. Шопен струился сквозь пространство, обволакивая её, словно тёплое одеяло. Голос Агаты звучал где-то рядом, но при этом будто доносился издалека:

– Дышите глубоко и ровно… Вдох… Выдох… Почувствуйте, как с каждым вдохом ваше тело наполняется теплом и светом… С каждым выдохом уходит напряжение, тревоги, страхи…

Аля погружалась всё глубже. Сознание медленно затуманивалось, мысли становились вязкими, тело наливалось приятной тяжестью.

– Представьте лестницу, ведущую вниз… Десять ступеней, – голос Агаты теперь сливался в единую мелодию с музыкой. – С каждой ступенью вы погружаетесь всё глубже в состояние транса… Десять… Вы делаете первый шаг… Девять… Ещё один шаг вниз…

Аля вновь спускалась по воображаемым ступеням прямо в сердце неизвестности.

– Восемь… Семь… Шесть… Вы спускаетесь всё глубже, с каждым шагом всё дальше от поверхностного сознания…

Аля уже не понимала, где она и как долго длится этот спуск.

– Пять… Четыре… Три… Вы почти у цели… Почти достигли глубин своего подсознания…

Лестница исчезла. Теперь Аля будто плыла в густой, тёплой жидкости – не то в воде, не то в чём-то более вязком.

– Два… Один… Вы достигли самых глубин. Здесь, в этом месте, вы найдёте ответы на все свои вопросы…

Голос Агаты растворился. Шопен смолк. Абсолютная тишина окутала всё вокруг.

А потом Аля открыла глаза.

Она оказалась в огромном круглом зале. Стены, потолок, пол – всё было сделано из зеркал. Бесчисленные отражения уходили в бесконечность, создавая головокружительное ощущение падения во все стороны одновременно. Холодный, мертвенный свет лился сверху, но его источник не различался.

Але сразу захотелось отшатнуться, закрыть глаза, спрятаться. Но что-то остановило её. Она медленно подняла голову и всмотрелась в ближайшее зеркало.

С поверхности стекла на неё смотрела не привычная Аля Кострова – толстая, неуклюжая девочка с тусклыми рыжими волосами и россыпью веснушек. Нет, ей улыбалась рыжеволосая красавица в изумрудно-зелёном платье – та самая девушка с портрета, в которую она перевоплощалась каждую ночь.

Аля подняла руку – двойник повторил движение. Коснулась мягких и шелковистых волос, опустила взгляд на своё тело – такое же, как на картине, как в её снах.

Но странное дело – ожидаемая радость не приходила. Вместо восторга от трансформации Алю охватывал необъяснимый, иррациональный страх – как в первый раз, когда она попала на Ткань Снов и металась по дворцовым коридорам, не понимая, где находится.

Она медленно приблизилась к ближайшему зеркалу. Протянула руку и осторожно коснулась холодной поверхности.

– Что мне делать? – тихо спросила она у своего отражения.

К её удивлению, рыжеволосая красавица улыбнулась – отдельно от Али, самостоятельным движением – и протянула руку. Кончики пальцев отражения прошли через поверхность зеркала, как сквозь воду, и зависли в воздухе перед Алей.

– Ты уже знаешь, что делать, – голос двойника странно напоминал голос самой Али, но звучал более глубоко, мелодично и при этом менее человечно. – Ты уже согласилась стать идеальной версией себя. Теперь осталось лишь завершить процесс и нашу сделку.

Аля замерла, не в силах выразить свои эмоции: страх и восхищение, сомнение и надежду, тоску по неслучившемуся и горечь от несбывшегося.

– Какой ценой? – спросила она, не отводя взгляда от протянутой руки.

– Ты и сама знаешь, – ответило отражение с мягкой улыбкой. – Ты всегда знала.

– А мои… воспоминания? – Аля сглотнула комок в горле. – Если я решу навсегда остаться на Ткани Снов и перевоплотиться в реальном мире… Что будет с моими воспоминаниями? С тем, кем я была?

Отражение склонило голову набок:

– Когда мы окончательно станем единым целым, останутся лучшие воспоминания. Боль прошлого растворится, как туман под лучами восходящего солнца. Только подумай – никаких страданий, никакого отвращения к себе, никакой борьбы с собственным телом. Только свобода, красота и любовь.

– Я… – Аля хотела сказать что-то ещё, но слова застряли в горле.

Ей казалось, что она разговаривает сама с собой – будто часть её сознания отделилась и приняла самостоятельную форму. Или это было нечто иное – сущность с Ткани Снов, пытающаяся заманить её, поглотить, заменить собой?

Аля не знала ответа. Она смотрела в слишком знакомые, но при этом абсолютно чужие зелёные глаза двойника, светящиеся потусторонним внутренним огнём, и чувствовала, как разум разрывается между желанием вновь принять протянутую руку и инстинктивным стремлением отшатнуться, убежать.

Но прежде, чем она успела решиться, мир вокруг снова задрожал, поплыл и растворился.

Аля открыла глаза в кабинете Агаты. Она по-прежнему сидела в кресле, слушая музыку Шопена, а свечи вокруг горели слишком ровным, неестественным пламенем.

Но что-то в ней изменилось. Её охватывало необычайное спокойствие и решимость, словно она действительно нашла ответ на главный вопрос и точно знала, что делать.

Агата сидела рядом, внимательно изучая её лицо.

– Вы поняли то, что увидели? – спросила она тихо.

– Да, – Аля медленно выпрямилась в кресле. На миг даже собственный голос показался чужим, словно говорил кто-то другой. – Мне кажется, я всё поняла.

– Что-то не так? – Агата заметила её замешательство.

– Нет, просто… – Аля покачала головой. – У меня странное чувство. Словно за меня говорит кто-то другой. Но мне так… спокойно. Легко. Как не было уже очень давно.

Агата кивнула:

– Это хорошо. Это значит, что вы на правильном пути.

***

После центра «Зазеркалье» Аля не сразу направилась домой. Вместо этого она пошла через парк – старый, заброшенный парк с высокими облетевшими тополями на фоне серого октябрьского неба. Зимнеградск никогда не был красивым городом. Но сейчас, идя по знакомым с детства улочкам, Аля вдруг увидела его в ином свете, почти как десять лет назад.

Вот старая детская площадка, где она качалась на качелях, когда ей было пять. Бабушка стояла рядом, подстраховывая, хотя Аля уверяла, что справится сама.

«Выше, бабуля, выше!» – кричала она, и бабушка смеялась, а морщинки лучиками разбегались от её глаз.

Вот магазин «Книги», где бабушка покупала ей сказки. Внутри всегда пахло бумагой и типографской краской. Маленькая Алечка выбирала самые красочные, с иллюстрациями, а потом они с бабушкой шли в соседнюю кафешку есть вишнёвые эклеры и пить какао.

Почему-то сейчас, после сеанса с Агатой, эти воспоминания нахлынули с новой силой. Словно часть Али, заглушенная отчаянием и ненавистью к себе, внезапно пробудилась и напомнила, что когда-то Зимнеградск был не чужим, а родным местом. Местом, где она была счастлива – пусть недолго, пусть в раннем детстве, но всё же счастлива. Более того, именно там она впервые познала, что такое счастье, светлое, невинное, беззаботное детское счастье.

И странная мысль вдруг пронзила её: готова ли она потерять эти воспоминания? Исчезнуть из мироздания ради Ткани Снов и Ноктюрна? Отдать своё место в этом мире кому-то, кто никогда не качался на этих качелях, не слушал бабушкины сказки, не рисовал смешных картинок на заборе детского сада?

Она не знала ответа. Но эти мысли продолжали крутиться в голове, пока она шла домой по засыпанным иссушенными листьями улицам.

***

Дома было тихо. Родители ещё не пришли с работы – только Рыжик встретил Алю тихим мяуканьем, требуя ласки и еды. Аля сбросила школьный рюкзак и накормила кота, а затем взяла питомца на руки и прошлась по квартире.

«Исчезну ли я? Или стану кем-то другим? И если да, то что будет с теми, кто меня знал? Забудут?»

Рыжик тихо мурлыкал, прижимаясь к её груди. Аля гладила его, а сама рассматривала дорогие сердцу мелочи – старые фотографии в рамках, самодельные сувениры, книги с её пометками на полях.

Вот рамка с фотографией из летнего лагеря – она в десять лет, ещё не познавшая всей боли, улыбалась и держала охапку полевых цветов. Вот плюшевая обезьянка, сопровождавшая её на жизненном пути еще с раннего детства. Вот старая копилка в виде смешного толстого кота, куда она в детстве складывала все подарочные деньги.

Маленькие кусочки её жизни, её личности. Того, что делало Алю Кострову собой.

В дальнем углу полки что-то блеснуло. Аля подошла ближе, отодвинула книги и достала маленькую деревянную шкатулку, инкрустированную перламутром. Бабушкин подарок на шестой день рождения.

Аккуратно открыла крышку. Внутри лежало несколько детских браслетиков из разноцветных бусин, пара значков из коллекции отца и маленькое круглое зеркальце в серебряной оправе.

Аля взяла зеркальце, повертела в руках. Бабушка говорила, что оно волшебное – если посмотреть в него в полнолунье и загадать желание, оно исполнится. Конечно, это была всего лишь сказка. Но Аля всё равно хранила эту память.

Она поднесла его к лицу и взглянула на своё отражение.

Пухлые щёки. Слишком крупный нос. Тусклые рыжие волосы. Бледные губы. Круги под глазами от недосыпа. Россыпь веснушек, которые она всегда пыталась скрыть.

И снова, как тысячи раз до этого, ей стало физически больно от вида собственного лица. Боль поднялась откуда-то из глубины живота, сжала горло, заставила сердце биться чаще.

Уродина.

Аля положила вещицу и быстро вышла в коридор, где висело большое настенное зеркало. Уставилась на своё отражение – теперь во весь рост. На неё смотрело отвратительное, бесформенное тело, с выпирающим животом, с толстыми бёдрами, рыхлыми плечами, тщетно скрытыми за мешковатой одеждой…

И вдруг ей почудилось, что из зеркала за ней следит кто-то ещё – не она, а… нечто другое. Что-то злобное, нечеловеческое.

– Уродина! – прошипело отражение. – Никому не нужная уродина!

Аля отшатнулась от зеркала, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали. Показалось? Или зеркало действительно заговорило с ней? Она провела ладонью по холодной поверхности стекла, словно пытаясь стереть увиденное, но отражение осталось неизменным – её собственное лицо, искаженное страхом и отвращением.

«Просто разыгравшееся воображение. Просто нервы».

Она моргнула несколько раз, и наваждение рассеялось. В зеркале снова осталась просто она – обычная Аля Кострова, с опущенными плечами и потухшим взглядом.

В горле пересохло. Внезапно ей захотелось проверить свой вес. Не просто захотелось – она почувствовала настойчивую, почти болезненную потребность в этом. Диета, которую она соблюдала последние три недели, наверняка принесла хоть какие-то результаты. Каждая минута борьбы с желанием съесть что-нибудь сладкое, каждое мучительное упражнение – всё это должно было иметь смысл. Хоть какой-то луч надежды в бесконечной тьме.

Она медленно прошла в ванную, стараясь не смотреть в зеркало и на кафельные плитки под ногами. Достала из-под раковины электронные весы, которые обычно прятала от родителей. Мать всегда говорила, что «навязчивое взвешивание – первый признак психического расстройства», но Аля знала, что та просто не понимает. Не понимает, как это – жить в ненавистном теле.

Она сняла одежду, оставшись в одном белье – простом, хлопковом, без кружев и украшений. Глубоко вдохнула, закрыла глаза и шагнула на весы. Знакомое гудение электроники – весы зловеще мигали, готовясь вынести приговор. Аля считала про себя: один, два, три… выдох.

Открыла глаза.

На маленьком цифровом дисплее светились цифры, от вида которых всё внутри похолодело.

На четыре килограмма больше, чем три недели назад, когда она начала диету.

Четыре килограмма.

Мир словно потерял четкость, поплыл перед глазами. Как такое возможно? Она ведь почти ничего не ела! Салаты без заправки, диетические хлебцы, обезжиренный творог… Иногда, конечно, случались срывы – плитка шоколада, коробка конфет, съеденная после поцелуя Романа и Полины, булочка в школьной столовой, когда голод становился невыносимым… Но всё равно – плюс четыре килограмма! Это просто невозможно. Её организм словно вступил в злобный сговор против неё самой и накапливал жир из воздуха.

В ушах зазвенело. В душе Али треснула последняя ниточка надежды, за которую она держалась, последняя вера в то, что усилием воли можно изменить свою жизнь. Что когда-нибудь она проснется и не будет ненавидеть собственное отражение.

Она медленно сползла по стене, прижалась спиной к кафелю. Пол ванной был холодным, но Аля почти не чувствовала этого сквозь накатывающую волну отчаяния. Из глаз хлынули горячие, неудержимые слезы. Соленые капли падали на голые колени, на предплечья, сжатые до синяков.

– Ненавижу, – шептала Аля сквозь рыдания. – Ненавижу тебя. Ненавижу это тело. Ненавижу свою жизнь.

Она не знала, кому адресованы эти слова – себе, миру, какой-то высшей силе, жестоко подшутившей над ней. Подобрав ноги, она обняла колени и раскачивалась взад-вперед, захлебываясь рыданиями. Иногда, сквозь шум в ушах, она слышала собственный голос – жалкий, дрожащий.

– Почему? Почему я? Что я такого сделала?

Аля не помнила, сколько просидела так. В какой-то момент слезы иссякли, оставив после себя опустошение и головную боль. Она поднялась на затекших ногах и на автомате оделась; случайно коснулась живота и поморщилась от отвращения, представив, как колышется жир под кожей.

Она вышла из ванной, словно зомби, и снова оказалась в коридоре. И опять ей померещилось, что из зеркала смотрит кто-то другой – злое, искаженное ненавистью лицо, пародия на её собственное. Черты заострились, глаза превратились в узкие щели, губы искривились в злой гримасе.

– Жирная! Бесполезная! – голос существа напоминал металлический скрежет. – Никто тебя никогда не полюбит! Особенно в этом теле!

– Перестань, – Аля сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. – Замолчи.

Отражение засмеялось – безумным, издевательским смехом.

– Отвратительная! Ты думаешь, Роман когда-нибудь посмотрит на такую, как ты? Ты думаешь, Ноктюрн полюбил бы тебя, если бы увидел настоящую? Не твой идеальный образ, а… это?

Отражение обвело рукой свой силуэт, и Але показалось, что она видит каждый изъян, каждую складку, каждый лишний грамм жира – словно под рентгеном.

– Ненавижу тебя! – закричала Аля, и её голос эхом отразился от стен пустой квартиры.

Она осела на пол перед зеркалом, словно из неё выкачали все силы. Слез больше не было – осталась только пустота, бездонная и холодная.

Она машинально достала из рюкзака свернутый в трубочку портрет с идеальным образом. Агата вернула эту картину, сказав, что Аля сама должна найти ответ.

Пальцы дрожали, когда она разворачивала рисунок. Оттуда на неё всё так же смотрела красавица в изумрудно-зеленом платье – стройная, изящная, уверенная в себе.

Та Александра, которой она никогда не станет в этом мире.

– Я готова, – прошептала она, обращаясь к нарисованной девушке. Собственный голос прозвучал глухо, но решительно. – Я хочу стать тобой. Я готова стать с тобой одним целым. Исчезнуть здесь. Пусть никто не вспомнит обо мне. Пусть даже мои родители забудут, что у них была дочь по имени Александра Кострова. Это лучше, чем… чем то, что есть сейчас.

Она даже не знала, можно ли говорить такое вслух. Возможно, требовался особый ритуал, особое время, особое место. Но сейчас Аля не могла ждать. Чувствовала, что если не сделает этот шаг сейчас, то либо сойдет с ума, либо… найдет другой, гораздо более жестокий выход.

За её спиной щелкнул замок – кто-то открыл входную дверь. Аля вздрогнула и быстро свернула картину, пряча её за спиной. Через секунду в коридор вошла мама, на ходу снимая шарф: стройная, подтянутая, с идеальной укладкой и макияжем, несмотря на рабочий день и ветреную погоду.

– Алька, ты дома? – окликнула она, удивленно замечая дочь, сидящую на полу. – Почему сидишь в темноте?

– Я… – голос Али звучал хрипло после плача.

Мама включила свет в коридоре, и яркие лучи больно ударили по воспаленным глазам. Аля сощурилась, посмотрев на мать снизу вверх и почувствовав себя ещё более жалкой, ничтожной. Мама заметила опухшее лицо дочери, её покрасневшие глаза, припухшие веки. В её взгляде мелькнуло беспокойство, но тут же сменилось привычным снисходительным выражением – так смотрят на капризного ребенка, который в тысячный раз устраивает истерику из-за сломанной игрушки.

– Опять сидишь и страдаешь? – она покачала головой, стянула сапоги на каблуке и уверенным шагом прошла в коридор. – Ох, Алька, Алька… Ну что с тобой поделаешь?

В этих словах не было настоящего интереса, настоящего беспокойства. «Что с тобой поделаешь?» – этот риторический вопрос не требовал ответа. Вопрос человека, который давно смирился с тем, что решения нет, и даже не пытается его найти.

Мама поставила на столик в прихожей пакеты с покупками. От одного из них исходил сладкий запах свежей выпечки.

– Послушай, давай сегодня не будем снова обсуждать твои комплексы? – предложила она, доставая из пакетов покупки. – Я так устала на работе. Клиентки как с ума посходили. Еле успела в магазин заскочить…

Она достала из пакета коробку с тортом, украшенным кремовыми розочками.

– Я купила тортик для папы, завтра у него важный день на работе, хочу порадовать, – сказала она, любовно поглаживая коробку. – Твой отец так нервничает из-за этой презентации. Знаешь, они могут получить большой контракт…

«Она даже не спросила, почему я плакала. Не спросила, что случилось. Сразу о своих проблемах, о папе, о работе…»

– Ты тоже можешь попробовать, – мама кивнула на торт, – хоть и «худеющая».

Последнее слово она выделила с легкой иронией, с той особой интонацией, которую Аля ненавидела больше всего на свете. Интонацией, говорящей: «Мы обе знаем, что у тебя ничего не получится, но я сделаю вид, что верю, чтобы не обидеть».

– Не стоит переживать по пустякам, – продолжала мама, распаковывая остальные покупки и подмигивая коту Рыжику. – Подумаешь, вес. У всех бывают проблемы… У меня вот истеричные клиентки почти каждый день, и ничего, справляюсь.

Она продолжала говорить, но Аля уже не слушала. Что-то взорвалось внутри неё, разбило последнюю чашу терпения. Всё накопившееся за годы – обида, боль, разочарование, ненависть к себе и миру – выплеснулось в одно мгновение.

Все произошло как в замедленной съемке. Она увидела собственную руку, тянущуюся к торту. Увидела удивленное лицо матери. Почувствовала вес коробки, когда выхватила её из маминых рук. А затем с силой швырнула торт в стену.

Коробка раскрылась в полете, и крем разлетелся фонтаном, оставляя на светлых обоях уродливые бурые пятна. Бисквит рассыпался крошками по полу. Один из кремовых цветков прилип к полке с фотографиями, медленно сползая вниз липким следом.

На секунду в прихожей воцарилась мертвая тишина.

– Подавись своим дурацким тортиком! – закричала Аля, задыхаясь от ярости. Её трясло, словно в лихорадке. – Тебе никогда не понять моих проблем, ведь ты всегда была стройной и красивой! Отстань от меня со своей едой! Или по-другому заботиться ты просто не умеешь?

Мама застыла, широко раскрыв глаза. На её бежевом кардигане виднелись капли крема, а один локон выбился из идеальной прически. Такого за всё время их совместной жизни ещё не случалось. Аля никогда не кричала, никогда не спорила, всегда была тихой, послушной дочерью. Немного замкнутой, немного странной, но всегда вежливой. И вдруг – такая вспышка.

– Да как ты смеешь? – мама нашла в себе силы ответить, и в её голосе Аля различила одновременно шок, возмущение и совершенно искреннее непонимание. – Я для тебя стараюсь, забочусь, а ты… швыряешься тортами? Вообще с ума сошла?

Её лицо побледнело, а потом стало покрываться красными пятнами – верный признак гнева. Она всегда краснела неравномерно, пятнами, и это очень её смущало. Она тщательно скрывала эту особенность под тональным кремом, но сейчас, от неожиданности и ярости, не смогла совладать с собой.

– Ты не заботишься! – Аля уже не могла остановиться. Слёзы снова хлынули из глаз, но теперь это были слезы ярости, а не отчаяния. – Ты просто делаешь вид! Тебе на меня плевать! Тебе всегда было на меня плевать! Ты только изображаешь хорошую мать, чтобы подружки не сплетничали!

– Замолчи! – мама повысила голос, вытирая крем с кардигана и оставляя на ткани жирные разводы. – Не смей так разговаривать с собственной матерью! Я тебя растила, образование даю, одеваю, кормлю…

– Да, кормишь! Только этим и занимаешься! – Аля задыхалась от рыданий и ярости. – Почему ты не доела, Аля? Почему ты всё время ешь, Аля? – она передразнивала мать, и ей казалось, что вся горечь последних лет выливается в этой издевательской интонации. – А ты хоть раз спросила, как я себя чувствую? Хоть раз поинтересовалась, почему я плачу по ночам? Почему меня никто не приглашает на дни рождения? Почему у меня нет друзей? Ты заметила, что я похудеть пытаюсь? Что мне плохо и одиноко?

Аля видела, что её слова ранят мать, попадают в цель, и какая-то темная часть её существа наслаждалась этим. Наконец-то она может дать сдачи. Наконец-то она не просто жалкая толстуха, а человек, способный причинить боль.

– Ты драматизируешь, – отрезала мама, и её голос звучал неожиданно холодно, как нож, разрезающий тишину. – Твой возраст у всех непростой. Я через это проходила.

– Ты? – горький смех Али больше напоминал лай или стон. – Ты же всегда была красоткой! Все мальчики за тобой бегали! Папа до сих пор говорит, что влюбился в тебя с первого взгляда! Откуда тебе знать, каково быть уродиной, над которой все смеются?

На лице матери появилось что-то похожее на боль, странное, почти детское выражение внезапно уязвленного человека. Но она быстро скрыла это за маской строгости, выпрямила спину, подняла подбородок – как делала всегда, когда хотела показать своё превосходство.

– Я не собираюсь это в-высслушивать, – отчеканила она, от волнения слегка запинаясь. – Я целый день работала. А ты тут устраиваешь истерики и портишь мебель. Давай сюда свой телефон. Ты наказана.

– Бери! – Аля швырнула телефон на пол с такой силой, что тот подпрыгнул и проскользил по паркету до самой стены. – Забирай! Мне уже всё равно!

– Что значит «всё равно»? – мать нахмурилась, наклоняясь за телефоном, на экране которого теперь красовалась паутина трещин. – Что ты задумала?

В её голосе впервые за весь разговор послышалось настоящее беспокойство, даже испуг. Но Аля уже не слушала. Она схватила рюкзак, накинула первую попавшуюся тоненькую куртку и выбежала из квартиры, громко хлопнув дверью.

На лестничной площадке она на секунду замерла, переводя дыхание. За дверью слышались шаги матери, её голос: «Аля! Аля, вернись сейчас же!»

Но Аля уже бежала вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Ещё недавно она бы никогда не решилась так сбегать – слишком неуклюже, слишком заметно для окружающих. Сейчас ей было всё равно.

Холодный октябрьский ветер ударил в лицо, когда она выскочила из подъезда. Вечерние сумерки уже сгущались, превращая серый Зимнеградск в город-призрак. Мимо проходили редкие прохожие, усталые после работы, спешащие домой, в тепло. Никому не было дела до зареванной девушки, выскочившей из подъезда.

Аля шла, не разбирая дороги, лишь бы подальше от дома, от матери, от своей проклятой жизни. Она даже не замечала, как слезы размазывались по лицу от порывов ветра.

В голове билась только одна мысль:

«Завтра всё закончится. Завтра я буду свободна, на Ткани Снов, навсегда с Ноктюрном».

Как странно, что решение пришло только сейчас. Она годами мучилась, ненавидела себя, своё тело, свою жизнь. Прокручивала в голове десятки сценариев, как всё могло бы быть иначе. Но именно сегодня, именно сейчас она поняла, что никогда не сможет стать счастливой в этом теле, в этом мире. Что выход только один – «трансформация».

Соседка Антонина Андреевна в это время традиционно выгуливала своих такс, с трудом перебиравших лапами. Увидев Алю, она окликнула:

– Аленька! Куда это ты вся нараспашку? А ну-ка домой и оденься тепло, простудишься!

Но Аля прошла мимо, не отвечая, даже не поворачивая головы.

«Скоро никто из них даже не вспомнит, что я существовала».

Она не знала, как долго бродила по городу. Ноги гудели, дыхание сбилось, живот урчал от голода. В какой-то момент она оказалась у старого железнодорожного переезда. Мимо с грохотом пронесся поезд, заставив её вздрогнуть от неожиданности. В голову на миг пришла жуткая мысль: просто шаг вперед, на рельсы, и всё – никаких проблем, ни боли, ни издевательств…

Но нет. Это было бы слишком жестоко – по отношению к машинисту, к случайным свидетелям. И потом, Агата говорила о другом пути. О Ткани Снов, о перевоплощении.

Аля развернулась и побрела к городской набережной. В какой-то момент ноги сами привели её к мосту через реку Зимницу. Старый чугунный мост с полуразрушенными перилами построили ещё в начале прошлого века, когда Зимнеградск считался важным промышленным центром.

С моста в ясную погоду открывался вид на весь город: старинные здания в центре, панельные и кирпичные многоэтажки на окраинах, шпили двух церквей и башня с часами на здании администрации.

Но сейчас город терялся в сумерках. Только тут и там мерцали огоньки окон да желтели фонари в парке вдоль набережной. Река внизу казалась черной, бездонной, словно портал в иной мир. Аля стояла, опершись о холодные перила, и смотрела, как тусклый свет отражается в тёмной воде причудливыми узорами.

Странное спокойствие нахлынуло на неё – спокойствие человека, принявшего окончательное решение. Больше не осталось сомнений и страхов. Только ясность и решимость.

Завтра вечером она вернется сюда. Завтра всё закончится раз и навсегда. Она прыгнет с моста в ледяную октябрьскую воду, и Александра Кострова исчезнет из этого мира. А в другой реальности, на Ткани Снов, она станет прекрасной девушкой с картины. Будет жить во дворце, танцевать на балах, любить и быть любимой.

«Это не самоубийство. Это… перевоплощение. Трансформация. Я не умру – я просто стану другой».

Сколько раз она читала в интернете истории людей, которые не выдержали издевательств и решились на самоубийство? Сколько видела новостей о подростках, сделавших последний шаг с крыши? И каждый раз втайне понимала их, завидовала такой решимости.

Но сейчас ей нужно было не умирать, а только перейти из одного мира в другой. Исчезнуть здесь, чтобы возродиться там, на Ткани Снов.

Даже мысль о том, что никто не вспомнит о прежней Але, что все воспоминания о ней исчезнут из мироздания, больше не пугала. Не осталось никакой привязанности к этому миру, к этой жизни.

«Что хорошего в этих воспоминаниях? Боль, одиночество, насмешки, вечное чувство неполноценности…»

Ветер усиливался, пронизывал насквозь. Аля поёжилась, но не уходила. Ей казалось, что река внизу зовет её, обещает покой и забвение.

– До завтра, – прошептала она, обращаясь к тёмной воде внизу. На секунду ей показалось, что вода отозвалась – легким всплеском, будто река ответила:

«Жду тебя».

Она развернулась и медленно пошла прочь от моста, не оглядываясь. Завтра начнется новая жизнь. Завтра она станет той, кем всегда должна была быть.

И только где-то в глубине души тоненький голос спрашивал:

«Но что если Агата ошиблась? Что если Ткани Снов не существует, и за чертой – только тьма и пустота?»

Но Аля не слушала. Она давно привыкла не слушать тихих голосов внутри себя.

Глава 12. Ртуть и туман

В полночь Аля провалилась в сон – не плоский, как старая киноплёнка, а глубокий, объёмный, пульсирующий; яркий – до рези в глазах, чувственный – до мурашек по коже. Вместо обещанного свидания с Ноктюрном во дворце она оказалась… там.

***

Она осторожно шагнула вперёд. Зеркальная девушка тоже приблизилась; улыбка стала шире, глаза сверкнули, как изумруды под солнцем.

Сердце Али отчаянно колотилось. Она чувствовала каждый удар: в висках, в горле, в кончиках пальцев. Воздух загустел, дышать было трудно. Голова кружилась, словно она смотрела вниз на краю обрыва.

Ещё шаг.

Теперь их разделяла лишь тонкая грань стекла. А может, и вовсе ничего.

Аля подняла дрожащую руку – медленно, словно боялась спугнуть видение. Под пальцами оказалась не прохладная поверхность зеркала, а воздух между их ладонями. Барьер исчез; оставалось лишь преодолеть себя.

– Я готова, – прошептала она, и слова упали в тишину, как камни в бездонный колодец.

Отражение протянуло руку. Их пальцы соприкоснулись – прохладное, но живое прикосновение: не стекло, не иллюзия, а настоящая плоть.

И вдруг мир перевернулся.

Алю затянуло в зеркало, как в ледяной бассейн. Только вместо воды – серебристая текучая субстанция, похожая на ртуть и туман. Она обволакивала тело Али, просачивалась сквозь кожу и заполняла лёгкие. В тот момент, когда Аля подумала, что задохнётся, она вдруг…

Взлетела.

Комната с зеркалами исчезла, страх и тревога растворились. Перед ней открылось бескрайнее небо, усыпанное звёздами. Аля парила над огромным миром, напоминающим страницы волшебной книги.

Внизу проносились луга с высокой травой, колышущейся от ветра; каждая травинка, словно впитав в себя искорки молний, светилась мягким голубоватым сиянием. Лёгкие наполнились запахом свежести и озона – пьянящим ароматом свободы.

Вот уже под ней оказалась река – широкая, извилистая, похожая на серебряную змею. В её глубине мерцали огни – словно звёзды упали в воду и не утонули, а продолжали жить на дне. Река пела без слов, но Аля понимала её смысл:

«Отпусти прошлое, стань свободной, растворись в бесконечности».

Она летела над лесом, полным загадочных созданий. Здесь деревья не просто росли, а дышали, двигались, тянули к ней ветви, словно хотели погладить. Листья переливались всеми оттенками зелёного и серебристого. Пахло хвоей, мхом и дикими ягодами. На лету Аля коснулась ладонью кроны дерева, и на коже осталась мерцающая пыльца.

Внизу показались горы с острыми пиками, пронзающими облака. Камни пульсировали, словно в них билось сердце. Горы пели басовитым гулом, едва слышимым, но ощутимым каждой клеточкой тела. За горами раскинулся океан, бескрайний, тёмно-синий, местами почти чёрный. По его поверхности пробегали волны света – словно кто-то невидимый играл на гигантском музыкальном инструменте. И снова запах – соли, йода и неуловимых воспоминаний, которых никогда не существовало в реальности.

Всё это время Аля не чувствовала ни страха, ни сомнений, ни тревог. Только восторг. Только свободу.

Она всегда должна была быть здесь. Всегда быть такой – легкой, свободной, прекрасной.

Этот мир создан для неё, а она – для этого мира.

Перед пробуждением в голове промелькнула последняя мысль:

«Я не ошиблась. Я приняла верное решение. Сегодня – последний день толстушки Али».

***

Аля проснулась раньше будильника. Странно – обычно её не добудишься. Но тот день был необычным. Последним.

Она лежала в постели и наблюдала, как по потолку пробегали тени от проезжающих машин. Внутри поселилось странное спокойствие, уверенность и сила, которую она раньше никогда не ощущала.

«Сегодня последний день одинокой и несчастной уродины Али Костровой».

Удивительно, но эта мысль не вызвала страха или печали. Только облегчение, как перед операцией, способной избавить от многолетней боли.

За окном царил серый октябрьский день. Моросил дождь, ветер гнал по асфальту увядшие листья. Обычно такая погода вгоняла Алю в тоску, но сегодня казалась… подходящей. Именно так она представляла себе последний день – без солнца, без ярких красок. Чтобы не было жаль уходить.

Умывшись, она взглянула на своё отражение в зеркале ванной. Всё та же Аля – бледная, с тусклыми глазами и растрёпанными волосами. Но в этот день она смотрела на себя иначе. Как на старую одежду, которую вот-вот сменит на новую. Как на кокон, из которого скоро выпорхнет бабочка.

Она попыталась улыбнуться отражению, вышло криво и неискренне, но это уже не имело значения.

Аля собрала рюкзак в школу, аккуратно положила в него главное сокровище – свёрнутую в трубочку картину. Рука ласково погладила холст.

«Сегодня. Сегодня мы станем одним целым».

На кухне царила тишина. Отец уже ушёл на работу, мама сидела за столом, пила кофе и листала новости в телефоне. Она не подняла глаз, когда Аля вошла. Вчерашняя ссора всё ещё разделяла их ледяной стеной.

Аля сделала бутерброд, налила чай. Они завтракали в молчании. Раньше это заставило бы её страдать, мучиться и пытаться заговорить первой. Но сегодня всё казалось мелочью, недостойной внимания. Вечером ничего этого уже не будет.

– Я ухожу, – сказала Аля, вставая из-за стола.

Мама молча кивнула, не отрываясь от телефона. Ни «пока», ни «удачного дня». Ничего.

В сердце Али кольнуло сожаление, но она быстро отбросила его. Сентиментальность была неуместна в этот последний день. Следовало оставаться сильной, решительной и идти к цели, не оглядываясь назад.

Она вышла из дома и зашагала по лужам, не думая о промокших кроссовках. Какая разница?

Больше ей не понадобится ни эта обувь, ни эта одежда, ни это тело.

***

Аля ненавидела школьные раздевалки после физкультуры. Обычно она переодевалась быстро, избегая взглядов других девочек, чтобы не видеть в них презрения или жалости. Но в этот день всё было иначе.

На уроке физкультуры они играли в волейбол, и класс разделили на две команды. Аля традиционно осталась последней и, как всегда, подвела команду. Мяч будто нарочно летел в её сторону, а она, неуклюжая и неловкая, каждый раз упускала его. Их команда проиграла с разгромным счётом.

В раздевалке начался привычный ритуал. Девочки переодевались, бросая на Алю косые взгляды, перешёптывались и смеялись.

– Кострова, ты специально так играла? – Настя Редькина, капитан их команды, не выдержала первой. – Мы из-за тебя продули!

– Да она не специально, – хмыкнула Ира Соколова, лучшая подруга Насти. – Она просто настолько криворукая, что даже мяч поймать не может.

– Или толсторукая, – вмешалась Полина, сидевшая на скамейке и демонстративно разглядывавшая свои длинные ногти, покрытые идеальным маникюром. – И толстоногая. И вообще целиком толстая.

Девочки захихикали. Аля медленно переодевалась в стороне от всех. В другой день она бы уже боролась со слезами. Сегодня – нет. Сегодня внутри росло странное, незнакомое раньше чувство; не обида, не злость, а что-то холодное и острое, как льдинки.

– В следующий раз, Кострова, – продолжила Настя, натягивая форменную юбку, – лучше скажи, что у тебя месячные, и не позорься.

– Да, – поддакнула Лиза, подруга Полины, – тебе физкультура всё равно не поможет похудеть. Столько жира можно только липосакцией убрать.

Новый взрыв смеха прокатился по раздевалке. Аля надела блузку, медленно застегнула пуговицы, чувствуя, как внутри что-то трепещет, словно маленькое, но очень сильное существо рвалось наружу.

– А знаете, что самое смешное? – Полина встала, подошла ближе. В её голосе появились знакомые Але интонации – сладкие, ядовитые. – Она ведь думает, что, если наденет мешковатую одежду, никто не заметит, какая она толстая. Но тебя, Кострова, видно за километр. Ты как… как…

– Достаточно.

Аля не узнала собственный голос. Он звучал иначе – ниже, твёрже. Холоднее. Она повернулась к Полине и посмотрела той прямо в глаза. Никогда раньше она не решалась на это.

– Что? – Полина на секунду растерялась, но быстро взяла себя в руки. – Что ты сказала?

– Я сказала: достаточно, – повторила Аля, и странным образом с каждым словом её голос становился увереннее. – Достаточно твоего яда, Полина. Знаешь, я всегда думала, почему ты так одержима моим весом? Почему постоянно указываешь мне на лишние килограммы? И сегодня я поняла: ты боишься стать такой, как я. Ты сама каждый день считаешь калории, просиживаешь часами в спортзале, издеваешься над собой диетами – потому что боишься поправиться. Боишься, что если наберёшь хоть килограмм, тебя перестанут любить. Перестанут восхищаться. И тебе нужен кто-то, кто будет оттенять твою «идеальную» фигуру. – Она шумно выдохнула и продолжила: – Кто-то, на фоне кого ты будешь чувствовать себя красивой. Поэтому ты травишь меня. Но знаешь что, Полина? Ты сама по себе – пустое место. Без всех этих масок, диет, тренировок, дорогой одежды – ты никто.

В раздевалке повисла почти осязаемая тишина. Все девочки застыли на месте – кто с блузкой в руках, кто с расчёской, кто с помадой.

Лицо Полины побледнело, потом покрылось красными пятнами.

– Да как ты смеешь, – прошипела она, делая шаг к Але. – Что ты вообще понимаешь, уродина? Я была добра к тебе, пыталась помочь тебе, дать совет…

– Добра? – Аля нервно усмехнулась. – Да ты с первого дня испортила мне жизнь в новой школе!

– Это правда! – Полина почти кричала. – Это доброта! Если бы я не говорила тебе, какая ты толстая и уродливая, ты бы так и жила в иллюзиях! Я пытаюсь тебя разбудить!

– Нет, Полина. Ты пытаешься себя успокоить. Тебе нужно, чтобы рядом был кто-то хуже тебя. Кто-то, кого можно пнуть, чтобы почувствовать себя лучше.

Это ударило точно в цель. Полина побледнела так сильно, что, казалось, сейчас упадёт в обморок. Но вместо этого она с криком бросилась на Алю и ударила её по лицу – наотмашь, со всей силой.

Удар обжёг щёку. Аля отшатнулась, прижала ладонь к горящей коже. Но странное дело – боль только усилила холодную решимость внутри.

– Ты, – прошипела Полина, тяжело дыша, – ты пожалеешь об этом, Кострова. Клянусь, ты пожалеешь.

– Нет, – Аля спокойно улыбнулась. – Не пожалею. Потому что сегодня – последний день, когда ты можешь меня обидеть. Завтра меня здесь не будет.

– Что ты несёшь? – Полина нахмурилась, не понимая (или, наоборот, понимая слишком хорошо?).

– Полина, хватит, – вмешалась Настя, хватая одноклассницу за руку. – Успокойся. Если учителя узнают, у тебя будут проблемы.

– Да, – Ира встала между Алей и Полиной. – Пойдём отсюда. Она не стоит твоего внимания.

– А вы, – Аля перевела взгляд на этих двоих, – вы ничем не лучше неё. Просто прячетесь за её спиной. Она делает грязную работу, а вы делаете вид, что ни при чём. Но вы такие же участницы травли, как и она. Просто трусливые.

– Аля, – Настя виновато опустила глаза, – мы не хотели… То есть, я…

– Да ладно, – Аля пожала плечами, – не утруждайся. Всё уже не важно. Я говорю же – завтра меня здесь не будет.

Она оделась, взяла свои вещи и вышла из раздевалки, оставив позади себя гробовую тишину.

В коридоре Аля прислонилась к стене и несколько секунд простояла с закрытыми глазами. Сердце едва не выпрыгивало из груди, а щека горела от удара. Но странное дело – она чувствовала себя… живой. По-настоящему живой, может быть, впервые за много лет. Как будто энергия из мира снов теперь плескалась внутри неё наяву.

«Наверное, это правильно: уйти, высказав всё, что накопилось. Не оставив долгов».

До конца уроков Аля просидела с непроницаемым лицом, отвечала на вопросы учителей спокойно и по делу, не обращала внимания на шепотки за спиной и косые взгляды. События в раздевалке уже разлетелись по всей школе – все знали, что тихоня Кострова дала отпор самой Полине, и недоумевали, что делать с этой информацией.

А Але было всё равно. Единственное, что имело значение – предстоящий вечер. Новая жизнь. Новый мир. Свобода.

***

После школы Аля направилась к мосту через реку Зимницу. Тёмно-серое октябрьское небо, как тяжёлое одеяло, нависло над городом. Дождь то усиливался, то стихал, но не прекращался. Ветер швырял холодные капли в лицо и забирался под воротник. Аля не застегнула куртку и промокла насквозь, но это её не волновало.

Люди спешили по своим делам, пряча лица под зонтами и капюшонами. Никто не смотрел друг на друга, никто не улыбался. Серые фигуры двигались по серому городу под серым небом.

«Я не буду скучать по этому. По этому серому миру, где я всегда была чужой».

Мост уже виднелся впереди. Старый, чугунный, с изящными коваными перилами, он контрастировал с благоустроенной набережной и парком. Когда-то его красили в зелёный, но краска давно облупилась, и теперь он слился с серыми тонами города.

Аля остановилась на мосту. Вокруг никого – рабочий день, да и погода не располагала к прогулкам. Она была одна. Подошла к перилам и посмотрела вниз. Река бурлила под дождём, холодная и мутная.

«Если прыгнуть, сколько времени пройдёт…»

Нет, она не позволяла себе думать об этом.

«Это не смерть. Это перерождение».

Аля достала из рюкзака свёрнутую картину, развернула её. Краски немного размазались под дождём, но изображение оставалось чётким. Прекрасная девушка с огненными волосами в изумрудном платье. Её истинная сущность.

«Сейчас. Сейчас я стану тобой. Навсегда».

Она сжала «ключ» в руках, закрыла глаза и представила, как прыгает. Как холодная вода смыкается над головой. Как из этого мира она переносится в другой – яркий, волшебный, где она красива, любима, счастлива.

Но почему-то перед внутренним взором возникла не Ткань Снов. А её комната. Уютный плед, оставшийся от покойной бабушки. Полка с книгами – от классики до фэнтези, – которые она перечитывала десятки раз. Фотография на обложке семейного альбома: пятилетняя Алечка на плечах у папы на фоне моря. Мамины растения на подоконнике. И лицо мамы. Не холодное и отстранённое, как сегодня утром, а как на дне рождения Али пять лет назад; мама испекла огромный шоколадный торт и радостно смеялась, видя, что Але понравился новый подарок – электронная книга.

И вдруг Алю пронзила мысль:

«Если я исчезну, если Агата права, и все забудут о моём существовании… Что будет с мамой, с папой? У них просто не будет ребёнка? Или они будут помнить, что у них была дочь, но она умерла? Что хуже?»

Она открыла глаза. Дождь превратился в настоящий ливень. Волосы прилипли к лицу, а одежда отяжелела от воды. Только картина в её руках почти не пострадала, её копия продолжала смотреть на неё с пугающей выразительностью.

И Алю охватил страх. Не за себя – за маму, за папу. За вчерашнюю глупую ссору. За то, что она так и не сказала родителям, как сильно их любит, несмотря на все обиды и непонимание.

«Я не могу так уйти! Не могу оставить их с этой болью. Или с этой пустотой. Не сейчас. Не сегодня».

Аля быстро сунула картину в стопку учебников, отвернулась от реки и торопливо направилась домой. Сначала шла спокойно, потом почти побежала. Впервые за долгие годы её охватило отчаянное, пронзительное желание ещё хоть немного побыть просто Алечкой. Милой, доброй Алечкой, крепко-крепко обнимающей своих родителей, наслаждающейся семейным уютом и, главное, хранящей каждую пылинку дорогих воспоминаний. Она не хотела забывать. Не хотела прощаться. Не хотела умирать.

Надолго ли это чувство?

Дома Аля первым делом избавилась от мокрых кроссовок и пошла в ванную. Стянула промокшую одежду, вытерлась полотенцем, дрожа от холода. Посмотрела на себя в зеркало и увидела… просто себя. Обычную Алю – с мокрыми волосами, покрасневшим носом и следом от пощёчины Полины на щеке.

«Уродина!» – как всегда говорило ей отражение.

Но в тот день что-то изменилось. Она смотрела на себя иначе. После вчерашнего сна, после сегодняшнего противостояния с Полиной и её свитой… что-то сдвинулось внутри. Как будто треснуло зеркало, через которое она всегда видела себя.

Она так и не стала красавицей. Всё ещё была далека от идеала, который нарисовала. Но… может быть, и не такая уж уродина?

«Я сегодня дала отпор Полине. Я защитила себя. Я сказала правду. И мне стало… легче. Свободнее».

Но это ощущение свободы мгновенно улетучилось, стоило вспомнить о плане на завтра. О мосте. О реке. О перерождении.

Внутри неё боролись тяжёлые противоречия. С одной стороны – ненависть к своему телу, к жизни, к миру, где её всегда будут жалеть и унижать. С другой – робкие проблески чего-то нового. Возможно, силы? Привязанности к тому, что останется здесь: к родителям, воспоминаниям, даже к родной комнате с её уютом.

Саднящая пощёчина на щеке напоминала о недавнем конфликте в раздевалке. О том, как больно быть Алей Костровой в этом мире. Как невыносимо жить с этим телом, лицом, комплексами.

Но ведь она впервые дала отпор? Впервые в жизни постояла за себя. И это было… правильно.

Аля закрыла глаза и прижала ладони к лицу. Внутри бушевал шторм: сомнения, страх, решимость, грусть, надежда. Всё перемешалось.

«Я сегодня не прыгнула. Но это не значит, что я отказалась от своего решения. Я просто хочу попрощаться. Хочу, чтобы мама не вспоминала меня с обидой. Хочу, чтобы последний день Али Костровой в этом мире был… не таким уж плохим».

В груди разлилось тепло при мысли о маме. Об объятиях перед сном. О том, чтобы сказать, как любит её, несмотря ни на что. Извиниться за вчерашнюю ссору. Подарить ей хорошее последнее воспоминание.

«Может быть, не всё в этой жизни заслуживает ненависти? Может быть, есть что-то стоящее?»

Она вздохнула, отвела руки от лица и снова посмотрела в зеркало. Затем взяла из маминой косметички тональный крем и замаскировала след от пощёчины, чтобы не вызвать лишних вопросов.

«Завтра. Завтра я всё решу. А сегодня… сегодня я просто хочу побыть с мамой».

Желание помириться с мамой перед… уходом не отпускало её. Но как это сделать после вчерашнего скандала с тортом, летящим в стену? После всех тех ужасных слов?

«Надо попробовать всё исправить!»

Когда она снимала мокрую куртку, взгляд упал на подсохшие кремовые следы на обоях, похожие на абстрактные узоры. Мама, конечно, пыталась отчистить их, но полностью убрать не смогла.

Вина тяжёлым камнем легла на сердце, и Аля поскорее намочила тряпку, выдавила немного моющего средства и вернулась в прихожую. Начала отскребать пятна, поражаясь, как глубоко въелся крем за сутки.

«Вот так и обиды въедаются. Если не смыть их сразу, потом не отчистишь».

Через пятнадцать минут упорной работы следы стали менее заметными, а запах ванили почти улетучился. Аля оглядела квартиру и поняла, что нужно сделать ещё что-то особенное, чтобы показать маме, как сильно она сожалеет.

Её осенила идея – запеканка с курицей и грибами!

В детстве это было их особое блюдо – они готовили его вместе по выходным. Аля помнила рецепт и все маленькие хитрости, которые делали запеканку особенной: обжарить грибы с луком до золотистого цвета, добавить немного мускатного ореха в соус, посыпать сверху тёртым твёрдым сыром за пять минут до готовности.

Она вымыла руки и приступила к работе. Достала из морозилки куриное филе, поставила размораживаться. Тем временем взялась за уборку – протёрла пыль на полках и подоконниках, пропылесосила ковры и вымыла полы. Мокрые следы от её собственных ног оказались повсюду, и она тщательно оттёрла каждый.

Во время уборки Аля наткнулась на фотографию, которую последний раз видела ещё в Москве – она с родителями на море, лет в десять. Все улыбались, загорелые, счастливые. Аля немного обгорела на солнце, но всё равно смеялась, показывая раковину, найденную на берегу. Тогда она не понимала, как счастлива была.

Отложив фотографию, она вернулась на кухню. Курица уже разморозилась, и Аля принялась готовить точно по рецепту. Руки двигались словно сами по себе, тело помнило последовательность действий.

Во время готовки её охватило странное умиротворение. Привычные движения, знакомые запахи… Это успокаивало, возвращало ясность мыслей. Она так редко готовила – в повседневной жизни, полной школьных унижений и вечной борьбы с весом, кулинария казалась бессмысленной, даже опасной.

«Зачем учиться готовить, если ты вечно на диете?»

Но сейчас… сейчас было по-другому. Сейчас она готовила не для себя – для мамы. Чтобы оставить хорошее воспоминание и попросить прощения перед тем, как о ней забудут навсегда.

Когда запеканка уже стояла в духовке, наполняя кухню восхитительными ароматами, Аля накрыла на стол – красиво, как на праздник. Достала из серванта парадные тарелки с золотистой каймой, использовавшиеся только по особым случаям. Расставила приборы, сложила салфетки конвертиками, как учили на уроках труда, и даже поставила несколько искусственных веточек в вазе – так делала мама перед приходом гостей.

Аля посмотрела на часы: мама должна была вернуться в любую минуту. Сердце забилось ещё быстрее. Что она скажет? Как отреагирует?

Щёлкнул замок входной двери – мама вернулась. Аля выглянула в коридор, не зная, как начать разговор: внутри всё словно онемело от внезапного приступа тревоги, даже слова улетучились из разума. Мама вешала пальто – сегодня она казалась непривычно уставшей, даже под глазами залегли круги. Она ещё не заметила Алю – или делала вид, что не заметила.

– Мам, – тихо позвала Аля.

Мама вздрогнула, обернулась.

– Что тебе? – в голосе прозвучала усталость и остатки вчерашней обиды.

– Я… я хотела извиниться, – слова давались с трудом, но Аля заставляла себя говорить. – За вчерашнее. За торт. За всё, что наговорила. Я была не права.

Мама сняла сапоги, прошла в прихожую. Заметила чистую стену, удивлённо подняла брови.

– Надо же, – сказала она сухо. – Неужели дошло, что так себя вести нельзя?

– Да, мам, – Аля опустила голову. – Я всё поняла. Я была ужасной дочерью. Я… я не знаю, что на меня нашло.

Она чувствовала, как слёзы подступают к глазам, но старалась сдерживаться. Плакать сейчас – значит, снова выглядеть слабой, снова требовать сочувствия. Нет, не для этого она всё затеяла.

Мама молча прошла мимо, направляясь в спальню, но вдруг остановилась, принюхалась.

– Что это так вкусно пахнет? – в голосе впервые за весь разговор появились нотки интереса.

– Запеканка с грибами и курицей, – ответила Аля. – Как ты любишь.

Мама удивлённо посмотрела на дочь.

– Ты сама приготовила?

– Да. И убрала в квартире. Хотела… хотела загладить вину.

Мама несколько секунд молчала, разглядывая Алю, словно пыталась найти подвох. Потом вздохнула.

– Ну, пойдём посмотрим, что у тебя получилось.

На кухне она увидела накрытый стол, запеканку, уже вынутую из духовки и исходящую ароматным паром, салат из свежих овощей, нарезанный хлеб.

– Ну надо же, – она с удивлением всплеснула руками. – Прямо настоящий семейный ужин.

Аля несмело подошла к маме и обняла её – впервые за очень долгое время. От мамы пахло её любимыми духами – лёгкими, цветочными, с нотками ванили. И ещё – осенним холодом улицы и немного – усталостью, тщательно замаскированной за вечным жизнелюбием.

– Прости меня, мамочка, – прошептала Аля, вцепившись в мамину кофту, как делала в детстве, когда становилось страшно. – Я больше никогда не буду так себя вести. Обещаю.

Мама сначала напряглась, но потом расслабилась и погладила дочь по голове.

– Ладно, прощаю, – сказала она, отстраняясь. – Но чтобы это больше не повторялось. Я понимаю, возраст у тебя сложный, но это не оправдание для такого поведения.

– Я знаю, – кивнула Аля. – Я всё понимаю.

– Ну хорошо, – мама сняла кофту, повесила на спинку стула. – Давай попробуем твою запеканку. Надеюсь, она такая же вкусная, как выглядит.

Мама кивнула, и они вместе стали готовиться к ужину. Напряжение постепенно уходило из маминых плеч, взгляд теплел. Она рассказывала о своём дне на работе, о сплетнях коллег, о планах на выходные. Аля слушала, поддакивала, задавала вопросы – так, как делала в детстве, когда они с мамой были ближе.

Конечно, не всё получилось идеально. Мама всё ещё время от времени бросала настороженные взгляды, словно ожидая новой вспышки. Она несколько раз упомянула, что Аля «стала совсем взрослой» – и это прозвучало не как комплимент, а как-то горько. И когда Аля спросила, нравится ли запеканка, мама ответила: «Неплохо, хотя могла бы поменьше соли положить». Но в целом атмосфера была мирной, даже тёплой.

Когда пришёл папа, усталый, но довольный (его проект наконец одобрили), ужин начался по-настоящему. Они сели за стол все вместе – сегодня Аля не собиралась убегать в свою комнату, прятаться от еды и жалеть о набранных килограммах. Сегодня они сидели втроём за столом, освещённым тёплым матовым светом люстры, ели запеканку, приготовленную Алей, пили чай – и разговаривали.

Аля чувствовала странное воодушевление.

Обычно мрачная и молчаливая за семейными трапезами, сегодня она рассказывала о школе (умолчав, конечно, о конфликте с Полиной), о своих рисунках, которые начала выкладывать в сеть, о планах стать дизайнером.

– Только не говори мне, что собираешься делать татуировки, – усмехнулся папа.

– Не-е-т, – засмеялась Аля. – Я имела в виду графический дизайн. Или иллюстрации. Я недавно начала брать заказы на портреты, представляешь?

Ещё вчера она бы постеснялась об этом говорить, но теперь отчего-то ужасно хотелось, чтобы родители гордились ею. Хотя бы в этот последний вечер.

– Надо же, – удивилась мама. – А я и не знала, что ты так серьёзно увлеклась рисованием.

– Я давно рисую, – пожала плечами Аля. – Просто… не показывала.

Рыжик, почти всегда напоминавший о себе во время семейных ужинов, вдруг запрыгнул к Але на колени и начал мурчать. Она погладила кота по пушистой шёрстке, чувствуя, как внутри разливается тепло.

– А помните, как мы ездили на море, и Рыжик потом неделю не разговаривал с нами, обиделся, что его отдали соседке? – вдруг вспомнила она.

– Да-да! – рассмеялся папа. – Он забился под диван и шипел на всех, кто пытался его достать.

– А ещё я тогда нашла на берегу огромную раковину, – продолжила Аля, – и была уверена, что в ней живёт маленькое волшебное существо.

– Точно, – улыбнулась мама. – Ты назвала его… как там? Морикс?

– Моржик, – поправила Аля. – Я придумала, что это маленький морж заблудился и ищет родителей.

Все трое рассмеялись, и на секунду Але показалось, что они снова та счастливая семья из её детства. Когда не было комплексов, диет, чувства отчуждения. Когда всё выглядело просто и ясно.

– А что это с тобой сегодня? – спросил вдруг папа, с удивлением разглядывая дочь. – Ты как будто… ну, не знаю… светишься изнутри.

– Правда? – Аля смутилась.

– Точно, – кивнул папа. – В последние месяцы ты ходила как туча грозовая. А сегодня вдруг – бац! – и солнышко выглянуло. Неужели влюбилась?

Аля покраснела.

– Пап!

– Что? – он развёл руками с притворной невинностью. – Обычно девушки так светятся, когда влюблены. Или когда получили пятёрку по алгебре.

– По алгебре у меня и так почти все пятёрки, – слукавила Аля. – А влюблена я разве что… в жизнь.

– О, философом заделалась, – папа подмигнул маме. – Это тоже симптом.

– Симптом чего? – подыграла Аля.

– Взросления, – папа скорчил многозначительную, но оттого особо комичную рожицу. – Страшная болезнь, с годами только прогрессирует.

– Это не болезнь, это образ жизни, – парировала Аля, вспоминая их старую шутливую перепалку.

– А лекарства от этого нет, хоть ложись и помирай, – подхватил папа финальную фразу их детской игры.

Все снова рассмеялись, и Аля почувствовала, как внутри разливается тепло. Как будто в груди зажглась маленькая свечка – хрупкая, но дающая свет.

***

После ужина мама вызвалась мыть посуду и отправила Алю отдыхать. Хороший знак – значит, действительно простила.

Аля ушла в свою комнату, прикрыла дверь. Несколько минут просто сидела на кровати, прислушиваясь к звукам дома – папа смотрел телевизор в гостиной, мама гремела посудой на кухне, Рыжик мурчал, свернувшись клубком на своей лежанке.

Такие обыкновенные звуки. Такие родные.

Взгляд упал на картину – уже подсохшую и практически не испорченную дождём. Образ девушки в изумрудном платье угадывался с пугающей чёткостью, мистически улыбался Але, будто жаждал сказать что-то.

Аля встала и повесила рисунок в рамку над кроватью, отошла на несколько шагов и, слегка сощурившись, осмотрела по привычке – красиво. Словно призрак из другого мира смотрел на неё, звал к себе.

И вдруг её охватил холодный, первобытный страх. А что если она нарушила условия сделки? Что если девушка из картины больше не примет её? Что если, не прыгнув с моста сегодня, Аля навсегда закрыла для себя путь на Ткань Снов?

Но с другой стороны… так ли это плохо? Этот вечер – с запеканкой, с примирением, со смехом за ужином – был таким тёплым, таким настоящим. Может быть, осталось что-то стоящее и в этой реальности? Может быть, не всё так безнадёжно?

Но потом она вспомнила сегодняшний день в школе. Пощёчину Полины, скрытую под слоем тональника. Насмешки одноклассниц. Своё отражение в зеркале – бледное, с покрасневшим от удара лицом. Свою ненависть к себе, которая никуда не делась, просто притупилась на время.

«Нет, оставаться здесь невозможно. Нет смысла цепляться за отдельные хорошие моменты, когда жизнь в целом – сплошная боль и унижение».

«Завтра. Завтра я сделаю это. А сегодня… сегодня я просто буду наслаждаться последними часами в этом мире. С семьёй. С котом. С воспоминаниями».

Она быстро приготовилась ко сну и, погасив свет, залезла под одеяло. Несколько минут смотрела в темноте на размытый силуэт картины над кроватью. Потом закрыла глаза и почти сразу провалилась в глубокий, тягучий сон.

И снова – зеркальный зал. И снова – изумрудное платье, рыжие кудри, стройная фигура. И снова – отражение, которое движется независимо от неё.

Но сегодня в глазах отражения Аля видела что-то новое. Не просто приветливость или приглашение. А нетерпение. Жажду. Почти голод.

– Ты обещала, – голос отражения теперь больше походил на шелест ветра в кронах деревьев, чем на человеческую речь. – Ты обещала мне, что мы окончательно станем одним целым.

– Я знаю, – ответила Аля. – Я помню своё обещание.

– Но ты не выполнила свою часть.

– Я всё сделаю. Завтра. Обещаю.

– Завтра, – эхом отозвалось отражение. – Завтра может быть поздно. Я не могу ждать вечно.

– Сегодня, – поправила себя Аля. – Я имею в виду, сегодня. Как проснусь.

Отражение протянуло к ней руки – бледные, тонкие, почти прозрачные.

– Не обмани меня, – шепнуло оно. – Не заставляй ждать. Я дам тебе всё, о чём ты мечтаешь. Красоту. Любовь. Счастье. Тебя будут обожать. Тебя будут любить. Тебя никогда больше не назовут уродиной.

Эти слова отозвались в сердце Али болезненным эхом. Как часто она мечтала услышать: «Ты красивая». Как часто она представляла, каково это – быть любимой. Как часто она плакала по ночам от отчаяния и одиночества.

– Я приду, – пообещала она, глядя в зелёные, нечеловечески яркие глаза своего отражения. – Сегодня. Как только проснусь.

И где-то в глубине души понимала: это правда. Сегодня она сделает последний шаг. Перейдёт последнюю черту. И станет той, кем всегда хотела быть.

Или потеряет себя навсегда.

Глава 13. Разрушенные надежды

Полина

Они стояли у входа в её подъезд – типовая девятиэтажка времён поздней советской эпохи. «Как же я ненавижу этот дом», – думала Полина, глядя на облупившуюся серую краску, исписанную маркерами дверь и ржавые перила. Унылая постройка в унылом Зимнеградске – этом богом забытом месте с его вечной серостью, будто всё за окном снимали через пыльный фильтр.

Полина поёжилась от промозглого осеннего ветра.

«Ненавижу весь этот жалкий городишко».

Роман прижал её к стене, и их губы слились в поцелуе. Полина покорно приоткрыла рот, позволяя углубить поцелуй, но внутри – пустота. Ничего. Ни единой струны. Ни жара, ни трепета, ни дурацких бабочек в животе, о которых болтают в идиотских фильмах. Только мятный привкус напоминал о том, что она целовалась с живым человеком, а не с манекеном.

«Что со мной не так?» – мысль скользнула холодной змейкой. – «Почему я не могу почувствовать хоть что-то?»

Слёзы покатились по щекам сами собой, хотя она не собиралась плакать. Просто горячие капли стекали по лицу вместе с каплями начинающегося дождя. Роман не заметил. Конечно, не заметил. Он никогда ничего не замечал.

– Ты завтра придёшь в школу? – спросила Полина, когда он наконец оторвался от неё.

– Не знаю, – он пожал плечами со своей фирменной небрежностью, которая сначала показалась Полине такой привлекательной, но теперь скорее раздражала. – Школа – не то, о чем мне хочется сейчас думать…

Полина знала, что он не болен, в чём так яро пытался всех убедить. В этом они друг друга понимали: она делала вид, что верит в его басни, при этом невыносимо завидуя равнодушию его матери, а он… он помогал остаться ей в реальности своим проявлением высоких чувств. Или делал вид. Да что там, они вместе только и занимались тем, что делали вид ради спасения друг друга. Жаль только, эта увлекательная игра не помогала.

Утопающего не спасти, когда от его лёгких уже не осталось ничего, кроме воды, а тело начало гнить.

– Что ж… – она натянула улыбку. – Надеюсь, ты хорошо выспишься.

Забавно, что сначала его бунтарство показалось ей таким глубоким, таким значительным. Она увидела в нём непонятого гения, которому тесно в рамках системы. Теперь она замечала только инфантильного мальчишку, погрязшего в воздушных грезах. Ещё глубже, чем она сама. И оттого тоже тянущего ее на дно.

И в этот момент Полину в очередной раз с хрустальной ясностью пронзило осознанием: она его не любит. Никогда не любила. Всё это время она просто цеплялась за эти отношения, потому что после Влада и его новой девушки ей нужно было заполнить зияющую дыру внутри. Убедить саму себя, что она всё ещё желанна, всё ещё может вызывать чувства. Что она не жирная, не уродливая, не отвратительная. Остаться в реальности, а не уйти туда… Роману требовалось примерно то же самое. И у них выпал неплохой шанс – спасти друг друга. Но они сделали только хуже.

«Влад…» – даже думать о нём было больно. О том, как он бросил её, сказав, что она «слишком нервная и требовательная». О том, как смеялся над её слезами, когда она умоляла его не уходить. И потом этот пост в его соцсетях с новой девушкой – высокой, стройной, улыбчивой Юлькой.

«Вот это настоящая красота, а не истеричная анорексичка», – написал кто-то в комментариях. И Влад поставил лайк.

С Романом всё было иначе. Ей нравилось внимание подруг, верещавших от ее рассказов об отношениях с самым загадочным красавчиком класса, нравилось, как кривились лица соперниц – особенно мерзкой жирухи Костровой – но она не могла чувствовать. Они общались по душам лишь единственный раз, на набережной в парке, а в остальное время даже не всегда находили тему для разговоров. Полина не могла назвать их взаимодействие даже дружеским, что уж говорить о любви и страсти, которую они тщательно изображали на людях.

А самое ужасное – она это понимала и принимала. Потому что отношения с Романом, какими бы пустыми они ни были, давали ей хоть какую-то опору в реальном мире. Пока у неё есть парень, пока она кому-то нужна, она могла сопротивляться зову иллюзий. Этому голосу, который шептал: «Ты недостаточно хороша. Ты толстая. Ты уродливая. Тебе лучше исчезнуть».

Но теперь… теперь она понимала, что это не работает. Иллюзия отношений не спасает от реальности. От голода, который грыз её изнутри. От ненависти, которую она испытывала к себе каждое утро, глядя на весы. От пустоты, разраставшейся внутри с каждым днём.

– Я пойду, – Она осторожно отстранилась от Романа. – Мама скоро вернётся, нужно прибраться.

– Хорошо, – он кивнул и чмокнул её в щёку. – Увидимся.

– Хорошего вечера, – улыбнулась она сквозь слёзы.

Роман развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь и, должно быть, не задумываясь, останется ли она стоять в одиночестве под дождём.

Полина дрожащими руками набрала код на домофоне, вошла в подъезд. Запах приторного освежителя воздуха смешивался с запахом сырости и кошатины. Кто-то разбил лампочку на первом этаже, и в полутьме она едва не споткнулась о разбросанную рекламу.

Её накрыла привычная волна слабости – голова кружилась, ноги подкашивались. Всего один тост с авокадо за целый день, и даже его она не смогла удержать в себе. А весы всё равно показали прибавку – целых двести грамм за ночь. Как это возможно? Она почти не ест, не пьёт, изматывает себя тренировками, и всё равно – плюс двести грамм.

И эта стерва Кострова… Как она посмела? Как осмелилась указывать ей на её… проблему?

«Ты сама каждый день считаешь калории, просиживаешь часами в спортзале, издеваешься над собой диетами – потому что боишься поправиться. Боишься, что если наберёшь хоть килограмм, тебя перестанут любить. Перестанут восхищаться. И тебе нужен кто-то, кто будет оттенять твою «идеальную» фигуру».

Слова Али звенели в голове, как пощёчины. Никто, никто не смел так говорить с Полиной Луневой! А эта жирная, уродливая корова посмела. Увидела её слабость, её позор, и бросила ей в лицо.

К горлу подступила тошнота. В ушах шумело, перед глазами плыли чёрные пятна. Запах подъезда, этот отвратительный, удушающий запах, только усиливал дурноту, вызывая горечь желчи во рту. Она слишком хорошо знала этот привкус. Даже мятная жвачка уже не перебивала его полностью.

К пятому этажу она едва доползла – ноги дрожали, сердце колотилось как сумасшедшее. Слишком мало калорий, слишком много тренировок. Она знала это. Знала, что разрушает себя. И не могла остановиться.

В квартире было пусто и тихо. Мать ещё на работе, вернётся поздно. Полина прошла прямо в ванную, включила свет, взглянула на своё отражение.

«Боже, какой кошмар!»

Тушь растеклась от слёз, помада размазалась от поцелуев с Романом. Бледное, почти прозрачное лицо с заострившимися скулами и огромными глазами. Когда-то она гордилась своими скулами. Теперь они выглядели болезненно, неестественно острыми.

Она стянула с себя мокрую от дождя блузку, джинсы. Встала перед зеркалом в нижнем белье.

Тощая. Изнурённая. Ребра выпирали, ключицы торчали, бёдра стали как у двенадцатилетней девочки. И всё равно, всё равно в зеркале она видела жир. На животе, на бёдрах, на руках. Даже там, где его физически не могло быть.

Она видела отвратительное, неуклюжее, ненавистное тело, которое никогда не будет достаточно худым, достаточно красивым, достаточно совершенным.

Ненавидела себя – всю, целиком.

Но в то же время… в то же время где-то глубоко внутри жила часть Полины, не желающая поддаваться иллюзиям. Часть, цепляющаяся за жизнь, за реальность, за будущее.

«Я ещё могу всё изменить! Могу уехать в Москву после школы, поступить в институт, начать новую жизнь. Вдали от этого города, от школы, от матери с её вечными любовниками».

Она надеялась, что отношения с Романом удержат её в реальном мире. Что, если у неё будет парень, если она будет кому-то нужна, то сможет побороть это желание уйти в другое место…

Но Роман не спас её. Он даже не заметил её слёз, её боли. И теперь внутри неё шла война – между частью, которая хотела жить, и жаждой конца (или все же перерождения?).

В приступе ярости Полина ударила кулаком по зеркалу. Не слишком сильно – стекло не разбилось, но костяшки заныли от боли.

– Хватит! – крикнула она своему отражению. – Хватит мучить меня!

Она выскочила из ванной, накинула мешковатый домашний халат с китайским узором и направилась в спальню матери. Там, в тумбочке, она знала, мать хранила лекарства. В том числе – снотворное, которое ей прописал врач из-за хронической бессонницы.

«Бессонница, как же!» – с горьким смехом думала Полина, роясь в аптечке. – «Просто Димочка не даёт ей спать по ночам своими играми в молодого жеребца».

Полина его на дух не переносила. Он смотрел на неё как-то странно – то ли с интересом взрослого мужчины к молодой девушке, то ли с раздражением к падчерице, мешающей его идиллии с любовницей.

Её пальцы наконец нащупали пузырёк с таблетками. Она достала его, посмотрела на этикетку.

«То, что нужно. Целая упаковка, почти полная».

Полина сжала пузырёк в руке и вышла из спальни. На кухне она достала стакан, налила воды. Поставила таблетки на стол, глядя на них, как зачарованная.

«Это решение всех проблем. Больше не будет голода, ненависти к себе, страха потолстеть. Не будет Зимнеградска, матери с её упрёками, школы с её бессмысленной иерархией, где она вынуждена быть лучшей, носить корону, даже когда ей хочется кричать от боли».

Будет другое место, другая реальность, где она – красивая, любимая, знаменитая и утопающая в завистливых взглядах всего мира.

Но прежде чем открыть пузырёк, Полина заметила мамин шёлковый шарф на спинке стула. Тот самый дизайнерский шарф цвета жидкого золота, который мама подарила ей на один из дней рождения. На один из самых теплых и счастливых дней, навсегда отпечатавшихся в ее памяти. Полина носила его лишь по особым случаям, чтобы сохранить отпечаток тех сокровенных воспоминаний.

Полина взяла шарф, поднесла к лицу. Вдохнула запах – чистоты, сладких духов и выпечки. Запах детства. Запах, который возвращал её в те времена, когда всё ещё было хорошо.

От вида знакомой надписи в сердце кольнуло: «Тянись к звездам даже во снах». И Полина тянулась. Пыталась тянуться. Но в последнее время скорее срывалась с небес, разбиваясь о камни на земле.

Она вспомнила себя шестилетней девочкой. Зима, канун Нового года. Они всей семьей жили в Питере и вместе с мамой пекли имбирное печенье в форме звёздочек для папы. Мама позволила ей украшать печенье глазурью, и маленькая Полина старательно выводила узоры. Мама смеялась, обнимала её, называла «моё сокровище». А потом папа пришёл с работы, и они вместе наряжали ёлку – огромную, пахнущую лесом. Папа поднял Полину на руки, чтобы та могла повесить звезду на самую верхушку.

Тогда мама ещё любила Полину больше, чем своих мужчин. До того, как отец их бросил. До того, как всё пошло под откос.

И в этот момент Полина услышала звук поворачивающегося в замке ключа. Мама! Она в панике спрятала пузырёк с таблетками в карман халата, вытерла слёзы. Только бы не заметила.

Входная дверь распахнулась, и в квартиру ввалились двое – мама и Дмитрий. Оба слегка навеселе, судя по громким голосам и смеху.

– О, а вот и наша принцесса! – воскликнул Дмитрий, увидев Полину на кухне. – Скучаешь в одиночестве?

«Какой он отвратительный!»

Полина смерила его холодным взглядом. Снова эта вечная ухмылка, эти мерзкие шуточки… Как мама могла вестись на такого?

– Не ваше дело, – процедила она сквозь зубы.

– Ты бы лучше ужин приготовила, а не хамила, – мама сбросила туфли в прихожей и прошла на кухню. – Мы с Димой голодные.

– Я не кухарка, – огрызнулась Полина.

– Ты живёшь в этом доме, – парировала мать. – И можешь хоть что-то делать по хозяйству. А то только о себе думаешь. О своей фигуре, о своих танцульках…

– Мои танцы требуют дисциплины. Не то что твоя жизни, – нервный смешок неконтролируемо вырвался из груди.

– Что ты сказала?! – мать повысила голос.

– Полина, ты что, совсем отощала? – вмешался Дмитрий, оглядывая её с ног до головы. – Скоро сквозь тебя можно будет газеты читать! Ты вообще ешь что-нибудь?

«М, ну надо же, наш Димочка – сама забота! Лучше бы так за собой убирал в квартире».

– Не ваше дело, – снова отрезала Полина.

– Ты живёшь в нашем доме, на наши деньги, – Дмитрий подошёл ближе, его тон стал менее шутливым и более угрожающим. – Так что это моё дело.

– В вашем доме? – Полина рассмеялась ему в лицо. – С каких пор это твой дом, Дима? Ты всего лишь очередной любовник моей матери. Через полгода она найдёт кого-то получше, и ты вылетишь отсюда, как пробка.

– Полина! – вскрикнула мать, и эта звонкая нота заставила внутренности Полины сжаться, словно в ожидании удара. – Немедленно извинись!

Полина замерла, ощущая, как адреналин смешивается с желчью в её пустом желудке. Волна первобытной, яростной злости поднялась откуда-то из глубины, выжигая всё на своём пути – страх, неуверенность, боль. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки, ногти впились в ладони до крошечных полумесяцев. Во рту появился металлический привкус – она прикусила щёку изнутри, пытаясь сдержаться, но это оказалось бесполезно.

– Ещё чего, – выплюнула она, чувствуя, как дрожит нижняя губа. – Ты меняешь мужиков как перчатки, а я должна перед каждым твоим зайчиком-пупсиком реверансы делать? С какой стати?

Последние слова она произнесла отчётливо, с расстановкой, как учитель, объясняющий прописную истину особо тупому ученику. Глаза матери распахнулись от шока – Полина никогда раньше не позволяла себе так открыто дерзить в её присутствии.

Отлично, пусть поймёт, что её идеальная дочь, её «маленькая принцесса» не так уж идеальна. Что за фарфоровой маской, которую она годами старательно полировала и демонстрировала всему миру, прячется нечто тёмное, уродливое, искажённое болью и голодом.

– Да ты… неблагодарная идиотка! – мать потеряла дар речи на секунду, лицо пошло красными пятнами, а рука поднялась для удара.

Полина дёрнулась, но не отступила.

«Да, ударь меня. Ударь ещё раз, как тогда, в седьмом классе, когда я первый раз отказалась есть. Это ведь так просто – бить тех, кто слабее, тех, кто зависит от тебя. Особенно если тебе хочется чувствовать контроль хоть над чем-то в своей жалкой жизни».

В последний момент Дмитрий перехватил мамину руку, мягко, но решительно удерживая запястье. Полина мысленно поаплодировала – вот оно, благородное вмешательство рыцаря в сияющих доспехах. Сейчас он скажет что-нибудь покровительственное и снисходительное, пытаясь унять ситуацию своими большими сильными мужскими навыками.

– Тише, Лена, – произнёс Дмитрий тем особым тоном, которым взрослые разговаривают с капризными детьми. – Не стоит. Она просто расстроена.

Как предсказуемо. Полина почувствовала, как к горлу вновь подкатывает тошнота – не от голода на этот раз, а от омерзения. Она прекрасно помнила этот взгляд, которым Дмитрий скользил по её телу, когда они случайно сталкивались в коридоре, или когда она выходила из ванной, завёрнутая в полотенце. Эти «случайные» касания, будто бы невинные, оставляли на коже отвратительно липкое ощущение.

– Не притворяйся хорошим, – процедила она, не сводя глаз с его руки, всё ещё удерживающей мамино запястье. – Я видела, как ты на меня смотришь, когда думаешь, что мама не видит. Как будто я кусок мяса на прилавке, который можно ощупать и оценить. Ты такой же, как все они. Всем вам нужно только одно.

Она выплюнула последнее предложение с искренним презрением, наблюдая, как лицо Дмитрия меняется. Напускное спокойствие сменилось удивлением, затем – тревогой, и, наконец, каким-то странным, искажённым выражением, в котором смешались вина и злоба.

«О да, я тебя раскусила. Я вижу тебя насквозь, Димочка».

– Что за чушь ты несёшь?! – взорвалась мать, вырывая руку из хватки Дмитрия и делая шаг вперёд. Полина инстинктивно отступила, натыкаясь спиной на полки. – Ты совсем с ума сошла? Бредишь? Дима – самый порядочный мужчина из всех, кого я знаю!

Мама наклонилась так близко, что Полина ощутила запах вина в её дыхании, смешанный с ароматом дорогих духов.

– Конечно, – Полина растянула губы в улыбке, которая больше напоминала оскал раненого животного. – Кто бы сомневался, что он «самый порядочный»… С-а-амый порядочный, точно. Особенно когда вы орёте друг на друга по утрам.

Она театрально захлопала в ладоши, чувствуя, как лицо искажается от ярости, как слёзы стоят комом в горле, но не могут пролиться. Тело трясло, как в лихорадке – слишком мало калорий, слишком много адреналина. Перед глазами заплясали тёмные пятна, но Полина упрямо смотрела прямо в мамины глаза – такие же карие, как у неё самой. Когда-то они смотрели на неё с любовью.

– Ты… – мать задохнулась от гнева, лицо побелело, а затем снова пошло красными пятнами. – Ты неблагодарная дрянь! Я всю жизнь для тебя…

Эта фраза, стандартная фраза из арсенала «самых заботливых матерей», стала последней каплей. Что-то сломалось внутри Полины, будто плотина не выдержала напора воды, и все тёмные, ядовитые мысли, которые она годами держала в себе, вырвались наружу.

– Для меня?! – её голос сорвался на крик, высокий, почти истерический. Пустое помещение кухни с кафельными стенами только усилило звук, создавая неприятное эхо. – Да ты, чёрт возьми, никогда обо мне не думала! Только о себе! Всегда! С тех самых пор, как отец ушёл, ты занята только своими мужиками, своей маленькой игрой в «я ещё молода и привлекательна»! А я… я просто помеха, обуза! Лишний рот, который нужно кормить! Неудобный довесок, который пришлось взять в придачу к квартире!

Слова хлестали, как кнут, и каждый удар приносил странное, болезненное удовлетворение. Вот оно – всё то, что она хотела сказать годами.

– Не смей говорить об отце! – мать побелела от ярости, глаза сузились, ноздри раздувались от каждого тяжёлого вдоха. – Он бросил нас! Ушёл к другой женщине!

Полина рассмеялась – резкий, лающий смех, совершенно не похожий на её обычный мелодичный смешок, которым она одаривала школьных друзей и поклонников.

– Потому что ты запретила ему видеться со мной! – теперь слёзы всё-таки навернулись на глаза, жгучие, горячие, оставляющие солёные дорожки на щеках. – Ты настроила меня против него! «Папа нас бросил», «папа нас предал», «папа нас не любит»…

Полина задыхалась от собственных слов, от рыданий, рвущихся из груди, от нехватки кислорода в лёгких. Крошечные чёрные точки перед глазами разрастались, превращаясь в большие пятна.

Воцарилась тяжёлая, вязкая тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием Полины. Мать смотрела на дочь широко раскрытыми глазами, в которых смешались гнев, страх и что-то ещё – то, что Полина не сразу распознала как вину.

«Неужели? Неужели она всё-таки чувствует вину за всё это?»

Дмитрий переминался с ноги на ногу, явно чувствуя себя не в своей тарелке. Этот личный, слишком интимный скандал между матерью и дочерью определённо не входил в его планы на вечер. Он хотел уютных посиделок с вином, пока падчерица делает вид, что не слышит звуков из-за стены. А получил семейную драму в трёх актах.

– Лена, – он наконец нарушил тишину, осторожно, будто проверяя, не взорвётся ли бомба от звука его голоса, – может, вам стоит поговорить наедине? Я могу пойти… не знаю, за продуктами сходить или ещё что-то.

«Ещё что-то» прозвучало так неуклюже, что в другой ситуации Полина могла бы рассмеяться. Но сейчас ей было не до смеха.

– Нет, – мать выпрямилась, поправила волосы, протёрла глаза, смахивая непролитые слёзы. Полина видела, как она берёт себя в руки, как натягивает на лицо маску уверенности и контроля – ту же самую, которую сама Полина носила в школе каждый день. – Не о чем говорить. Полина просто устроила истерику, как обычно. Завтра остынет.

И что-то в этой фразе, в этом тоне, в этом «как обычно» окончательно сломало что-то внутри Полины. Туманная мысль, которая бродила на задворках сознания весь день – маленькая, тёмная, неоформленная мысль о пузырьке с таблетками – вдруг обрела кристальную ясность.

– Никакого завтра не будет, – тихо сказала она, и внезапное спокойствие в её голосе, контрастирующее с предыдущей истерикой, заставило мать насторожиться. – Для меня – не будет.

Полина не планировала говорить это. Слова сами вырвались из глубины, как будто их произнёс кто-то другой – кто-то, кто жил внутри неё и наконец получил право голоса.

– Что ты несёшь? – устало спросила мать, но в её глазах на секунду промелькнула настоящая тревога.

Полина почувствовала странное удовлетворение от этого мимолётного беспокойства.

«Значит, мама всё-таки способна волноваться за меня. Хоть немного».

– Сегодня последний день, когда вы меня видите, – Полина сама не понимала, почему говорит это, почему раскрывает свои планы. Слова вырывались сами собой, будто разговаривала не она, а кто-то другой, используя её голос, её язык, её губы. – Последний день, когда я существую. В этом мире. В этой жизни. В этом теле.

Она провела руками по своему халату, чувствуя, как ткань трётся о выпирающие рёбра, о тазовые кости, которые теперь торчали, как у скелета, обтянутого тонкой кожей.

– Опять твои драмы, – мать закатила глаза, и этот знакомый, раздражающий жест вызвал у Полины волну чистой ненависти. – Я слишком устала для твоих представлений. Дима, сделай нам чай, пожалуйста. А ты, Полина, иди в свою комнату. Поговорим, когда успокоишься.

«Поговорим, когда успокоишься» – ещё одна фраза из арсенала мамы, которая означала «Мне плевать на твои чувства, просто перестань их демонстрировать, потому что это портит мне настроение».

– Я абсолютно спокойна, – Полина растянула губы в улыбке – широкой, яркой, совершенно неуместной. Лицевые мышцы напряглись в гримасе, которая, должно быть, выглядела жутко. – И я не шучу. Это не драма. Это не представление. Это прощание. Прощай, мама.

Она произнесла последнее слово почти нежно, с болезненной лаской, словно прощала все эти годы пренебрежения, все эти дни и ночи, когда она чувствовала себя одинокой, ненужной, некрасивой.

Не дожидаясь ответа, Полина развернулась и выскочила на балкон, захлопнув за собой дверь. Она успела услышать мамино раздражённое: «Вот видишь, что я говорила? Очередная истерика!», прежде чем звуки из кухни заглушил шум дождя.

Порыв холодного ветра ударил в лицо, принося с собой запах мокрого асфальта, сырости и дыма – специфический аромат Зимнеградска в октябре. Дождь усилился, превращаясь в настоящий ливень, капли больно ударяли по коже, забирались за воротник халата, заставляя Полину дрожать от холода.

Но это было почти приятно – чувствовать хоть что-то, кроме пустоты и голода. Полина подставила лицо дождю, запрокинув голову к низкому, затянутому тучами небу. Вода смешивалась со слезами, смывала остатки косметики, которую она не успела стереть перед ссорой.

И вдруг, неожиданно для самой себя, Полина начала смеяться. Сначала тихо, почти беззвучно, потом громче, громче, пока смех не превратился в неконтролируемый истерический хохот. Она смеялась, запрокинув голову, чувствуя, как капли дождя попадают в открытый рот, смешиваются со слюной, как мокрые волосы липнут к лицу, как тонкая ткань халата промокает насквозь и облепляет тело.

Этот звук – отчаянный, надломленный, совершенно безумный – разносился над двором, отражаясь от стен соседних домов. Если бы кто-то услышал, то решил бы, что на балконе стоит сумасшедшая. И, может быть, оказался прав.

Пузырёк с таблетками оттягивал карман халата, создавая ощущение тяжести, напоминая о своём присутствии. Одно решение – и всё закончится. Вся эта боль, весь этот кошмар, всё это невыносимое существование в ненавистном теле и слишком ярком, слишком громком и требовательном мире. Одно решение – и она переместится туда, где всегда мечтала жить, избавиться от ненавистного тела. Пройдёт трансформацию.

И в этот момент, стоя на балконе под проливным дождём, смеясь, как безумная, с пузырьком смертельных таблеток в кармане, Полина впервые за долгие месяцы почувствовала что-то похожее на умиротворение.

Глава 14. Золотистый шарф

Иногда Але нравилось погружаться в историю. Прикасаться к чему-то древнему, вечному и неизменному. В отличие от непредсказуемого настоящего, прошлое казалось надёжным и безопасным.

И она с искренним интересом готовила доклад по истории России о Древней Руси и эпохе князя Владимира, вчитываясь в книги, словно искала там особый смысл и для собственной жизни.

И с таким же неподдельным, липким ужасом ждала очередного часа позора – выступления, пусть и всего лишь перед своим классом. Еще с начальной школы Аля знала этот сценарий наизусть – сколько раз она стояла у доски, чувствовала себя голой и беззащитной, краем уха улавливала шёпот и смешки! А потом запиралась в туалетной кабинке и глотала слёзы, мечтая стать невидимой, или, хуже того, не сдерживала рыдания прямо во время выступления, как это произошло на недавнем конкурсе.

Но не сегодня.

Сегодня ее не покидала странная, почти невесомая лёгкость. Ладони оставались сухими, колени не дрожали, а сердце билось ровно и спокойно, как метроном. Тревога растворилась, уступив место отстраненному спокойствию, будто всё происходило с кем-то другим, а она лишь наблюдала со стороны.

Это последний день толстушки Али. Последний день, когда её будут унижать за лишний вес, непривлекательную внешность и неуверенность. Последний день в ненавистном теле. Последний день серой, никчёмной жизни.

Вечером она наконец решится. Спрыгнет с моста через реку Зимницу и навсегда останется на Ткани Снов – в чудесном мире, который показала ей Агата. Мире, где она красивая, стройная, любимая. Где нет ни следа этой вечной боли, этого неотступного стыда за собственное существование.

Она расправила плечи, медленно выдохнула и подняла взгляд, встречаясь глазами с классом. Их лица размывались, словно фотографии не в фокусе – будто они были не совсем реальными.

«Или это я уже не совсем здесь?»

В классе пахло мелом, духами и влажными куртками – октябрьский дождь лил с самого утра, серый и монотонный, как сама жизнь в Зимнеградске. Капли стучали по стеклу – тук-тук-тук – усыпляющим ритмом. Приглушённый свет люминесцентных ламп придавал всему нереальный, слегка болезненный оттенок.

– Принятие христианства князем Владимиром в 988 году стало поворотным пунктом не только в религиозной, но и в политической истории Руси, – начала она чётко, без обычного дрожания в голосе. Слова лились легко, плавно, словно она много лет выступала перед публикой. – Это был стратегический шаг, направленный на укрепление международного положения молодого государства среди европейских держав…

За третьей партой Лиза Скворцова что-то шепнула Даше Масловой. Они прыснули со смеху, прикрывая рты ладонями и бросая на Алю насмешливые взгляды. Аля услышала обрывок фразы: «…сейчас опять покажет всем свой лифчик…».

Раньше эти слова вонзились бы в неё отравленными стрелами, заставили бы сжаться, смутиться, потерять нить рассказа. Раньше каждый смешок был как удар ножом, каждый косой взгляд – как пощёчина. А сегодня… сегодня их слова просто отскакивали от невидимого щита, которым она себя окружила.

«Смейтесь, смейтесь», – думала Аля с холодным, отстранённым превосходством. – «Вечером меня здесь уже не будет. А вы останетесь в этом сером, унылом городе навсегда».

– Византийская традиция подарила Руси не только новую религию, но и письменность, архитектуру, искусство иконописи… – продолжала Аля, наслаждаясь звучанием своего голоса. Ровного, уверенного, почти чужого.

Аля улыбнулась, глядя прямо на шепчущихся девочек, и те удивлённо переглянулись. В их глазах мелькнуло недоумение. Это была не та Аля Кострова, которую они затравили – вечно зажатая, вечно краснеющая, вечно извиняющаяся за собственное существование. У доски стояла Александра – с прямым взглядом, расправленными плечами и лёгкой, почти снисходительной улыбкой на губах.

Кто-то, кто уже почти не принадлежал этому миру.

Кажется, даже Мария Сергеевна, отвлекшаяся от заполнения журнала, слушала ее с приятным удивлением, отчего Аля чувствовала себя почти счастливой в этот момент.

«Хоть в последний день жизни можно побыть хорошим оратором…»

Сегодня даже Роман явился в школу, хотя в последние несколько дней его было не видно. Он сидел за последней партой, глядя в окно на серый октябрьский дождь, как обычно, отстранённый от всего происходящего, окутанный своей собственной атмосферой. Под глазами у него снова залегли темные круги, словно он не спал несколько дней, кудри растрепались, а школьная рубашка выглядела слегка небрежно.

Его по-прежнему окружал ореол тайны и недосказанности. Тёмный омут, в который страшно заглянуть. Но даже он теперь не заставлял трепетать ее сердце – гораздо больше ее волновал Ноктюрн, его таинственный двойник из Ткани Снов. И скоро они всегда будут рядом.

Аля невольно задержала на однокласснике взгляд чуть дольше, чем следовало бы, и в этот момент он внезапно повернул голову и посмотрел прямо на неё.

Их взгляды встретились – всего на мгновение, на долю секунды, – но по позвоночнику Али пробежал холодок. В его глазах было что-то… странное. Словно он увидел в ней кого-то знакомого, кого-то… не отсюда.

Она быстро отвела взгляд, продолжая свой рассказ, но внутри что-то дрогнуло натянутой струной. Жаль, она пока не могла понять, что именно.

«Неважно. Скоро всё это останется позади. Ничего не имеет значения».

Но кто действительно привлек её внимание, так это Полина Лунева. Сегодня она не сидела, как обычно, рядом с Романом, а забилась в угол, у окна, и выглядела… непривычно. Бледнее обычного, с потухшими глазами и искусанными губами. Волосы, обычно уложенные волосок к волоску, казались тусклыми и безжизненными. И на шее – золотистый шелковый шарф, который Полина почему-то сжимала в пальцах, как спасательный круг.

«Может, они поссорились с Романом?»

Впрочем, какое ей дело до Полины Луневой? Особенно после вчерашнего инцидента в раздевалке, когда та отвесила ей звонкую пощёчину за то, что Аля имела наглость сказать правду о её расстройстве пищевого поведения.

Аля до сих пор чувствовала жжение на щеке – словно отпечаток пальцев намертво впечатался в кожу. И уж конечно, она не собиралась переживать за девушку, которая устроила ей ад в новой школе.

– В заключение хочу отметить, что выбор православия определил культурную идентичность России на тысячелетие вперёд, – закончила Аля твёрдо, уверенно, с удивительной скрытой силой. – Спасибо за внимание.

В классе повисла тишина. Мария Сергеевна слегка нахмурилась по привычке, задумчиво пролистнула журнал, а затем кивнула Але:

– Хорошее выступление, Кострова. Твёрдая «пятёрка».

«Пятёрка» – по истории! В любой другой день она бы ликовала от счастья, звонила бы родителям, гордилась бы собой. Но сегодня… сегодня это не имело никакого значения. Оценки, школа, будущее – всё это потеряло важность. Всё это вот-вот должно было остаться позади.

Возвращаясь на место, она ощущала странную лёгкость во всём теле, словно гравитация для неё уже не действовала в полную силу. Словно она уже наполовину находилась где-то… не здесь.

***

Прозвенел звонок, и класс мгновенно наполнился шумом – скрежет отодвигаемых стульев, радостные возгласы, обрывки смеха и обсуждений планов на скорые выходные. От этого гула у Али даже слегка закружилась голова. Мария Сергеевна, собрав со стола бумаги, тоже поспешно вышла из кабинета и направилась в учительскую.

Полина не встала. Она осталась сидеть у окна, куда маленькими призраками падали тени дождевых капель. Смотрела на тяжёлые, свинцово-серые осенние тучи, словно пыталась что-то разглядеть в их бесформенных очертаниях. Пальцы нервно теребили шелковый шарф цвета жидкого золота, напоминающего о солнце и лете, о чём-то далёком и, возможно, навсегда утраченном. Она сжимала его так крепко, будто талисман, последнюю ниточку, связывающую её с реальностью.

Подруги сбились в стайку у двери, бросая на Полину озадаченные взгляды. Лиза наклонилась к уху Даши – чем-то они даже были похожи на свою предводительницу, но в их взглядах читалось что-то более поверхностное.

– Что с ней сегодня? – прямо спросила Лиза, даже не думая понизить голос.

Даша пожала плечами, равнодушно скользнула взглядом по подруге:

– Кто её знает. Может, с Романом поссорилась. Или ее мама опять привела мужика.

Их звонкий, как треснувший колокольчик, смех раньше всегда вызывал у Али чувство зависти и горечи. Сегодня он показался просто пустым.

Полина даже не повернула головы в их сторону. Казалось, она полностью погрузилась в собственный мир, отделённый от реальности стеклянной стеной осеннего дождя. И через несколько секунд её подруги, пожав плечами и обменявшись ещё парой фраз, ушли.

В пустом классе остались только они. Аля и Полина. Жертва и мучительница. Две стороны одной и той же монеты, хотя ни одна из них ещё не осознавала этого.

Аля замерла, не зная, что делать.

«Уйти, оставив её в покое? Или спросить, всё ли в порядке?»

После вчерашней сцены в раздевалке, после пощёчины, после всех насмешек и издевательств – разве Полина заслуживала её внимания? Её заботы?

И всё же… что-то с ней явно было не так. Что-то не вписывалось в привычный образ уверенной в себе, высокомерной «королевы».

В этот момент Аля увидела, как Полина медленными, почти ритуальными движениями достаёт из кармана маленький пузырёк. Утреннее солнце, с трудом пробивающееся сквозь октябрьские тучи, на мгновение коснулось стекла, высекло из него тусклую искру. Тонкие пальцы с идеальным маникюром задрожали.

Полина посмотрела на пузырёк, как на фолиант со всеми ответами на вопросы Вселенной. В её глазах, обычно холодных и надменных, сейчас читалось что-то похожее на… облегчение? Словно она наконец нашла выход из долгого, мучительного лабиринта.

А затем открыла крышку одним плавным движением – как будто делала это тысячи раз – и высыпала на ладонь не одну-две таблетки, как принимают обычное лекарство, а целую горсть. Маленькие белые кружочки, похожие на мел или конфетти, зловещей горкой легли на бледную кожу.

Сердце Али пропустило удар. Что-то щёлкнуло внутри, соединило разрозненные части мозаики. То, что секунду назад казалось странным, вдруг стало жутким, невыносимо очевидным.

Она не могла ошибиться. Эта горсть таблеток, этот ритуальный жест, этот взгляд – Аля и сама в прошлом задумывалась о таких вещах, но не решилась. Тогда никто не предлагал ей смерть в обмен на преображение.

Время словно замедлилось. Капли дождя за окном зависли в воздухе, превратились в крошечные хрустальные шарики. Тишина пустого класса стала осязаемой, плотной. Рука Полины начала движение ко рту, губы приоткрылись.

Глубокий вдох, как перед прыжком в ледяную воду.

– Эй, – вырвалось у Али прежде, чем она успела подумать. Собственный голос показался чужим, далёким, словно кто-то другой говорил её ртом. – Ты что делаешь?

Полина вздрогнула и обернулась. Теперь она напоминала скорее испуганного ребёнка – с широко раскрытыми глазами, чуть приоткрытыми дрожащими губами и вздёрнутыми бровями. Ничего общего с ледяной принцессой, идущей по школьным коридорам, как по подиуму.

Но это длилось лишь мгновение. Удивление в её глазах быстро сменилось раздражением – маска вернулась на место.

– Ничего, – она отвернулась, явно намереваясь проигнорировать Алю. Голос прозвучал сухо, почти враждебно, но Аля уловила в нём заметную дрожь – трещину на идеальной фарфоровой статуэтке.

Аля уже не могла остановиться. Что-то толкало её вперёд – может быть, любопытство, а может, странное чувство родства с этой девушкой, которое и заставило их враждовать с первого дня.

Она сделала несколько шагов и оказалась рядом с Полиной как раз в тот момент, когда та готовилась забросить в рот все таблетки сразу.

– Стой! – слово вырвалось выстрелом в тишине. Аля сама не поняла, как её рука оказалась на запястье Полины.

Прикосновение к коже, холодной и мраморно гладкой.

– Это же… это же опасная доза!

Полина высвободила руку с неожиданной силой – в этом тонком, почти бестелесном теле оказалось удивительно много энергии. Её лицо исказилось – не привычной высокомерной гримасой, не тем выражением царственного презрения, с которым она ходила по школе. В её чертах проступило что-то болезненное, надломленное, почти отчаянное.

– Вау, какая догадливость, – протянула она с горькой усмешкой. Хрипло, как после долгих слёз. – Великое открытие, Кострова. Да, это опасная доза, Шерлок. В этом весь смысл.

Аля даже растерялась. Замерла на перепутье – между затаённой обидой, поселившейся в её сердце с самого первого дня в этой школе, и неожиданным сочувствием, которое вдруг поднялось из глубины души.

На мгновение Аля представила, как просто развернется и уйдёт, оставляя Полину наедине с её таблетками, с её выбором, с её демонами.

«В конце концов, разве эта стерва не заслужила страданий?»

«Око за око. Зуб за зуб. Разве не в этом справедливость?»

И всё же… что-то останавливало её. Возможно, взгляд Полины – потерянный, затравленный, болезненно знакомый. Точно так же она сама смотрела на себя в зеркало после очередной изнурительной диеты, после неподходящего платья в примерочной магазина, после лишних килограммов на весах. Взгляд человека, который ненавидит себя больше, чем кто-либо другой.

– Ты… правда хочешь… уйти?

В горле предательски пересохло.

Это был глупый вопрос.

Конечно, Полина хотела. Разве не об этом говорила горсть белых таблеток на её ладони? Разве не поэтому она осталась в пустом классе, когда никто не помешает?

Разве не по той же причине сама Аля собиралась вечером пойти на мост через Зимницу?

Резкий, неестественный смех Полины эхом отразился от пустых стен и высокого потолка. В этом звуке не было ни капли радости – только боль, только отчаяние, только бесконечная усталость.

– Какая разница? – она говорила тихо, но каждое слово будто вырывалось из груди с кровью. – Тебе-то что до меня? – На её губах заиграла горькая усмешка. – Иди, радуйся. Одной стервой в школе будет меньше. Это ведь то, чего все вы хотите, правда? Чтобы злобная Полина Лунева перестала портить всем жизнь своим существованием.

Эти слова сочились такой сырой, нелицеприятной правдой, что внутри у Али что-то дрогнуло. Ещё несколько дней назад, увидев поцелуй Полины и Романа, она мечтала, как соперница однажды просто исчезнет из школы. Хуже того, она бы злорадно улыбнулась от плохих новостей об этой стерве.

Но сейчас, глядя в эти тёмные глаза, полные слёз, Аля не чувствовала ни злорадства, ни даже обиды. Только мучительное, щемящее чувство – словно кривое зеркало показывало другую версию её личной боли.

Она медленно обошла парту и села рядом с Полиной – совсем близко, на соседний стул, так, что их колени почти соприкоснулись. Аля почувствовала сладкий аромат жасмина с нотками цитруса – полную противоположность её дешёвому яблочному гелю для душа.

– Я знаю, что ты чувствуешь, – произнесла Аля тихо, глядя не на Полину, а на её руку с таблетками. Тонкие пальцы, безупречный маникюр, маленькая родинка у основания запястья. Рука, которая вчера оставила горящий след на её щеке.

– Ой, только не надо этих банальных утешений, – огрызнулась Полина, но уже без привычной ядовитой резкости. – «Всё наладится», «время лечит», вся эта чушь из дешёвых психологических брошюр. – Она фыркнула, сдувая прядь волос со лба. – Ты понятия не имеешь, что я чувствую.

На мгновение класс погрузился в полумрак – тучи сгустились, перекрыв редкие лучи света. Словно сама природа решила создать декорации для их разговора – интимные, тревожные, на грани света и тьмы.

Аля покачала головой. Жидкие рыжие пряди волос качнулись в такт движению.

– Нет, я правда знаю, – возразила она, собирая всю свою храбрость. – Я сама… я собиралась сегодня вечером…

Она не договорила, испугавшись собственной откровенности. Это звучало так… окончательно, когда произносилось вслух. Словно, обнародовав свои планы, она делала их более реальными.

Но Полина уже смотрела на неё – впервые по-настоящему смотрела на неё, а не сквозь, как на пустое место. В её глазах – тёмных, как лесной мёд, с золотистыми крапинками вокруг зрачка – мелькнуло шокирующее понимание.

– Ты тоже?.. – голос Полины стал тише, человечнее.

Аля кивнула, чувствуя странное облегчение от возможности разделить с кем-то бремя собственной души.

– Я всё решила. Сегодня. Последний день… всего этого, – она неопределённо махнула рукой, этим движениям охватывая всю свою жизнь: школу с её издевательствами, дом с его безразличием, город с его серостью, собственное тело, которое она так ненавидела.

За окном пронеслась стая ворон – чёрные росчерки на сером фоне напоминали иероглифы древнего, забытого языка. Их карканье, глухое и зловещее, недобрым знамением донеслось сквозь шум дождя. За дверью царила привычная школьная суета на перемене, но в классе стояла гнетущая тишина; Аля даже слышала их прерывистое дыхание.

Полина положила таблетки на подоконник. Белые кружочки на фоне тёмного дерева выглядели почти красиво, как ноты на нотном стане, как буквы предсмертного сообщения, как последняя точка в конце затянувшейся истории.

– Я не могу больше, – Полина заговорила глухо и надтреснуто. – Каждое утро просыпаться и ненавидеть своё отражение в зеркале. – Она обхватила себя руками, словно ей вдруг стало холодно. – Каждый день играть роль, которую от меня все ждут, быть идеальной во всём. Всегда улыбаться, всегда сиять, всегда быть лучшей… – она нервно сглотнула. – Знаешь, как это выматывает?

От этой искренности и боли в её голосе Аля на мгновение растерялась. Ещё пару дней назад ей казалось, что у Полины идеальная жизнь – популярность, красота, дизайнерская одежда. И, конечно, Роман, из всего класса обративший внимания только на неё одну.

– А я… я просто устала быть уродиной, – призналась она, глядя на свои руки – широкие, с коротко остриженными ногтями, такие непохожие на изящные руки Полины. – Глупой жирухой Костровой, над которой все смеются. Ты хотя бы… красивая.

Полина издала что-то между смехом и всхлипом. Звук, полный такой горечи и самоиронии, что Аля вздрогнула.

– Красивая? – её голос вдруг стал резким, почти злым. – Ты считаешь меня красивой? – Она покачала головой с таким отвращением, что Аля растерялась. – Аля, я вешу сорок два килограмма при росте сто семьдесят. – Её голос упал до шёпота, словно она признавалась в чём-то постыдном. – Но смотрю в зеркало и вижу жир. Везде. На животе, на бёдрах, на руках. Я вижу, как он нарастает с каждым съеденным кусочком. Каждый чёртов грамм… – её голос дрогнул.

Аля тихонько ахнула от растущего изумления.

«Полина Лунёва – девушка с болезненно худощавой фигурой, длинными ногами и кукольной талией – и правда считала себя толстой? Такая страшная комедия абсурда».

– Я не могу есть, – продолжила Полина. – А если и ем, то сразу вызываю рвоту. – Она криво улыбнулась. – Да, ты вчера сказала правду. Всю.

Аля медленно кивнула, чувствуя, как краска заливает щёки.

– Прости за вчерашнее, – сказала она тихо. – Я не должна была вмешиваться. Это было не моё дело.

– Нет, – Полина покачала головой. – Я заслужила. Я ведь… я ужасно вела себя с тобой. Как последняя стерва. – Она глубоко вдохнула, словно собираясь с силами для чего-то очень трудного. – И эта пощёчина… – к удивлению Али, она вдруг протянула руку и коснулась её щеки кончиками пальцев – прикосновение было лёгким, как перышко, почти невесомым. – Прости. Я просто испугалась. Что все увидят настоящую меня – уродливую, жалкую, ненормальную.

Аля замерла, не веря собственным ушам. Полина Лунёва просила у неё прощения? Полина Лунёва признавала, что поступила плохо? И, что ещё более невероятно, – считала себя уродливой?

К горлу подступили непрошеные, неконтролируемые слёзы. Кто бы мог подумать, что Полина будет говорить с ней как с равной, что попросит прощения, как королева у нищенки?

– Я тоже ненавижу своё тело, – Аля с трудом сдержала нервный смешок, обнажая столь постыдную правду, – Бывает, что даже щипаю этот тупой жир до синяков.

Аля непроизвольно потёрла место на бедре, где под мешковатыми школьными брюками осталась созвездие фиолетово-жёлтых отметин. Доказательство её ежедневной войны с собственной плотью.

Полина молча слушала. В её глазах не было отвращения или насмешки – только понимание. Глубокое, искреннее понимание, от которого у Али вдруг перехватило дыхание.

– Мне казалось, что к тебе все относятся… хорошо, – продолжила Аля, не в силах остановить поток откровений. – Что твоя жизнь идеальна. Что у тебя есть всё, о чём я только мечтать могу – красота, популярность, внимание… заботливая семья.

Полина покачала головой, и её волосы, такие же гладкие и золотистые, как загадочный шарф с надписью на английском языке, мягко колыхнулись. На мгновение по губам пробежала горькая улыбка.

– Заботливая семья? – Полина издала короткий, лающий смешок без капли веселья. – С тех пор как отец ушёл, она меняет мужчин как перчатки. А я… я перестала для неё существовать.

В её голосе звучала такая боль, что у Али защемило сердце.

– Сейчас у неё новый – Дмитрий, такой… – Полина вдруг поёжилась, словно от холода, обхватила себя руками. По её телу прошла видимая дрожь. – Он смотрит на меня… ну, не так, как должен смотреть на дочь своей подруги.

Она не сказала больше ничего, но и не нужно было. К горлу Али подступила тошнота от одной только мысли о грязной правде, скрывающейся за этими словами. Что-то внутри неё рушилось с каждым словом Полины. Её представление о мире, о социальной иерархии, о «хороших» и «плохих» жизнях – всё это осыпалось карточным домиком.

– А я… – она запнулась, но потом решилась. Если уж говорить начистоту, то до конца. – Я решила пойти к психологу. Может быть, ты слышала об Агате? – Имя соскользнуло с губ легко, словно она произносила его тысячу раз. И одновременно странно – как заклинание на незнакомом языке. – Она… она показала мне другой мир. Ткань Снов.

Аля подняла глаза, ожидая увидеть в лице Полины недоумение или скептицизм. Ткань Снов – это звучало как название из фэнтезийной книги, как выдумка, как бред сумасшедшего.

Но вместо этого она увидела, как Полина вздрогнула. Как таблетки на её ладони замерли на полпути ко рту.

– Место, где я могу быть кем угодно, – продолжила Аля, чувствуя непривычное возбуждение, словно её несло течением, которому она не могла сопротивляться. – Красивой, уверенной, любимой. Нужно только… только сделать выбор. Шагнуть с моста. В другую реальность. Туда, где нет боли и отвержения. Туда, где я действительно живу, а не просто существую.

– Ткань Снов? – Полина замерла, и в её голосе послышалась болезненная надежда. – Ты знаешь о Ткани Снов?

В её взгляде мелькнула нездоровая, лихорадочная искра, а зрачки поглотили почти всю радужку. В этот момент она казалась одновременно очень юной и очень старой – как существо, повидавшее слишком много всего плохого на этом свете.

Аля кивнула, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Странное совпадение – слишком странное, чтобы быть случайным. Словно сама судьба свела их в этом пустом классе, в этот дождливый день, на распутье между жизнью и смертью.

– Я… я занимаюсь с Агатой, – слова сами лились из её рта, хотя она не была уверена, что хочет делиться своим секретом, тайной дверцей в мир, где всё иначе, шансом на побег из серой, безрадостной реальности. – Каждую ночь я путешествую туда. На Ткань Снов.

Признание повисло в воздухе, как дымка, как туман, окутывающий очертания другого, лучшего мира.

– Там всё… иначе, – продолжила она, чувствуя, как её охватывает странное возбуждение, почти эйфория. – Там я не такая, как здесь. Я красивая, уверенная, талантливая. Меня любят и ценят. – Она подалась вперёд, глядя прямо в глаза Полины, ища в них понимание, отклик. – Там нет этого, – она обвела рукой вокруг, словно пытаясь охватить всю серость Зимнеградска, всю убогость их существования, всю бессмысленность их жизни.

Во взгляде Полины читался страх, понимание и, должно быть, голод. Не физический голод, от которого она так страдала, а голод души – жажда чего-то настоящего, чего-то большего, чем эта унылая, болезненная реальность.

– Я собираюсь… переместиться туда навсегда, – Щёки Али вспыхнули от этого признания. Никогда раньше она не произносила эти слова вслух. Они жили внутри неё, как семена, и ждали своего часа, чтобы пробиться на поверхность. – Сегодня вечером. С моста.

Она замолчала, ожидая… Осуждения? Недоверия? Насмешки? Ведь собственные слова звучали безумно даже для неё самой. Сумасшедшие фантазии отчаявшейся девушки, готовой поверить в любую сказку, лишь бы сбежать от реальности.

Но Полина медленно кивнула, словно всё это было совершенно естественно и логично. Словно они говорили о поездке в соседний город, а не о смерти.

– Тогда ты меня понимаешь, – её голос прозвучал почти нежно – как далёкая музыка, доносящаяся из приоткрытого окна в летний вечер. – Ты единственная, кто действительно понимает.

Полина взяла руку Али в свою – тонкие, изящные пальцы с идеальным маникюром легли на её неухоженную, обветренную ладонь. В этом лёгком, почти невесомом прикосновении было столько доверия, столько уязвимости, что у Али перехватило дыхание.

И прежде чем она успела что-то ответить, Полина вдруг выпрямилась, словно приняв важное решение. Её лицо исказилось смесью решимости и покоя, почти умиротворения. Так, наверное, выглядят мученики перед казнью, смирившиеся со своей судьбой и даже принявшие её.

Одним плавным движением она запрокинула голову и отправила в рот оставшиеся таблетки – белый водопад исчез между бледных губ. Глоток, тяжёлое сглатывание – и всё.

– Я выбираю свой путь на Ткань Снов, – прошептала она уже немного невнятно, словно издалека. – Встретимся там, Аля. Я буду ждать тебя.

Аля замерла, не в силах пошевелиться. Внутри неё разразилась буря противоречивых эмоций. С одной стороны – логичная часть её сознания кричала, что нужно немедленно позвать на помощь, вызвать скорую, заставить Полину избавиться от таблеток. Что происходящее – безумие, настоящее, жуткое безумие.

Она видела, как зрачки Полины расширяются ещё больше, почти вытесняя радужку. Как её движения становятся медленнее, тяжелее. Как веки начинают опускаться, словно ей вдруг стало невыносимо трудно держать глаза открытыми.

С другой стороны – если Ткань Снов реальна, если Агата не лгала… Тогда Полина просто выбрала другой путь к той же цели. Таблетки вместо прыжка с моста. Но суть та же – переход в лучший мир без боли и отвержения. Туда, где Полина, наконец, перестанет бояться каждого кусочка пищи и ненавидеть своё отражение. Где Аля не будет больше невидимкой, серой незаметной тенью.

Аля смотрела, как тонкие пальцы Полины безвольно разжимаются, роняя пустой пузырёк на пол. Стеклянный флакон покатился по линолеуму, едва слышно позвякивая – тоненькая, хрупкая мелодия напоминала последние ноты колыбельной.

«Но разве можно так? Разве можно просто… взять и уйти? Разве это не предательство – бросить семью, друзей, весь мир? И что, если Агата всё-таки обманывает? Что, если смерть – это просто смерть, и ничего больше?»

«Страшно», – подумала Аля, ощущая, как к горлу подкатывает тошнота. – «Мне так страшно».

Время словно замерло, растянулось, как резиновая лента. Сердце стучало где-то в висках – громко, неровно, отсчитывая секунды, которые оставались у Полины. Часы на стене смотрели чёрной дырой циферблата, механический маятник качался из стороны в сторону с безжалостной методичностью.

Аля вдруг вспомнила, как душным июльским вечером вместе с семьёй гуляла в Зимнеградском парке, недалеко от набережной Зимницы. Бабушка подарила ей воздушный шарик, но Аля случайно выпустила его, и он устремился ввысь, становясь всё меньше и меньше, пока наконец не превратился в крошечную точку на фоне закатного неба. Маленькая Алечка долго плакала, а бабушка говорила ей, что шарик полетел на небо, к другим шарикам, где ему будет лучше.

Полетел на небо… Будет лучше…

Слова, которыми взрослые так часто успокаивают детей, говоря о смерти. Эвфемизмы, метафоры – всё, чтобы не утаить ужасную правду: смерть – это конец, навсегда, без возврата.

Или нет?

Смотреть, как кто-то умирает на твоих глазах, зная, что можешь помочь, но не помогая – разве это не делало её соучастницей? Разве это не… убийство?

Дрожь прошла по телу Али от этой мысли. Она вспомнила, как ходила с родителями в православную церковь на краю города – тёмную, с тяжёлым запахом ладана и воска. Как священник в чёрной рясе рассказывал о грехе самоубийства. О том, что решивший свести счёты с жизнью обрекает свою душу на вечные муки.

А если Агата ошибается? Если Ткань Снов – лишь красивая фантазия, иллюзия, дабы подсластить горькую пилюлю самоубийства?

Полина сидела, прислонившись к стене, и её лицо постепенно расслаблялось. Напряжение медленно уходило, оставляло после себя потерянное, почти детское выражение. Никогда раньше Аля не видела Полину Лунёву такой… умиротворённой.

– Полина, – пробормотала она, наконец обретя голос. В тишине класса её слова прозвучали неестественно громко. – Полина, подожди. Может, есть другой способ? Может, не нужно умирать, чтобы…

Но она не успела закончить. Полина вдруг резко побледнела – ещё сильнее, хотя, казалось бы, куда уж дальше. Фарфоровое лицо приобрело зеленоватый оттенок, губы задрожали, а глаза расширились от внезапной боли или осознания.

– Мне… дурно, – выдавила она и, не дожидаясь ответа, неловко поднялась на ноги. Пошатнулась, чуть не упала, но чудом сохранила равновесие и, придерживаясь за парты, выскочила из класса.

Аля бросилась за ней, сердце колотилось где-то в горле. Она догадывалась, куда Полина направляется – в женский туалет в конце коридора, где обычно курила с подругами.

Где-то на половине пути она потеряла одну туфлю, но даже не заметила, продолжая идти, прихрамывая, оставляя на полу влажные следы от колготок.

Полина едва успела добежать до кабинки. Аля слышала, как хлопнула дверь, как щёлкнул замок, а затем – жуткие, мучительные звуки рвоты. Не «привычной» рвоты булимика, которую Полина, должно быть, провоцировала не один десяток раз, а иной – насильственной, неконтролируемой, болезненной.

Звуки эхом отражались от кафельных стен туалета, усиливаясь, превращаясь в жуткую смесь боли и отчаяния. В тусклом свете единственной лампы, моргавшей под потолком, всё казалось ещё более нереальным, кошмарным. Где-то капала вода из неплотно закрытого крана – мерно, методично, как метроном.

Тук. Тук. Тук.

Отсчёт стремительно утекающего времени.

Аля замерла у двери кабинки, не зная, что делать. Внутри неё боролись противоречивые чувства – страх, жалость, ответственность, растерянность. Она ещё не до конца осознавала, что происходит, что прямо сейчас, буквально в метре от неё, человек борется за свою жизнь.

Или со своей жизнью?

– Полина, – позвала она неуверенно, по-детски. – Полина, ты… ты в порядке?

Глупый вопрос. Конечно, она не в порядке. Она отравилась. Намеренно. Приняла дозу таблеток, способную убить взрослого мужчину, не то что истощённую девушку.

В ответ из-за двери раздался стон, затем последовал новый приступ рвоты – мучительный, долгий, с хрипами и судорожными вздохами. Звук, полный такой невыносимой физической муки, что Аля невольно зажала уши руками.

Но даже через ладони она слышала эти звуки – кашель, хрипы, прерывистое дыхание. Их нельзя было спутать ни с чем другим.

– Полина, послушай, – Аля вся дрожала, сердце колотилось так сильно, что, казалось, сейчас проломит рёбра, – я сейчас позову кого-нибудь, хорошо? Марию Сергеевну или медсестру. Мы вызовем скорую, и всё будет хорошо, ты…

Она говорила быстро, захлёбывалась, не находила нужных, правильных слов. В голове крутились обрывки фраз из фильмов про больницы, из телепередач о спасении людей. Но ни одна из них не подходила к этой ситуации – к реальному человеку, который умирал по собственному желанию.

– Н-н-нет, – голос Полины едва различался, был сдавленным и хриплым, как наждачная бумага. – Не надо… Никого не… зови…

Новый приступ рвоты заглушил её слова. Аля слышала, как тело одноклассницы сотрясается от спазмов, как она судорожно глотает воздух между приступами, словно утопающий.

– Полина, ты умираешь, – выдавила Аля, чувствуя, как слёзы наворачиваются на глаза. – Может быть, уже поздно, нужно…

Дверь кабинки внезапно приоткрылась – ровно настолько, чтобы Аля могла увидеть происходящее внутри.

Полина сидела на корточках перед унитазом, держась одной рукой за стенку, чтобы не упасть. Её изящная блузка из дорогой ткани испачкалась, тушь растеклась по щекам чёрными ручейками, а волосы свисали спутанными прядями, полностью потеряв свой обычный лоск.

Но хуже всего было её лицо. Мертвенно-бледное, с синюшным оттенком, как у утопленницы, которую достали из воды слишком поздно. Губы потрескались, а из уголка рта стекала тонкая струйка слюны, смешанной с желчью. Глаза ввалились, под ними залегли глубокие тени, как от длительной бессонницы.

– Не звони, – прохрипела она, и Аля поразилась тому, сколько силы всё ещё было в этом измождённом теле. Сколько упрямства, сколько решимости. – Пусть… всё так и будет…

Новый спазм скрутил тело Полины, и она снова согнулась над унитазом. Тонкие волосы прилипли к потному лбу, руки дрожали так сильно, что она едва могла удержаться. Скулы выступали под восковой кожей, как у черепа, подчёркивая болезненную худобу.

Полину колотил озноб. Её тело тряслось, зубы стучали, а на лбу выступили капли пота.

«Признаки отравления снотворным», – пронеслось в голове у Али. Она когда-то читала об этом – тогда, когда сама начала задумываться о подобном способе ухода. «Сначала сонливость, потом тошнота, рвота, мышечная слабость, судороги…»

Следующий признак – потеря сознания. А потом – остановка дыхания. Смерть.

Мысль пронзила её с ледяной ясностью. Полина действительно умирала. Прямо здесь, в школьном туалете, под моргающей лампой, на грязном кафельном полу. Умирала мучительно, некрасиво, в одиночестве. Не было в этом ни капли романтики, ни грамма красоты. Только боль, только страх, только холодное осознание необратимости.

В глубине души Аля понимала, что должна бежать за помощью. Что каждая секунда промедления может стоить Полине жизни.

Но что-то удерживало её. Возможно, взгляд Полины – мутный, расфокусированный, но всё ещё упрямый. Возможно, память о её словах: «Это мой путь на Ткань Снов».

А может быть, мысль о том, что она и сама планировала нечто похожее. Что через несколько часов она должна была стоять на мосту над Зимницей, готовясь к прыжку. К своему собственному переходу в другой мир.

Полина дрожащими пальцами попыталась снять с шеи шарф – тот самый, странный золотистый шарф с надписью, который она так крепко сжимала весь день. Мягкая ткань сопротивлялась, цеплялась за влажную от пота кожу, и Полина слабо застонала от бессилия.

– Помоги, – прошептала она. – П-пожалуйста…

Аля наклонилась, помогая ей освободиться от шарфа. Ткань была мягкой, неожиданно тёплой, с едва уловимым ароматом – не духов, а чего-то более глубокого, более… настоящего.

– Возьми, – Полина с трудом выговаривала слова, её язык словно не слушался. Губы едва шевелились, синеватые, с кровоточащими трещинками – она прикусила их во время рвоты. – П-пусть будет у тебя… Это ключ…

Шарф был тёплым, почти горячим, несмотря на прохладу помещения. И этот запах… Сладковатый и одновременно терпкий, как воздух перед грозой, как свежескошенная трава, как… чужой мир или слишком давно забытые воспоминания.

«Шарф – это ключ, как моя картина. Вот только…»

– Полина, я вызову скорую, и ты…

– Нет, – Полина слабо покачала головой, а затем её тело снова свело судорогой.

Металлический запах крови смешался с кислотным смрадом желудочного сока в удушливый, тошнотворный букет смерти.

– Ткань… Снов… – в тусклом свете её глаза вдруг засияли нечеловеческим блеском. На мгновение Але показалось, что зрачки Полины изменили форму, стали вертикальными, как у кошки. Но это, конечно, была игра света, оптическая иллюзия, вызванная её собственным шоком.

– Полина! – Аля в ужасе смотрела на кровь. Алые разводы на белой керамике унитаза, на бледных дрожащих губах, на некогда идеальной блузке из дорогого шёлка. Это было уже не просто отравление, а что-то гораздо более серьёзное. Внутреннее кровотечение? Повреждение пищевода? Разрыв желудка от сильных спазмов?

– Полина, я сейчас же звоню в скорую!

Её сердце билось так быстро, что казалось, вот-вот вырвется из груди. Руки дрожали, пот выступил на лбу холодными каплями. Туалет словно сужался вокруг них, стены сдвигались, потолок опускался, навевая ощущение клаустрофобии, словно они оказались в в могиле при жизни.

Она потянулась к своему рюкзаку, где лежал телефон – старенький смартфон с треснувшим экраном и едва работающей камерой.

Но Полина внезапно схватила её за руку, на удивление сильно для человека в таком состоянии. Её пальцы впились в кожу Али, словно когти хищной птицы, цепляющейся за последнюю надежду на спасение.

– Помни, – прошептала она, глядя Але прямо в глаза – и в этот момент её взгляд прояснился, стал осмысленным, почти напряжённым, словно она изо всех сил пыталась донести что-то важное. – Помни… меня…

Но в следующую секунду тело Полины обмякло, словно из него внезапно вынули все кости. Глаза закатились так, что открылись белки, голова безвольно свесилась на грудь. Рука, сжимавшая запястье Али с такой силой, разжалась и упала сломанной веткой.

Но она продолжала захлёбываться рвотой – уже без сознания, не контролируя процесс. Жуткие, булькающие звуки отражались от кафельных стен в какофонией смерти.

Аля замерла, чувствуя, как её собственное сердце начинает биться где-то в горле. Ужас парализовал тело, мысли метались в панике, словно испуганные птицы, бьющиеся о стёкла закрытых окон. Ударяли её с ошеломляющей силой – как пощёчина, как ведро ледяной воды.

Вот она, смерть. Не красивый сон, не мягкий переход на Ткань Снов, а безобразный, мучительный процесс умирания. Тело, которое борется до последнего, отторгая яд. Сознание, которое угасает, но не сразу – долго, медленно, давая человеку почувствовать весь ужас происходящего.

Дверь туалета резко распахнулась – с таким звуком, что Аля вздрогнула и почти подпрыгнула на месте. В проёме показалась фигура школьной уборщицы – полной женщины в синем халате, с морщинистым, вечно недовольным лицом и шваброй в руках.

– Что здесь происходит? – начала она строго, с неизменным возмущением к всякому беспорядку. Но тут её взгляд упал на Полину, безвольно обмякшей над унитазом, но продолжающей захлёбываться рвотой с примесью крови. – Господи боже! Что с ней?!

Её лицо мгновенно изменилось. Вся суровость, вся напускная строгость исчезли, уступив место искреннему ужасу.

– Она… она выпила таблетки, – выдавила Аля, чувствуя, как подступают слёзы. Слова застревали в горле острыми осколками стекла. – Много таблеток. Снотворное, кажется. Или что-то… сильнее.

Уборщица на мгновение застыла, её глаза расширились от шока. А потом она словно переключилась – моментально, полностью, превратилась из обычной ворчливой уборщицы в собранного, решительного человека, готового действовать.

– Таблетки?! – лицо женщины исказилось от шока и отвращения. – Суицид?! О господи!

Она быстро опустилась на колени рядом с Полиной, зажала ей рот рукой, чтобы та не захлебнулась рвотой, и повернула голову набок. Другой рукой она выхватила из кармана халата мобильный телефон – старый, кнопочный, с потрескавшимся корпусом – и удивительно быстро для женщины ее возраста набрала номер.

– Скорая? – голос уборщицы стал резким, чётким, без обычных просторечных выражений и деревенского говора. – Это школа №5, Зимнеградск. У нас тут девочка… отравление, возможно, суицид… – Она говорила отрывисто, только самое важное, никакой лишней информации. – Рвота с кровью, без сознания… Да, захлёбывается… Хорошо, ждём, скорее!

Она повернулась к Але, на её лице отразилась глубокая, почти материнская тревога.

– Так, девочка, – она говорила резко, командным тоном, но Аля чувствовала за этим не злость, а скорее попытку пробиться сквозь её шок. Взгляд пронзительных серых глаз, испещрённых морщинками в уголках, впивался в лицо Али, словно пытаясь нащупать в нём признаки жизни, осознанности. – Беги к медсестре, скажи, что нужна помощь. Срочно! А потом найди классного руководителя. Ясно? Быстро!

Резкие, короткие приказы, которые не оставляли места для сомнений или колебаний. Именно это нужно было Але в этот момент – чёткое направление, конкретная задача, которая не требует думать, что Полина может не дожить до приезда скорой.

Аля кивнула, не в силах произнести ни слова. Её горло сжалось, словно в тисках, а тело двигалось как будто само по себе, без участия сознания. Она прижимала к груди золотистый шарф Полины, как священный артефакт, способный защитить от хаоса реальности.

Коридор школы, ещё недавно казавшийся бесконечным, теперь слился в одно размытое пятно. Звуки доходили с задержкой, цвета приглушались, тени на стенах принимали причудливые, угрожающие формы.

Школ вдруг снова стала чужой, незнакомой, зловещей. Классы за закрытыми дверями, где только что начался новый урок, мерцающие лампы – всё скрывало невидимую угрозу.

Это напоминало сон – дурной, кошмарный сон, от которого невозможно проснуться. Сон, где Полина Лунёва – высокомерная, недоступная, презирающая всех «королева» – вдруг оказалась человеком. Сломленным, отчаянным, готовым на самолично уйти из этого мира.

Человеком, который, возможно, умирал прямо сейчас, пока она бежала по коридору в поисках помощи.

Сон, где смерть оказалась не романтичным переходом в другую реальность, а грязным, мучительным, унизительным процессом. Процессом, который она сама планировала для себя всего несколько часов назад.

«Я могла бы быть на её месте», – туманная мысль мелькнула где-то на краю сознания. «Я могла бы лежать там, захлёбываясь собственной рвотой, теряя кровь, пытаясь сказать последние слова кому-то, кто, возможно, даже не поймёт их значения».

И всё же… шарф в её руках был реальным. Тёплым. Странным. И надпись «Тянись к звёздам даже во снах» – тоже. Какая ирония.

Мир вокруг Али раскололся на части, как разбитое зеркало. Реальность больше не была монолитной, однозначной, понятной. Она стала зыбкой, текучей, полной тайн и возможностей.

Может быть, Агата не лгала. Может быть, Ткань Снов действительно существовала. Может быть, там, за гранью этого мира, было что-то ещё – более яркое, более настоящее, более… живое.

Но стоила ли эта возможность такой цены? Стоила ли она мучений умирающего тела, отчаяния близких, ужаса в глазах тех, кто становился свидетелем этой агонии?

Сердце Али сжалось от внезапной острой боли – не физической, а душевной. Такую боль она не испытывала никогда раньше. Боли за Полину, за её отчаяние, за её одиночество, которое привело её к этому страшному решению. Боли за себя – за то, что она сама была так близко к этому же выбору. Боли за всех тех, кто, как они, оказался на краю.

На автопилоте она дошла до медицинского кабинета. Каждый шаг давался с трудом, словно её ноги завязли в вязкой субстанции. Время растянулось резиновой лентой, секунды ощущались часами, минуты – вечностью.

Постучала. Костяшки пальцев болезненно ударились о деревянную поверхность двери, и этот звук эхом отдался внутри черепа. Открыла дверь. Увидела недоумевающее лицо школьной медсестры Елены Павловны, немолодой женщины с усталыми глазами и вечно сжатыми губами. На полке за её спиной стояли десятки пузырьков с лекарствами, банки с бинтами, коробки с шприцами. Свет от настольной лампы бросал резкие тени на её лицо, делая его похожим на театральную маску – одна половина освещена, другая в тени.

– В туалете, – Аля не узнала собственный голос, словно говорил кто-то другой, используя её горло, её язык, её губы. – Полина. Таблетки. Скорая едет.

Короткие, рубленые фразы – всё, на что она была способна сейчас. Язык казался распухшим, неповоротливым, чужеродным объектом во рту. Горло сжималось, не пропуская воздух, будто невидимая рука стискивала его всё сильнее.

Медсестра не стала задавать вопросов. Её лицо мгновенно изменилось – от обычной профессиональной усталости к собранной тревоге. Она схватила потёртую сумку с красным крестом и выбежала из кабинета, на ходу бросив Але:

– Найди классного руководителя!

Она нашла Марию Сергеевну в учительской – небольшой комнате, заставленной старыми шкафами с пожелтевшими от времени книгами и папками. Воздух там всегда казался затхлым, с примесью табачного дыма (хотя курить в школе запрещалось) и дешёвого кофе из автомата в углу.

Классная руководительница сидела за общим столом, проверяя тетради; стопка исписанных неровным почерком листов высилась перед ней маленькой горой.

– Мария Сергеевна, – голос Али дрожал, срывался, словно несмазанная дверная петля. – Там… там Полина…

Она что-то объяснила ей – Аля сама не помнила, что именно говорила. Образы, слова, фрагменты фраз складывались в бессмысленную мозаику. «Таблетки», «туалет», «кровь», «скорая» – отдельные слова вылетали изо рта, как испуганные птицы из клетки, бились о стены учительской, о книжные шкафы, о недоумевающие лица других преподавателей, случайно оказавшихся свидетелями этой сцены.

Она видела только, как менялось лицо учительницы – от удивления к тревоге, от тревоги к ужасу. Морщины на лбу Марии Сергеевны стали глубже, губы сжались в тонкую линию, а глаза расширились от ужаса.

– Господи, – в этом слове было столько отчаяния и бессилия, что Аля невольно поёжилась. – Господи, только не это.

Учительница вскочила, опрокинув стул. Ручка выпала из её руки на раскрытую тетрадь, оставив на чистой странице кроваво-красную кляксу. Остальные учителя засуетились, загудели встревоженным ульем, задавая вопросы, на которые никто не отвечал.

А потом Мария Сергеевна бежала по коридору, а Аля брела за ней – всё так же сжимая шарф, всё так же в странном, отрешённом состоянии, словно душа отделилась от тела и наблюдала за происходящим со стороны. Звуки доносились приглушённо, как сквозь толщу воды. Цвета казались тусклыми, размытыми; палитра Зимнеградска, города, который, казалось, всегда существовал в режиме пасмурного дня, сейчас стала ещё более блёклой, почти монохромной.

Когда они вернулись к туалету, уже прибыла скорая помощь. Люди в белых халатах – двое мужчин и женщина средних лет – суетились над Полиной; её уложили на пол, предварительно постелив одноразовую простыню. Один из врачей делал ей искусственное дыхание – ритмичные движения, вдох-выдох, вдох-выдох. Другой доставал ампулы из чемоданчика – тонкие стеклянные пробирки с прозрачной жидкостью внутри. Третий накладывал жгуты на руки, чтобы найти вену для капельницы.

Рядом стояла школьная уборщица. На её рабочем халате расплылись тёмные пятна; лицо побелело, словно присыпанное мукой, глаза расширились, взгляд стал отсутствующим, а губы шевелились в беззвучной молитве.

– Как она? – голос Марии Сергеевны дрожал, срывался.

Женщина-врач коротко покачала головой, не отрываясь от работы.

– Состояние тяжёлое. Большая доза. Внутреннее кровотечение, возможен отёк лёгких.

Короткие, рубленые фразы ударами ножа отзывались болью в сердце Али. Она стояла в дверях, не в силах оторвать взгляд от Полины, распростёртой на полу школьного туалета, как сломанная кукла, которую небрежно отбросил жестокий ребёнок.

Её лицо, её тело, казавшееся Але воплощением совершенства, сейчас выглядели чужими, неестественными. Глаза были закрыты, но веки подрагивали, словно ей снился кошмар. Губы – синюшные, потрескавшиеся, с пеной в уголках. Кожа – бледная, почти прозрачная, с мраморной сеткой вен на висках и шее.

«И ради чего? Ради призрачной надежды на что-то лучшее за гранью этого мира? Что смерть – это не конец, а просто… дверь? Дверь на Ткань Снов, куда её проведёт загадочная Агата с её странными глазами и гипнотическим голосом?»

Врачи аккуратно погрузили Полину на носилки, пристегнули ремнями, подключили капельницу, надели кислородную маску. Её тело выглядело таким безвольным и бесплотным, словно оттуда ушла вся жизненная сила.

Один из медиков – худощавый мужчина с заметной щетиной и усталыми кругами под глазами – что-то говорил директрисе, тоже прибежавшей на шум. Какие-то медицинские термины, фразы о состоянии, о шансах, о необходимых процедурах.

Аля не вслушивалась в слова. Они омывали её, как волны, но не проникали в сознание. Она смотрела на лицо Полины – восково-белое, с заострившимися чертами, будто уже не из этого мира.

«Пожалуйста», – мысленно просила Аля, сама не зная кого – Бога, в которого не верила; Вселенную, которая не слышит; Судьбу, которая не прощает ошибок. – «Пожалуйста, пусть она выживет. Пусть это будет не так. Не так всё должно заканчиваться».

Слова складывались в безмолвную молитву, неумелую, неуклюжую, но идущую из самой глубины души. Слова-мольба, слова-заклинание, слова-обещание.

«Я не буду прыгать. Я останусь. Только пусть она выживет».

Полину вынесли из школы, погрузили в машину с красными крестами на боках, с мигалками на крыше, с особым запахом медикаментов, который всегда ассоциируется с болью, страхом, надеждой.

Двери захлопнулись с глухим стуком; от пронзительного, тревожного звука сирены у Али заложило уши.

И всё. Полина Лунёва исчезла. Может быть, навсегда.

Машина скорой помощи растворилась в сыром тумане, окутавшем улицы Зимнеградска. Только красные отблески мигалок ещё какое-то время мерцали в октябрьской мгле, словно прощальный сигнал из другого мира.

***

Звонок на следующий урок уже прозвенел, но Аля не пошла в класс. Какой смысл сидеть на математике после случившегося с Полиной? Цифры, формулы, уравнения – всё это выглядело таким бессмысленным и незначительным перед лицом смерти. Или почти-смерти? Она не знала, выживет ли Полина, но почему-то уже думала о ней в прошедшем времени. И завидовала одноклассникам, которые спокойно учились в тот момент и находились в наивном неведении.

Она вернулась в тот же туалет – теперь пустой, с тяжёлым, удушливым запахом хлорки, не способными полностью перебить запахи следы случившейся трагедии. От тревожного, неровного мерцания лампы на потолке рябило в глазах и болела голова.

Злосчастная кабинка осталась открытой – как незашитая рана. На полу – следы воды, остатки бумажных полотенец, которыми наспех пытались что-то вытереть. Маленькие бумажные комочки напоминали озёрную пену, прибитую к берегу волнами. Под одним из них Аля заметила бледно-розовое пятно, не оттёртое до конца.

Приглушённый свет из окна падал на всё это скудными, тусклыми потоками, создавая причудливую игру теней. Зимнеградское небо, всегда затянутое облаками, сейчас стало почти чёрным – надвигалась гроза, первые раскаты грома уже доносились издалека рычанием огромного зверя.

Аля подошла к раковине и включила воду. Старый кран недовольно скрипнул, выпуская сначала тонкую струйку ржавой жидкости, а затем – полноценный поток относительно чистой воды. Прозрачная струя ударилась о белую керамику, смывая невидимые пятна.

В шуме воды Але чудились голоса – тихие, неразборчивые, словно кто-то шептал ей что-то важное, но слов было не разобрать. Она тряхнула головой, отгоняя наваждение. Просто шум воды. Просто игра воображения, измученного стрессом и потрясениями сегодняшнего дня.

Потом, медленно, почти ритуально, она поднесла шарф Полины к воде. Мягкая ткань потемнела, приняла грязновато-жёлтый, почти ржавый оттенок, а высокопарная надпись выглядела болезненной насмешкой.

Кровь. Рвота. Пот. Слёзы. Всё смешалось на этом куске ткани – всё, что осталось от Полины Лунёвой. Полины, которая ещё утром была недосягаемой богиней школы, а сейчас лежала под капельницей между жизнью и смертью. Такого же сломленного человека, как и сама Аля.

Она начала осторожно промывать шарф дешевым хозяйственным мылом, стараясь не повредить нежную ткань. Она всё ещё не до конца осознавала произошедшее, всё ещё чувствовала себя внутри кошмарного сна.

Но холодная вода, обжигающая кожу, была слишком реальной для сна. И шарф в её руках выглядел слишком материальным, слишком… настоящим. Она чувствовала каждое волокно ткани под пальцами, каждый стежок, каждый узелок.

Вода окрашивалась – сначала слегка розовой от крови, потом желтоватой от желчи, потом снова прозрачной. Розовые облака расходились по белой поверхности раковины, закручивались спиралями, таяли, исчезали. Будто вся жизнь Полины Лунёвой – её боль, её страдания, её тайные страхи – смывались вместе с этой водой, утекали в канализацию, исчезали навсегда.

Аля выжала шарф, встряхнула его. Несколько капель упали на её лицо, на руки – тёплые, почти горячие, хотя вода из крана была ледяной. Она не вытерла их – позволила им стечь по коже, впитаться. Эта вода касалась Полины. Может быть, последнее, что касалось живой Полины.

«Помни меня», – сказала она. Но что это значило?

Шарф в руках Али был мокрым, но чистым – золотистым, как и раньше, с той же странной надписью. Но что-то в нём изменилось. Аля не могла объяснить это, но чувствовала всем своим существом.

Аля дрожащими руками сложила влажный шарф и аккуратно убрала его в свой рюкзак, стараясь не помять.

Почему она так бережно обращалась с этой вещью? Почему ей казалось, что это важно – сохранить этот кусок ткани, принадлежавший девушке, которую она всегда ненавидела?

Может быть, потому, что шарф был последним, что связывало Полину с этим миром?

Внезапно Аля почувствовала прилив ярости – обжигающей, почти болезненной. Она ударила кулаком по раковине, не обращая внимания на боль в костяшках пальцев. Злость была направлена не на Агату, не на Полину, не на жестокий мир, который вынуждал подростков искать выход в смерти.

Злость на саму себя. Она поверила в сказку о лёгком пути. Подумала, что можно просто перепрыгнуть из одной реальности в другую, не заплатив настоящую цену. За то, что проявила себя такой… слабой. Такой доверчивой. Готовой принять любую ложь ради мнимого преображения.

Но сегодня она не прыгнет с моста. Сегодня она останется здесь – в этом сложном, жестоком, но реальном мире. Хотя бы ещё на один день.

Для начала этого достаточно.

***

Аля не помнила, как добралась домой. Её ноги словно сами несли её по знакомым улицам, которые сейчас выглядели чужими, как из кошмарного сна.

Дождь усилился, превратившись из мелкой мороси в настоящий ливень. Тяжёлые капли колотили по плечам, заливали лицо, стекали за воротник, заставляя ёжиться от холода. Но Аля едва замечала это. Физический дискомфорт был ничем по сравнению с тем, что творилось в её душе.

В голове крутились одни и те же мысли, одни и те же образы – бледное лицо Полины, её дрожащие руки, рвота, кровь, расширенные зрачки, полные ужаса умирания.

И другие образы – более давние, но не менее яркие. Агата с её гипнотическим голосом, который проникал под кожу, в самую душу, и заставлял верить каждому слову. Агата, которая показала ей Ткань Снов – мир, где всё возможно, где нет боли, нет страданий, нет ограничений.

Мир, где можно остаться навсегда, только умерев в этом.

Да, возможно, Ткань Снов существовала. Да, возможно, там всё действительно было прекрасно, идеально, свободно. Но путь туда вёл не через волшебную дверь, не через портал из детской сказки.

Путь туда – через кровь, боль, агонию умирающего тела, через ужас в глазах тех, кто остаётся.

***

Дома никого не было – родители ещё не пришли с работы. Её встретила только тишина – тяжёлая, гнетущая, словно ещё один свидетель произошедшего.

Аля бросила мокрую куртку на пол в прихожей, не заботясь о луже на линолеуме, за которую мама потом будет ругаться. Сейчас это казалось таким незначительным. Таким мелким. Подумаешь, лужа. Подумаешь, мамины упрёки. Всё это было жизнью – настоящей, реальной жизнью, с её маленькими проблемами и маленькими радостями.

Она прошла в свою комнату и упала на кровать, не раздеваясь. Мокрая одежда холодила кожу, но ей было всё равно.

Сил не осталось. Вообще никаких.

Случайно она посмотрела на пустующее место на стене над кроватью, где висел портрет с идеальным образом. Теперь он покоился в сумке и ожидал её смертного часа: Аля собиралась прыгнуть с моста вместе с ключом.

Что это было на самом деле? Образ её лучшей версии? Или приманка, наживка, на которую Агата ловила таких отчаявшихся подростков, как она сама?

Агата сказала, что это – своего рода проводник между мирами. Ключ к Ткани Снов. Способ закрепить связь, сделать переходы более реальными.

А ещё – способ остаться там после смерти.

Но сегодня… сегодня Аля не хотела туда возвращаться. Не желала видеть иллюзорный мир, который, возможно, был просто ловушкой. Не хотела даже встречаться с Ноктюрном: теперь романтические чувства к собственной иллюзии казались ей чем-то жутким, ненастоящим, эфемерным, как всё на Ткани Снов.

Что, если таких, как они с Полиной, было много? Запутавшихся, одиноких, ненавидящих себя подростков, возомнивших красивую сказку о другом мире единственным выходом? Что, если Агата собирала их, как коллекционер – редкие марки? Что, если она… питалась их душами?

– Остановись, – сказала себе Аля, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее от этих мыслей. – Ты становишься параноиком. Агата – просто психолог. Возможно, не очень хороший, возможно, с сомнительными методами, но всё же… человек. Не монстр из фильма ужасов.

И всё же… Ткань Снов. Странные сеансы с погружением в транс, её перевоплощение, Ноктюрн, так похожий на Романа. Всё это было… не совсем нормальным. Не совсем реальным.

Или, может быть, наоборот – слишком реальным? Настолько, что обычный человеческий разум отказывался это воспринимать, цепляясь за привычную, понятную реальность, где нет места магии, порталам и существам из других измерений?

Аля решительно встала, подошла к рюкзаку и достала оттуда всё ещё влажный шарф Полины. Затем положила его на тумбочку, а рисунок с собственным идеальным образом убрала подальше, в ящик стола.

«Пусть остаётся там. Пусть не влияет на мои сны».

Пусть не зовёт в мир, который, возможно, был не раем, а ловушкой.

Сегодня ночью она хотела спать без сновидений. Без Агаты. Без Ткани Снов. Просто… спать. Как обычный человек. Как живой человек.

Не дождавшись, пока родители придут с работы, она легла в постель, накрылась одеялом с головой, закрыла глаза. Через мокрую одежду холод проникал в самые кости, заставляя дрожать, но у неё не было сил переодеться и даже просто встать.

За окном продолжал барабанить дождь – тяжёлый, монотонный звук, как будто кто-то настойчиво стучал в окно, требуя впустить. Ветер выл в щелях оконной рамы, создавая тоскливую, жуткую мелодию. Где-то вдалеке прогремел гром – словно небо раскололось пополам, как треснувшее зеркало.

«Не хочу на Ткань Снов. Хочу обычных снов. Или вообще никаких».

Эта мысль стала последней чёткой вспышкой сознания перед погружением во тьму. Не ту привычную, обволакивающую темноту предсонья, а что-то более плотное и осязаемое. Словно её с головой накрыли тяжёлым бархатным покрывалом, отсекая от мира, от звуков, от воздуха.

Аля поняла, что что-то не так, ещё до того, как открыла глаза. Изменился воздух – стал затхлым, с запахом сырости и старого дерева. Так пахнет музей или заброшенный особняк – пространство, где время течёт иначе, где пыль веков оседает на поверхностях, создавая почти осязаемый слой истории.

И звуки – не привычный шум машин за окном, не тиканье часов на кухне, не постукивание капель дождя по подоконнику, а… тишина. Абсолютная, гробовая тишина дышала, пульсировала вокруг неё. В такой тишине слышен даже самый тихий шёпот крови в венах, даже самый слабый шорох ресниц по подушке.

Она открыла глаза и увидела бесконечный зал с зеркалами. Тот самый зал, где она оказывалась во время сеансов с Агатой. Самое пугающее место, одновременно дарующее ей надежду.

Потолок, терявшийся в высоте, теперь покрылся паутиной – не обычной, серой и пыльной, а тонкой, серебристой, похожей на причудливые кружева. В промежутках между нитями мерцали крошечные огоньки – то ли пойманные в ловушку светлячки, то ли крошечные звёзды, упавшие с небосвода. Они мигали неровным, тревожным светом, создавали иллюзию движения, словно сама ткань пространства колыхалась от невидимого ветра.

Аля посмотрела на свои руки и сразу поняла, что была в своём идеальном образе – том самом, который нарисовала на портрете под впечатлением от статьи Агаты. Знакомое изумрудное платье переливалось в редких лучах фосфорисцирующего света.

Сделав шаг вперёд, Аля заметила, что все её отражения в зеркалах повторяют движение с секундной задержкой. Это было жутко: за каждым стеклом стоял её двойник, имитирующий её движения, но не совсем точно.

От пола веяло неживым, могильным холодом. При каждом шаге от него расходились круги – словно она шла по поверхности воды, а не твёрдого материала.

– Что происходит? – прошептала она. Её голос эхом разнёсся по пустой комнате, многократно отражённый и искажённый. Не один голос, а хор, звучащий чуть вразнобой.

– Почему я здесь?

Последние слова утонули в эхе, отразились от зеркал и вернулись к ней змеиным шёпотом:

– Здесссссь… здессссь… здессссь…

– Потому что ты нарушила обещание.

Голос раздался отовсюду – низкий, с лёгкой хрипотцой, одновременно знакомый и чужой. Словно кто-то говорил через ткань, воду или границу миров.

Аля обернулась, но вокруг – только зеркала.

И вдруг она заметила, что одно из отражений изменилось. Это была идеальная версия Али, но в её лице, в глазах что-то не так. Она смотрела прямо на Алю, но не повторяла её движений, а глядела с хищным интересом, который не имел ничего общего с человеческими эмоциями.

Её глаза были не зелёными, а золотистыми, с вертикальными зрачками. В полумраке они излучали холодное сияние.

– Ты дала обещание, – теперь Але показалось, что это кто-то за гранью использовал отражение как марионетку. – Ты обещала стать мной. Навсегда.

Воздух в зале зеркал сделался плотным и тяжёлым, словно пропитался невидимыми частицами ужаса и отчаяния. Каждый вздох давался с трудом, будто лёгкие не принимали этот странный, чуждый воздух.

Аля отпрянула, ощущая, как страх ледяными пальцами сдавливает горло. Это был не обычный страх перед чем-то конкретным, а первобытный ужас перед неведомой, запредельной угрозой, которая существовала вопреки всему.

– Я… – она запнулась, не зная, что сказать. Голос срывался, превращаясь в хрип. По спине скатилась капля холодного пота, оставляя за собой влажную дорожку. – Я передумала. Я не уверена, что хочу…

– Передумала?! – отражение исказилось от гнева, его черты заострились, глаза сузились до золотистых щелей. На мгновение Але показалось, что она видит не своё лицо, а что-то другое – нечеловеческое, чужое, древнее. Лицо существа, которое жило задолго до появления людей и будет жить после их исчезновения. – Ты не можешь передумать! Ты дала слово! Ты уже наполовину здесь!

С этими словами отражение подняло руку и прижало её к зеркалу изнутри. Поверхность стекла пошла рябью, словно потревоженная водная гладь. А затем – о ужас! – рука начала проходить сквозь неё. Тонкие, изящные пальцы с сиреневыми ногтями сначала казались полупрозрачными, но постепенно становились всё более материальными, плотными, настоящими.

Аля сделала ещё один шаг назад, пытаясь увеличить расстояние между собой и кошмарным видением, но спина упёрлась в холодное стекло ещё одного зеркала. Оно прогнулось под её весом и стало мягким, будто пыталось втянуть её внутрь. Волосы на затылке прилипли к поверхности, одежда начала срастаться с ней, сама её кожа превращалась в часть стекла.

– Нет! – вскрикнула она, отскакивая назад. Страх придал ей сил, и она буквально оторвала себя от поверхности зеркала, оставив на нём часть ткани своего платья и несколько рыжих волосков. – Я не хочу! Я хочу вернуться!

– Вернуться? – отражение рассмеялось, и этот смех заставил волосы на затылке Али встать дыбом. Не человеческий смех, а скорее жуткая пародия на него – словно кто-то, никогда не испытывавший искреннего веселья, имитировал его звуки. – Куда? В свою жалкую жизнь? В своё жалкое тело? Зачем? Посмотри на себя сейчас! Ты прекрасна! Ты идеальна! Ты всё, о чём мечтала!

Отражение снова изменилось. Теперь оно улыбалось, но улыбка смотрелась пугающей. Она казалась неестественной, слишком широкой и натянутой, как будто кто-то силой растягивал уголки рта. Зубы стали острее и длиннее, уже совсем не как у человека.

– Останься здесь, – голос отражения прозвучал мягче, соблазнительнее, как у искусителя из древних легенд. – Здесь ты можешь быть кем угодно. Делать что угодно. Никаких ограничений. Никаких страданий. Только… красота. Только… совершенство.

Отражение прижало ладони к зеркалу. Поверхность пошла волнами, как живая кожа под натиском. Зеркало начало растягиваться, выгибаясь в её сторону. Казалось, что существо внутри пытается прорвать тонкую преграду.

– Ты обещала! – прошипело эхо, словно сотни существ говорили одновременно. – Ты дала слово! Ты нарушила договор!

Алю всю охватил парализующий ужас – тот самый первобытный страх, который испытывали предки, сидя ночью у костра и слыша рычание хищников в темноте. Страх перед тем, что древнее человечества, что неподвластно человеческому разуму.

Но вместе с этим страхом пришло и другое чувство – гнев. Праведный, обжигающий гнев на существо, пытавшееся обмануть её, заманить, поймать в ловушку.

– Я ничего не обещала! – крикнула она, и её голос стал сильнее, увереннее. – Ты обманула меня! Ты показала мне только красивую сторону, только иллюзию!

При слове «иллюзия» всё пространство зала зеркал словно содрогнулось. Зеркала задрожали в своих рамах, некоторые пошли трещинами – тонкими, как паутина, расходящимися от центра к краям.

Существо за стеклом зашипело громче, яростнее. Его лицо теперь совсем не напоминало человеческое – оно было текучим, изменчивым, как будто состояло из дыма или тумана, принимающего разные формы.

– Ты цепляешься за свой жалкий мирок, за свои жалкие привязанности. Ты недостойна Ткани Снов! Ты недостойна… меня!

Последнее слово существо прорычало с такой яростью, что несколько зеркал лопнули, осыпаясь осколками. Но странным образом эти осколки не падали на пол – они зависали в воздухе, продолжая отражать Алю и существо.

– Хорошо, – прошептала она, ненавидя себя за эту слабость, но не видя другого выхода. – Я… я обещаю сделать это. Просто дай мне ещё немного времени.

Слова давались с трудом, будто каждое из них было тяжёлым камнем, который она тащила в гору. Голос звучал хрипло, надломленно, но в нём чувствовалась решимость – решимость выжить, вернуться, понять, что происходит.

Отражение расплылось в жуткой, неестественной улыбкой, обнажившей многочисленные зубы. Улыбке хищника, почуявшего кровь.

– Умная девочка, – повторил двойник, и его голос многослойным эхом отразился от поверхностей. – Ты вернёшься. Все возвращаются. Но все, кто однажды увидел Ткань Снов, становятся её частью. Рано или поздно.

Отражение протянуло руку – длинную, с паучьими пальцами, с серебряными когтями вместо ногтей – и коснулось лица Али. Ледяное прикосновение, как касание смерти, обжигало кожу и заставляло всё внутри неметь.

– А теперь… просыпайся.

Последнее слово она не произнесла, а выдохнула – словно выпустила его из самых глубин своего существа. И оно повисло в воздухе, разрастаясь, заполняя собой всё пространство зала зеркал, становясь материальным, почти осязаемым.

И зеркала вокруг взорвались, осыпая Алю миллионами острых осколков, которые вонзались в кожу, в глаза, в самую душу…

Глава 15. Фрагменты реальностей

Аля остановилась перед дверью класса, прижимая к груди шарф Полины – лёгкий, шелковый шарф с болезненно-ироничной надписью. Он пах остатками сладких духов, дешевым мылом, которым Аля вчера постирала его в школьном туалете, болью и смертью. Наверное, смертью – Аля искренне, всем раненым сердцем надеялась, что все обойдется.

Она вздохнула, ощущая, как сердце колотится о ребра – часто, больно, отчаянно. Так громко, что отдавалось в висках и мешало дышать. Она не решалась войти, будто если не пересечет этот порог времени, то сможет вернуться в момент до того, как Полина поднесла к губам пригоршню таблеток.

Школа жила своей жизнью – отовсюду слышались гулкие шаги, обрывки разговоров, смех, хлопанье дверей – всё это сливалось в единую какофонию жизни, звенящую и яркую. Но для Али эти звуки доносились словно сквозь толщу воды – приглушенные, искаженные, чужие. После вчерашнего ничто уже не казалось реальным.

«Сейчас. Нужно просто войти. Просто открыть дверь и все узнать».

Вчерашний день все еще представал перед ее глазами бесконечным уродливым кошмаром. Полина с таблетками в дрожащей руке. Полина с искаженным лицом. Полина, шепчущая: «Я хочу остаться там навсегда». Полина, скорчившаяся над унитазом в мучительной кровавой рвоте… Ткань Снов поглотила ее, а белая пена на губах стала прощальным занавесом.

Аля машинально сжала пальцы на ткани шарфа. Утром она снова положила его в рюкзак, чтобы не упустить тот самый момент, если Полина навсегда исчезнет, а воспоминания о ней испарятся дымом на ветру. И все же она сомневалась, искренне сомневалась…

«Зачем? Зачем я забрала его?»

Но в глубине души она знала – боялась, что если Полина умрет, то исчезнет из реальности, и никто не вспомнит красивую, яркую, самоуверенную девочку с белыми волосами и вечной насмешкой в глазах. Поэтому она забрала шарф – чтобы помнить: Полина существовала. Полина жила, дышала, чувствовала, любила и ненавидела. Была человеком.

«Была? Нет. Есть. Пожалуйста, пусть она еще есть».

Аля так и не решилась заглянуть в школьный чат. Не смогла заставить себя прочитать новости. Боялась. Надеялась. Страшилась правды.

Набрав в легкие воздуха, словно перед прыжком в ледяную воду, Аля толкнула дверь. Класс выглядел непривычно, будто затянутый серой дымкой. Солнечный свет, проникавший сквозь высокие окна, казался бледным, болезненным, преломлялся в кристалликах пыли в воздухе.

Стояла странная, неестественная тишина. Привычный утренний гомон, шуршание тетрадей, скрип стульев – все будто приглушили невидимым покрывалом. Аля замерла, сразу поняв: случилось плохое. Очень плохое.

Компания Полины – яркие, громкие девочки с дорогими сумками и украшениями – сгрудились в углу, как испуганные птицы. Лиза, лучшая подруга Полины, плакала, уткнувшись в плечо Сережи. Тот неловко гладил ее по спине, бормоча что-то утешительное. Даша с покрасневшими глазами вертела в руках телефон, судорожно что-то листая.

– Всю ночь дежурили возле реанимации, – донеслось до Али. – Ее мама чуть с ума не сошла…

– Врачи сказали, что первые сутки самые важные…

– Я до сих пор не верю. Почему? Ну почему она это сделала?

«Они еще помнят ее», – пронеслось в голове Али. Значит, Полина жива. Значит, она еще есть в этой реальности.

Аля осторожно прошла к своей парте, чувствуя, как дрожат колени. Глаза жгло, но слезы не шли. Вместо этого внутри разливалось оцепенение, словно она наблюдала за всем происходящим сквозь мутное стекло.

Настя Редькина, староста класса, сегодня сидела впереди. Как всегда, с идеально прямой спиной она раскладывала тетради и ручки по линейке. У Насти всегда все было идеально. Даже сейчас, когда весь класс бурлил эмоциями, она выглядела собранной и сосредоточенной. Только побелевшие костяшки пальцев выдавали напряжение.

– Настя, – Аля неуверенно тронула ее за плечо. – Что с Полиной?

Настя вздрогнула и обернулась. Ее серые глаза расширились, когда она увидела шарф Полины в руках Али.

– Ты не знаешь? – Настя понизила голос. – Она в коме. Глубокая кома. Вчера ее увезли на скорой прямо из школы, представляешь? Передозировка снотворного.

«Увы, представляю. Еще как представляю…»

Пол под ногами Али превратился в зыбучий песок. Мир пошатнулся, растекаясь по краям, как акварель под дождем.

– В коме, – эхом повторила она. – Но… она может очнуться?

Страшная мысль холодной иглой вонзилась в сознание. Кома. Между жизнью и смертью. Что, если она уже навсегда там? На Ткани Снов?

Эта мысль обожгла внутренности ледяным пламенем страха. Аля опустилась на стул, ощущая внезапную слабость в ногах.

Настя сжала губы:

– Врачи говорят, что шансы есть. Но… – она отвела взгляд, – но организм сильно отравлен. И еще они говорят… они говорят, что даже если она очнется, могут быть повреждения мозга. Понимаешь?

Аля понимала. Полина могла вернуться совсем другой. Или не вернуться вовсе. Ткань Снов забирала навсегда туда, где все было идеально – и люди, и мир вокруг. Туда, откуда никто не хотел возвращаться.

Дверь класса распахнулась. Вошла Мария Сергеевна, классная руководительница, тоже видевшая этот кошмар вчера. Сегодня ее обычно аккуратный пучок выглядел небрежно, под глазами залегли круги, будто она не спала всю ночь, а на лице застыло выражение глубокой скорби. Маленький серебряный крестик на шее поблескивал в тусклом свете ламп. Шаги были тяжелыми, неровными, а руки заметно дрожали.

Она поставила сумку на стол оглядела класс, непривычно тихий, и глубоко вздохнула. В её взгляде читалась боль и тяжелая, давящая усталость.

– Дети, пожалуйста, садитесь, – голос учительницы звучал тише обычного. – У меня для вас печальные новости.

Класс замер. Даже те, кто равнодушно переговаривался у окна, не интересуясь случившимся, притихли и вернулись на места. Даша хлюпнула носом. Лиза с трудом оторвалась от Сережи и села за парту, вытирая покрасневшие глаза.

Мария Сергеевна тяжело вздохнула, окидывая взглядом притихших учеников:

– Думаю, многие из вас уже знают о трагедии, которая произошла вчера с Полиной Луневой, пока вы были на уроке математики. Она… совершила попытку самоубийства, приняв большую дозу снотворных препаратов. Сейчас Полина находится в реанимации, в коме.

Учительница перекрестилась мелким движением:

– Я прошу всех, кто верует, молиться за нее. Кто не верует – держать добрые мысли. Господь милостив, и я верю, что с Его помощью Полина поправится.

Она перекрестилась, и некоторые ученики повторили жест – Даша, Катя, даже обычно циничный Витя.

Аля слушала, как в тумане, нервно комкая шарф Полины в руках.

«Вряд ли Полина была верующей, раз решилась на такое… А теперь Мария Сергеевна молится за нее».

– Сейчас я хочу поговорить с вами о ценности жизни, – продолжила учительница, опираясь руками о стол. – О том, насколько драгоценен каждый вдох, каждая минута бытия. Дети, каким бы тяжелым ни казалось сегодня, завтра может быть лучше. Какими бы непреодолимыми ни выглядели проблемы, всегда есть выход – помимо того страшного шага, на который решилась Полина.

Мария Сергеевна прошлась по классу, останавливаясь рядом с каждой партой, глядя в глаза ученикам:

– Жизнь – это дар. Великий дар, который нужно ценить. Когда вам кажется, что весь мир против вас, помните: это неправда. Есть люди, которым вы дороги. Есть люди, которые протянут руку помощи. Вы можете обратиться к родителям, ко мне, в центр психологической помощи… Пожалуйста, не замыкайтесь в себе. Не думайте, что вы одиноки в своих проблемах.

Её глаза влажно блестели, а голос периодически срывался. Она приложила руку к крестику на шее, будто ища в нем поддержки.

– Посмотрите, сколько боли принесло решение Полины. Сколько слез пролито. Сколько сердец разбито. Ее мама не отходит от больницы вторые сутки!

Катя, самая скромная подруга Полины, прижала ладонь ко рту, сдерживая рыдания. Витя, обычно насмешливый и циничный, болезненно сжал губы и уставился в одну точку. Даже Сережа, вечный шутник и хулиган, выглядел подавленным. По классу разносился тихий звук шмыганья носами, периодические всхлипывания, шорох одежды, когда кто-то беспокойно ерзал на месте. В воздухе висело тяжелое, почти осязаемое напряжение.

И тут Аля впервые подумала о Романе. Романе, который встречался с Полиной. Романе, который внешне был таким же холодным и высокомерным, как сама Полина – только по-другому, по-своему. И вполне возможно, что таким же несчастным внутри. Сейчас он должен был страдать сильнее всех.

Каково ему? Она представила, как он узнал о случившемся. Возможно, вчера после всех уроков, когда Аля уже ушла домой, не в силах оставаться в школе после пережитого. Или ему кто-то позвонил. Или сама Полина сообщила ему о своём решении ещё до его осуществления – какая разница?

Что он чувствовал в тот момент? Бежал ли он в больницу? Плакал ли? Или, как всегда, скрыл всё под маской холодного безразличия?

Она медленно повернулась, чтобы взглянуть на него, ощущая, как холодеют кончики пальцев от иррационального волнения.

Аля разглядывала его как в замедленной съемке, каждую деталь его лица, его позы. Запоминала непроизвольно, как всегда делала, глядя на него. Так болезненно знакомая родинка на правой скуле, мелкие трещинки на губах… И это странное несоответствие между его нечеловеческой неподвижностью и почти лихорадочным блеском глаз. Прямая линия плеч, словно высеченная из камня. Ни движения, ни звука – только взгляд в никуда и пальцы на карандаше, белеющие от напряжения.

Роман, как и всегда, сидел за последней партой через проход от неё, у окна. Но сегодня он выглядел… иначе – неподвижным, будто статуя. Не просто грустным или подавленным – отсутствующим. Будто телесная оболочка сидела здесь, в классе, а её обладатель находился где-то далеко-далеко.

Взгляд – ещё более отрешённый чем обычно; глаза смотрели сквозь пространство – не в окно, не на учительницу, а в невидимую точку. Темные круги под глазами делали взгляд запавшим, чужим. Он сжимал простой карандаш так сильно, что, казалось, вот-вот сломает пополам, но явно не замечал этого. Бледное лицо с заострившимися скулами смотрелось восковой маской. И только едва заметная пульсация жилки на виске выдавала, что он жив.

«Как будто часть его души ушла вместе с ней».

«Он же любил ее. Наверное, любил. А я… я была с ней. Видела, как она глотала эти таблетки. И не смогла остановить».

Тяжесть вины вновь обрушилась на Алю. Она отвернулась, не в силах больше смотреть на Романа, боясь увидеть в его глазах отражение своей вины.

– …и поэтому, – голос Марии Сергеевны вернул ее в реальность, – сегодня на классном часе у нас будет особенная гостья. Агата Демьяновна, известный в городе психолог, расскажет вам, как справляться с депрессией, тревогой и другими сложными эмоциями…

Аля дернулась, словно от удара током. По позвоночнику пробежал холодок, а в желудке будто что-то оборвалось. Агата. Та самая Агата, которая говорила о Ткани Снов. Та, чьи слова о другой реальности, идеальной и совершенной, так заворожили Полину и её саму. Имя женщины, из-за которой все это началось.

И не только Аля среагировала на это имя. Краем глаза она заметила движение – резкое, неожиданное. Роман, до этого похожий на восковую фигуру, вдруг вскинул голову и уставился на учительницу с таким напряжением, что Аля почувствовала почти физическую волну энергии. Взгляд вдруг обрел фокус, стал острым, внимательным, почти хищным. Он посмотрел на учительницу, будто услышал что-то невероятное, невозможное. Карандаш в его пальцах с треском сломался, но он не заметил – только тонкие щепки посыпались на парту, а один осколок поцарапал ладонь, оставив тонкую красную линию.

«Он знает», – поняла Аля с ужасом. Она вспомнила, как видела Романа выходящим из кабинета Агаты за день до своего первого сеанса. Его лицо тогда было еще более бледным, чем обычно, глаза казались стеклянными, а губы сжаты в тонкую линию.

Неужели он тоже?.. Нет, невозможно.

Горькая ирония ситуации вдруг обожгла Алю изнутри. Агата – та самая женщина, которая говорила им о Ткани Снов, о другой, лучшей реальности, куда можно переместиться после смерти – теперь будет учить их ценить жизнь? Та, из-за чьих рассказов Аля собиралась убить себя, а Полина и вовсе решилась на столь отчаянный шаг, теперь придет объяснять, почему жизнь лучше смерти?

«Какая чудовищная насмешка».

Аля почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота.

И вдруг она заметила что-то странное. Мария Сергеевна замолчала на полуслове. Просто замерла, как будто кто-то нажал на паузу. А потом моргнула, прокашлялась и обвела класс растерянным взглядом:

– Что я только что сказала? – она нахмурилась, пытаясь вспомнить. – Ну так вот, продолжим урок истории. Откройте учебники на странице 74.

Аля замерла в недоумении. Начало урока таинственным образом испарилось из её памяти, только внутри что-то кричало, что учительница говорила нечто невероятно важное, судьбоносное. И вдруг – обычный урок? Как будто ничего не произошло?

«Что случилось? Почему я ничего не помню?»

Катя и Даша, сидящие рядом, склонились над тетрадями, готовясь к уроку. Витя перебрасывался с кем-то записками. Лиза красила губы, глядя в маленькое зеркальце. Самый обычный день, но почему эти привычные действия выглядели так странно?

– Эй, Настя, ты домашку списать дашь? – донеслось в стороне.

– Даш, скажи физичке, что я опоздаю, нужно к физруку подойти, скоро соревнования, – шепнула Соня.

– А вы видели новое видео в школьном чате? Такой угар!

Обычные разговоры. Обычные заботы. Обычный день.

Аля почувствовала, как по спине пробежал холодок.

«Что происходит? Почему все ведут себя так, будто ничего не случилось?»

И самое странное – Аля тоже не могла вспомнить, о чем только что говорила Мария Сергеевна. В памяти был какой-то туман, размытые образы, неясные слова… Но что конкретно происходило минуту назад – исчезло, как сон после пробуждения.

«Историю учим», – подумала Аля, машинально открывая учебник.

***

Урок прошел как в тумане. Аля механически записывала даты и термины, но мысли путались. Что-то было не так. Что-то важное ускользало от нее, как вода сквозь пальцы.

Буквы на страницах учебника плыли перед глазами, сливаясь в невнятные пятна. Она пыталась сосредоточиться, но мысли путались, разбегались. Ей чудилось, что реальность вокруг истончается, становится прозрачной, ненастоящей – как отражение в старом, мутном зеркале.

Когда прозвенел звонок, она с облегчением начала собирать вещи. Учебники, тетради, пенал… И тут из сумки выпал шарф – золотистый шёлковый шарф с надписью, пахнущий хозяйственным мылом.

Аля удивленно подняла его. Откуда в ее сумке чужой шарф? Она никогда не носила ничего подобного. Это не ее вещь. Пальцы скользнули по нежной ткани – такой мягкой, почти невесомой. И что-то в её прикосновении вызвало странную тоску, смутное беспокойство, словно она забыла что-то важное, нечто ускользающее от сознания, как сон после пробуждения.

– Девочки, – она неуверенно обернулась к одноклассницам, – чей это шарф? Как он попал в мою сумку?

И вдруг – как удар молнии, как взрыв внутри черепной коробки – воспоминания нахлынули на нее. Полина. Таблетки. Кровавая рвота. Пена у рта. Скорая. Обещания остаться в мире снов навсегда. Кома. Слезы друзей. Речь Марии Сергеевны. Агата. Роман, смотрящий на учительницу с диким напряжением…

Аля содрогнулась всем телом, прижимая шарф к груди. Зажмурилась до боли под веками, задыхаясь от ужаса. Ей хотелось закричать, но горло перехватило спазмом. Как они могли забыть? Как она могла забыть? Что происходит?

– Эй, ты чего? – Катя с подозрением уставилась на нее. – Чужие вещи по карманам таскаешь?

– Да это же шарф Полины! – воскликнула Аля, чувствуя, как к горлу подкатывает паника. – Полины Лунёвой!

Класс застыл. На Алю уставились десятки недоумевающих глаз.

– Какой еще Полины? – нахмурилась Настя. – У нас в классе нет никакой Полины.

– Да ты совсем ку-ку, – хихикнула Даша. – Сначала чужие вещи воруешь, потом каких-то несуществующих людей придумываешь.

– Она просто внимание хочет привлечь, – фыркнул Витя. – Как всегда.

Аля оглядывала их в ужасе. Они не помнили. Они действительно не помнили Полину. Как будто ее никогда не существовало.

– Вы что, издеваетесь? – голос Али сорвался на крик. – Полина! Красивая блондинка, встречается с Романом! У нее вчера была передозировка таблеток, она в коме, вы все плакали пятнадцать минут назад!

– Эй, психичка, успокойся, – Сережа брезгливо отодвинулся. – Какая передозировка? О чем ты вообще?

– Да она совсем двинулась, – прошептал кто-то.

Аля в отчаянии повернулась к Роману. Он-то должен помнить свою девушку!

Но в глазах Романа не читалось ничего, кроме полной отрешённости от мира, как будто он потерялся среди реальностей и не мог понять, где правда, а где – вымысел. Кажется, Аля и сама становилось такой – от этого было жутко.

– Ты на солнце перегрелась, жирная? – Лиза покрутила у виска. – Или таблеточек каких наглоталась?

– Таблетки! – Аля почти закричала. – Это Полина наглоталась таблеток!

Класс взорвался смехом. Аля ощутила, как краска обжигает щеки, а под кожей разливается знакомое тепло стыда и унижения. Воздух в классе вдруг стал душным, тяжелым.

– Боже, она реально двинутая!

– Может, в психушку ее сдать?

– Да просто шарф у кого-то украла, а теперь выкручивается!

Смех, насмешки, издевательские взгляды окружили Алю удушающим коконом. Она сжалась, по щекам потекли горячие слезы. Они не помнили. Никто не помнил Полину. Как будто ее стерли из реальности в тот момент, когда она решила навсегда остаться на Ткани Снов.

– Отдай шарф, совесть имей, – Настя протянула руку, поджав губы. – Это, наверное, Маринин, она такие любит. Вечно свои вещи по всей школе разбрасывает.

Одноклассница коснулась мягкой ткани шарфа, и Аля на секунду замерла, ожидая, что сейчас она тоже вспомнит Полину, ужаснётся её страшной гибели, извинится за грубость…Но нет. Ничего. Только холодный презрительный взгляд, обвиняющий её во всех грехах. На Настю, явно никак не связанную с Тканью Снов, шарф-ключ никак не влиял, а был простой чужой вещицей, по нелепой случайности оказавшейся в сумке у Али.

Аля прижала шарф к груди. Сердце билось так быстро, что казалось, вот-вот остановится. Она смотрела на одноклассников, ища хоть тень понимания, хоть намек на то, что они помнят Полину, что на кого-то шарф подействует так же, как на неё. Но видела только насмешки и отвращение.

Полина исчезла. Не только её тело, но и сама память о ней. Все забыли. Как если бы её никогда не существовало.

А помнила только Аля. Только она и золотистый шарф с проклятой надписью «Тянись к звёздам даже во снах» – ключ между двумя мирами и единственное доказательство, что Полина была реальна.

***

Аля не отдала шарф: в этом не было смысла, раз они всё равно ничего не помнили. Она поспешно скомкала его и запихнула в сумку, но было уже поздно. Лиза – лучшая подруга Полины, всегда терявшаяся в её тени – поднялась со своего места и направилась к ней. Глаза смотрели холодно и расчетливо – кажется, гораздо холоднее, чем у Полины когда-то.

– Воровка, значит? – Лиза остановилась перед партой Али, скрестив руки на груди. – Мало того, что психованная, так еще и клептоманка?

В этой новой реальности, где Полины никогда не существовало, Лиза внезапно оказалась королевой класса. Аля с горечью вспомнила, как раньше эта тихая, забитая девочка ходила хвостиком за Полиной, смеялась над каждой её шуткой, соглашалась с каждым словом. Теперь, получив власть, она показывала свое истинное «я» – куда страшнее, чем стервозность Полины.

– Я… это не… – начала Аля, но Лиза перебила ее.

– Я видела, как ты рылась в шкафчике Марины вчера, – её голос звенел от праведного возмущения. – Интересно, что еще ты украла?

Класс затих. Все взгляды обратились к Але. Она чувствовала, как кровь приливает к щекам, как руки начинают трястись мелкой дрожью. Они клеветали. Вчера она вообще не подходила к шкафчикам. Вчера она была с Полиной. С Полиной, которую теперь никто не помнит.

– Я вчера даже не… – снова попыталась Аля, но Лиза театрально закатила глаза.

– Девочки, проверьте свои вещи. Мало ли что у нас пропало, – Лиза обвела класс рукой, глядя на подруг. – Вечно ходит, как привидение, по углам шарится. Наверняка что-то еще стащила.

Ее голос звучал настолько уверенно, что даже Аля на секунду засомневалась в собственной невиновности. Но затем вспомнила шарф – единственное доказательство существования Полины. Нет, она не воровка. И никогда ею не была.

– Посмотрите ее сумку! – крикнул кто-то с задних парт.

– Да, давайте проверим! – подхватила Катя, та самая, которая час назад вместе с Лизой рыдала о Полине, своей подруге.

Лиза, улыбаясь уголками губ, протянула руку к сумке Али:

– Ну что, покажешь сама или мы тебе поможем?

В этот момент в кармане у Лизы завибрировал телефон. Она достала его, взглянула на экран, и её улыбка стала еще шире:

– О, смотрите, Ира из девятого «Б» пишет, что у неё пропали наушники. Говорит, в последний раз видела их, когда Кострова проходила мимо.

– Это ложь! – выкрикнула Аля, чувствуя, как к горлу подступает паника. – Я никогда…

– Зря оправдываешься, ворюга, – Витя подошел ближе, его высокая фигура нависла над Алей. – Все знают, что ты странная. Теперь еще и воруешь.

Класс загудел. Кто-то смеялся, кто-то кричал оскорбления. Стены класса словно сжались вокруг неё, воздух стал густым и тяжелым. Перед глазами всё плыло от подступающих слез.

– Я пошлю сообщение в общую группу школы, – Лиза уже строчила что-то в телефоне, её тонкие пальцы летали над экраном. – Пусть все знают, кого надо опасаться.

Аля вскочила с места, схватила сумку и кинулась к двери. Позади раздался взрыв смеха и свист. Кто-то выкрикнул «Психопатка!», кто-то – «Держите воровку!». Она выбежала в коридор, чувствуя, как слезы уже текут по щекам.

В пустом школьном туалете – том самом, где вчера случилась трагедия с Полиной, – Аля закрылась в кабинке и позволила себе разрыдаться. По своей никчёмной жизни, по новой адской реальности и по Полине, которую она не спасла.

Кто бы мог подумать, что гибель Полины, главной школьной соперницы, принесёт ей столько боли!

Слезы жгли глаза, а горло сдавливал спазм. Безумие происходящего накрывало с головой, а перед глазами невольно возникали жуткие образы: Полина, тщетно боровшаяся за жизнь, кровь, уборщица, Ткань Снов, стирка шарфа…

Должно быть, самое страшное произошло. Полина не выкарабкалась. Умерла, исчезла из этого мира, как будто никогда и не существовала, ушла мучительной, мерзкой смертью. Переместилась на Ткань Снов, позволив занять своё место в этом мире существу из той реальности, о котором Аля никогда не узнает.

И в школе её корону взяла Лиза, сразу показавшая свою сущность.

«Теперь Лиза уничтожит меня…»

Телефон завибрировал. Сообщение из общего школьного чата. Аля с тревогой взглянула на экран:

«Всем привет! Будьте осторожны с вещами, в школе завелась воровка – Аля Кострова из 10 «А». Уже несколько человек заявили о пропаже. Если что-то потеряли, возможно, стоит проверить её сумку. Также она бредит несуществующими людьми, так что будьте осторожны!»

И сразу десятки сообщений в ответ. Кто-то сочувствовал Лизе, кто-то возмущался, кто-то вспоминал, как «что-то пропало, когда она была рядом». Ни одного слова в защиту.

«Я всегда знала, что с ней что-то не так».

«Она вечно какая-то странная».

«Психичка».

«Надо родителям сообщить».

Аля выключила телефон и прижала колени к груди. Жизнь, которая и так была тяжелой, теперь превращалась в настоящий ад. Буллинг, обвинения, насмешки. И всё это после того, как одноклассница наглоталась таблеток на её глазах. После того, как её мир перевернулся.

Сквозь стену донёсся приглушенный шум школы – голоса, шаги, стук дверей. Обычная жизнь продолжалась без Полины. Без памяти о ней.

Аля закрыла глаза и внезапно вспомнила мост через реку Зимницу. Два дня назад она стояла там, глядя на черную воду внизу. Стояла и думала, что один прыжок – и всё закончится. Вся боль, все насмешки, всё одиночество. И, может быть, она действительно попадет на Ткань Снов. Будет счастлива там, как обещала Агата.

После случившегося с Полиной она не решилась. Испугалась. А сейчас… сейчас почти жалела об этом. Если бы она прыгнула, то ушла бы вместе с Полиной и, может быть, даже встретилась бы там с нею. Не пережила бы этот кошмар с забвением. Не стала бы объектом травли всей школы.

Аля вздохнула, вытерла слезы и поднялась. Нужно было идти на классный час. Пропускать его – значило навлечь на себя еще больше проблем. А она и так увязла в них по самые уши.

***

Перед началом классного часа в кабинет вошла Агата Демьяновна (Аля впервые услышала её отчество). В темно-бордовом платье с высоким воротником, с идеально уложенными темными волосами и яркой помадой цвета спелой вишни она выглядела особенно роскошно. Её появление сразу изменило атмосферу в классе. Все разговоры смолкли, удивлённые взгляды одноклассников, явно не ожидавших её появления, устремились к ней.

Аля, которая вжалась в стул, стараясь быть незаметной, мгновенно выпрямилась. Психолог двигалась плавно, легко, с завораживающей грацией. Длинные тонкие пальцы с кроваво-красными ногтями поправили золотую брошь у горла.

Аля перевела взгляд на Романа и вздрогнула. Он смотрел на Агату пристально, не мигая, словно знал всё о тьме, дремавшей за привлекательным образом. Его лицо, обычно бесстрастное, исказилось от едва сдерживаемой ярости. Пальцы впились в край парты так, что костяшки побелели.

И снова в памяти Али всплыла картина: Роман, выходящий из кабинета Агаты перед её первым сеансом. Его бледное лицо, расфокусированный взгляд, напряжение в теле.

«Что между ними произошло? Что он знает?»

Аля поднялась с места, чувствуя, как колотится сердце. Она не писала Агате о случившемся с Полиной, не решалась. Но теперь, когда психолог здесь, она должна спросить. Должна понять, что происходит.

Она подошла к Агате, которая раскладывала какие-то бумаги на учительском столе.

– Агата Демьяновна, – голос Али дрожал, – мне нужно с вами поговорить. О Полине. Никто её не помнит, но я… Я видела, как она…

Агата подняла взгляд. Её голубые глаза, глубокие, как колодцы, на мгновение сверкнули жутковатым огнем. Уголки губ приподнялись в мягкой, почти материнской улыбке.

– Аля, – её тихий, бархатный голос проникал прямо в душу, – всему своё время. Мы обязательно поговорим, но позже. Сейчас не самый подходящий момент.

Она легко коснулась плеча Али, отчего по телу пробежала волна холода. Класс, который до этого шептался о «сумасшедшей воровке», внезапно оживился, все взгляды впились в Агату.

– Сегодня будет интересная лекция? – спросила Настя, подходя ближе. Её голос звучал непривычно мягко и заискивающе.

– Очень, – улыбнулась Агата, – надеюсь, вы найдете её полезной.

Роман не сводил глаз с психолога, крепко стиснув челюсти и нервно постукивая по парте.

В класс вошла Мария Сергеевна, и при виде Агаты на её лице отразилось явно удивление.

– Агата Демьяновна? – она замерла у двери. – Я не ожидала вас сегодня. Что-то случилось?

Аля напряглась. Учительница не помнила о приглашении Агаты. Не помнила, потому что оно было связано с Полиной. С Полиной, которая исчезла из реальности, оставив след только в памяти Али. И, возможно, Романа.

– Добрый день, Мария Сергеевна, – Агата доброжелательно кивнула, и даже строгая историчка невольно улыбнулась в ответ. – Я психолог, помните? Мы договаривались о классном часе. Я подготовила лекцию о сновидениях. О том, как наши сны влияют на реальность и как реальность влияет на сны.

При слове «сны» по спине Али пробежал холодок. Ткань Снов. То место, куда так стремилась Полина. То место, откуда, возможно, пришла Агата.

Мария Сергеевна слегка нахмурилась, будто пытаясь вспомнить о договоренности, но затем её лицо прояснилось:

– Ах да, конечно. Простите, совсем замоталась с этими контрольными. Конечно, проводите лекцию.

Она отошла к окну, уступая Агате место у доски. Аля заметила, как странно изменился её взгляд – из настороженного он стал мечтательным, почти завороженным, будто под действием чар.

– О, сновидения? – воскликнула Катя. – Это интересно! Мне часто снятся такие странные сны.

– Мне тоже! – подхватила Даша. – Вчера, например, я летала над городом. Это что-то значит?

– Возможно, – Агата обвела класс пристальным взглядом, и Аля почувствовала, как что-то странное происходит с атмосферой вокруг. Будто воздух сгустился, стал тяжелым, наполнился электричеством. – Сны – это окна в другие миры. Иногда – окна в наше подсознание. А иногда – двери в иные реальности.

Класс затих, жадно впитывая каждое слово. Даже те, кто обычно не слушал лекции, сейчас сидели, не отрывая взгляда от Агаты.

При слове «реальности» Аля услышала резкий скрип стула. Обернувшись, она увидела, как Роман поднимается со своего места. Лицо его побелело, как мел, губы сжались в тонкую линию. Не говоря ни слова, он схватил свою сумку и направился к выходу.

– Ларинский? – Мария Сергеевна напряженно выпрямилась. – Куда ты?

Роман не ответил. Даже не обернулся. Просто вышел из класса, тихо прикрыв за собой дверь.

Агата проводила его задумчивым взглядом, но не сделала попытки остановить. Лишь загадочно улыбнулась, будто знала что-то, неизвестное остальным.

Аля посмотрела на закрывшуюся дверь. Полина была его девушкой. Полина, которую все забыли. Если он тоже помнит, значит, страдает. Возможно, у него, явно знающего о Ткани Снов, тоже осталась какая-то вещь, напоминающая о её существовании. Как шарф у Али.

– Итак, дорогие мои, – голос Агаты стал ещё более мягким, обволакивающим, – сегодня я хочу поговорить с вами о том, как важны сновидения для нашей психики. Еще Зигмунд Фрейд говорил, что сны – это королевская дорога к бессознательному. Через сны мы можем познать свои самые глубинные страхи, желания, стремления.

Аля сидела, не слушая, сосредоточив всё внимание на двери, за которой исчез Роман.

«Он страдает. Он один, как я, помнит о Полине в этом свихнувшемся мире. И ему, наверное, еще тяжелее».

Решение пришло внезапно. Аля собрала свои вещи, резко встала под недоумёнными взглядами одноклассников встала и быстро направилась к выходу.

– Кострова? – голос Марии Сергеевны был растерянным.

– Мне нехорошо, – пробормотала Аля, не оборачиваясь. – Можно выйти?

Не дожидаясь ответа, она выскользнула в коридор. Сердце билось быстро-быстро, ладони вспотели.

Что сказать Роману?

В пустом коридоре Аля достала из сумки золотистый шарф Полины. Мягкая ткань скользнула между пальцами, и на мгновение ей показалось, что она чувствует тепло одноклассницы, слышит её тихий смех. Справедливо будет отдать шарф Роману. Полина не хотела бы, чтобы он забыл её. Не хотела бы исчезнуть из его памяти. Аля быстро пошла к выходу из школы, сжимая шарф в руке.

«Надо догнать Романа, пока он не ушел далеко».

Низкое октябрьское небо, затянутое тяжелыми облаками, казалось, висело прямо над крышами типовых панелек. Школьный двор – растрескавшийся асфальт, голые деревья с редкими желтыми листьями, скамейки с облупившейся краской – выглядел так же уныло, как и весь этот маленький городок.

Воздух пах сыростью, прелыми листьями и дымом – где-то жгли мусор. Ветер гнал по асфальту мокрые обертки от конфет и окурки. Вдалеке слышался приглушенный шум редких машин и лай собак.

Роман шел через школьный двор, засунув руки в карманы. В ушах – неизменные наушники, воротник пиджака смялся, а в плечах различалось очевидное напряжение. Его темная фигура на фоне серого пейзажа казалась четким штрихом на размытой акварели.

Аля побежала через двор, чувствуя, как холодный ветер бьет в лицо, как мелкие капли дождя оседают на волосах и одежде. Её кроссовки чавкали по лужам, разбрызгивая грязную воду.

– Роман! – крикнула она, но ветер унес её голос.

Аля догнала его у ворот школы и, задыхаясь от бега, схватила за рукав. Роман резко дернулся, будто от удара током, и обернулся. Одним движением вытащил наушник из уха. В бледном, слегка заострившемся лице прочиталось напряжение. Глаза, напоминающие глубокое море, взглянули на неё настороженно, почти враждебно.

Аля, тяжело дыша, протянула ему золотистый шарф Полины:

– Ты помнишь её?

Роман не взял шарф. Его взгляд скользнул по мягкой ткани, и в глазах мелькнул ужас – чистый, искренний ужас, от которого у Али по спине пробежали мурашки.

– Помнишь? – повторила она тише, не опуская руки с шарфом.

Роман медленно кивнул. Одно короткое движение головой, но в нем было столько боли, что у Али сжалось сердце.

– Это её шарф, – сказала она, протягивая ткань ближе к нему. – Я думаю, она хотела бы, чтобы он был у тебя. Вы же… вы же встречались.

Роман не шевельнулся. Его лицо снова напомнило застывшую маску, только в глазах двигалось что-то живое и мучительное.

– Возьми, – почти шепотом произнесла Аля. – Пожалуйста. Я не хочу, чтобы он был у меня. Он напоминает… напоминает о том, что произошло.

Усилившийся ветер подхватывал мелкие листья и пыль, закручивая их в маленькие вихри у их ног. Капли дождя становились крупнее, холоднее, словно природа отражала внутреннее состояние обоих.

– Не возьму, – наконец произнес Роман. Его голос прозвучал непривычно низко и глухо, с хрипотцой. – Он должен остаться у тебя.

Он сделал шаг назад, и капля дождя скатилась по его щеке, словно слеза.

– Но почему? – Аля опустила руку с шарфом. – Ты же любил её.

– Я всегда буду помнить, – ответил Роман, и в его голосе прозвучала такая горечь, что Аля вздрогнула. – И ты тоже не забывай. И не делай так никогда.

Их взгляды встретились – её растерянный и его отрешённый, но полный какой-то давней, глубокой боли. В этот момент между ними словно проскочила искра понимания, молчаливого соучастия в общей тайне.

Аля заметила, как нервно дергается мышца на щеке, как пальцы сжимаются в кулаки и разжимаются. В нем было столько сдерживаемой силы, столько невысказанного горя, что Аля невольно отступила на шаг, чувствуя себя слишком маленькой, слишком незначительной перед лицом такой боли.

Она кивнула, сжимая шарф в руке. Что-то в словах Романа заставило её задуматься. «Не делай так никогда».

О чем он? О самоубийстве? О Ткани Снов? Об Агате?

Аля повернулась и пошла прочь, испытывая странную отрешенность от происходящего. Мир вокруг становился размытым, нечетким, словно она смотрела на него сквозь запотевшее стекло. Звуки приглушались, цвета тускнели. Дереализация – так, кажется, называла это Агата в какой-то из своих статей.

Шаги по мокрому асфальту, капли дождя на лице, холодный ветер, пробирающийся под куртку – всё это ощущалось словно через слой ваты. Нереальное. Ненастоящее.

– Аля…

Голос Романа – негромкий, почти потерявшийся в шуме дождя – догнал её, но она не обернулась. Не заметила, что он впервые назвал её по имени. Не поняла, что в этом оклике таилось что-то важное, что-то, способное изменить всё.

Аля брела по знакомым улицам, не разбирая дороги. Обшарпанные хрущевки с выцветшими балконами, серые панельки с облупившейся штукатуркой, однообразные дворы, где на пожухлой траве стояли старые автомобили – всё это сливалось в унылую картину городской окраины. Ветер доносил запахи влажной пыли, прелых листьев и чего-то горького, химического.

Она свернула во двор одной из пятиэтажек – старый двор с облезлыми скамейками, где всегда сидели пенсионеры, с жестяной горкой, изъеденной коррозией, и качелями, проржавевшими до оранжевого цвета. Асфальт пестрел детскими рисунками, почти стертыми недавним дождем, а рядом с подъездом торчали покосившиеся железные столбики с натянутыми между ними бельевыми веревками.

Качели. Два потрескавшихся деревянных сиденья на ржавых цепях. Она опустилась на одно из них, все еще сжимая в руке шарф Полины. Мокрая от дождя доска неприятно холодила через тонкую ткань брюк. Пахло мокрым деревом, ржавчиной и мылом от шарфа.

Что-то в этих качелях, в их скрипе, в их унылом покачивании на ветру вдруг всколыхнуло в ней воспоминания, поднявшееся из глубин памяти, как пузырьки воздуха со дна темного озера. Она бывала здесь раньше. Часто. Очень давно.

Аля легонько оттолкнулась ногами от земли, и качели скрипнули, будто жалуясь. И этот звук был таким знакомым, таким родным… Он отозвался где-то глубоко внутри, задев давно молчавшую струну.

Бабушка. Конечно. Бабушка жила здесь, в этой панельке с облупившейся краской и вечно неработающим лифтом, с подъездом, пропахшим кошками и жареной картошкой. Алю приводили к ней каждые выходные, пока бабушка была жива. И они всегда, в любую погоду, даже зимой, выходили на эти качели. Бабушка подталкивала её, разгоняя качели, и пела тихие, протяжные песни своего детства.

– Выше, бабушка, выше! Я хочу до неба долететь! – тонкий голосок маленькой Али дрожал от восторга и предвкушения.

– Ишь ты, егоза! Давай до облачка для начала, а потом уже и до неба доберемся! – бабушка тепло засмеялась, подтолкнув качели шершавыми руками.

Аля закрыла глаза, позволяя воспоминаниям окутать её, как теплое одеяло. Запах бабушкиных духов – простой, сладковатый, немного похожий на ваниль с корицей, дешевый, как все советские ароматы, но такой родной. Чуть морщинистые руки с выступающими венами, и шершавыми, как наждак, ладонями. Серый пуховый платок, всегда пахнущий нафталином после зимнего хранения, с аккуратно выложенной бахромой.

«Мое солнышко, моя звездочка», – так называла её бабушка, когда они пили чай с вареньем на маленькой кухне, пропахшей свежими пирожками и сушеными травами.

Качели скрипели ритмично, убаюкивающе. Сквозь закрытые веки Аля ощутила, как последние лучи скудного октябрьского солнца прорвались через тучи и мягко коснулись лица, словно благословение давно ушедшей бабушки. Где-то вдалеке забренчала гитара – видимо, на лавочке у соседнего подъезда собрались местные подростки. Двор наполнился звуками вечера: хлопанье подъездных дверей, крики детей, возвращающихся из школы, гудки редких машин, лай соседской собаки. Кажется, жизнь продолжалась. Обычная, серая, монотонная жизнь провинциального городка, где никогда не происходило ничего примечательного.

Аля не приходила в этот двор ни разу после отъезда из Зимнеградска – за десять лет это место почти испарилось из её памяти, стало случайным мимолётным образом в тумане времени, прямо как Полина после смерти. Но сегодня ноги сами привели её сюда, к этим детским качелям, которые теперь казались такими маленькими.

Напротив, через двор, горели окна пятиэтажки. В одном из них женщина развешивала бельё на балконе, а другом мерцал голубоватый свет телевизора, а в третьем седой мужчина курил, высунувшись из форточки. Обычные люди. Обычные жизни.

Веки всё тяжелели, голова клонилась вниз. Руки, держащие цепи качелей, постепенно расслаблялись. Шарф Полины соскользнул на колени, но Аля не заметила этого. Она уже балансировала на грани сна и яви, проваливаясь в ту область сознания, где реальное смешивается с воображаемым.

Последней связной мыслью было: «Бабушка, я скучаю…»

А затем сон накрыл её мягким одеялом, унося прочь от скрипучих качелей, от промозглого октябрьского вечера, от всех забот и тревог.

***

Аля парила над миром. Не над серым, унылым городком с его панельками и ржавыми качелями, а над совершенно другой реальностью – яркой, насыщенной, сияющей.

Она сама была другой – высокой, стройной красавицей с длинными шелковистыми волосами, развевающимися в потоках тёплого ветра. Её кожа светилась изнутри, как от звёздного света, а тело, свободное от земного притяжения, двигалось с невероятной легкостью.

Внизу расстилался фантастический пейзаж: города из хрусталя и перламутра, леса с деревьями, переливающимися всеми оттенками радуги, реки с жидким серебром вместо воды. И всё это мерцало, пульсировало, дышало призрачной эфемерной жизнью.

Ткань Снов. Реальность желаний. Место, где всё возможно.

Аля летела, раскинув руки, упиваясь свободой и лёгкостью. Эйфория наполняла каждую клеточку её существа. Здесь не было боли, стыда, страха. Только полёт, только свобода, только радость.

Внизу мелькали сюрреалистические картины: часы, стекающие по склонам гор, как на полотнах Дали; лестницы, ведущие в никуда; двери, открывающиеся в пустоту и в то же время во всё сущее. Деревья с корнями, уходящими в небо. Птицы с человеческими лицами. Цветы с глазами в сердцевинах.

И во всём этом хаосе была своя гармония, своя логика. Логика сна. Логика подсознания, в которой символы важнее буквальных значений.

Цветок-глаз моргнул, когда Аля пролетала мимо, и ей показалось, что его радужка была такого же цвета, как у Полины. Птица с человеческим лицом запела голосом бабушки. Часы, стекающие по горам, отсчитывали не секунды, а сердцебиения.

Ощущение полета, невесомости, всемогущества опьяняло. Сознание Али расширялось, охватывая всё вокруг, сливаясь с каждым атомом этого странного мира.

«Это и есть настоящая свобода?» – подумала она, паря над серебряной рекой, в глубинах которой отражались все её несбывшиеся мечты.

И тут впереди, словно из воздуха, соткалось огромное зеркало в старинной раме. Оно висело прямо в пространстве, не опираясь ни на что, и поверхность его покрылась сетью трещин, как будто кто-то ударил по нему, но недостаточно сильно, чтобы разбить полностью.

Аля подлетела ближе. В зеркале отражалась она, парящая, совершенная, идеальная. Но из-за трещин образ фрагментировался, разбился на кусочки, и каждый кусочек словно жил своей жизнью. В одном осколке улыбались полные губы. В другом сверкали идеальные глаза. В третьем – блестели роскошные волосы.

И вдруг губы в зеркале зашевелились:

– Ты нарушила обещание, – произнесли они с горечью.

– Какое обещание? – Аля остановилась в воздухе, недоуменно глядя на свое фрагментированное отражение.

– Ты обещала, что придешь сюда навсегда, – отозвались глаза. – Ты обещала, что оставишь ту жалкую реальность.

– Я не… я не помню…

– Ты обманула нас, – волосы отражения зашевелились, как живые. – Ты предала свой идеальный образ.

Аля отшатнулась, чувствуя, как эйфория сменяется страхом. Зеркало словно притягивало её, хотело поглотить, затянуть внутрь себя.

– Я не обещала! – выкрикнула она, пытаясь отлететь от зеркала, но невидимая сила удерживала её на месте.

И вдруг сквозь хор голосов, обвиняющих её отовсюду, прорезался другой – знакомый, глубокий, музыкальный.

– Аля!

Этот голос звучал откуда-то извне, не из зеркала, а словно из далёкой реальности, пробиваясь сквозь сон.

– Ноктюрн? – Аля обернулась, ища источник голоса, и на мгновение увидела его – загадочную фигуру, окутанную тенями, с глазами цвета летнего неба.

– Аля! – снова позвал он, протягивая к ней руку.

– Ноктюрн! – закричала она, пытаясь дотянуться до него.

Но в этот момент зеркало позади неё взорвалось, осыпая её дождем острых фрагментов. В каждом – её отражение, её идеальный образ, обвиняющий, зовущий, манящий. Какофония звуков заглушила голос Ноктюрна.

Идеальные образы кружили вокруг, как стая хищных птиц, всё ближе, всё теснее, врезаясь в кожу, вгрызаясь в плоть, пытаясь проникнуть внутрь…

***

Аля упала с качелей на мокрую землю, больно ударившись плечом и локтем. Сердце колотилось как безумное, дыхание сбивалось, а всё тело покрылось холодным потом.

Сон. Это был просто сон.

Но ощущение падения, ужаса, погони оставалось настолько реальным, что она до сих пор дрожала. Она ушибла ладони о гравий дорожки, и теперь тонкие струйки крови бежали по запястьям, смешиваясь с дождевой водой.

Боль от ссадин была острой, настоящей, но куда больше пугало другое чувство: нарастающая паника, ощущение, что миры смешиваются, реальности наползают друг на друга, как слои прозрачной ткани, и сквозь одну просвечивает другая.

Аля с ужасом смотрела на свои руки – они казались чужими, слишком большими, неуклюжими, толстыми. Она чувствовала, как её тело становится более массивным, тяжелым, будто кто-то накачивает её воздухом, как воздушный шар.

Блуза, еще недавно свободная, теперь натягивалась на груди и животе. Брюки врезались в тело, оставляя болезненные следы. Лицо стало горячим, отекшим, как после длительного плача.

«Нет, нет, нет! Это не могло происходить на самом деле!»

Аля прижала окровавленные ладони к лицу и почувствовала, как пальцы утопают в мягкой, рыхлой плоти щек. Её красивые скулы исчезли, подбородок расплылся, превратившись в бесформенный кусок жира.

Она вскочила на ноги, шатаясь от ужаса и дезориентации, и побежала к ближайшей луже, чтобы взглянуть на своё отражение. Увиденное заставило её закричать – из мутной воды на неё смотрело чудовище. Бледное, опухшее лицо, маленькие глазки, тонущие в жировых складках, огромные щеки, уродливый нос.

«Нет, нет, это не я!» – кричал её разум, но чудовище в луже повторяло каждое её движение, каждый жест отчаяния.

Страх был таким сильным, что Аля почувствовала, как немеют руки, как сердце сжимается от боли, как воздух отказывается поступать в легкие. Её тело, казалось, всё еще продолжало расти, наливаться жиром, становиться всё более уродливым, тяжелым и неповоротливым, как у глубоководного существа, вытащенного на поверхность.

Реальность вокруг менялась вместе с ней – цвета выглядели яркими и неестественными, звуки искажались, доносясь то слишком громко, то едва слышно. Предметы то приближались, становясь огромными, то отдалялись, превращаясь в крошечные точки.

Аля упала на колени, хватая ртом воздух. Её сознание раскалывалось, как-то зеркало во сне, и каждый осколок отражал разные версии реальности: вот она снова на Ткани Снов, летит над серебряными реками; вот она в классе, и все смеются над ней; вот она наедине с Полиной, глотающей таблетки.

Фрагменты разных реальностей кружились в её голове, как в калейдоскопе. Настоящее, прошлое, возможное будущее – всё смешалось, всё потеряло чёткость и структуру.

Через эту какофонию образов и звуков пробивался один настойчивый вопрос: что настоящее? Где правда? Какая из реальностей истинная?

И самый страшный вопрос: кто она на самом деле? Та красивая девушка, парящая над Тканью Снов? Или это чудовище с опухшим лицом, отражающееся в луже?

Аля закрыла глаза, пытаясь отгородиться от кошмара, но даже сквозь закрытые веки она видела, как демонические силы тянут к ней свои когтистые руки.

«Ты нарушила обещание», – шептали они.

«Ты предала нас».

И где-то сквозь весь этот ужас снова звучал голос Ноктюрна, зовущий её по имени, пытающийся пробиться сквозь стену страха и отчаяния.

Но Аля уже не могла ответить. Её сознание, раздробленное, как-то зеркало, больше не могло собраться воедино. Реальности смешались, границы истончились.

И в этом хаосе образов, звуков и ощущений Аля потерялась, не зная больше, кто она на самом деле, и существует ли вообще та реальность, которую она считала своей.

Глава 16. Прядильщица Снов

– Александра, ты слышала новость? – От голоса Астры, прозвучавшего прямо над ухом, и резкого аромата фиалок Аля невольно вздрогнула.

Медленно повернулась. Астра улыбнулась, но уголки ее губ не дрогнули, будто застыли в идеальной форме. Ее призрачные пальцы, холодные и слегка влажные, как стекло после дождя, коснулись Алиной руки, оставив на коже легкое покалывание.

– Говорят, сегодня придет сама Прядильщица Снов, – в ее глазах вспыхнули крошечные искорки.

По спине Али пробежали мурашки. Она вспомнила свой первый визит сюда – как дрожала от страха, глядя на этих прекрасных, но таких чужих существ. Теперь они стали ей роднее, чем люди в реальном мире. Роднее, чем мама, вечно обесценивающая ее проблемы. Роднее, чем одноклассники и их издёвки.

«Забавно».

– Это большая честь, да? – спросила Аля, содрогнувшись от потусторонней мелодичности и в собственном голосе: раньше она не замечала этого изменения.

Роза, хрупкая блондинка в платье цвета первого снега, с которой Аля познакомилась на балу, наклонилась вперед. Её бледно-голубые глаза напоминали осколки льда, но взгляд согревал. От нее исходил аромат древней библиотеки – пыльный, сладковатый, с нотками старого пергамента.

– Огромная честь, – прошептала Роза, нервно перебирая пальцами край скатерти. – Она так редко появляется на наших собраниях. Обычно Прядильщица занята своим искусством – плетет нити снов, создает нашу реальность.

Аля взглянула на свои руки – тонкие, с изящными пальцами и аккуратными ногтями, покрытыми лаком цвета жемчуга, и мягкими светящимися узорами из лунных красок, которые ей несколько ночей назад нарисовал Ноктюрн – узоры снова проявились, как только она опять перенеслась в дворец, и здесь это не показалось ей странным.

Она сжала кулаки, но даже в этом движении не осталось ни капли привычного напряжения – только плавная, отточенная грация.

– Я так счастлива быть здесь, с вами, – голос Али дрогнул. – В реальном мире я никогда… – она замолчала, проглотив комок в горле.

«Никогда не сидела за общим столом. Никогда не смеялась вместе со всеми. Только пряталась в тени, как забитый зверек».

– Все мы были одиноки там, – Астра словно прочитала ее мысли. Ее пальцы снова коснулись Алиной руки, на этот раз сильнее, почти болезненно. – Все мы искали место, где сможем быть собой. Настоящими собой.

Аля подняла глаза и увидела свое отражение в хрустальном бокале – идеальные черты лица, высокие скулы, губы, полные и ровные, без трещин и шелушения.

– Разве это настоящая я? – голос прозвучал неуверенно даже в этом совершенном теле.

Роза внезапно сжала её руку так сильно, что костяшки пальцев хрустнули под этим ледяным давлением. Боль пронзила запястье острой иглой, но через секунду исчезла – будто её нервные окончания уже начали перестраиваться под новые, совершенные параметры. Глаза блондинки потемнели, зрачки расширились и поглотили бледно-голубую радужку, пока не стали двумя бездонными колодцами.

– А кто сказал, что твоя настоящая сущность – та, уродливая оболочка? – голос Розы зазвенел, как разбитый хрусталь, губы растянулись в улыбке, но уголки рта оставались неестественно неподвижными, будто приклеенными. – Может, настоящая ты – именно эта, прекрасная? А тот мир просто исказил тебя, запер твою душу в теле, которое тебя недостойно?

Аля машинально осмотрела свои руки – гладкие, безупречные. Сжала пальцы, ожидая привычного приступа тошноты при воспоминаниях о своём старом теле, но вместо этого ощутила лишь лёгкое головокружение.

«Разве это плохо – забыть?» – пронеслось в голове.

«Зачем думать о том, болезненном мире, когда я здесь, в месте, где все совершенно?»

– А помните, как Александра впервые появилась здесь? – смех Астры рассыпался по залу стеклянными бусинами. – Такая растерянная, испуганная бедняжка!

– Я думала, вы все призраки, – пробормотала Аля, заставляя себя улыбнуться.

В ответ раздался хор смеха – идеально синхронизированного, будто запрограммированного. Звук обволакивал, как тёплая вода, смывал последние сомнения.

Как же приятно было смеяться вместе, а не сжиматься под градом насмешек. Как легко дышать, зная, что твоё дыхание не заставит кого-то брезгливо морщиться.

Она окинула взглядом зал. Своды терялись где-то в вышине, растворяясь в серебристой дымке, которая пульсировала в такт невидимой музыке. Стены то расширялись, то сжимались, и с каждым движением на их поверхности расцветали новые узоры: то морозные кристаллы, то переплетения виноградных лоз.

За столом из черного стекла сидели существа неестественной красоты. Их кожа переливалась перламутром, словно внутренняя поверхность раковины, а глаза светились изнутри – у одних холодным лунным светом, у других тлеющим огнем далеких звезд. Они двигались с плавной грацией, одновременно восхитительной и неправильной. Слишком плавной. Как если бы кто-то взял обычные человеческие движения и отполировал их до глянцевого блеска, убрав все случайные, живые неровности.

Аля провела ладонью по скатерти – белоснежной, но странно холодной на ощупь. От её пальцев на ткани остались едва заметные влажные следы, но тут же исчезли, будто впитались.

От вида местных блюд у Али перехватило дыхание. Фрукты светились изнутри маленькими лунами, внутри прозрачных конфет кружились созвездия, а в хрустальных кубках плескалась жидкость цвета расплавленного золота. Ягоды напоминали рубины, но с серебристой мякотью. Сквозь пирожные, увенчанные взбитыми сливками, просвечивали краски.

Аля вдохнула головокружительные ароматы – сладость меда, свежесть утреннего воздуха после грозы, терпкость спелых виноградин, пряность корицы, горечь темного шоколада. Затем потянулась к персику, но в последний момент отдернула руку. В груди что-то затрепетало неприятное предчувствие.

– Что такое, Александра? – голос Розы прозвучал прямо у нее за спиной и заставил вздрогнуть. Подруга наклонилась ближе, и Аля почувствовала, как холодное дыхание касается ее шеи. – Не хочешь попробовать?

Глаза Розы казались слишком голубыми. Слишком. Вблизи можно было разглядеть крошечные трещинки.

– Я… не знаю, можно ли, – призналась Аля, чувствуя, как под взглядом Розы ее новая, совершенная кожа покрывается мурашками. – Вы все такие… эфемерные. И еда тоже. А я…

Астра, сидевшая слева, залилась своим хрустальным смехом.

– Дорогая, ты просто еще не до конца перешла на нашу сторону, – ее пальцы, коснувшиеся Алиной руки, оказались удивительно тяжелыми, будто сделанными из влажного песка. – Когда придет время, ты сможешь есть все, что захочешь. И это будет в тысячу раз вкуснее, чем в твоем мире.

– И никогда не будешь поправляться, – в голосе Розы прозвучали металлические нотки.

Аля заставила себя рассмеяться, но смех застрял в горле. Даже здесь, в этом идеальном теле, она вдруг почувствовала знакомую зажатость в груди – ту самую, что испытывала каждый раз, когда в реальном мире подходила к зеркалу.

– Тише всем! – голос девушки в голубом платье разрезал воздух, как лезвие по шёлку. Её кристаллический смех, ещё секунду назад звучавший так беззаботно, оборвался на высокой ноте. Аля узнала её – эта блондинка встретила её в первый день в комнате с диваном и псише. Безымянная девушка с глазами цвета зимнего неба и улыбкой, от которой стыла кровь в жилах.

Мгновенная тишина обрушилась на зал. Даже свет люстр замер, перестав мерцать. Гости поднялись в едином порыве – настолько синхронно, что у Али закружилась голова. Она вскочила вместе со всеми, ощутив, как холодный пот стекает по спине под шелковым платьем. Её пальцы сами собой сжали край скатерти (настоящей ли? Или это была лишь иллюзия ткани?), оставляя влажные морщины на безупречной поверхности.

Двери распахнулись беззвучно, будто кто-то разорвал саму ткань реальности. И вошла Она.

Прядильщица Снов.

Её платье было самим ночным небом. Тёмная ткань переливалась глубиной космоса, в складках мерцали далёкие звёзды, а при движении обнажались участки кожи, усыпанные созвездиями, которых нет на земных картах. Аля вдруг поняла, что не может определить – движется ли Прядильщица или стоит на месте, в то время как весь зал неудержимо приближается к ней, как планеты, падающие в чёрную дыру.

Чёрные с фиолетовым отливом волосы аккуратно лежали в сложной причёске, но отдельные пряди выбивались и шевелились сами по себе, как щупальца глубоководного создания. На шее сверкало колье из камней, похожих на застывшие капли чернил. Но больше всего Алю поразили глаза – глубокие, бездонные, вбирающие в себя весь свет и не отдающие ничего взамен.

«Агата…»

Но нет, это была лишь бледная тень той женщины. Та Агата, с которой она занималась в психологическом кабинете, казалась теперь жалкой куклой по сравнению с этим божеством.

В одной руке Прядильщица держала веретено из чёрного дерева – древнее, потрёпанное, с выщербленными краями. В другой – нить, неестественно тонкую, почти невидимую. Лишь когда свет падал под определённым углом, она мерцала серебром, словно паутина, покрытая росой.

Аля почувствовала, как её идеальное тело дрожит. Сердце (было ли оно ещё её сердцем?) бешено колотилось, но не от страха – от предвкушения. Ведь это ради Неё она пришла сюда. Ради этого момента.

И тогда она увидела Его.

Рядом с Прядильщицей шел высокий юноша в черном костюме, расшитом серебряными нитями, которые переплетались в замысловатые узоры, напоминающие карту неизвестных созвездий. Шелковистые черные кудри обрамляли его бледное лицо, а глаза – ясные голубые, как лед на рассвете – смотрели поверх голов гостей с бесконечной тоской, словно он видел что-то, недоступное чужим глазам.

– Ноктюрн! – вырвалось у Али прежде, чем она успела сдержаться. Ее голос прозвучал слишком громко во внезапно наступившей тишине.

Астра вцепилась ей в запястье с такой силой, что под тонкой кожей выступили капельки жидкости, похожей на ртуть.

– Поклонись, глупышка, – прошипела она тоном, напоминающим скорее шелест сухих листьев под ногами. – Разве ты не видишь, кто перед тобой?

Аля машинально склонила голову, но не могла отвести взгляд от Ноктюрна. Почему он выглядел таким… изможденным?

Прядильщица легко взмахнула рукой, и все снова устроились за столами. Она заняла центральное место во главе стола, Ноктюрн сел справа от нее. Его лицо оставалось бесстрастным, но пальцы дрогнули, когда он коснулся скатерти.

– Мои дорогие дети, – голос Прядильщицы был мелодичным, но в нем слышались нотки металла. – Я рада видеть вас всех на нашем празднике. Вы все – избранные. Вы все – особенные. Вы все нашли дорогу сюда, на Ткань Снов, где нет места боли, уродству, страданиям.

Она обвела взглядом присутствующих, словно осветив каждого изнутри.

– Мы здесь собрались, чтобы отпраздновать еще одно пополнение в нашей семье, – продолжила Прядильщица, и Аля с ужасом поняла, что все взгляды обратились к ней. – Еще одна душа готова оставить тяготы реального мира и присоединиться к нам в вечном празднике красоты и совершенства.

Ноктюрн поднял взгляд и посмотрел прямо на Алю. В его глазах читалась мольба, но Аля не понимала, о чем он просит.

– Реальность, – продолжала Прядильщица, – это лишь одна из многих нитей в полотне мироздания. Нить, полная боли, несовершенства, разочарований. Зачем цепляться за нее, когда есть другие нити – нити грез, нити желаний, нити идеалов? Здесь каждый из вас может стать тем, кем всегда хотел быть. Здесь каждый прекрасен. Здесь каждый любим.

Аля слушала, и каждое слово находило отклик в ее душе.

Да, зачем возвращаться в тот мир? В мир, где ее ненавидят, где над ней смеются, где она чувствует себя уродливой и никчемной?

– В реальности, – голос Прядильщицы стал глубже и теперь проникал в самые потаенные уголки сознания, – люди гонятся за иллюзиями. За тем, что им навязывает общество. Красота, успех, богатство – все это эфемерно и субъективно. Но здесь, на Ткани Снов, иллюзия становится реальностью. Здесь вы можете быть теми, кем всегда мечтали стать, без усилий, без боли, без жертв.

Внезапно Алю охватил необъяснимый страх. Что-то в словах Прядильщицы, что-то в печальном взгляде Ноктюрна вызвало в ней волну тревоги. Она поднялась с места, чувствуя, как дрожат колени.

– Мне… мне нужно идти, – пробормотала она, обращаясь к своим призрачным подругам. – Простите.

Но Астра и Роза схватили ее за руки.

– Ты не можешь уйти, – прошептала Астра, и ее голос больше не был мелодичным. Теперь в нем слышалось шипение, как у потревоженной змеи. – Еще слишком рано.

– Ты обещала, – добавила Роза, обхватив запястье Али холодными, как лёд, пальцами. – Ты обещала присоединиться к нам.

– Каждый приходит на Ткань Снов по своей воле, – голос Прядильщицы разносился по залу, отражаясь от стен, усиливаясь, разделяясь на множество жутких шепотов. – Каждый делает выбор: продолжать страдать или обрести счастье. Продолжать быть уродливым или стать прекрасным. Умереть в одиночестве или обрести семью.

Свет в зале начал мигать. Сначала едва заметно, потом все сильнее. Люстры то ярко вспыхивали, то почти гасли, погружая все в зловещий полумрак. В эти моменты Аля видела, как менялись лица окружающих: красота становилась острее, хищнее, опаснее. Улыбки превращались в оскалы, глаза светились голодным блеском, пальцы, сжимающие ее руки, удлинялись, заострялись на концах.

– Останься с нами, – шептали они. – Навсегда. Никогда больше не будешь страдать. Никогда больше не будешь уродливой. Никогда больше не будешь одинокой.

– Останься, – фиолетовые глаза Астры сверкнули в темноте. – Здесь ты прекрасна.

– Останься, – белые пальцы Розы впились в кожу Али. – Здесь ты любима.

Аля вырвалась и побежала к выходу, но двери исчезли. Вместо них Аля увидела зеркала – десятки, сотни зеркал окружали ее со всех сторон. Зеркала разбились и покрылись трещинами, но в каждом осколке Аля видела свое идеальное отражение.

– Посмотри на себя, – шептали двойники. – Посмотри, какой ты можешь быть. Всегда. Навечно.

И из каждого фрагмента разбитого стекла на нее смотрело ее собственное лицо, идеальное и прекрасное, и говорило:

– Останься. Останься. Останься.

Сердце Али колотилось в груди, как загнанная птица. Ужас сжимал горло, мешая дышать. Она металась между зеркалами, пытаясь найти выход, но везде видела только идеальную версию себя.

И сквозь этот хаос, сквозь шепот зеркал и голосов призрачных друзей, она услышала его – тихий, но настойчивый голос Ноктюрна:

– Аля!

«Не Александра. Аля. Он назвал меня так».

Она обернулась, пытаясь увидеть его среди моря зеркал, но видела только свои отражения, которые требовали все громче, все настойчивее:

– Останься! Останься! Останься!

– Сегодня, – выкрикнула Аля, не понимая, откуда пришли эти слова, словно кто-то говорил ее устами. – На мосту. Обещаю!

– Аля! – снова позвал Ноктюрн, и его голос был полон боли и отчаяния.

***

Звон будильника ворвался в сознание Али, разрывая сон. Она подскочила на кровати, задыхаясь; сердце едва не выпрыгивало из груди.

Комната плыла перед глазами, контуры предметов расплывались, звуки доносились как сквозь вату.

Мама стояла в дверях, недовольно поджав губы.

– Аля, ты опять проспала! – в ее голосе звучало раздражение. – Уже третий раз на этой неделе. Что с тобой происходит?

Аля смотрела на маму, не понимая, как она может вести себя так, будто ничего не случилось. Будто Полина не исчезла из реальности. Будто Аля не провалилась в кошмар, где ее реальное «я» становится все более размытым, а идеальный образ из снов – все более настойчивым. Будто она не пыталась покончить собой, спрыгнув с моста.

«Мост. Я пообещала».

Алю всю окатило холодом, как от ледяного душа, но она попыталась сделать вид, что всё хорошо.

– Я… я плохо спала, – пробормотала она, спуская ноги с кровати. Голова кружилась, во рту пересохло.

– У тебя пятнадцать минут, чтобы собраться, – отрезала мама. – Я не хочу каждый день выслушивать от классной, что ты опаздываешь!

Она ушла, оставив Алю в полумраке комнаты. Пятнадцать минут до очередного дня в школьном аду. Пятнадцать минут до насмешек, издевательств, презрительных взглядов. Пятнадцать минут до реальности, которая хуже любого кошмара.

Аля механически натянула школьные брюки и блузу, расчесала спутанные волосы. Все движения давались с трудом, словно тело сопротивлялось возвращению в ненавистный мир. «На мосту. Обещаю». Эти слова пульсировали в голове зловещей навязчивой мелодией.

***

Аля вошла в школьный коридор с первым звонком. Такие же опаздывающие, как она, ученики спешили в классы, но, стоило ей пройти мимо, разговоры тут же стихали, а затем возобновлялись с новой силой – уже о ней.

– Это она, – услышала Аля чей-то громкий шепот. – Воровка. Та самая.

– Точно, я видела видео. Прикинь, она даже не отрицала.

– Говорят, у нее в сумке нашли кучу краденых вещей.

– Я слышала, она еще и бредит. Рассказывает о несуществующих людях.

Слова вонзались ледяными иглами в кожу, проникали в кровь, вызывая холод во всём теле. Воздух в коридоре становился густым, с каждым вдохом становилось труднее дышать. Плитка под ногами пульсировала, искажалась и растекалась, как в зеркальном лабиринте. Аля опустила голову, избегая смотреть по сторонам; её щёки пылали.

«Что за видео? О чём они говорят? Что происходит?»

Пальцы до боли сжали лямку рюкзака – единственный якорь в ускользающей реальности. Даже школьные запахи – столовой, дешёвых духов и пота – превратились в тошнотворную волну.

Учительница ещё не пришла, и прямо около класса Аля сразу натолкнулась на Лизу. Из-за низкого роста и аккуратных каштановых косичек она выглядела почти ангелом, спустившимся с небес, но в глазах таилось что-то жёсткое, металлическое. В руках она держала дорогой смартфон в блестящем чехле.

– О, вот и наша звезда! – воскликнула она, увидев Алю. Её звонкий и мелодичный голос эхом отразился от стен коридора, привлекая внимание окружающих. – Смотри, какая популярность! Уже пять тысяч просмотров!

Она протянула телефон, и Аля увидела на экране саму себя. Видео было снято вчера, когда она выбежала из класса после инцидента с якобы украденным шарфом. Картинка немного дрожала – снимали явно на ходу, тайком. Камера следовала за ней, фиксируя каждое неловкое движение: как она идёт по коридору, сутулясь, неуклюже переставляя ноги, как её рыжие волосы спутанной копной закрывают лицо.

А потом – самое страшное. Вот она останавливается у окна и шепчет что-то, обращаясь к пустоте. Обрывки фраз, отчаянных, умоляющих:

«Полина, я помню тебя… Но почему они забыли?»

Закадровый голос Лизы комментировал происходящее с притворным сочувствием, от которого веяло ледяным презрением:

– Наша школьная психопатка. Разговаривает с воображаемыми друзьями и ворует вещи. Совсем крыша поехала.

Грудь Али сдавило невидимыми тисками. Острый спазм прошёл от солнечного сплетения к горлу, перехватывая дыхание. Земля едва не ушла из-под ног, а стены коридора пульсировали в такт ударам сердца.

Это – ещё хуже, чем травля Полины.

Полина была стервозной, но предсказуемой. Она всегда действовала прямолинейно: грубые слова в лицо, издёвки и сарказм, публичные насмешки над весом. Нападала в лоб, как разъярённый бык.

Лиза же – другая. Тихая, незаметная, она всегда оставалась в тени Полины. Но внутри неё скрывалась настоящая тьма – холодная, расчётливая, безжалостная. Тьма не из вспышек гнева и мгновенной жестокости, а из терпеливого выжидания, планирования, наслаждения чужими страданиями. И теперь эта тьма обрушилась на Алю всей своей силой.

– Пять тысяч людей увидели, какая ты на самом деле, – прошептала Лиза ей на ухо, наклонившись так близко, что Аля почувствовала аромат её приторно-сладких духов и холодное змеиное дыхание. – И это только начало.

За спиной Лизы собралась небольшая группа – три девочки и два парня из классов помладше, все с телефонами наготове. Они смотрели на неё, как на странный экспонат – с любопытством, смешанным с брезгливостью.

Аля хотела ответить, закричать, что всё это ложь, что Полина существовала, что она не воровка. Что она не сумасшедшая. Что весь этот мир сошёл с ума, а не она. Но слова застряли в горле. Реальность снова начала расплываться перед глазами, звуки стали приглушёнными, будто сквозь толщу воды, а цвета – слишком яркими, почти ядовитыми.

Холодный пот выступил на лбу, между лопатками. Виски сдавило, словно обручем. В голове пульсировала единственная мысль.

«Бежать, бежать, бежать».

А потом, сквозь рябь искажённой реальности, она увидела Романа.

Он сидел на своём привычном месте на последней парты, безучастно глядя в окно. Солнечный свет, льющийся через стекло, создавал вокруг него почти нереальное сияние, словно он был пришельцем из другого мира. Или ангелом. Или демоном.

«Он всё помнил. Он знал правду о Полине. Но не вмешивался. Почему?»

И вдруг, как вспышка, в памяти Али всплыли слова из сна.

Слова, произнесённые серебристым голосом её идеального отражения:

«На мосту. Обещаю».

– Что застыла, психопатка? – Лиза помахала рукой перед её лицом. – Опять видишь призраков?

Окружающие засмеялись, доставая телефоны. Они хотели новых кадров, нового шоу, нового унижения.

Но Аля больше не чувствовала страха. Внутри растекалось странное спокойствие – прозрачное, холодное, как вода на дне глубокого колодца. Она медленно подняла голову и посмотрела прямо в глаза Лизе.

– Знаешь, – сказала она тихо, но отчётливо, – иногда призраки реальнее живых.

В глазах одноклассницы мелькнуло смутное беспокойство. Так смотрит человек, внезапно обнаруживший, что игрушка, которую он считал сломанной, вдруг начала двигаться сама по себе.

– Ты точно чокнутая, – пробормотала Лиза, отступая на шаг.

Аля просто развернулась и пошла к своему месту, чувствуя, как взгляды буравят её спину, но уже не испытывая той боли, что раньше.

Проходя мимо Романа, она замедлила шаг. Он смотрел на неё с тревогой, словно пытался прочесть её мысли.

– Сегодня после уроков, – прошептала она, не глядя на него. – На мосту.

На уроке литературы все буквы расплывались перед глазами, сливаясь и распадаясь, превращаясь в причудливые узоры. В этом танце чёрных линий ей мерещились тонкие нити, похожие на сны в бледных пальцах Прядильщицы – невозможно длинные, сверкающие, как лунная дорожка на воде.

Свет октябрьского солнца, пробивающийся сквозь жалюзи, рисовал на странице мерцающие золотистые полосы. В одной из них Аля на мгновение увидела своё отражение – не настоящее, с тусклыми рыжими волосами и веснушками, а то, идеальное, с сияющей кожей и выразительными глазами.

– Кострова, повтори, пожалуйста, что я только что сказала, – приглушённый голос учительницы литературы, Людмилы Петровны, донёсся словно сквозь толщу воды.

Аля медленно подняла голову, чувствуя, как шея затекла от долгого сидения в одной позе. Мир вокруг колебался, терял чёткость. Класс расплывался, стены то приближались, то отдалялись, а лица одноклассников искажались, как в кривом зеркале парка развлечений.

На месте Людмилы Петровны на мгновение возникла высокая фигура в тёмном одеянии. Прядильщица с её чёрным веретеном и тонкими, как паучьи лапки, пальцами, смотрела на Алю гипнотическим взглядом. Но видение длилось лишь долю секунды и тут же исчезло, оставив после себя лишь ощущение холодка на коже.

– Я… я не знаю, – пробормотала Аля, чувствуя, как горячая волна стыда поднимается от шеи к щекам, заливая лицо предательским румянцем.

Людмила Петровна – женщина средних лет с усталыми глазами и всегда аккуратно уложенными каштановыми волосами – устало посмотрела на неё сверху вниз.

– Конечно, не знаешь, – вздохнула учительница, поправляя очки в тонкой оправе. – Ты опять витаешь в облаках, Аля. Мы обсуждаем «Войну и мир», а ты, кажется, находишься где-то в другой вселенной.

Эти слова странно резонировали внутри.

«В другой вселенной. Если бы она только знала, насколько права».

Аля действительно была не здесь – её разум блуждал по серебристым тропинкам Ткани Снов, где реальность подчинялась другим законам, где время текло иначе, а боль не могла до неё дотянуться.

Сны.

Ткань Снов.

Место, ради которого Полина пошла на страшный шаг. Но теперь и сама Аля собиралась присоединиться к ней: терять больше нечего.

«Сегодня. На мосту. Обещаю».

***

Звонок с последнего урока прозвенел для Али как сигнал к действию, словно молния в тишине ночного леса. Она быстро собрала свои вещи, руки тряслись от волнения. Поверх учебников положила картину с идеальным образом и шарф Полины – сразу оба ключа между реальностями, чтобы всё точно получилось.

Когда Аля вышла из класса, за спиной раздался знакомый смешок. Обернувшись, она увидела Лизу рядом с двумя семиклассниками – Денисом Петровым и Колей Барановым. Оба славились своим хулиганским поведением и состояли на школьном учёте, но их защищали богатые родители, спонсировавшие школу. Это знание добавляло горечи к унижению.

– Вот она, – Лиза указала на Алю с ухмылкой, как на диковинное животное. – Помните, что нужно делать?

Денис поднял телефон с уже открытой камерой.

– Конечно, – кивнул он с азартным предвкушением, будто только что нашёл сокровище. – Снимать жирную психичку в естественной среде обитания.

– И комментировать все её действия, – добавил Коля с мерзкой улыбкой, словно это было частью какого-то зловещего шоу. – Типа как в роликах про животных.

Аля почувствовала, как внутри всё сжимается от страха и обиды. Они собирались снимать её, следить за ней, выкладывать очередное видео, чтобы публика смеялась над «психичкой». В этот момент мир вокруг неё стал серым, холодный пот стек по спине. Но останавливаться было нельзя; она не могла позволить им поймать её.

– Эй, психичка! – раздался за спиной голос Дениса. – Куда бежишь?

– Может, к своим воображаемым друзьям? – смех Коли острым лезвием вонзился в её душу.

«А что, если они правы? Что, если я действительно схожу с ума?»

Они следовали за ней, но не бежали, а просто шли быстрым шагом, продолжая снимать. Аля обернулась и увидела, что они держат телефоны на вытянутых руках, направив камеры на неё.

– Итак, друзья, – серьёзным тоном прокомментировал Денис, словно вел репортаж, – перед нами редкий экземпляр школьной психички в момент побега из места обитания.

– Обратите внимание на характерные признаки, – подхватил Коля зловещим шёпотом. – Испуганный взгляд, нелепая походка, повышенная потливость.

Аля снова побежала, страх придавал ей сил. Она свернула за угол, обогнула дворы, петляя между домами, стараясь оторваться от преследователей. Но они не отставали.

– Смотрите, как она бежит! Прям как бегемот в нашем зоопарке! – голос Дениса, полный издевки, догонял её.

– Сейчас задохнётся, – добавил Коля. – У жирных плохая выносливость.

Их смех и комментарии ранили больнее любых тычков и толчков. Каждое слово било точно в цель, попадало в самые изувеченные участки её души. Каждый смешок ножом вонзался в сердце, оставляя за собой кровоточащие раны.

Но впереди, за поворотом, уже виднелся мост. Старый мост над рекой Зимницей, где в тёплую погоду любили романтично прогуливаться парочки, но в промозглый осенний день было пусто.

Добежав до середины моста, она остановилась. Преследователи отстали, но всё ещё стояли в начале моста. Они снимали её на расстоянии, не решаясь подойти ближе, словно боялись, что её боль может заразить их.

Дрожащими руками Аля достала из сумки картину – портрет идеального образа с Ткани Снов. И шарф Полины – последнее доказательство, что одноклассница существовала, была реальна.

«Наверное, реальна».

Сжимая «ключ» в руках, она подошла к краю моста, где кто-то выломал перила, оставив лишь зияющий провал. Внизу, на приличном расстоянии, темнела река. Холодное и мрачное осеннее течение уносило опавшие листья, будто сама природа избавлялась от всего лишнего.

Аля посмотрела вниз, и её накрыла волна головокружения.

Высоко. Страшно.

«Но разве не страшнее возвращаться в мир, где тебя ненавидят? Где над тобой смеются? Где ты – никто?»

Перед глазами внезапно возник образ – Полина, лежащая на полу школьного туалета, вся в собственных рвотных массах и крови. Её лицо – бледное, с синеватым оттенком, словно вылепленное из воска. Губы шевелятся, произнося одно слово: «Помни».

Воспоминание было таким ярким, таким реальным, что Аля покачнулась, ощущая, как земля уходит из-под ног.

Всё это действительно происходило. Но никто, кроме неё и Романа, не помнил Полину. Как будто её никогда не существовало. Как будто кто-то вытер её из памяти всего живого, оставив только мёртвую пустоту.

– Эй, психичка! – голос Дениса врезался в сознание, как нож в мягкое тесто.

Аля вздрогнула, и мир вокруг резко вернулся в фокус – потрескавшийся асфальт под ногами, ржавые перила, вонь речной воды. Она машинально сжала в руках картину, углы холста впились в ладони.

Коля подошёл так близко, что Аля почувствовала его дыхание, пахнущее чипсами и дешёвой газировкой.

– Смотри-ка, она себя нарисовала! – он выхватил картину одним резким движением, будто отрывая пластырь. – Только на рисунке она не такая жирная!

Холст замерцал в его руках – идеальная Аля с полотна презрительно улыбнулась обидчику.

– Дай посмотреть! – Денис потянулся, но Коля отпрыгнул, задев плечом Алин рюкзак. Он упала на асфальт с глухим шлепком, и оттуда выплеснулось содержимое – учебники, тетради с аккуратными подписями, розовый дневник с наклейками.

– Ого, здесь вся её жизнь! – Коля пнул рюкзак ногой, разбрасывая вещи. – Дневник, наверное, есть? С секретиками?

Они перебрасывали сумку друг другу, не давая Але её поймать. Их смех отражался от поверхности реки, усиливаясь, превращаясь в целый хор издевательских голосов.

– Фу, как скучно, одни учебники, – разочарованно протянул Коля. – Я-то думал, у психопатки будет что-то интересное.

– Зато смотри, какой экстрим! – Денис указал на Алю, стоящую у края моста. – Она что, прыгать собралась? Псих, конечно, но кто о ней пожалеет?

– Никто, – хохотнул Коля. – Даже мамка её будет рада, что больше не надо кормить эту тушу.

Их слова донеслись до Али сквозь пелену слез. Они были правы. Никто не пожалеет. Никто даже не заметит её исчезновения, потому что она сознательно сотрёт себя с полотна мироздания, сознательно отправит уродливую Алю вместе со всеми её воспоминаниями в небытие.

И хорошо.

Шаг ближе к краю. Ещё шаг.

И вдруг – шаги. Твёрдые, быстрые, они не оставляли сомнений, что их хозяин знает, куда идёт.

Лица Дениса и Коли исказились – сначала удивлением, затем страхом. Аля не обернулась, но кожей почувствовала его присутствие.

– Что здесь происходит? – голос Романа прозвучал спокойно, но со стальными нотками.

Он подошёл так близко, что Аля учуяла его запах – не дешёвый одеколон, как у других парней, а неуловимо знакомый аромат дождя и старых книг в библиотеке.

Как у Ноктюрна.

Коля замер с её сумкой в руках. Роман одним движением выхватил её и нанёс точный удар под рёбра. Не со всей силы – ровно настолько, чтобы Коля согнулся, задыхаясь, как рыба, выброшенная на берег.

– Ещё раз тронешь её вещи – и полетишь с моста, – Роман говорил тихо, с привычным вялым спокойствием, подводя обидчика к провалу в перилах. – Хочешь?

Денис сначала попытался рассмеяться, показывая свою браваду:

– Ты дебил? Я тебе сейчас…

Но Роман наклонил его ещё сильнее, практически укладывая животом на край обломанных перил. Лицо Дениса резко побледнело при виде темной воды далеко внизу.

– Я спрашиваю, хочешь полететь? – в голосе Романа не было злости, только холодная дерзость, от которой мурашки бежали по коже.

– Н-нет, – выдавил Денис, побледнев, как мел. – П-пусти меня, чувак. Я больше не буду.

Роман отпустил его, позволив обоим хулиганам убежать, и повернулся к Але.

– Аля, – голос Романа стал мягче, в нём даже прозвучала непривычная смесь решимости и нежности. – Отойди от края. Пожалуйста.

Аля не двигалась. Вечерний ветер трепал её волосы, забирался под лёгкую куртку, заставляя дрожать – но не от холода. Сердце колотилось, как безумное, но не от страха падения, а от близкого присутствия Романа.

Он был здесь. Он заступился за неё. Но почему? И почему в его голосе ей слышались знакомые интонации Ноктюрна? Те же переливы, та же музыкальность, та же глубина, от которой внутри всё переворачивалось.

Осеннее солнце пробилось сквозь свинцовые тучи и осветило его лицо. На мгновение Але померещился в его чертах отблеск Ноктюрна – та же линию скул, тот же изгиб губ, те же тени под глазами, словно нарисованные искусным художником.

Конечно. Ноктюрн. Это он звал её с Ткани Снов. Это его голосом говорил Роман, потому что границы между мирами истончались, рвались, как старая ткань. Ноктюрн ждал её там, в мире, где она будет любима и счастлива, в теле мечты.

– Ноктюрн! – радостно выкрикнула она, чувствуя, как разливается внутри тепло. – Я уже иду к тебе!

И, не дав себе времени на сомнения, сделала шаг вперед, в пустоту, в бездну между реальностями.

Инстинкт самосохранения сработал в последний момент. Когда ноги оторвались от твердой поверхности, Аля вскрикнула и по инерции выбросила руку вперед, схватившись за кусок ржавой арматуры, торчащий из разрушенных перил. Металл был холодным, шершавым от коррозии. Острые края впились в кожу, раздирая ладонь до крови.

Теперь она висела, цепляясь одной рукой за мост. Снизу гудела река – тёмная, неприветливая, с бурлящими потоками и маленькими водоворотами, которые даже отсюда напоминали крошечные воронки. Ветер обдавал холодом заплаканное лицо, забирался под одежду. Пальцы, сжимающие металл, начали неметь, рука дрожала от напряжения – вот-вот отпустит спасительную опору.

В этот момент ловкие руки схватили её за запястье. Роман. Он лег на край моста, удерживая её своей хваткой, не давая упасть. Его прикосновение показалось ей горячим, почти обжигающим на фоне холода вокруг.

– Держись, Аля! – в его голосе прозвучал страх, не деланный, не наигранный, а первобытный ужас человека, боящегося потерять что-то дорогое. – Я тебя вытащу!

– Нет! – закричала она, чувствуя, как из глаз снова текут слёзы, смешиваясь с каплями накрапывающего дождя. – Отпусти! Я хочу к нему! К Ноктюрну!

Она пыталась вырваться, извивалась, словно пойманная рыба, но Роман слишком сильно сжал её запястье. Медленно, преодолевая её сопротивление, он начал подтягивать её вверх. Аля отбивалась свободной рукой, отталкивалась от моста, но все тщетно. Каждое движение Романа сочилось решимостью и уверенностью.

Оказавшись на поверхности моста, Аля не сумела сдержать истерику от пережитого стресса. Плакала, кричала, пыталась снова бежать к краю, но Роман держал её крепко, не давал пошевелиться.

– Успокойся, – его тихий, но твердый голос в тот момент пробрал Алю до самых костей. – Все хорошо. Ты в безопасности.

– Ничего не хорошо! – всхлипнула Аля, вырываясь, ощущая, как от её движений одежда задирается, обнажая ненавистные складки на животе. – Оставь меня в покое!

Роман не отпускал её, но его взгляд упал на картину, лежащую неподалеку ярким пятном на сером асфальте. Он потянулся к ней, свободной рукой поднял и посмотрел на нарисованный образ. Его глаза расширились – явно понял.

– Это… что? – спросил он, хотя наверняка знал ответ.

– Это я, – прошептала Аля, на мгновение перестав вырываться. – Настоящая я. Такой я должна быть. Такой меня видит Ноктюрн.

Роман изучил рисунок долгим, тяжелым взглядом. Его глаза бегали по изображению, словно что-то ища, а потом блеснули осознанием. Не говоря ни слова, он разорвал картину пополам, потом еще раз, и еще, пока от неё не остались лишь мелкие клочки; ветер тут же подхватил их и унес в реку, как осенние листья.

– Нет! – закричала Аля, в слезах бросаясь к летящим обрывкам. – Что ты наделал?!

Она упала на колени, собирая жалкие клочки бумаги, но большинство уже улетело, растворившись в сером пейзаже осеннего дня. Слёзы застилали глаза, руки дрожали, она царапала асфальт и искала недосягаемое.

– Зачем?! – она повернулась к Роману, глядя на него с отчаянием и яростью, чувствуя, как сердце разрывается от боли утраты. – Зачем ты спас меня? Зачем порвал картину? Ты такой же, как они все! Ты смеешься надо мной! Тебе нравится смотреть, как я мучаюсь!

– Аля… – он хотел что-то сказать, но она не дала ему закончить.

– Я жирная уродина! – закричала она, не слушая его, выплёскивая всю накопившуюся боль. – Я ненавижу себя! Я ненавижу эту жизнь! Ткань Снов была моим единственным шансом на счастье! А ты все сломал!

Роман подошел ближе и понимающе положил руку ей на плечо, но Аля отскочила, как от огня, словно его прикосновение могло обжечь.

– Не трогай меня! Ты все испортил! Ты разрушил мой единственный шанс!

– Аля, послушай меня, – голос Романа стал мягче, в нём прозвучали новые, но в то же время болезненно знакомые нотки, заставившие Алю на мгновение замереть. – Это не шанс. Это ловушка.

– Ложь! – Аля топнула ногой, словно капризный ребенок, чувствуя, как от этого движения трясётся ненавистный жир. – Ты просто завидуешь! Все вы завидуете, потому что я нашла путь туда, а вы – нет!

– Аля, – в этом вздохе было столько усталости, словно он нёс на своих плечах весь мир. – Ты хочешь навсегда остаться на Ткани Снов, так? В воображаемой реальности, фантазии?

– Да! – выкрикнула Аля, отталкивая его и отходя ближе к краю моста; бетон под ногами стал скользким от начинающегося дождя. – Да, потому что здесь у меня нет жизни! Здесь я страшная, жирная, ни на что не способная! Здесь я заслуживаю только ненависти и насмешек! Ты не понимаешь, каково это – ненавидеть себя каждую секунду, каждый миг! Каждый раз, когда видишь свое отражение! Каждый раз, когда надеваешь одежду, которая все равно сидит как на корове! Каждый раз, когда слышишь шепот за спиной!

Она снова побежала к краю, крича:

– Я хочу к Ноктюрну! Я люблю Ноктюрна!

Роман догнал ее в два шага, схватил за плечи и развернул к себе. Его лицо оказалось совсем близко, он посмотрел ей в глаза с отчаянной решимостью.

– Ноктюрн – это я. Только не здесь.

Аля замерла, а потом рассмеялась – истерично, со слезами и нотками паники.

– Хватит издеваться! – она снова попыталась вырваться, но пальцы Романа держали её крепко, как стальные обручи. – Ты не можешь быть Ноктюрном! Он добрый, понимающий, заботливый, а ты – просто эгоистичный придурок! Издеваешься надо мной! Так же, как они! Уходи!

Ледяной ветер хлестал по лицу, трепал волосы, забирался под одежду, но Аля не чувствовала холода – только жгучая обида и гнев разливались внутри расплавленной лавой.

– Я не издеваюсь, – В глазах Романа промелькнуло что-то тёмное, болезненное. – Смотри.

Он засучил рукав пиджака и рубашки чёткими, уверенными движениями, будто раскрывал давнюю тайну. Обнажилось бледное запястье с выступающими голубоватыми венами под тонкой кожей. На внутренней стороне руки тускло мерцал полустертый рисунок – контуры нот и созвездий, выполненные синими и зелёными красками, которые светились изнутри даже в неярком осеннем свете.

Аля ошеломленно замерла. Время будто остановилось. Окружающий мир – мост, река, облетающие деревья – всё растворилось, осталось только это запястье с мерцающим рисунком. Она нанесла это прямо на Ноктюрна на Ткани Снов несколько дней назад, когда они остались наедине в роскошной дворцовой комнате с камином. Тогда они рисовали лунными красками друг на друге, но на теле Али в реальном мире не осталось и следа.

– Это… это… – Аля протянула дрожащую руку, осторожно, будто боялась, что рисунок исчезнет от прикосновения, растает, как утренний туман. Пальцы скользнули по коже Романа – теплой, живой, реальной. Рисунок не исчез. Под пальцами она чувствовала биение пульса, ощущала слегка шероховатую текстуру кожи.

– Это твоя работа, – подтвердил Роман. Его голос теперь звучал иначе, с теми самыми интонациями, которые она так любила в Ноктюрне – мягкими, обволакивающими. – Ты нарисовала его мне несколько дней назад.

Воспоминание нахлынуло с удивительной ясностью, словно кто-то открыл дверь в комнату, полную образов и звуков. Она помнила мягкий свет звезд, отражающийся в глазах Ноктюрна. Помнила трепещущее сияние свечей, шёлковые простыни, нежные объятия, жгучие поцелуи. Помнила всё.

– Ты… ты действительно… – слова будто застревали в горле. – Но как это возможно? Роман, я видела тебя выходящим из кабинета Агаты перед моим первым сеансом.

– Теперь ты понимаешь? – спросил он. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на надежду, смешанную со страхом.

– Он… реальный? – прошептала Аля, снова прикасаясь к рисунку, боясь поверить. – Ноктюрн, он…

– Только для тебя и меня, – тихо ответил Роман. Ветер трепал его волосы, и на мгновение Аля увидела в нем то, чего раньше не замечала – уязвимость. – Для остальных – просто странные серебристые разводы на коже.

– А у меня его нет… потому что я там в другом теле?

Роман мрачно кивнул. Аля пристально посмотрела на него, отыскивая в холодных чертах теплый взгляд Ноктюрна, его мягкую улыбку, его внимательность. И сейчас, когда все маски были сняты, она как никогда чётко заметила это – те же глаза, та же линия губ, тот же наклон головы.

– Это правда? – она все еще не могла поверить, хотя доказательство было прямо перед ней. – Но как? Ты тоже ходишь к Агате?

Горькая усмешка исказила лицо Романа, сделав его более усталым и даже взрослым.

– О, у меня все немного сложнее…

– Расскажи, – всхлипнула Аля, все еще держась за его руку, словно боясь, что он исчезнет, если она отпустит, растворится в воздухе. – Пожалуйста.

– Я расскажу, – он мягко высвободил руку и поправил рукав, скрывая рисунок, но Аля знала, что он там, под слоями ткани. – Но не здесь. Когда ты успокоишься, передумаешь прыгать с моста и будешь готова выслушать. Обещаешь?

Аля кивнула, утирая слезы рукавом. Шершавая ткань куртки царапала кожу, но это ощущение было почти приятным – оно возвращало её в реальность. От абсурдности всей ситуации ей хотелось одновременно смеяться и плакать. Вся её жизнь за последние недели напоминала безумный сон, от которого невозможно проснуться. Каждый день – лестница, ведущая вниз, в темноту, в неизвестность. И теперь, когда ей предложили объяснение, она цеплялась за него, как за спасительную соломинку.

Они отошли от моста, сели на скамейку в парке неподалеку. Деревья вокруг уже почти оголились, лишь кривые ветви костлявыми пальцами тянулись к серому небу. Редкие прохожие спешили по своим делам, кутаясь в куртки и шарфы, не обращая внимания на двух подростков. Аля обхватила себя руками, чувствуя озноб – то ли от холода, то ли от пережитого стресса. Её пальцы задрожали, и она сжала руки в кулаки, чтобы скрыть эту дрожь.

– Я спокойна, – выдохнула она, хотя внутри все еще бушевал ураган эмоций: страх, недоверие, надежда, любопытство – все смешалось в один запутанный клубок. – Я готова выслушать. И я… я не буду прыгать с моста. Обещаю.

Роман кивнул, глядя куда-то вдаль. Его четкий и красивый профиль вырисовывался на фоне серого неба. Сейчас, в этом освещении, он действительно напоминал Ноктюрна, только без привычной полуулыбки. Он положил руки на колени и переплёл пальцы, словно сдерживал какое-то движение.

– Агата – моя мать, – затуманенно начал он, и Аля вздрогнула от неожиданности.

Это признание – как удар под дых, выбивающий весь воздух из лёгких.

«Прядильщица Снов тоже была матерью Ноктюрна на Ткани Снов», – от этой мысли по спине пробежал холодок.

– Но она не просто психолог, – голос Романа стал тише, словно он опасался, что их подслушают. – Она… из другого места. Божество из другой реальности. Она – Прядильщица Снов.

Аля затаила дыхание. То, что она подозревала, что чувствовала интуитивно, оказалось правдой. Всё встало на свои места – странное поведение Агаты, её гипнотический голос, её способность заставлять забывать… Все детали складывались в единую картину, одновременно пугающую и завораживающую.

– Она создает иллюзии, – голос Романа был ровным, но Аля чувствовала скрытую боль за каждым словом, словно каждое признание иглой впивалось в сердце. – Создаёт и разрушает. Плетёт сны, которые кажутся реальностью, и стирает воспоминания о том, что когда-то было реальным. Принимает образ прекрасной женщины, играет на человеческих слабостях, предлагает им идеальную жизнь в обмен на… на маленькие жертвы. До тех пор, пока человек не готов отдать всё – свою личность, свою память, своих близких. Она забирает всё. Их сны, желание, отчаяние. Ткань Снов – это не убежище. Это ловушка.

Холодок пробежал по спине Али. Вокруг становилось всё темнее, солнце почти скрылось за горизонтом, и сумерки чернильным пятном расползались по небу. Фонари в парке ещё не зажглись, и деревья вокруг них казались молчаливыми стражами, охраняющими их разговор.

Аля помнила это ощущение – когда на Ткани Снов её окружили призрачные друзья, не давая уйти. Когда их лица становились странно текучими, глаза – пустыми и стеклянными. Когда зеркала говорили с ней, убеждая остаться, и в каждом отражении она видела себя идеальной, такой, какой всегда мечтала быть. Когда Прядильщица Снов говорила о выборе, который на самом деле не был выбором, а лишь иллюзией свободы.

– Но если она… божество из другого мира, – медленно проговорила Аля, пытаясь осознать масштаб услышанного, чувствуя, как голова начинает кружиться. – То ты…

– Нет, я не божество, – Роман покачал головой. – Агата не совсем моя родная мать.

В полумраке его лицо показалось вырезанным из мрамора: бледным и идеально симметричным.

– Я родился сновидцем – тем, кто с рождения способен перемещаться между реальностями без проводников. Возможно, именно поэтому она меня и выбрала.

– Сновидцем? – Аля не могла отвести от него взгляда. Теперь, когда она знала правду, Роман выглядел иным – загадочным, непостижимым, словно фигура из древнего мифа, затерявшаяся в современном мире.

– Я могу попасть на Ткань Снов без сеансов гипноза, без проводников, без ключей, – пояснил Роман, откидываясь на скамейку. – Могу переплетать свои сны со снами других, если знаю этих людей в реальной жизни. И да, я помню тех, кто уходит из реального мира ради иллюзий Ткани Снов. Помню, когда все остальные забывают.

– Как Полину, – тихо сказала Аля, и имя одноклассницы повисло между ними, словно тяжёлая капля дождя, готовая сорваться. Воспоминание о Полине вновь кольнуло сердце иглой тоски.

– Как Полину, – подтвердил Роман.

«Тени под его глазами стали глубже, или это просто игра вечернего света?»

– Прости, что порвал твой рисунок, но это был опасный проводник. Каждый раз, когда ты смотрела на него, часть тебя уходила туда, на Ткань Снов. И с каждым разом вернуться было бы все сложнее.

Он отвел взгляд, словно избегая смотреть ей в глаза, чтобы случайно не показать что-то слишком личное, слишком интимное. Ветер усилился, принося с собой запах влажной земли и опавших листьев – запах осени, увядания, конца.

– Поэтому ты меня спас сегодня, – Аля обхватила себя руками, защищаясь от холода, который, казалось, шёл не только снаружи, но и изнутри. – Ты знал, что я собираюсь сделать.

– Ты пообещала это там, а потом говорила в школе, – кивнул Роман. На его лице отразилась внутренняя борьба, словно он решал, сколько ещё можно рассказать.

Аля посмотрела на свои руки, пытаясь систематизировать мысли. Обычные руки Али Костровой – полные пальцы, обкусанные ногти, заусенцы. Такие знакомые и такие несовершенные, совсем не похожие на изящные руки её идеальной версии из мира снов. События последних недель обретали смысл, детали складывались в общую картину, но от этого становилось только страшнее.

– Кто ты? – спросила она внезапно, поднимая глаза и встречая его взгляд, глубокий и непроницаемый, как беззвёздное ночное небо. – На самом деле. Ты – Ноктюрн или Роман?

– И то, и другое, – он улыбнулся уголком рта, и в этой полуулыбке Аля наконец увидела отголосок того Ноктюрна, которого знала на Ткани Снов, как вспышку света во тьме – мимолётную, но яркую.

– Ноктюрн – это псевдоним, который я использовал, когда писал музыку. Пытался выразить то, что чувствовал, через ноты, через мелодии. Это помогало… на какое-то время.

– Но на Ткани Снов ты… другой, – Аля вспомнила нежность в голосе Ноктюрна, его терпение, его способность слушать, не осуждая. – Более открытый, более… добрый.

– Там ты общаешься с идеальным воплощением человека, – Аля вдруг услышала в его голосе те самые интонации, которые так любила в Ноктюрне. – С тем, кем он хотел бы быть. С его светлой стороной, отделенной от тьмы и боли. Но я помню все, что происходит там. Каждый разговор, каждую встречу, каждое прикосновение.

Его последние слова заставили Алю покраснеть. Жар прилил к щекам, и она была благодарна сумеркам, скрывающим её смущение. Она вспомнила нежные моменты с Ноктюрном – их разговоры под звёздным небом у моря, их поцелуи, рисунки друг на друге…

– Но ты тогда же встречался с Полиной, – вдруг вспомнила она, и эта мысль кольнула неожиданной ревностью. – Я видела вас… целующимися около торгового центра.

«Неужели он встречался со мной на Ткани Снов, а с Полиной в реальном мире? С двумя девушками одновременно?»

Аля нервно потупила взгляд, словно сказала что-то невероятно постыдное. Роман вздохнул так устало и печально, что Аля пожалела о своем вопросе.

– Я не любил Полину, – сказал он просто; в его голосе не было ни защиты, ни оправдания – только констатация факта. – Мы создавали иллюзию отношений, чтобы помогать друг другу оставаться в реальном мире. Чтобы был якорь, что-то, что не давало бы нам полностью уйти в мир снов. Но в итоге все вышло только хуже.

Аля кивнула, пытаясь не показать, как эти слова облегчили что-то внутри неё. Она знала, что это эгоистично – испытывать облегчение, когда речь шла о Полине, навсегда потерянной там.

– Ты был в её снах? – спросила Аля, вспоминая, что Роман упоминал о способности переплетать свои сны с чужими. Она представила, как их сознания соединяются, словно струи разных рек, сливающиеся в единый поток.

– Мы договорились не вмешиваться в сны друг друга, – покачал головой Роман. – Это… слишком интимно. И опасно. Особенно с Полиной, учитывая, насколько сильно её тянуло к Ткани Снов.

Аля кивнула, пытаясь осмыслить все услышанное. Странная, новая реальность, открывающаяся ей, одновременно пугала и завораживала.

– Надеюсь, теперь ты не считаешь меня бабником…

Роман произнёс это с лёгкой иронией, но за ней Аля услышала настоящее беспокойство. Он поднялся со скамейки, плавно подошел к мосту и сел на перила, опасно отклоняясь спиной над рекой. Внизу чернела вода, похожая на расплавленную смолу, на поверхности изредка вспыхивали отражениями далёких фонарей.

– Рома, осторожнее! – в ужасе выкрикнула Аля, бросаясь к нему. Сердце её сжалось от страха – только что она сама стояла там, и вот теперь он.

И тут же осеклась, вспомнив, что он не любил, когда его называли Ромой. Смущенно опустила взгляд, чувствуя, как краска заливает лицо, как будто совершила непростительную ошибку.

Но Роман только улыбнулся – той самой улыбкой Ноктюрна, от которой у нее всегда теплело в груди, словно кто-то зажигал маленькое солнце между рёбер. В этой улыбке было столько нежности, столько понимания, что Аля на мгновение забыла, где находится.

– Боишься, что упаду и навсегда стану Ноктюрном? – он чуть наклонился назад, испытывая судьбу, играя с опасностью, как ребёнок с огнём – зная, что может обжечься, но не в силах устоять перед завораживающим танцем пламени.

– Боюсь за твою жизнь, – тихо ответила Аля, протягивая ему руку. Собственные пальцы казались ей слишком толстыми, неуклюжими, недостойными его прикосновения, но страх за него был сильнее самоуничижения. – Пожалуйста.

Роман посмотрел на нее долгим взглядом, проникнутым усталостью, болью и смутной многолетней тоской. Потом легко соскочил с перил и оказался рядом с ней так близко, что она почувствовала тепло его тела.

И Аля не выдержала. Бросилась к нему, обхватила руками, прижалась всем телом, чувствуя, как колотится сердце – её или его, она не могла разобрать. Его пиджак был прохладным и чуть влажным от речного тумана и накрапывающего дождя, но под ним ощущалось тепло. Тонкая ткань не защищала от холода октябрьского дня, и Аля чувствовала, как он слегка дрожит – не от страха, а от холода.

Она вдыхала его запах – теплый, с нотками чего-то древесного, как будто кедр и сандал смешались с легким ароматом цитрусов. Тот же запах, который она ощущала, когда была рядом с Ноктюрном на Ткани Снов. От этого воспоминания по коже пробежали мурашки. Сердце билось где-то в горле, и Аля сама не понимала, рада она этому или напугана.

Руки Романа неуверенно легли ей на спину, словно он сомневался, стоит ли отвечать на объятие здесь, в реальности. А потом, когда Аля не отстранилась, он крепче прижал ее к себе, положил подбородок на ее макушку.

И в этот момент Ткань Снов с ее идеальной красотой, вечным летом и призрачными друзьями показалась Але не более, чем далеким воспоминанием, блёклой картинкой, несравнимой с яркостью настоящего мгновения.

– Тебе не холодно? – тихо спросила Аля, чувствуя, как он слегка дрожит в своем тонком пиджаке.

– Нет, – уверенно ответил Роман, крепче прижимая ее к себе, словно боялся, что она исчезнет, растворится, как сон при пробуждении. – Совсем не холодно.

И Аля поняла, что он лжет, но эта ложь была такой светлой, такой теплой, что она просто улыбнулась и прижалась к нему еще ближе, делясь своим теплом.

Слова застыли на губах, но всё равно сорвались – тихие, почти неслышные, как шелест осенних листьев под ногами:

– А ты правда всё помнишь? Всё-всё?

Аля заметила, как дрогнула вена на его виске – единственный признак волнения.

– Всё-всё, – от нежности в его голосе у Али затрепетало сердце. – Каждое слово. Каждый жест. Каждое прикосновение.

Внизу под мостом тёмная вода напоминала расплавленное зеркало – искажённое, мутное, но всё ещё отражающее блики фонарей и силуэты их фигур. Аля невольно отвела взгляд от воды – даже такие отражения вызывали дрожь.

– А ты… – она помедлила, собирая слова в предложение, как разбросанные осколки стекла, боясь порезаться об острые края, – ты сразу понял, что во сне той… красавицей… была я?

Вопрос уколол изнутри. Ненавистная тревога снова поднялась из глубины, зашептала привычные слова:

«Зачем спрашиваешь? Ты же знаешь ответ. Твоё настоящее лицо отталкивает. Всегда отталкивало».

Эти мысли – как старые шрамы, которые начинают ныть при смене погоды, напомнили о былых ранах.

Роман повернулся к ней, и в его глазах отразились огни набережной.

– Сразу, – просто ответил он. – Я же сновидец.

Его слова повисли между ними. Сновидец. Тот, кто способен во сне путешествовать по мирам снов и помнить всё. Абсолютно всё.

Аля не заметила, как начала теребить край куртки от волнения.

– И тебе… – голос предательски дрогнул, слова колючками застряли в горле. – Тебе не противна моя настоящая… внешность?

Роман посмотрел на неё долго, изучающе. Без отвращения, но и без лжи. Его взгляд словно видел сквозь кожу – прямо в душу. В полумраке его глаза выглядели почти чёрными, но Аля знала, что они небесно-синие.

– Реальное всегда лучше воображаемого, – произёс он наконец. – Настоящее невозможно подделать.

Он поднял руку – медленно, словно опасаясь спугнуть – и осторожно коснулся её волос. Крепче прижался к ней дрожащим телом. Аля едва не вздрогнула от этого прикосновения.

– Живая Аля гораздо лучше, – добавил он, и его холодные пальцы невесомо скользнули по прядям её непослушных волос. – Забавно, что твои веснушки напоминают созвездия с Ткани Снов…

Что-то сжалось в груди Али. Радость? Страх? Надежда? Дыхание перехватило, и она отстранилась из его объятий, боясь поверить в реальность происходящего.

– Но почему ты избегал меня здесь? – вопрос вышел слишком прямолинейным, почти обвиняющим. – Раньше? До… до моста?

Роман убрал руку, и Але сразу стало холоднее, словно он забрал с собой часть тепла. Он отвёл взгляд, посмотрел вдаль, туда, где городские огни сливались с тёмным октябрьским небом.

– В последнее время я постоянно уходил от реального мира, – голос Романа прозвучал глуше, словно признание давалось ему с трудом. – Ткань Снов… она затягивает. Там всё идеально. Всё подстраивается под твои желания. Я избегал реальных людей, потому что они… непредсказуемы. Ненадёжны.

Он сделал паузу, и Аля услышала, как где-то вдалеке проехала машина, разбрызгивая лужи. Этот звук – такой обыденный, такой реальный – заземлил их разговор, вернул из фантазий в мир асфальта, фонарей и дождливых вечеров.

– А после встречи с тобой там, на Ткани Снов… – он наконец повернулся к ней, и в его глазах отразилась глубинная боль, – я испугался, что если мы начнём общение здесь, в реальном мире, это сделает нам только хуже. Что вместе мы сильнее увязнем в иллюзии.

– И что изменилось? – спросила она тихо, почти шёпотом, будто громкие слова могли расколоть этот хрупкий момент доверия.

Его лицо стало серьёзнее, почти мрачным, даже круги под глазами, которые бросились ей в глаза в первый же день их знакомства, словно потемнели.

– Полина, – произнёс он. – После того, что случилось с ней… Я понял, что не хочу быть следующим. Не хочу, чтобы ты стала следующей. Я хочу бороться с Тканью Снов, а не подчиняться ей.

Его слова прозвучали как клятва, как обещание самому себе. Аля увидела, как искренность этого признания отражается во всём его существе – в напряжённом изгибе плеч, в сжатых губах, в решительном взгляде. Роман, стоящий перед ней сейчас, соединил в себе черты холодного старшеклассника и тёплого, понимающего Ноктюрна. Он был настоящим – с его страхами, сомнениями, решимостью и уязвимостью.

– И… – он запнулся, – я хочу помочь тебе.

Она сделала шаг навстречу и вновь позволила себе положить голову ему на плечо. Сквозь ткань пиджака Аля почувствовала биение его сердца – быстрое, взволнованное, как и её собственное.

– Мы теперь будем вместе? – прошептала она, и в её голосе прозвучала надежда. – Здесь? В реальности?

Она впитывала это мгновение всеми чувствами: тепло его тела, запах осеннего вечера, шум ветра в голых ветвях. Вкус осеннего воздуха на губах – терпкий, с привкусом увядания. Картинка, которую она хотела сохранить в памяти навсегда: мост, река, огни, и они вдвоём, настоящие в этом непридуманном мире.

Сердце билось где-то в горле, и внутри разливалось странное чувство – словно она летела, парила над землёй и одновременно стояла на ней крепче, чем когда-либо.

Но вдруг она ощутила, как тело Романа напряглось. Его дыхание изменилось – стало глубже, тяжелее. Аля подняла голову и заметила, как его черты лица заострились, а глаза потемнели.

– Сначала ты должна узнать кое-что обо мне, – его голос прозвучал глухо, почти чуждо. – Возможно, после этого ты меня возненавидишь.

Холод пробежал по спине, и дело не в осеннем ветре. В его глазах отразилась тьма и боль, которую она раньше не замечала.

Которая отличала холодного Романа от нежного Ноктюрна.

Глава 17. Исповедь Ноктюрна

Роман

Запах. Первое, что ворвалось в сознание Ромы – резкий, едкий запах горящей проводки. Он вцепился в нос невидимыми когтями, проник в горло, разбудил его и сменился тревожным треском.

Глазам предстала темнота, озаряемая неестественным, пляшущим светом. Не солнце. Не луна. Огонь.

Семилетний Рома резко сел на кровати, и мир вокруг него содрогнулся от ужаса. В углу комнаты, там, где стоял книжный шкаф с игрушками, бесновались языки пламени. Жадные. Беспощадные. Они облизывали плюшевого медведя, с которым он засыпал каждую ночь, пожирали коробку с конструктором, подбирались к полке с нотными тетрадями.

«Мои ноты! Мои песни!»

Детские пальцы сжались в кулачки, а в груди что-то сдавило так сильно, что дышать стало невозможно. Или это был дым? Серый, тяжелый, с металлическим привкусом, он наполнял комнату, становился все гуще.

Рома закашлялся. Резко, надрывно, до боли в горле. В глазах защипало. Невидимые иголочки впивались в нежные детские глаза, заставляя их слезиться.

– Мама! – крик вырвался из пересохшего горла. – Папа!

Огонь не слушал. Не останавливался. Он перепрыгнул с книжной полки на занавески, вцепился в них жадной хваткой, и комната вспыхнула новым, ослепительным светом.

Теперь Рома видел свою детскую во всей ее искаженной, умирающей красоте. Голубые обои с нарисованными нотками и скрипичными ключами; маленькое пианино, подарок на пятилетие; стул с лежащей на нем одеждой, аккуратно сложенной мамой. Плакаты с композиторами – Бах, Моцарт, Шопен – их лица искажались от жара, скручивались, чернели.

Огонь подбирался к кровати. Рома чувствовал его горячее дыхание на своих ногах, видел, как пламя пожирает тетрадь с его первыми, неуклюжими нотными записями. Эту тетрадь папа купил ему, когда заметил, что сын пытается сочинять мелодии.

«Папа не услышит мои новые песни. Никогда не услышит».

Странная, совсем не детская мысль мелькнула в голове, пока он сжимался в комок, пытаясь отодвинуться от подступающего жара.

– Мама! – собственный крик уже больше напоминал хриплый, сдавленный шепот.

Комната превратилась в размытое пятно оранжевого и черного. Дым заполнял легкие, заставляя тело содрогаться в мучительном кашле. Во рту – вкус гари, словно он лизнул пепел. Кожа горела от жара, хотя огонь еще не коснулся его.

«Здесь никого нет. Я один. И огонь».

И в этот момент дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. В клубах дыма возник силуэт. Женский. Родной.

– Рома! – голос матери, искаженный ужасом, пробился сквозь треск пламени.

Он увидел её – растрепанные тёмные волосы были наспех собраны в хвост, в широко распахнутых голубых глаз плясали отражения огня, а тонкие руки тянулись к нему. Миловидное лицо с родинкой над верхней губой, всегда такое спокойное, сейчас исказилось страхом. Белая ночнушка развевалась, как у призрака.

«Красивая. Мама такая красивая».

– Мама! – Рома протянул к ней руки, попытался встать, но закашлялся снова, сгибаясь пополам от рвущей боли в груди.

Огненная стена уже отделяла его от матери. Он видел, как она мечется вдоль нее, пытаясь найти проход.

– Держись, маленький! Сейчас! Сейчас я буду с тобой! – её голос срывался, превращаясь в нечеловеческий вопль, когда она бросилась сквозь языки пламени.

Рома увидел, как огонь лизнул ее руки, схватил за волосы, но она не останавливалась. Вспыхнула ночнушка – мама будто даже не заметила этого. Кожа на руках мгновенно покраснела, покрылась волдырями, но она протянула эти обожженные руки к сыну.

– Мама! Больно? – детский вопрос, жуткий в своей наивности.

– Всё хорошо, – её глаза говорили обратное. – Идём, малыш. Скорее.

Она схватила одеяло с кровати, накинула на Рому, закутала его полностью, оставив лишь маленькую щель для глаз.

– Дыши через это, – она прижала край одеяла к его носу. – И закрой глаза. Крепко держись за меня.

Рома обхватил мать за шею, чувствуя под пальцами её горячую, влажную от пота кожу. Она подняла его, прижала к себе и побежала к выходу. Её тело вздрагивало каждый раз, когда огонь касался открытых участков кожи, но она не останавливалась.

– А папа? – спросил Рома, когда они вырвались в коридор, где дым был гуще, а огонь уже охватил стены.

– Папа выйдет сам, – голос матери дрожал. – Он у себя. В кабинете.

Они пробирались по коридору, а огонь следовал за ними, как живое, хищное существо. Рома слышал его голодное рычание, ощущал его дыхание на своей спине даже сквозь одеяло.

– Папа! – закричал он, повернув голову к дальней двери, где находился отцовский кабинет. – Папа, вставай! Пожар!

Но ответа не было. Только треск пламени и тяжелое дыхание матери.

Они добрались до входной двери. Мать дрожащими, обожженными руками пыталась справиться с замком.

– Чёрт! – слово, которое Рома никогда не слышал от нее. – Открывайся!

Наконец дверь поддалась. Они вывалились на лестничную клетку, где уже столпились соседи в ночных одеждах, с испуганными лицами.

– Вызовите пожарных! – крикнула мать, опуская Рому на пол. – Там мой муж! Помогите! Кто-нибудь!

Рома стоял, завернутый в одеяло, и смотрел на мать. Её лицо… Оно было красным, с пузырями на щеках и лбу. Волосы опалены, местами сожжены до кожи. Руки покрылись страшными ожогами. Сорочка, почерневшая и обгоревшая, прилипла к телу.

«Это не мама. Это не может быть мама».

Но это была она. Страшная. Изуродованная. Но всё ещё его мама.

– Ромочка, ты в порядке? – она опустилась перед ним на колени, обожженными пальцами ощупывая его лицо, руки, волосы. – Скажи мне, малыш!

Он не мог говорить. Горло разрывалось от кашля, в груди что-то хрипело и булькало. Перед глазами всё плыло.

– Кто-нибудь! – закричала мать, оборачиваясь к соседям. – Помогите! Там мой муж! Андрей там!

Дядя Витя, сосед сверху, положил руку ей на плечо:

– Ирина, нельзя туда возвращаться. Огонь уже везде.

– Пустите! – она рванулась к двери. – Андрей! Андрей!

Но тут её тело обмякло, и, если бы не дядя Витя, она упала бы на бетонный пол. Потеряла сознание. Кровь сочилась из трещин на обожженной коже, капала на серый пол.

Рома смотрел на всё это, и мир вокруг начинал темнеть. Он слышал сирены, крики, суету, но всё это доносилось словно издалека, из-под толщи воды.

– Папа… – прошептал он и упал в бесконечную черноту.

***

Он открыл глаза в самом красивом месте, которое когда-либо видел. Огромный зал с высокими потолками, украшенными золотыми звездами и созвездиями. Стены из неизвестного материала, похожего на перламутр, переливались всеми цветами радуги при малейшем движении. Огромные окна от пола до потолка выходили в сад, где цвели деревья с фиолетовыми и серебристыми листьями. В центре зала стоял рояль – черный, блестящий, с открытой крышкой. Казалось, он ожидал прикосновения. В воздухе здесь пахло слишком странно и сладко, а вдалеке звучала музыка – такая прекрасная, что сердце сжималось от невозможности запомнить ее всю.

К роялю подошла женщина. Высокая, с длинными темными волосами, струящимися до самого пола. Лицо ее менялось каждую секунду – Рома видел то молодую девушку, то женщину средних лет, то старуху, то снова юную красавицу. Но глаза оставались неизменными – глубокие, темно-синие, со звездами внутри.

– Здравствуй, Рома, – её голос прозвучал как множества инструментов одновременно. – Не хочешь ли сыграть для меня?

Он хотел. Очень хотел. Он подошел к роялю, сел на мягкий стул, положил пальцы на клавиши…

***

– Рома! Ромочка! Мальчик мой родной!

Мамин голос. Но не такой, как раньше. Хриплый. Надломленный.

Больничный запах ударил в нос: антисептики, лекарства, что-то металлическое и стерильное. Звук капельницы – кап-кап-кап – отсчитывал секунды. За окном – серое петербургское небо, моросящий дождь и мокрые ветки деревьев. Рома сжимал в руке новую мягкую игрушку, купленную бабушкой. Старая сгорела вместе со всеми вещами в квартире.

Перед ним, на больничной койке, сидела фигура, обмотанная бинтами, как мумия из фильмов ужасов. Открытыми оставались только глаза – мамины глаза, голубые, с золотистыми крапинками у зрачков – и рот, опухший, потрескавшийся.

– Иди ко мне, маленький, – фигура протянула забинтованные руки.

Рома несмело подошел. Два шага. Больничный пол холодил ноги даже через тапочки. Запах антисептика становился сильнее, смешивался с запахом заживляющей мази.

– Мама? – неуверенно спросил он.

– Да, солнышко, это я, – из глаз потекли слезы, оставляя мокрые дорожки на бинтах. – Иди же, обними меня. Я так скучала!

Бабушка, стоявшая рядом, легонько подтолкнула его в спину:

– Иди, Ромочка. Мама очень ждала тебя.

Он сделал еще один шаг и оказался в объятиях забинтованных рук. Осторожных, нежных, пахнущих мазью и лекарствами, но маминых рук. Тех самых, что вытащили его из огня.

– Ты такой красивый, – прошептала мама, целуя его в макушку. – Такой здоровый. Ни одного ожога, даже маленького. Спасибо Богу.

Рома прижался к ней крепче, чувствуя, как колотится ее сердце.

– Когда ты будешь здорова? – спросил он, отстраняясь и серьезно глядя ей в глаза. – Я скучаю.

Мама переглянулась с бабушкой. Смутная тень пробежала по ее глазам.

– Очень скоро, солнышко, – она погладила его по голове забинтованной рукой. – Доктора говорят, что я молодец и быстро поправляюсь. Скоро мы снова будем вместе. Всегда.

Рома кивнул, соглашаясь, но потом внезапно напрягся.

– А папа? Когда папа придет? Он в другой больнице?

Тишина. Такая оглушительная, что даже звук капельницы исчез. Мама и бабушка снова переглянулись. Бабушкины губы задрожали, она отвернулась к окну. Мамины глаза вновь наполнились слезами.

– Папа… – она запнулась, и голос ее стал еще тише. – Папа в раю, Ромочка. Ему там хорошо.

Рома застыл. Внутри что-то оборвалось – маленькая, хрупкая ниточка, связывавшая его с миром детства, с миром, где всё хорошо.

– Нет, – сказал он тихо, но твердо. – Рая нет.

Это звучало как-то странно. Не по-детски. Будто говорил кто-то другой, взрослый, сидящий внутри него.

Мама вздрогнула, как от удара:

– Ромочка…

– Рая нет, – повторил он громче, чувствуя, как к горлу подступают слезы. – Папа не может быть в раю. Он должен быть с нами.

Слезы хлынули из его глаз неудержимым потоком. Он упал на колени рядом с маминой кроватью, уткнулся лицом в жесткое больничное одеяло и зарыдал – громко, отчаянно, без детского притворства. Кажется, тогда он впервые понял необратимость потери.

Мама гладила его по голове, и ее собственные слезы капали на его тёмные волосы.

– Тише, маленький, тише, – шептала она, словно колыбельную. – Мы справимся. Мы будем вместе. Всегда вместе.

В углу палаты тихо всхлипывала бабушка, скрывая лицо в платке.

***

Школьный коридор был прохладным и стерильным. Стены, выкрашенные в унылый зелёный, и линолеум, отполированный тысячами ног, создавали ощущение пустоты. В воздухе витали запахи мела, дешёвых дезодорантов и мокрых курток. За окнами раскинулся осенний Петербург, ставший чужим после бесконечных переездов.

Роману было тринадцать. Он ненавидел свою жизнь так сильно, что иногда думал о самоубийстве. Шесть лет прошло после пожара, шесть лет попыток начать всё сначала. Два года назад от инсульта умерла бабушка. Денег не было, семья постоянно переезжала из района в район, из одной съёмной квартиры в другую, а лицо мамы уже никогда не станет прежним.

Романа спасала только музыка. Он робко пытался творить под псевдонимом Ноктюрн и выкладывал свои произведения в сеть, надеясь, что кто-то их заметит. И его заметили, но не те, с кем он хотел бы поделиться своими чувствами.

– Эй, Ноктюрн! – насмешливый голос Макса Круглова, лидера класса, разрезал привычный шум перемены. – А ты знаешь, что моя мама видела твою мамку в магазине? Говорит, чуть не проблевалась!

Откуда они знали, как выглядела его мать? Неужели она приходила в школу?

Группа мальчишек – пять или шесть человек – окружила Романа, прижав его к стене у раздевалки. Высокие, крепкие, они смотрели на него – тощего, бледного – с тем особым презрением, которое подростки приберегают для самых слабых.

– Отвали, – Роман попытался протиснуться между ними, но его грубо толкнули обратно к стене.

– Куда собрался, композитор хренов? – Макс сунул ему под нос телефон с фотографией. – Глянь, я её заснял. Классная фотка, правда?

На экране появилось лицо его матери – или то, что от него осталось. Шрамы покрывали когда-то красивые черты, стягивая кожу, искажая черты до неузнаваемости. Один глаз почти не открывался, губы деформировались, нос искривился.

Сердце Романа заколотилось, как бешеное. В висках застучала кровь. Руки сами собой сжались в кулаки.

– Полюбуйтесь на его мамку! – Макс повернул телефон к другим ребятам. – Да на неё без блевотины не взглянешь! Теперь понятно, почему его батя свалил!

– Он не свалил, – едва слышно произнёс Роман. – Он умер.

– Чего? – Макс наклонился ближе, делая вид, что не расслышал. – Умер? Да я бы тоже умер, если бы пришлось трахать такое чудовище!

Раздался смех. Громкий, жестокий смех подростков, не знавших, что такое настоящая боль. Человеческая жестокость заразнее любого вируса, она проникает глубже, живет дольше. Она – самая живучая тварь на планете.

– А ты сам-то на что надеешься, Ноктюрн? – продолжал Макс, входя во вкус. – Думаешь, твоя сопливая музычка кого-то впечатлит? – он пропел одну из его мелодий, разумеется, фальшиво, кривляясь.

Мальчишки засмеялись ещё громче. Одна из девочек, проходивших мимо, хихикнула, прикрыв рот ладошкой.

– Может, ты на своих выступлениях мамку на сцену будешь выводить? – не унимался Макс. – Для устрашения публики! Типа: смотрите, а то с вами тоже такое случится, если не купите мой альбом!

Роман рванулся вперёд, но его перехватили, вжали в стену ещё сильнее.

– А ещё говорят, она его батю в огне бросила, – подал голос щуплый Олег, главный прихвостень Макса. – Типа сама выбралась, а мужа кинула. Потому что он ей изменял.

– Заткнись! – крикнул Роман, и голос его сорвался, стал высоким, детским. – Просто заткнись!

– О, мы задели его нежные чувства! – Макс схватил Романа за воротник рубашки. – Слушай сюда, Ноктюрн. Ты ничтожество. Твоя мамаша – монстр. И все это знают. Так что будь паинькой, или твои нотные тетрадки могут случайно порваться. Или сгореть. Как твой…

Он не дал Максу договорить. Что-то внутри щёлкнуло, сломалось – должно быть, тонкая перегородка между терпением и яростью. Рука сама метнулась вперёд, выхватила телефон, а затем – короткое, резкое движение. Телефон описал нелепую дугу в воздухе, словно пытаясь взлететь, и рухнул на кафельный пол коридора. Звук был оглушительным. Хруст стекла – и тишина. Абсолютная тишина, когда даже дыхание казалось шумом.

Макс перестал смеяться. Его лицо из насмешливого стало растерянным, потом – испуганным, а затем – яростным.

Он медленно наклонился, поднял телефон, провёл пальцем по экрану. Паутина трещин исказила изображение, разрезав черты его матери на осколки – совсем как шрамы на её настоящем лице.

– Ты что наделал, урод? – голос Макса дрогнул, поднимаясь от шёпота до крика. – Ты охренел? Это айфон!

Роман знал, что произойдёт дальше. Знал по тому, как напряглись плечи всей свиты Макса, по тому, как сузились их глаза, по тому, как они переглянулись – чётко, слаженно, словно стая хищников, почуявших добычу.

– Ну что, пацаны, покажем ему? – Макс уже не кричал. В его голосе появились ледяные нотки. И это звучало страшнее крика.

Первый удар обжёг щёку Романа, второй пришёлся на скулу, третий – в живот. Воздух вышибло из лёгких, он согнулся пополам, пытаясь вдохнуть. Они оттаскивали его куда-то, а он не мог сопротивляться – ноги заплетались, в глазах темнело.

– В толчок его! К мамке! – выкрикнул кто-то, и Роман почувствовал, как его вталкивают в мужской туалет. Запах хлорки ударил в нос, смешиваясь с дешёвым табаком и ещё чем-то тошнотворным.

– Давай, урод, поздоровайся с белым другом! Может, там тебе будет лучше, чем с твоей уродливой мамашей!

Они прижали его к стене, двое держали за руки, кто-то пытался схватить за волосы. Перед глазами был унитаз – белый, с каплями воды на фаянсе. Его тянули туда, а Роман упирался, отбивался, пытался освободиться. Не из страха. Из нежелания сдаваться, показывать слабость. Горло сжималось, но не от слёз, а от с трудом сдерживаемого порыва ярости. Ярости, годами копившейся в теле тихого, меланхоличного подростка и теперь жаждущей вырваться на свободу адским фонтаном, разрушить всё на своём пути.

– Давайте, окунём его! – смеялся Макс, и Роман отчетливо видел его лицо, искажённое злобным весельем, с каплями слюны в уголках рта.

Голову Романа почти прижали к воде, он чувствовал холодные брызги на лице, но в последний момент извернулся, дёрнулся всем телом и ударил противника затылком. Послышался хруст. Чужая хватка ослабела. Макс взвыл, отшатнулся назад, ударился о кафельную стену. Его нос начал кровоточить, алые капли падали на белую рубашку.

Секунда замешательства – и Роман вырвался, протиснулся между ними, выскочил в коридор. За спиной слышались крики, но он уже бежал. Бежал так, будто за ним гнался сам дьявол.

***

Школьный двор встретил Романа холодным осенним ветром. Он думал, что спасён, но через несколько минут у ворот появились они – тяжело дышащие, злые, с искаженными гневом лицами. Макс всё ещё прижимал ладонь к носу, но это не мешало ему выкрикивать оскорбления:

– Эй, Ромочка, зайчик! Куда собрался? Думаешь, всё закончилось? Ещё только начинается! Твоя уродливая мамаша будет тебя в гробу собирать!

Роман мог продолжать бежать, но что-то внутри него останавливало. Усталость? Обречённость? Или желание дать отпор? Он повернулся к ним.

– Оставь мою мать в покое, – потребовал он тихо, но твёрдо. Сам удивился, насколько спокойно это прозвучало.

– Или что? – Макс приблизился, и Роман увидел, что нос у него заметно распух. – Знаешь, может, твоя мамаша и правильно сделала, что обгорела. Её теперь никто не захочет.

Роман бросился на него – глупо, безрассудно, без шансов против пятерых. Но он не мог стоять и слушать. Они окружили его, начали толкать, бить – не сильно, с издёвкой, словно кошка играла с мышью перед смертью.

– Эй, вы! Что здесь происходит? – внезапно прозвучал низкий, хриплый взрослый голос. Седеющий мужчина в рабочей куртке подходил от остановки.

– Пацаны, я спрашиваю – что здесь происходит?

Макс выпрямился, попытался придать своему лицу невинное выражение:

– Да ничего, дядь. Просто разговариваем с другом.

– С другом? – усмехнулся мужчина. – Что-то не похоже. А ну, разошлись.

– Это не ваше дело, – попытался огрызнуться Макс, но мужчина сделал шаг вперёд, и его взгляд заставил всех напрячься.

– Я сказал – разошлись. Иначе сейчас же вызываю полицию. Телефон у меня в кармане, и я не шучу.

Они переглянулись и неохотно отступили. Витя бросил на Романа взгляд, полный ненависти:

– Мы ещё встретимся, урод. И мамаше твоей привет передай.

Мужчина проводил их взглядом, затем повернулся к Роману:

– Ты как, цел?

Роман кивнул, не в силах произнести ни слова.

– Беги домой. И если эти придурки будут доставать – не молчи. Скажи родителям, учителям. Понял?

Он снова кивнул, но внутри всё равно звенел горький смех. Сказать родителям, учителям… Как будто это что-то изменит. Как будто это не сделает всё только хуже.

Мужчина посмотрел на него ещё секунду, затем махнул рукой и направился к остановке. А Роман побежал домой – прочь от школы, которая теперь казалась не местом учёбы, а полем боя. И он знал – это только начало войны.

***

Запах блинчиков с корицей ударил в нос, едва Роман переступил порог квартиры. Мамины блинчики – тонкие, кружевные, с золотистыми краями и нежной сердцевиной, политые малиновым вареньем. Раньше один этот аромат мог исправить любой плохой день.

Но не сегодня.

Он скинул ботинки, бросил рюкзак у двери и прошёл на кухню. Мама стояла у плиты – в своём любимом домашнем платье цвета морской волны, с высоким хвостом на затылке. Она собирала волосы, показывая, что принимает свою специфическую внешность, а не закрывается от мира.

«Нечего прятаться», – говорила она.

Сегодня у неё был выходной. В обычные дни она удалённо работала корректором в маленьком издательстве. Идеальная работа для человека, который избегает общения с людьми. Всегда дома, наедине с текстами и ошибками.

– Ромочка, ты уже вернулся? – она повернулась к нему, и свет из окна упал на её лицо, выхватив рельеф шрамов. – А я тут твои любимые блинчики пеку. Сегодня у меня выходной, решила…

Она замолчала, только увидев его. Шрамы – неровные, красноватые полосы, особенно заметные на левой щеке и шее – натянулись от беспокойства. Правый глаз, слегка затронутый ожогом, прищурился сильнее обычного.

– Что случилось, родной? На тебе лица нет! И щека… это синяк?

Она подошла к нему с тарелкой дымящихся блинчиков.

– Кто это сделал? – её голос дрогнул от едва сдерживаемых эмоций. Она поставила тарелку на стол, осторожно коснулась его лица. Её руки остались нежными, несмотря на шрамы. От них пахло малиной и тестом.

– Ромочка, малыш, – прошептала она, чуть не плача. – Кто тебя так?

Внутри всё закипело. Роман никогда не срывался на маме. Всегда был спокойным, сдержанным. «Ты мой маленький рыцарь», – говорила она, когда он защищал её от косых взглядов на улице.

Но сегодня что-то сломалось.

– Какого черта ты пришла в школу? – выпалил он. – Зачем?

Она отшатнулась, пораженная внезапной атакой.

– Что? Я приходила к твоему классному руководителю, чтобы…

– Тебя все видели! – перебил Роман, не в силах сдерживаться. – Все мои одноклассники! И теперь они… они…

Слова застряли в горле. Как объяснить, что с ним сделали? Как передать то унижение, ту боль?

– Ромочка, – мама поставила тарелку на стол и положила руки ему на плечи, – если кто-то смеётся над моим лицом или говорит гадости – это их проблема, не моя. И не твоя. Мы ничего не можем с этим поделать.

– Нет! – он отстранился. – Это твоя проблема! И моя! Они пытались затолкать меня головой в унитаз! Они хотели избить меня! И это только начало! Они теперь не отстанут!

Мама побледнела. Даже шрамы на её лице, обычно розоватые и выпуклые, будто потускнели.

– Ромочка, милый, мы поговорим с директором, мы…

– Мы – ничего! – он почти кричал. – Ты должна была сгореть в том пожаре! Тогда бы я… тогда бы…

Роман осёкся, увидев её глаза. В них обнажилась такая боль, такое потрясение, что внутри всё оборвалось.

Звон разбивающейся посуды. Тарелка с блинчиками упала на пол, разлетелась на осколки. Малиновое варенье, похожее на кровь, растеклось по кафельному полу. Блинчики рассыпались, превратившись в бесформенную массу, смешанную с осколками фарфора.

Они стояли и смотрели на это – разбитая тарелка, разрушенные блинчики. И что-то ещё, невидимое, но ощутимое, разбилось между ними.

– Прости, – прошептал Роман, но мама словно не слышала. Она опустилась на колени и начала собирать осколки дрожащими руками. Тихо, без крика, без слёз. И это было хуже всего.

Он остался один на кухне. Среди фрагментов маминой любимой тарелки и блинчиков с малиной.

***

Сон пришел не сразу. Роман долго ворочался, сжимаясь от боли и стыда. Синяки на теле – ничто по сравнению с пустотой внутри.

А потом он оказался там.

Похожий зал он видел в детстве, после пожара. Но теперь помещение выглядело огромным, бесконечным. Потолок терялся высоко во тьме. Стены, казалось, раздвигались с каждым шагом.

А ещё всюду пылал огонь. Языки пламени лизали стены, обвивали колонны, танцевали на полу. Странно, но Роман не чувствовал жара: огонь выглядел призрачным, нереальным.

В воздухе пахло дымом, гарью и чем-то сладким, напоминающим аромат восточных благовоний; отовсюду доносились голоса. Шепот, смех, насмешки. Макс и его компания – их слова сливались в единый хор.

«Урод… мамаша-уродина… никчемный… музыкант недоделанный… Ноктюрн…»

Голоса окружали его, преследовали, отражались от стен, множились эхом.

Роман закрыл уши руками, но слова остались внутри его головы.

«Трус… слабак… не смог защитить даже себя… куда тебе защищать мать…»

Сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот выскочит из груди, горло сжималось от ужаса. Ноги наливались свинцом.

Огонь подбирался всё ближе. Самый сильный его страх – снова оказаться в огне. Снова всё потерять.

«Лучше бы ты сгорел сам…»

На этот раз голос был другим. Женским, знакомым. Мамин?

Роман повернулся, ища источник звука. И в этот момент огонь расступился, образуя дорожку.

По ней шла высокая, стройная незнакомка в платье цвета ночного неба, усыпанном серебряными звездами; черные с фиолетовым отливом волосы шлейфом спускались до самого пола, а лицо – совершенное, без единого изъяна – сияло мягким внутренним светом. В руках она держала таинственное веретено из чёрного дерева.

Он узнал её. Та самая женщина, которую он видел в своем первом сне после пожара.

Тогда она просила его сыграть.

Теперь она снова приближалась, и огонь склонялся перед ней, как придворные перед королевой. Насмешливые голоса затихали, превращаясь в благоговейный шепот.

От неё исходило тепло. Не обжигающий жар пламени, а мягкое, уютное, домашнее тепло; даже запах дыма сменился ароматом ночных цветов и свежести после дождя.

Роман потянулся к ней, как когда-то в семь лет. Что-то в ней вызывало доверие, желание быть ближе, но в то же время настораживало. В её красоте притаилось нечто нечеловеческое, пугающее. В тёмно-синих глазах мерцали отблески, похожие на звезды – или на затаившееся пламя, способное в любой момент уничтожить и превратить в пепел.

– Кто вы? – странно, но его голос прозвучал глубже и мелодичней, чем обычно.

Её ответная улыбка была самым прекрасным и самым страшным, что он когда-либо видел.

– Я твоя мама, мой дорогой сновидец, – почти пропела она. – Меня зовут Агата.

– Моя мама? – он растерялся. – Но моя мама… она другая.

Агата приблизилась ещё на шаг. В нос Роману ударил тонкий аромат жасмина с металлическими холодными нотками.

– Я твоя мама только здесь, – она нежно коснулась его щеки, и ее пальцы оказались невероятно мягкими, но при этом странно холодными. – Но я могу навсегда остаться ею.

– Что это значит?» – его голос дрогнул.

Агата обвела рукой пространство вокруг них, отчего огонь мгновенно погас, а зал преобразился. Страшное место превратилось в роскошную комнату с высокими окнами, позолоченной мебелью и хрустальными люстрами.

– Я могу стать твоей матерью и в том мире, Рома, – сказала она. – Но для этого нужна жертва.

Он внезапно почувствовал холод. Не физический – душевный. Что-то важное решалось сейчас.

– Какая жертва?

– Твоя нынешняя мать, – ответила Агата спокойно. – Если ты согласишься, она навсегда исчезнет с полотна мироздания. Как будто её никогда не существовало. И вместо неё приду я. И все будут помнить только меня.

Роман отшатнулся. Его сразу же охватил ужас от такого предложения и… что-то ещё. Соблазн.

– Это невозможно, – он нахмурился. – Так не бывает.

– В мире снов возможно всё, – улыбнулась Агата. – А граница между сном и явью тоньше, чем ты думаешь.

Роман вспомнил свою жизнь. Постоянные переезды. Шепотки за спиной. Насмешки. Побои. Стыд, который он испытывал, когда шел с мамой по улице и видел, как люди отворачиваются, увидев ее лицо. Сегодняшний кошмар в школе. Злые глаза Макса. Отвратительный запах туалета.

Вспомнил, как обидел маму. Как разбилась ее любимая тарелка. Как она собирала осколки, а потом тихо ушла в свою комнату – без крика, без слез.

«Лучше бы ты сгорела в том пожаре вместе с папой».

Боль внутри была почти невыносимой.

– Она простит тебя, – Агата словно прочитала его мысли. – Она всегда прощает. Но ничего не изменится, Рома. Ее лицо останется таким же. Люди будут так же отворачиваться. Одноклассники не прекратят издевательств. И ты будешь так же стыдиться.

Ее слова проникали глубже, чем он хотел бы. Потому что в них была доля правды.

– А что будет, если я соглашусь? – спросил Роман, ужасаясь собственному вопросу.

– Я стану твоей матерью. Красивой, успешной, уважаемой. Никто никогда не посмеет обидеть тебя из-за меня. Напротив, все начнут завидовать. Твои одноклассники будут мечтать подружиться с тобой, только чтобы увидеть меня.

Она сделала паузу.

– И я помогу тебе с твоей музыкой, Ноктюрн, – добавила она тихо. – Ты станешь великим. Известным. Как всегда мечтал.

Внутри него бушевала буря. Разум кричал, что это безумие, что это неправильно, что нельзя так поступать с собственной матерью.

Но другая часть, темная, эгоистичная, соблазнительно шептала:

«Почему бы и нет? Разве ты не заслуживаешь лучшей жизни? Разве ты не настрадался уже?»

Лицо Агаты светилось неземной красотой. Она протянула руку, и Роман увидел, что на ее ладони появился маленький синий огонек, не обжигающий, а теплый, мягкий, манящий.

– Просто возьми меня за руку. И твоя жизнь изменится навсегда.

Сомнения достигли апогея. Он не хотел предавать свою мать. Но он так устал от этой жизни. Так устал…

Роман медленно поднял руку, коснулся ладони Агаты. Огонек перепрыгнул на его руку, но вместо ожога лишь слегка пощекотал кожу. Приятное тепло разлилось по всему телу.

– Ты сделал правильный выбор, Ноктюрн, – глаза Агаты на мгновение засияли ярче. – Твоя мать действительно лучше бы сгорела в том пожаре. Ты сам это сказал.

Вспышка стыда и раскаяния, но было уже поздно. Их ладони сплелись, и огонек превратился в сияющую сферу, окутывающую их обоих.

Зал вокруг них менялся. Кошмары исчезали, уступая место прекрасными, волшебными снами.

Роман видел себя на сцене огромного концертного зала. Он играл на рояле, и тысячи людей аплодировали ему. Видел себя в дорогом костюме, идущим по роскошным дворцовым коридорам. Рядом с ним – Агата, ослепительно красивая, улыбающаяся.

Видел себя в школе, но теперь все было по-другому. Парни смотрели на него с завистью и страхом, а девчонки заигрывали, привлекали внимание.

Видел, как жизнь превращается в сказку. Победы. Успех. Признание.

Все это проносилось перед глазами калейдоскопом ярких образов. Голова кружилась от восторга и предвкушения.

А где-то глубоко внутри испуганный голос семилетнего мальчика, пережившего трагедию, спрашивал: «Что ты наделал?»

Но Роман заглушал его и сжимал руку Агаты крепче. Погружался в новый, прекрасный сон, обещавший скоро стать реальностью.

***

Солнце ударило в глаза сквозь неплотно задернутые шторы. Роман проснулся резко, будто кто-то выдернул вилку из розетки сна. Моргнул. Еще раз.

Реальность обрушилась всей своей неумолимой тяжестью – не постепенно, как обычно, а сразу, одним ударом.

«Что-то не так. Что-то определенно не так».

На мгновение его охватила растерянность, как всегда после глубоких снов: где он? Кто он?

Ощущение кровати под спиной – слишком мягкой, непривычной. Запах свежего постельного белья и… лавандового саше? Это было новым, в их доме никогда не пахло лавандой. Только выпечкой и лекарствами.

Роман открыл глаза. Комната до странности походила на его спальню и одновременно была абсолютно другой. Те же размеры, то же расположение мебели, но всё выглядело… дороже, светлее и чище. Шикарный письменный стол вместо старого, с облупившейся краской. Большой монитор компьютера, о котором он мог только мечтать. Книжные полки, заполненные нотными сборниками – коллекционными изданиями в кожаных переплетах.

«Сработало», – пронеслось в голове, и внезапное осознание лавиной обрушилось на него.

Он помнил всё. Помнил то, что должен был забыть.

Ткань Снов. Предложение Агаты. Выбор. Его мать…

Сердце ударилось о ребра. Один раз. Второй. Роман резко встал, оделся механически, как робот, управляемый кем-то невидимым.

«Мама?»

Тишина казалась осязаемой, густой, как кисель. Он вышел из комнаты, ведомый необъяснимым предчувствием.

На кухне кто-то напевал странно знакомую, но в то же время совершенно чужую мелодию. Роман замер в дверном проеме, не решаясь сделать шаг. За столом сидела женщина. Длинные темные волосы, изящные руки, безупречная осанка. Она подняла взгляд – эти глаза определенно не принадлежали его матери. Они были слишком синими, слишком глубокими, будто колодцы без дна.

– Доброе утро, Рома, – от ее бархатистого гипнотического голоса по коже пошли мурашки. – Завтрак почти готов.

«Агата».

Он знал, что это она, хотя внешне она напоминала идеализированную копию его матери. Похожий овал лица, те же жесты, даже родинка на шее на месте. Но в ней ощущалось что-то инородное, как неверная нота в знакомой мелодии.

Роман смотрел на нее в упор и не мог произнести ни слова. Где его мама? Мама с ее шрамами, с ее застенчивой улыбкой, с ее привычкой заправлять волосы за ухо? Мама, которая готовила ему блинчики с малиновым вареньем?

– Почему я все помню? – спросил он без предисловий, но голос прозвучал ровно, несмотря на ураган внутри. – Я должен был забыть.

Она загадочно улыбнулась. Эта улыбка никогда не принадлежала его матери.

– Так ты же сновидец, – произнесла она пугающе будничным тоном, разбивая яйцо на сковороду. – А сновидцы не забывают. Это естественно. Ты разве не знал этого?

– Стоп, что? Какой еще сновидец?

Она подробно рассказала о Ткани Снов, о своей власти над этим местом и о смысле всех сделок. Только сейчас он понял, с кем связался – но было уже поздно.

– Обычные люди, заключившие сделку с Тканью Снов, помнят лишь новую реальность, пока не коснутся предмета-ключа или проводника, – пояснила она. – Но ты особенный, Рома. Ты – сам проводник. – Она слегка наклонила голову, как будто говорила о чем-то незначительном, а не об изменении судьбы. – Но ведь это не имеет значения, правда? Память – весьма эфемерная вещь.

Внутри разлился холод. Значит, он обречен помнить? Помнить, что предал собственную мать? Что обменял ее на… это?

– Что с ней случилось? – прошептал Роман. – Она… умерла?

– Ее никогда не существовало, – ответила Агата спокойно. – По крайней мере, здесь. Реальность переписана. Для всех остальных я всегда была твоей матерью.

Волна тошноты подкатила к горлу. Он вскочил, пробежал мимо Агаты и заперся в ванной. Его выворачивало наизнанку – не столько физически, сколько душевно. Когда приступ прошел, он долго стоял, опираясь о раковину, разглядывая свое отражение в зеркале. Лицо побледнело, черты заострились, но синяки и ссадины исчезли, словно их никогда не было.

Он совершил это. Он стер собственную мать из реальности. Из-за чего? Из-за школьных издевательств? Из-за стыда?

Чувство вины накатывало волнами, такими сильными, что темнело в глазах. Хотелось кричать, но крик застревал в горле. Хотелось плакать, но слезы не шли. Он сполз на пол и сидел там, обхватив колени руками, раскачиваясь взад-вперед, пока не услышал осторожный стук в дверь.

– Рома? – в голосе Агаты послышались смутные нотки беспокойства. – Ты в порядке?

– Да, – ответил он, хотя она явно понимала, что это ложь. – Всё нормально…

***

Следующие недели проходили как в тумане. Роман механически просыпался, шел в школу, выполнял домашние задания, отвечал на вопросы. Но всё словно через пелену.

В школе всё изменилось, как и обещала Агата. Макс и его компания, в новой реальности забывшие о той стычке, просто избегали его, бросая косые взгляды в коридорах. Одноклассницы пытались заговорить с ним, но он не отвечал. Учителя восхищались его успехами в музыке. Все вокруг завидовали его «крутой маме».

Крутая мама. Агата действительно производила впечатление, когда появлялась в школе на родительском собрании. Стильная, утонченная, с безупречными манерами. Директор школы лебезил перед ней, учителя улыбались, и даже сами ученики глазели на неё, как на кинозвезду.

Но Роман не мог смотреть на неё без острого приступа отвращения к себе. Каждый раз, когда она называла его «сыном», внутри что-то обрывалось.

Он почти не ел. Почти не разговаривал. Погружался в музыку, чтобы не думать. Играл, играл, играл – пока пальцы не немели, пока в глазах не темнело от усталости.

– Ты себя разрушаешь, – однажды вечером сказала Агата, когда нашла его за пианино в третьем часу ночи.

Он не ответил, продолжая играть ноктюрн Шопена.

– Рома, – она подошла ближе, – я могу помочь. Я знаю, что ты чувствуешь.

– Вы ничего не можете знать о человеческих чувствах, – отрезал он, впервые за долгое время обращаясь к ней напрямую. – Вы не человек.

Она не обиделась. Просто села рядом с ним на банкетку.

– Я могу забрать боль, – сказала она тихо. – Каждую ночь. Даровать тебе сны, где всё идеально.

Он должен был отказаться. Но усталость накопилась, чувство вины разъедало душу, и он едва заметно кивнул.

В ту ночь он впервые за долгое время спал без кошмаров. Вместо них – волшебный сон, где он выступал на балу в загадочном дворце, наполненном символами и сюрреалистической магией. Где под его музыку кружились призрачные пары, где у него была целая карманная вселенная, и он ощущал себя счастливым, как принц из сказки.

Где он – Ноктюрн.

Когда он проснулся, первой мыслью стало желание вернуться обратно. В тот идеальный мир.

С каждым днём просыпаться становилось всё труднее. Реальность казалась блеклой, бессмысленной пародией на жизнь, в то время как сны приобретали яркость и глубину, недоступные обычному существованию.

А Агата… Тем временем она изучала психологию. Фактически становилась психологом – с практикой, с клиентами, с репутацией. Её собственные методы делали её непревзойденным специалистом. Люди выстраивались в очередь, чтобы попасть к ней на приём.

– Зачем вам это? – спросил он однажды, когда застал её за чтением толстого тома по психоанализу.

– Я хочу понять, – ответила она просто. – Хочу понять вас, людей. Тебя.

Единственной ниточкой, связывавшей его с прошлым, с настоящей матерью, была старая книга сказок. Потрепанный том с выцветшей обложкой хранил тепло её рук и эхо её голоса. Агата никогда не трогала эту книгу, будто понимала, что это священная территория. Иногда по ночам, вернувшись из своих идеальных снов, он доставал её из-под подушки и просто держал, позволяя слезам беззвучно течь по щекам.

«Прости меня, мама. Прости за то, что я сделал».

Видя, что город, в котором он родился и жил с настоящей матерью, усугубляет его состояние, Агата решилась на переезд – в маленький, тихий и уютный Зимнеградск. Здесь она находила клиентов ещё быстрее и фактически становилась местной знаменитостью, использующей уникальные методы. А он… С каждым днём всё сильнее подсаживался на эскапизм, который предлагала Агата.

Сны стали его новой реальностью, а реальность превратилась в тусклый, бессмысленный промежуток между ними.

Но глубоко внутри, в уголке сознания, не затронутом сделкой с потусторонним существом, он знал – никакие идеальные сны не заменят утерянного. И никакая иллюзия не смоет вины.

Он часто задумывался, что стало бы с его настоящей мамой, если бы она получила такие возможности. Если бы не пожар, не шрамы, не страх перед людьми.

Агата пыталась стать настоящей матерью. Роман видел ее усилия – в заботе о его здоровье, в поддержке его музыкального образования, даже в меньших проявлениях, вроде попыток приготовить его любимые блюда. Но несмотря на ее божественное происхождение и способности, что-то фундаментально неправильное чувствовалось в ее заботе. Как будто она играла роль по книге, не понимая глубинной сути. Агата могла копировать действия, но не воспроизвести чувства.

И чем сильнее она старалась, тем большее отвращение он испытывал – не к ней, а к себе. За то, что поддался искушению. За то, что был слаб.

Но потом снова становился Ноктюрном на Ткани Снов.

***

Три года спустя. Дождливый осенний вечер на мосту через Зимницу. Рядом с Романом стояла Аля – девушка, тоже пленённая Тканью Снов, которая пыталась стереть себя из реальности. Теперь она потрясённо слушала его исповедь. Её глаза широко раскрылись, губы слегка приоткрылись, словно она хотела что-то сказать, но не могла подобрать слов.

Роман закончил рассказ и взглянул на тёмную воду внизу, дрожа от холода. Однако ему было всё равно на такие мелочи, как возможная простуда.

Аля стала первым человеком, которому он доверил свою страшную правду. Первым после Агаты, кто узнал о его настоящей матери – той самой заботливой, любящей и несчастной женщине, пахнущей малиновым вареньем. Аля напоминала ему маму – такая же светлая, скромная, мягкая, вынужденная страдать из-за нестандартной по меркам общества внешности.

Кроме того, и она была связана с Тканью Снов. Их судьбы переплелись общим сном – в первый день знакомства в новой школе Роман и представить не мог, что вскоре их реальности объединятся в том месте, что эта девушка встретится с Ноктюрном и сразу покорит его сердце. Забавно, что всё это тоже произошло из-за него – или, точнее, из-за его картинно-счастливой версии и идеализированного «Я» Али. Они толкнули друг друга в ловушку, сами того не подозревая, а эта ловушка свела их сильнее любых приворотов.

– Ну вот, теперь ты знаешь, – произнёс Роман с усталой улыбкой. – Теперь можешь меня ненавидеть. Я заслужил.

Он пытался говорить легко, с иронией, но получилось не очень убедительно.

– Я продал собственную мать за красивую жизнь, – продолжил он, когда наступило молчание. – Поверь, для меня в аду уже заготовлен отдельный котёл. С подогревом.

Аля молчала ещё несколько секунд, затем сделала шаг к нему и, к его удивлению, взяла за руку. Её прохладные пальцы слегка дрожали.

– Тебе было тринадцать, – тихо сказала она. – Тринадцать, Рома. Ты был ребёнком, которого травили. Которого загнали в угол. Я не могу тебя за это ненавидеть. Я и сама такая же…

Он ненавидел имя «Рома», напоминавшее о детстве, матери, прошлой боли. Но из уст Али оно звучало удивительно нежно.

Он посмотрел на неё, не веря своим ушам.

– Ты не понимаешь, я стер человека из реальности. Свою собственную мать.

– Я понимаю, – этот взгляд невольно заставило его поверить: она действительно понимала. Возможно, даже лучше всех остальных. – Но я также знаю, что ты был ребёнком, доведённым до отчаяния. Люди совершают ужасные поступки в таком состоянии. Особенно дети.

Аля помолчала, словно собираясь с мыслями.

– Я тоже чуть не прыгнула с этого моста, – она взглянула вниз на чёрную воду. – Тоже из-за Ткани Снов. Потому что там всё было идеально. Там я была такой, какой всегда хотела стать – красивой, уверенной, любимой. А здесь… – она замолчала.

Роман сжал её руку.

– Ты и здесь красивая, – тихо сказал он. – И уверенная. И…

Он не смог закончить фразу – слишком личное.

Аля посмотрела ему прямо в глаза. В сумеречном свете её лицо казалось особенно бледным, почти прозрачным.

– Спасибо, что рассказал мне. Это… очень много для меня значит, что ты мне доверяешь.

Внутри что-то сдвинулось. Лёд, сковывавший его сердце последние три года, начал трескаться.

– Знаешь, – продолжила Аля, – я думаю, мы с тобой похожи. Оба ищем спасения в другом мире, потому что в этом нам слишком больно.

Она сделала шаг ближе, теперь они стояли почти вплотную.

– Но что, если мы попробуем найти спасение друг в друге? – прошептала она. – В этом мире. В реальности.

Ветер трепал её мокрые волосы, бросая пряди ей в лицо. Он осторожно убрал их, коснувшись её щеки. Кожа под пальцами была тёплой, живой.

– Думаешь, у нас получится?

– Не знаю. Но я хочу попробовать. С тобой.

И тогда он крепко прижал её к себе, согреваясь её теплом, слушая её сердцебиение, вдыхая сладковатый запах яблочного шампуня.

«Есть только мы двое. Здесь и сейчас. В реальности».

Когда они отстранились друг от друга, Роман увидел слезы в глазах Али.

– Я никогда не чувствовала ничего подобного, – прошептала она. – Ни на Ткани Снов, нигде.

– Я тоже, – ответил он, и это была чистая правда.

Они стояли, прижавшись друг к другу, слушая шум дождя и далекие звуки засыпающего города. Реального города. Не иллюзии, не сна.

– Мы справимся, – Аля ответила на его невысказанные сомнения. – Вместе мы сможем противостоять Ткани Снов.

Роман провел рукой по её щеке, любуясь лёгкой россыпью веснушек на её коже, подсвеченной золотистым светом фонаря.

– Но твоя мать, – вдруг вспомнила Аля, слегка отстраняясь. – Агата. Она не раскроет тебя?

– У неё тоже есть свои слабости, – пожал плечами Роман, стараясь выглядеть беззаботно. – Думаю, я смогу скрыть от неё наш план.

Он не рассказал ей о своём настоящем замысле – о том, что собирался найти способ вернуть Агату обратно на Ткань Снов. Не хотел пугать её. Не сейчас, когда они только обрели друг друга.

– Мы будем бороться, – заявил он вместо этого. – Вместе. И мы победим.

Аля улыбнулась, и её улыбка осветила всю набережную ярче уличных фонарей.

– Обещаешь?

– Обещаю. – Роман нежно поцеловал её руку.

***

Дома Романа встретил знакомый запах. Блинчики с малиной. Сколько бы ни прошло лет, этот аромат всегда вызывал у него смешанные ощущения – тоску по настоящей матери и острое чувство вины.

– Ты вернулся поздно. Я волновалась, – Агата выглянула из кухни, откуда доносился запах, вызывающий мучительное дежавю: блинчики с малиной… Те самые.

«Волновалась. Как будто ты способна на такие чувства».

– Не стоило, – холодно ответил он. – Я вполне могу о себе позаботиться.

По дрогнувшей морщинке на её лбу Роман заметил, что она слегка нахмурилась, но на губах тут же появилась знакомая очаровательная улыбка.

– Что же, ты как раз вовремя, Рома. Блинчики почти готовы.

Его передёрнуло, когда она назвала его Ромой, но он не подал вида.

Она стояла у плиты в дорогом фартуке, с деревянной лопаткой в руке. Идеальная мать из рекламного ролика. Красивая, ухоженная, с безупречной улыбкой.

И всё же что-то в её движениях, в наклоне головы, когда она говорила, напоминало ему о настоящей маме. За три года Агата впитала некоторые её манеры – словно отголоски стёртой реальности всё ещё проникали в эту. Она так же заправляла прядь волос за ухо, когда нервничала. Так же постукивала пальцами по столу, обдумывая что-то. И иногда, в редкие моменты, когда не контролировала себя, вспоминала моменты его детства с настоящей мамой.

– Я приготовила твои любимые, – она аккуратно перевернула блинчик. – С малиновым вареньем.

Роман смотрел на неё, и внутри боролись противоречивые чувства. Ненависть к ней за ту сделку. Ненависть к себе за то, что согласился. И что-то ещё – сложное, неопределённое чувство к этому существу, которое три года играло роль его матери. Которое, возможно, действительно привязалось к нему. По-своему.

– Спасибо, Агата, – ответил он холодно. – Но я не голоден.

Она едва заметно вздрогнула, когда он назвал её по имени, а не «мамой». Даже спустя три года она не привыкла к этому.

– Ты должен поесть, – настаивала она. – Ты похудел за последнее время. И у тебя круги под глазами.

Он усмехнулся. Существо, которое не являлось человеком, пыталось заботиться о человеческих нуждах.

– Вам не нужно играть роль заботливой матери, когда мы одни, – нервно заметил Роман. – Здесь нет зрителей.

Агата опустила лопатку. В её глазах мелькнуло что-то, похожее на боль. Но мог ли он действительно верить, что она способна чувствовать боль?

– Я не играю роль, Рома, – сказала она тихо. – За эти годы я… изменилась.

Она выложила блинчик на тарелку, полила его малиновым вареньем. Варенье было странного цвета – слишком яркое, почти неестественное. Как и сами блинчики – идеально круглые, но какие-то… неправильные.

– Я действительно забочусь о тебе, – она поставила тарелку на стол. – По-своему.

По-своему. Вот в чём проблема. Агата пыталась быть матерью, не понимая, что это значит. Она изучила психологию, теории привязанности, когнитивные модели. Она могла идеально имитировать заботу. Но ей не хватало самого главного – человеческой души.

И это читалось во всём. В блинчиках, которые выглядели идеально, но на вкус напоминали картон с сахаром. В дорогих подарках – технически безупречных, но абсолютно бездушных. В её заботе, всегда чуть-чуть неточной, как плохо настроенный инструмент.

Роман смотрел на неё, внезапно осознавая, что впервые за три года действительно видел её. Не просто воспринимал как злодейку из сказки, не просто как замену своей настоящей матери, а как… существо со своим внутренним миром. Со своими конфликтами.

Агата не всегда была такой. В его первых снах она казалась отстранённой, холодной, манипулирующей. Она предложила ему сделку без колебаний, зная, что это уничтожит другого человека.

Но за эти годы что-то изменилось. Она стала… более человечной? Более уязвимой? Он видел это в мелочах – в том, как она хмурилась, когда читала грустные новости в газете. В том, как улыбалась, слушая музыку. В том, как смотрела на него, когда думала, что он не видит – с каким-то странным, почти тоскливым выражением.

Может быть, она слишком хорошо вжилась в роль? Или этот мир постепенно менял даже существ с Ткани Снов?

– Вы не можете заботиться обо мне, – Роман отодвинул тарелку с блинчиками. – Вы не человек. Вы не способны на настоящие чувства.

Агата отвернулась, бросив лопатку в раковину с неожиданной силой.

– Ты ошибаешься, – произнесла она, не оборачиваясь. – Я могу чувствовать. Просто… по-другому.

– По-другому? – он не смог сдержать горький смех. – Вы убийца, Агата. Обманщица. Манипуляторша. Вы буквально убиваете людей своими иллюзиями.

Она резко повернулась. В её глазах вспыхнуло что-то тёмное, древнее. На мгновение она вновь стала таинственной незнакомкой из его первых снов – неземным, страшным в своей красоте существом. Но потом выражение её лица изменилось до почти человеческого.

Они смотрели друг на друга через кухонный стол. Демон и мальчик, продавший свою мать. Или что-то более сложное, более запутанное?

Агата опустила взгляд на руки – тонкие пальцы, идеальные ногти, ни единого изъяна. Но в этом жесте Роман уловил почти человеческий надлом, и это разозлило его ещё сильнее.

«Не смей играть в уязвимость. Не смей притворяться человеком».

– Убийца – интересное определение, – произнесла она наконец, и голос прозвучал как обычно: мягко, обволакивающе. – Но разве смерть – это конец? Или лишь переход из одного состояния в другое, как сказал бы Сократ? Граница между сном и бодрствованием, между жизнью и смертью не так линейна, как принято думать.

Она говорила, а он видел, как дрогнули её пальцы, как чуть заметно напряглись плечи. Его слова задели её. Действительно задели. Как будто существо из другого мира могло испытывать обиду.

– Фрейд считал, что всё наше существование балансирует между двумя инстинктами – Эросом и Танатосом, – продолжила она, выкладывая на тарелку очередной блин. – Стремлением к жизни и стремлением к смерти. К созиданию и разрушению. Твоя мать…

– Не смейте говорить о ней, – процедил Роман. – Вы не имеете права даже произносить слово «мать».

– Хорошо, – кивнула она. – Но взгляни на то, что происходит с человеческой психикой, Роман. Мы все живём двойной жизнью – дневной и ночной. Сознательной и бессознательной. Наши сны – это не иллюзии, а проявления глубинных желаний, страхов, непрожитых возможностей. Ткань Снов лишь… интенсифицирует этот опыт.

– Прекрасная рационализация для того, кто манипулирует людьми и доводит их до самоубийства, – заметил он с язвительной улыбкой. – Оправдывайте себя сколько угодно психологическими терминами. Это не отменяет того, что вы – паразит, питающийся человеческими эмоциями.

В её глазах мелькнуло что-то холодное и древнее.

– Тебе это кажется таким однозначным, – она взглянула на его исподлобья. – Черным и белым. Человеческая потребность в моральном абсолюте всегда меня… интриговала. Вы так отчаянно стремитесь классифицировать всё как «хорошее» или «плохое», не понимая, что сама реальность существует в оттенках серого. Юнг называл это «встречей с Тенью» – необходимостью признать тёмные стороны своей психики.

– Избавьте меня от лекций, – Роман резко встал, едва не сбросив со стола тарелку с нетронутым блином. – Вы используете людей как средство для удержания власти в своём мире. Заставляете нас страдать, лишь бы питаться нашими эмоциями. Только не трогайте моих друзей. Вернитесь на Ткань Снов, откуда пришли, и оставьте нас в покое.

Агата посмотрела на него, слегка наклонив голову. Этот жест – такой знакомый, такой материнский – выглядел как кощунственная пародия. Её губы изогнулись в лёгкой улыбке, но глаза оставались серьёзными.

– А разве это не печально, Рома? Всегда знать своё место. Всегда оставаться в предписанных границах? – она сделала паузу. – Кроме того, я не могу вернуться. То есть, технически, конечно, могу, но тогда и эта реальность исчезнет. Та, которую мы создали вместе. Потому что… – её голос стал мягче, почти интимнее, – именно ты привёл меня в этот мир, Рома. Ты сделал выбор. И теперь уже ничего нельзя изменить.

В её словах звучало нечто большее, чем просто констатация факта. Это было напоминание, завуалированная угроза. Роман почувствовал, как внутри поднимается волна гнева.

– Ну тогда умрите, – выпалил он, едва осознавая, что говорит. – Как Полина Лунева. Или как пыталась Аля Кострова. Вы ведь знаете их, правда?

Он подчёркнуто обращался к ней на «вы», как к чужому человеку.

Наступила тишина. Такая абсолютная, что, казалось, можно было услышать, как капает вода из крана в ванной двумя комнатами дальше.

Агата не меняла позы. Выражение её лица оставалось почти прежним – лёгкая полуулыбка, внимательный взгляд. Но что-то изменилось. Словно воздух вокруг неё сгустился, потемнел. Словно невидимое силовое поле окружило её фигуру.

Когда она наконец заговорила, её голос звучал так же мягко, как и раньше. Но в нём появились новые ноты – металлические, холодные, нечеловеческие.

– Какой интересный выбор примеров, Рома, – произнесла она, глядя ему прямо в глаза. – Расскажи мне больше о своих… друзьях.

Услышав её приказной тон, Роман внезапно осознал, что совершил чудовищную ошибку.

Агата не выглядела разъяренной, не повышала голос и не делала резких движений. Она всё так же сидела напротив него, сложив руки на столе, с той же мягкой полуулыбкой. Но в её глазах что-то менялось. Зрачки расширялись, заполняя почти всю радужку. В их черноте мерцали маленькие огоньки – отблески пламени, которого не было в этой комнате.

Её красота, всегда совершенная, становилась иной. Слишком совершенной. Слишком острой. Почти болезненной для глаз. Черты её лица слегка менялись – становились тоньше и резче, словно вырезанные из мрамора невероятно талантливым, но одержимым скульптором.

Это спокойствие пугало его больше, чем любой крик или ярость. В нём таилась абсолютная уверенность существа, которое знало, что всегда получит желаемое. Существа, которое, должно быть, видело рождение и смерть цивилизаций, и для которого человеческая жизнь была лишь мгновением.

Внезапно она протянула руку и легко коснулась его щеки. Её кожа оказалась холодной, слишком холодной для живого человека.

– Мой дорогой Рома, – голос прозвучал одновременно и из её уст, и отовсюду вокруг. – Мне жаль, что тебе пришлось пройти через такие… неприятности. Должно быть, это утомительно – постоянно сопротивляться.

От её прикосновения и взгляда вся его решимость, вся злость испарились. Их сменило что-то другое – древний, первобытный ужас, который жил в генах всех людей.

Он не мог пошевелиться и отвести взгляд от её глаз. В них он видел бездну, и бездна смотрела в него.

– Я… – начал он, но слова застряли в горле.

Осознание обрушилось на него ледяной волной. Он наговорил лишнего. Упомянул Алю. Упомянул Полину. Теперь Агата могла догадаться, что он знает. Что они знают. И она не оставит это просто так.

– Ничего страшного, – она погладила его щеку. – Мы все делаем ошибки. Особенно в юном возрасте. Ты выглядишь усталым, Рома. Тебе нужно отдохнуть. Поспать.

При слове «поспать» внутри него всё холодело. Сон. Ткань Снов. Её территория.

– Я не устал, – сказал он, наконец находя в себе силы отстраниться от её руки. – Мне нужно заниматься. У меня контрольная по алгебре в понедельник.

Агата улыбнулась шире, и в этой улыбке не осталось ничего от человеческой теплоты.

– Конечно, – произнесла она, вставая. – Не буду тебе мешать. Но не засиживайся допоздна, хорошо? Всем нам нужен здоровый сон.

Она вышла из кухни, и только когда дверь её спальни закрылась в конце коридора, он наконец смог свободно вдохнуть.

***

Роман не спал. Не мог спать. Не имел права уснуть.

Часы показывали 2:17 ночи. Он сидел за письменным столом, обложившись учебниками. Выпил уже четыре чашки крепкого кофе. Глаза жгло, в голове стоял туман.

Телефон лежал рядом. Он уже дважды писал Але, предупреждая об опасности. Она не отвечала. Наверное, уже спала. Или, что ещё хуже, бродила по тропам Ткани Снов.

Он должен был продержаться до утра. А потом… Что потом? Бежать? Куда? От Прядильщицы Снов не скрыться даже во снах.

Веки тяжелели. Он тряс головой, плескал в лицо холодную воду из бутылки. Не помогало. Сонливость накатывала волнами, каждая сильнее предыдущей.

Странно. Он никогда не засыпал так быстро после кофе. Никогда…

Если только…

Роман поднял чашку, принюхался. Ничего необычного. Но это не значило…

Мысли путались. Он встал, но ноги подкосились. Схватился за край стола, опрокидывая книги. Попытался дойти до двери, но комната кружилась вокруг него.

«Не спать», – приказывал он себе. – «Только не спать».

Но тело не слушалось. Он осел на пол, прислонился спиной к стене. Веки тяжелели, опускались…

Последнее, что он увидел перед тем, как провалиться в темноту, – силуэт Агаты в дверном проёме. Она смотрела на него, и в темноте её глаза светились, как у кошки.

«Сладких снов, Рома», – донёсся до него шёпот. – «Сладких кошмаров».

***

Первое, что почувствовал Роман, – жар. От невыносимого, удушающего жара лёгкие горели, а кожа казалась слишком тесной. Он находился в пространстве без чётких границ, где пол, стены и потолок перетекали друг в друга, искажаясь, как в кривом зеркале.

И повсюду пылал огонь. Не обычное пламя, а странный, почти живой огонь двигался неестественно целеустремленно. Языки пламени изгибались, словно пальцы, тянулись к нему. Каждый из них, казалось, обладал сознанием. Каждый хотел дотянуться, обжечь, поглотить.

Он попытался отступить, но огонь был везде. Сзади, спереди, по бокам – замкнутый круг медленно сжимался вокруг него.

Даже страх был не таким, как обычно. Не острым приступом адреналина, а всепоглощающим, ледяным ужасом, парадоксальным образом сосуществующим с испепеляющим жаром. Каждая клетка его тела кричала об опасности. Каждый нерв напрягся до предела.

«Это сон. Просто сон. Проснись!»

Но Роман не мог проснуться. Что-то держало его здесь, в этом кошмаре, не позволяло ускользнуть. Огонь подступал ближе, и он почувствовал, как волосы на руках начинают тлеть. Запах палёной плоти ударил в ноздри, вызывая рвотный рефлекс.

– Тебе страшно, Роман? – раздалось вокруг.

Голос Агаты звучал отовсюду и ниоткуда одновременно. Мягкий, почти ласковый, но совсем нечеловеческий.

– Это даже не начало страха, – продолжил голос. – Лишь намёк на то, что ты можешь почувствовать.

Огонь коснулся его ноги, и боль была настоящей. Невыносимо настоящей. Роман закричал, пытаясь отдёрнуться, но пламя держало крепко, словно живые кандалы.

– Проснись! – закричал он, обращаясь не к Агате, а к самому себе. – Проснись, чёрт возьми!

– Ты не проснёшься, пока я не позволю, – прошелестел голос. – Таковы правила. Ты ведь хотел знать, что такое Ткань Снов? Хотел бороться со мной? Что ж, вот она, истинная природа сновидений. Не безопасная иллюзия, а первобытный хаос, из которого рождаются все кошмары.

Огонь поднимался выше, охватывая колени, бёдра. Становилось всё больнее, но он не мог потерять сознание. Не мог сбежать. Мог только кричать, пока пламя пожирало его заживо – если это, конечно, было реальное пламя.

И в этом аду, в агонии боли и страха, Роман вдруг увидел её – Агату, но не в облике своей матери. Перед ним предстала мерцающая фигура с бездонными глазами, в которых отражались все кошмары мира.

– Ты хотел, чтобы я умерла, – её голос стал многоголосым хором, звучащим в унисон. – Но я не могу умереть, Роман. Я не живу в твоём понимании этого слова. Я – часть Ткани Снов. Я существовала до тебя и буду существовать после. А вот ты…

Она протянула руку, состоящую из чистого пламени, и коснулась его лица. Роман ожидал боли, но вместо этого почувствовал холод. Мертвенный, могильный холод проникал костей.

– Ты хрупок, – продолжила она. – Как и все люди. Как и твоя мать. Как и твоя… подруга.

При упоминании Али новая волна страха захлестнула его. Хуже, чем физическая боль, хуже, чем собственный страх – осознание, что он подверг опасности того, кто дорог ему.

– Не трогайте её, – прохрипел Роман сквозь дым, наполняющий лёгкие. – Она ничего не сделала.

– Как трогательно, – Агата наклонилась ближе; на её лицо, состоящее из огня, было невыносимо смотреть. – Но, к сожалению, не тебе решать, кого я трогаю, а кого нет. Ты привёл меня в этот мир.

Огонь поднялся к его груди, охватывая сердце, и боль достигла абсолюта. Не осталось ничего, кроме агонии и ужаса. Он больше не мог кричать – голос исчез, лёгкие отказывались работать. Темнота надвигалась со всех сторон, но даже в ней не было спасения.

– Это лишь предупреждение, – голос Агаты прозвучал тише. – Будь осторожнее со своими желаниями, Роман.

Но в момент абсолютного ужаса, когда огонь уже почти полностью поглотил его, что-то произошло. Вспышка осознания, яркая и болезненная, как сам огонь. Он вдруг понял, что этот кошмар ему странно знаком. Не просто знаком – он уже был здесь раньше. Много раз.

В течение последних лет, будучи сновидцем, Роман иногда попадал в этот огненный ад. Сначала эпизодически, потом всё чаще. Жар, боль, удушающий страх – всё повторялось с пугающей точностью. При этом он знал, что не умрёт, а лишь будет мучиться, гореть в жарком пламени, как в аду, но останется жить. В этом месте он никогда не умирал.

Потому что это не только его кошмар.

Это был их общий кошмар. И она вытаскивала его из него, но боялась не успеть.

Роман всмотрелся в огненный силуэт Агаты, и сквозь пламя, сквозь нечеловеческую маску внезапно проступило что-то ещё. В глазах, которые он считал бездонными колодцами зла, мелькнуло… сомнение? Страх? Сожаление?

И тогда пришло озарение: Агата не просто пугала его. Она боялась сама. Боялась того, что могла сделать с ним. Того, что её сущность – древняя, нечеловеческая – требовала от неё. И боролась с этим.

Кошмар, в котором она сжигала его заживо, снился не только ему – он снился и ей. Сценарий, который она отчаянно не хотела воплощать.

– Вы боитесь, – прохрипел он сквозь пламя. – Боитесь того, что можете сделать со мной. Того, что от вас требует Ткань Снов.

Пламя на мгновение застыло. В огненных глазах Агаты что-то дрогнуло, изменилось. Маска неземного хладнокровия соскользнула, и Роман увидел… растерянность. Почти человеческую.

– Ты ничего не понимаешь, – её голос прозвучал иначе. Не потусторонний хор, а почти… почти голос его матери. – Я не могу… не должна…

– Но вы чувствуете, – настаивал он, цепляясь за это прозрение, как утопающий за соломинку. – Что-то материнское. Что-то… человеческое.

Огонь, окружавший его, внезапно взвился выше, яростнее, но теперь Роман видел то, чего не замечал раньше: в сердцевине пламени, где должна была пылать чистая ярость, пульсировал страх. Агата боялась не его – она боялась саму себя. Боялась, что слишком много времени провела в человеческом облике. Что слишком глубоко погрузилась в роль матери. Что действительно начала что-то чувствовать.

– Ты всего лишь сосуд, – шептала она, но голос дрожал, разрываясь между многоголосым хором и одиноким человеческим тембром. – Источник образов.

Но даже произнося эти слова, она отступала. Пламя вокруг тела Романа колебалось, то вспыхивая, то отступая. Внутренняя борьба существа, которое он считал воплощением зла, внезапно стала видимой, осязаемой.

Момент прозрения длился лишь мгновение. Затем боль вернулась, пламя взревело с новой силой, и темнота начала затягивать его. Но теперь он знал что-то, чего не понимал раньше: Агата менялась. Проведя годы в человеческом облике, воспитывая человеческого ребёнка, изучая человеческую психологию, она впитала чувства, которые никогда не должна была испытывать. Сострадание. Сомнение. Привязанность.

И это делало её уязвимой. Это давало ему надежду.

Последнее, что увидел Роман перед тем, как темнота поглотила его полностью, были её глаза – всё ещё бездонные, всё ещё древние, но теперь в них плескалось нечто совсем человеческое.

Глава 18. Сновидец и двойник

Школьные коридоры всегда были для Али тесными, душными и чужими. Но в этот день – особенно. Выходные закончились, и она снова очутилась в море взглядов и шепотов. Сутуля плечи, будто пытаясь защитить свое обнаженное сердце, она старалась стать незаметной, слиться с воздухом. Эта привычка въелась в неё, как дым костра в волосы.

Шёпот. Взгляды. Смешки. Звуки обволакивали её липкой паутиной.

– Смотрите, звезда нашего шоу! – звонкий голос Лизы Скворцовой эхом разнёсся по коридору, ударяясь о стены и возвращаясь острыми осколками.

Лиза шла по коридору, и подруги расступались перед ней, как море перед пророком. Она стала здесь главной звездой и наслаждалась внезапной славой. Ощущение неизбежности сдавило грудь Али.

– Слышала, ты хотела полетать? – Лиза сделала шаг навстречу, стиснув телефон, как оружие. Её глаза блеснули злорадством. – Но знаешь, жир не летает. Он тонет.

Они уже всё знали. Смех разносился по коридору, отражаясь от стен. Кто-то доставал телефон, чтобы не пропустить продолжение – новую серию сериала «Уничтожение Али Костровой». Видео, где она стояла на краю моста, разлетелось мгновенно. Минуты отчаяния, снятые Колей и Денисом, стали вирусными. Минуты, когда Аля думала, что этот шаг перенесёт её в идеальный мир. Забавно, как такие вещи всегда становятся популярными.

Коридор сужался, воздух становился густым и вязким. Сердце колотилось, как птица в клетке. Щеки горели.

– Хотела утопиться, но даже мост пожалел тебя, – продолжала Лиза с притворным сочувствием. – Неудивительно, с таким весом сразу на дно.

Раньше Аля бы сжалась, убежала, спряталась. Слезы жгли бы глаза, мир стал бы размытым. Но в тот день что-то изменилось. Камень, давивший на сердце, стал чуть легче. Этого хватило, чтобы дышать. Чтобы вспомнить, каково это – стоять прямо.

Аля посмотрела на Лизу спокойно, холодно, безучастно. Она видела за этой маской пустые глаза, в которых отражалось только её собственное величие. В отличие от Полины, скрывавшей глубокую боль, Лиза не знала настоящего страха. Потому что для начала его нужно понять.

Сердце билось в горле, заглушая шум. Руки Али дрожали, но не от испуга, а от напряжения. Она готова была зазвучать, но не в последний день перед смертью ради Ткани Снов, а в реальном мире.

– Лиза, – голос Али прозвучал тихо, слегка дрожал, но не срывался. Это уже была маленькая победа. – Ты уверена, что хочешь говорить о весе? Мой я могу сбросить. А вот поумнеть сложнее… Последние слова она произнесла шёпотом, но в тишине они прозвучали громко.

Свита Лизы застыла, как манекены. Лица вытянулись, челюсти опустились. Такого ответа не ждали.

По коридору пронеслась волна шёпотов, кто-то сфотографировал момент. Новая серия сериала пошла не по сценарию.

Лиза шагнула к Але, вторгаясь в личное пространство. Её дыхание пахло мятной жвачкой и гневом. Глаза сузились, ноздри раздулись. На смугловатом лице появилось пятно ярости.

– Ты что, открыла рот, лохушка? – прошипела она с нотками растерянности.

– Оставь её в покое.

Его голос, холодный и спокойный, как ледяная вода без ряби, заставил Лизу вздрогнуть. Роман возник внезапно, будто материализовавшись из теней в углу коридора. В мерцающем свете школьных ламп его бледная кожа казалась почти призрачной. Он смотрел не на Лизу, а сквозь нее, словно она была пустым местом, недостойным внимания. Его взгляд остановился на Але, и Лиза заметно сжалась.

– Защитник явился, – она нервно поправила прядь волос и отступила на шаг, уступая инстинкту самосохранения. – Вкус в девчонках у тебя так себе…

Роман едва заметно склонил голову, изучая Лизу с отстраненным любопытством.

– Ты так отчаянно пытаешься утвердиться за счет других, – произнес он медленно, растягивая слова, – что мне даже жаль тебя. Столько усилий, чтобы казаться важной, а значимости все нет. И не будет.

Его слова прозвучали как приговор. В воздухе повисло почти осязаемое напряжение. Лиза вздрогнула, словно от удара. Ее уверенность пошатнулась, в глазах мелькнул страх.

Она попыталась что-то сказать, но слова застряли в горле. Ее губы задрожали, а румянец на щеках сменился бледностью. Роман продолжал смотреть на нее; его голос стал тихим, почти интимным, но от этого еще более пугающим.

– Если ты еще раз приблизишься к Але или заговоришь с ней, я покажу тебе, что такое настоящая пустота. Поверь, это будет намного страшнее, чем ты можешь себе представить.

Это не угроза, а обещание – холодное, чёткое, неотвратимое, как рассвет. В тот момент Роман выглядел старше своих лет. Казалось, он видел то, о чём другие могли лишь догадываться. Впрочем, с его даром сновидца он видел многое…

Лиза побледнела, на её лбу выступили капли пота. Даже девчонки нервно переглянулись, инстинктивно отступив на шаг. Аля снова почувствовала ту тьму, что отличала Романа от Ноктюрна.

Сейчас он точно не был Ноктюрном. И это хорошо.

Их взгляды встретились, и на мгновение ей показалось, что она видит свою душу в его глазах – раненую, но не сломленную. Между ними возникло молчаливое понимание, как будто два одиночества нашли друг друга.

Лиза бросила затравленный взгляд и ушла. Подруги последовали за ней, оглядываясь через плечо. Разочарованная толпа зевак расходилась.

Аля застыла, не зная, что сказать. Внутри разлилось странное тепло, смешанное с благодарностью и смущением. Это ощущение было таким новым, что она не сразу поняла: словно кто-то впервые зажег свет в комнате, где она провела всю жизнь во тьме. Слова застряли в горле, как будто она разучилась говорить. Даже случайные шепотки больше не ранили её.

– Спасибо, – наконец выдавила она, чувствуя, как пересохли губы.

Роман повернулся, и его взгляд на мгновение смягчился, лицо потеряло мраморную холодность, потеплело.

– За что? – произнёс он с искренним недоумением. – Я просто сказал правду.

Его слова прозвучали обыденно, будто он говорил о домашнем задании. Но Аля заметила, как его пальцы сжались в кулак, а затем расслабились. Видимо, случившееся задело его сильнее, чем он хотел показать.

– Всё равно спасибо, – тихо повторила она. Она подняла голову и встретилась с ним взглядом.

Роман смотрел на неё несколько секунд, словно коридор исчез, оставив их в тишине.

– Какой сейчас урок? – вдруг спросил он.

Вопрос был таким неожиданным, что Аля моргнула, сбитая с толку. Реальность снова навалилась на неё: алгебра, скучные цифры, контрольная…

– Алгебра, – ответила она. – Потом литература…

– Бесполезно, – перебил он. – Одна формальность. Зачем тратить время на что-то, что тебе не пригодится?

Его слова звучали как вызов всему, чему её учили: «Учись хорошо», «Слушайся учителей», «Делай как все».

И вот кто-то просто перечеркнул всё одной фразой.

Аля смотрела на него, чувствуя, как внутри борются два голоса. Один – привычный, осторожный, напоминал о правилах и ответственности. Другой – новый, беспокойный, шептал, что Роман прав.

– Чтобы доказать что-то этим людям? Получить одобрение тех, кто смеётся над тобой? – он говорил спокойно, но с вызовом.

Каждое слово Романа пронзало, как острый нож, обнажая правду, которую Аля тщательно скрывала даже от себя. Её лицо залила краска, но не от смущения, а от неожиданного озарения. Шум коридора стал громче, школьники спешили на уроки.

Аля замерла, и в этой тишине повис немой вопрос:

«Почему я здесь? Для кого?»

Усталость накатила на неё – не просто школьная скука, а глубокая, внутренняя усталость от бесконечной борьбы за место в холодном мире образования. Усталость от попыток соответствовать недостижимым стандартам.

Роман с интересом наблюдал за её внутренней борьбой, как учёный, изучающий редкое явление. В его глазах мелькнуло понимание. Он поделился с Алей своей тайной, и она поняла: он тоже прошёл через это, но нашёл выход раньше.

– Есть альтернатива, – его голос прозвучал мягко, почти гипнотически. – Сбежать. Прямо сейчас.

Эти слова повисли между ними, как гром среди ясного неба. Сердце Али забилось быстрее.

– Сбежать? – Аля широко распахнула глаза. – С уроков? Но мне позвонят домой, и мама…

Она представила, что после школы мама отчитает ее, как маленького ребенка: учеба – это же самое важное. Или ещё одно доказательство, что с Алей что-то не так.

– Скажешь, что плохо себя чувствуешь, – Роман пожал плечами с такой лёгкостью, словно предлагал самое очевидное решение в мире. – Что в этом сложного?

Его беззаботность заражала. На секунду Аля представила, каково это – жить без постоянного груза тревоги и страха, делать то, что хочешь, а не то, что должен.

«Должно быть, это похоже на полёт».

– Но это обман, – неуверенно произнесла она, цепляясь за последние крупицы своего правильного воспитания. Слово «обман» прозвучало слабо и неубедительно даже для неё самой.

Роман слегка наклонился к ней – достаточно близко, чтобы она вновь почувствовала знакомый запах, свежий и терпкий одновременно. Запах свободы и чего-то запретного. От близости к нему сердце сбилось с ритма, а дыхание стало поверхностным.

– А разве это не обман – сидеть там, делая вид, что тебе интересно бесконечное решение уравнений? – искра в его глазах напоминала вспышку молнии. – Разве не обман – притворяться, что тебе нравится быть здесь, среди людей, которые не видят в тебе человека?

Каждое слово находило отклик в тех частях её души, которые она сама не осмеливалась признавать. Правда, сказанная вслух, ощущалась глотком свежего воздуха в душной комнате.

Аля молчала, ощущая, как что-то внутри неё переворачивается, меняется безвозвратно.

«Он прав».

Эта мысль казалась одновременно кощунственной и самой честной за долгое время. Сердце билось где-то в горле, отсчитывая секунды до решения, которое могло изменить всё.

– У тебя когда-нибудь было ощущение, что настоящая жизнь проходит где-то там, за стенами? – в голосе Романа проскользнула нотка уязвимости. – Что ты тратишь свои дни на бессмысленное повторение чужих мыслей?

В этот момент он казался ей не загадочным и недоступным Романом, а просто мальчиком, тоже чувствовашим себя чужим в этом мире фальшивых улыбок и пустых достижений. Тем самым затравленным, измученным Ромой, который продал родную мать Прядильщице Снов.

– Да, – это короткое слово содержало в себе признание, которое она никогда не делала вслух. Внутри что-то оборвалось – и сменилось странной, пьянящей свободой.

– Тогда пойдём, – он протянул ей руку, бледную и красивую, с длинными пальцами музыканта. – Один день свободы.

Его ладонь повисла между ними, словно мост между двумя мирами. Мостик тоньше волоса, но крепче стали. Приглашение в неизведанное.

Аля колебалась.

«А что, если нас поймают? А что, если мама узнает? А что, если…»

В голове кружился поток тревожных мыслей. Годы воспитания, страха и послушания не могли исчезнуть за один момент. И всё же что-то внутри неё тянулось к этой протянутой руке, к обещанию другой жизни – пусть на один день.

– А что мне сказать Марии Сергеевне? Что написать маме? – Голос дрогнул от волнения и предвкушения.

– Сейчас – ничего. Потом напишешь, что стало нехорошо, – Роман небрежно пожал плечами. – Технически это даже не ложь. Тебе действительно нехорошо в этом змеином гнезде.

Его слова, простые и очевидные, разрушили туман сомнений. Удивительно, но они звучали как истина, которую Аля всегда знала, но боялась принять. Школа была токсичной: сплетни и жестокость отравляли каждый день. А внешний мир манил красками и звуками, далёкими от серых школьных коридоров.

Аля почувствовала, как внутри неё происходит незаметный, но решающий сдвиг, словно последний камешек в оползне.

– Хорошо, – решилась она и сама удивилась своему голосу – твёрдому, уверенному, взрослому.

Глаза Романа на мгновение расширились – он тоже не ожидал такой лёгкой победы. На его обычно непроницаемом лице мелькнуло удивление, сменившееся уважением. Потом губы изогнулись в легкой улыбке – настоящей, слегка неуверенной, так болезненно напоминающей милую улыбку Ноктюрна.

– Тогда уходим, – в его голосе послышалось воодушевление. – Сейчас самое время – все на уроках.

– А как же ты? Тебя ведь тоже будут искать, – Аля на секунду засомневалась, но Роман лишь отмахнулся с усмешкой: прогуливать школу для него явно было не в новинку.

На всякий случай Аля всё же достала телефон, ощущая странное спокойствие. Пальцы, обычно дрожащие от нервов, двигались по экрану гораздо уверенней, чем обычно. Быстро написала маме: «Плохо себя чувствую, ушла домой, не переживай».

Каждое слово отозвалось внутри странным эхом – это был первый шаг за границы правил, которые всегда казались нерушимыми.

Мама, занятая на работе, не ответила. Аля ощутила одновременно облегчение и укол совести. Но не осталось времени на сомнения – Роман уже двигался по коридору, и она последовала за ним, подхваченная течением этого безумного дня.

Они незаметно забрали куртки из гардероба и двинулись по пустым коридорам бесшумно, как две тени, скользящие мимо закрытых дверей классов, за которыми шла обычная школьная жизнь. Приглушённые голоса учителей, скрип мела по доске, шелест страниц доносились отовсюду, словно из другого мира.

Роман уверенно вёл её к запасному выходу возле спортзала – должно быть, уже пользовался им, возможно, даже не раз. Остановился у неприметной двери, прислушался. Аля ощутила, как время растягивалось, и каждая секунда наполнялась острым ожиданием – вот-вот их поймают, остановят, вернут в клетку условностей.

Роман слегка приоткрыл тяжелую металлическую дверь, выглянул наружу. Солнечный свет прорезал полумрак коридора тонким лучом.

– Чисто. Быстро, – его шёпот обжёг ухо, заставляя каждый нерв натянуться струной.

И вот она сделала шаг – последний шаг между «до» и «после», между послушной Алей и кем-то новым, неизвестным, свободным.

Холодный воздух ударил по лицу, но после душных школьных коридоров он казался невероятно свежим, почти опьяняющим. Аля жадно вдохнула его, чувствуя, как расширяются лёгкие, как кровь быстрее бежит по венам. Они выскользнули из школы, пересекли пустой двор – каждый шаг отдалял их от правил, обязанностей, ожиданий. И вот они уже оказались за территорией, на улице, ведущей к центру города.

Город вдруг показался другим – ярче, чётче, словно кто-то снял пелену с глаз. Аля замечала новые детали: узор трещин на асфальте, затейливую резьбу на старом фонарном столбе, блеск капель росы на последних осенних листьях. Мир, который всегда выглядел тусклым фоном для её тревог, вдруг снова обрёл объём и цвет, прямо как в детстве.

Внезапно она засмеялась. Сначала тихо, сдавленно, как будто не была уверена, что имеет право радоваться. Потом громче, свободнее. Нервно. Искренне. Смех вырывался из груди птицей из клетки – неудержимой, дикой, настоящей. Свобода кружила голову, поднималась от сердца к горлу.

Роман посмотрел на неё с легким удивлением и даже восхищением, как будто впервые увидел Алю – не серую мышь из класса, не объект травли, а живую девушку. Живую Алю Кострову, а не идеальную «пластиковую» Александру с Ткани Снов.

Потом уголки его губ дрогнули, и он тоже засмеялся. Тихо, сдержанно, но по-настоящему – без маски, без стен.

А потом они побежали. Не от кого-то или чего-то – а просто потому, что могли. Потому что молодость требует движения, а свобода – скорости.

Побежали по улицам маленького Зимнеградска, который теперь открывался перед Алей в совсем новом свете. Мимо серых хрущевок с облупившейся краской и редких старинных домов с резными наличниками. Мимо облетевших деревьев, чьи голые ветви рисовали на сером небе причудливые узоры. Мимо тусклых витрин провинциальных магазинов, где время будто остановилось десятилетия назад.

Они бежали навстречу мелкому холодному дождю, который усиливался с каждой минутой. Лужи отражали размытые силуэты зданий и прохожих. Воздух пах сыростью, опавшими листьями и дымом. Запах детства Али. Запах осени в конце октября, которая никак не хотела сдаваться зиме.

Они промокли насквозь. Волосы липли к лицу, одежда стала тяжёлой. Но Але было всё равно. Капли дождя обжигали кожу, и даже эта боль была настоящей.

Они остановились под старым тополем у парка, тяжело дыша. Роман запрокинул голову, подставляя лицо дождю. Аля последовала его примеру. Вода стекала по лицу, капала с ресниц. На губах. На языке. С привкусом свободы.

– Ты промокла, – заметил Роман, глядя на неё.

– Ты тоже, – ответила она.

И они снова засмеялись, как дети.

Аля поймала своё отражение в луже. Мокрые рыжие волосы прилипли к лицу. Нос покраснел, щёки тоже. Благо, она не красилась, так что смывать было нечего. Она выглядела как мокрая мышь, но впервые за долгое время это не вызвало отвращения.

Она видела другое. Улыбки. Настоящие. Не те фальшивые, натянутые маски, а живые улыбки, которые рождалась изнутри. Не привычную холодную усмешку странного одноклассника, а тёплую, открытую, немного смущённую улыбку Ноктюрна из мира снов.

– Куда теперь? – спросила Аля, стирая капли с лица.

Роман осмотрелся, улыбка медленно исчезла, но в уголках губ всё ещё оставалась та мягкость, которая так привлекала Алю.

– В «Сатурн»? – предложил он. – Там хотя бы сухо.

«Сатурн» и «Заря» были основными торговыми центрами в Зимнеградске. Они не поражали воображение – обычные трёхэтажные здания из стекла и бетона. Аля мысленно порадовалась, что Роман не позвал её в «Зарю» – несмотря на всё произошедшее, воспоминание о его поцелуе с Полиной всё ещё бередили душу.

Внутри их встретил десяток магазинов одежды, сомнительное кафе и кинотеатр с тремя залами. Но сейчас он казался Але оазисом цивилизации – тут хотя бы было тепло и сухо, и пока этого хватало. Они оставляли за собой мокрые следы на полированном полу, отчего продавщицы в магазинах смотрели на них с подозрением.

– В кино? – неожиданно предложил Роман.

– Сейчас? – Аля удивлённо моргнула. – А почему бы и нет? – он пожал плечами, вода стекала с его кожаной куртки на пол. – Днём зал будет почти пустой.

Они подошли к кассе небольшого кинотеатра «Космос». Девушка за стойкой, жующая жвачку, посмотрела на них сонно и равнодушно.

– Что идёт сейчас? – спросил Роман. Девушка указала на электронное табло:

– «Древние тени» начинаются через пятнадцать минут.

– Два билета, – Роман протянул купюру.

– Зал номер два, – Кассирша выдала билеты, не переставая жевать.

Аля посмотрела на Романа: его кудри промокли, прилипли ко лбу, тёмная школьная рубашка под курткой тоже облепила тело. Он должен был выглядеть нелепо, но вместо этого… завораживал.

– Ты правда хочешь смотреть ужастик? – спросила она, пока они поднимались по лестнице в зал.

– А какая разница? – он бросил на неё косой насмешливый взгляд. – Все эти фильмы одинаковые. Но в тёмном зале тепло, и никто не будет пялиться.

И правда, зал оказался почти пустым, только три человека сидели в разных углах. Они выбрали места в самом конце, подальше от всех. Мягкие сидения были обиты красным бархатом, а подлокотники удобно поднимались.

Свет погас. Началась реклама. Аля украдкой посматривала на Романа: его резкий, но тёплый профиль застыл в полумраке, капли воды всё ещё стекали с волос на шею, исчезали за воротником рубашки.

Фильм начался, но Аля почти не следила за сюжетом. Всё было банально: женщина в чёрном гналась за семьёй в старом доме. Скрипы, шорохи, резкие звуки – всё это вызывало зевоту.

Куда интереснее было наблюдать за Романом.

Как он морщился, когда сюжет становился особенно предсказуемым. Как незаметно закатывал глаза на особо драматичных моментах. Как чуть наклонял голову, изучая кадр, будто искал там что-то большее, чем просто нагнетание страха.

В какой-то момент пальцы Романа коснулись её руки. Случайно? Или намеренно? От ощущения его прохладной, чуть влажной от дождя кожи Аля замерла.

Их пальцы медленно переплелись. Ничего не происходило. Они просто держались за руки и смотрели глупый фильм ужасов, но внутри Али словно включилось маленькое солнце.

На экране женщина гналась за героиней по тёмному коридору, но настоящее напряжение таилось здесь. В этих переплетённых пальцах, невысказанных словах и тихом дыхании.

Рука Романа была тёплой, мягкой, но уверенной. Аля чувствовала биение его пульса – или это её собственный пульс эхом отдавался в кончиках пальцев? Они сидели в полутьме, не глядя друг на друга, связанные этим простым прикосновением крепче, чем любыми словами.

Когда включился свет, они одновременно отпустили руки, словно по тайному сигналу. Момент волшебства исчез, но связь между ними окрепла.

– Ну и бред, – прокомментировал Роман, когда они вышли из зала.

– Согласна! – рассмеялась Аля. – Я даже не поняла, кто главный злодей.

– Думаю, сценарист, – Роман тоже усмехнулся, и этот звук – редкий, непривычный – вновь заставил Алю замереть. Ей показалось, что этот смех объединил их сильнее, чем держание за руки в темноте.

– Куда теперь? – спросила она, когда они вышли из торгового центра.

Дождь прекратился. Воздух был свежим, с привкусом озона. Небо всё еще терялось за тучами, но уже начало светлеть.

Роман посмотрел на неё задумчиво, словно решал что-то важное.

– Хочу показать тебе одно место, – сказал он наконец. – Если не боишься.

– Что за место?

– Заброшка. На окраине. Там никого не бывает.

При слове «заброшка» внутри Али шевельнулся страх. Заброшенные здания всегда ассоциировались с опасностью, наркоманами и возможными обрушениями. Мама всегда предупреждала держаться от таких мест подальше.

Роман заметил её сомнения и добавил тихо, почти интимно:

– Доверься мне. Там безопасно. Я часто там бываю.

И Аля согласилась. Потому что… хотела узнать больше. Увидеть его мир. Понять, кто такой Роман Ларинский за пределами школьных стен.

Они пошли через весь город, от центра к окраинам. Зимнеградск менялся на глазах. Приличные здания сменялись обшарпанными пятиэтажками, асфальт становился всё более разбитым, деревья росли хаотично. В воздухе сгущался запах прелых листьев, повсюду попадались приметы осени: лужи с плавающими в них жёлтыми листьями, ветки деревьев, торчащие, как сломанные кости, низкое небо, обещающее новый дождь или даже первый снег. Вороны каркали на фоне тёмного неба, как предвестники зимы.

Они дошли до края города, где жилые дома соседствовали с полуразрушенными корпусами заброшенного завода, закрывшегося ещё до рождения Али.

– Здесь, – Роман указал на двухэтажное кирпичное здание с выбитыми окнами и обрушившейся частью крыши.

Они пробрались через дыру в заборе и заросли кустов. Внутри пахло сыростью, пылью и металлом. Солнечный свет пробивался сквозь дыры в крыше, создавая причудливые тени на полу.

Роман уверенно повёл Алю через первый этаж к металлической лестнице. Ступеньки скрипели, но выдерживали. Второй этаж был опасно разрушен, но в дальнем углу Аля увидела что-то вроде самодельного убежища. Доски, уложенные на бетонные блоки, образовывали лежанку. Рядом стоял ящик, служивший столом.

– Моё место, – сказал Роман с ноткой гордости.

– Ты здесь… живёшь? – попыталась иронизировать Аля, но не смогла сдержать нервный смешок смущения.

Впрочем, она бы не удивилась, если бы Роман и правда жил здесь.

– Иногда бываю, – уклончиво ответил он. – Когда нужно побыть одному. Подумать.

Они сели на доски.

Удивительно, но здесь не было страшно. Наоборот, царила умиротворяющая тишина. Сквозь разбитые окна пробивался свет, освещая небо с рваными облаками и деревья за забором. Казалось, они очутились на границе двух миров – не реального, но и не мира снов.

– Нравится? – спросил Роман, глядя вдаль.

Аля кивнула. Ей действительно нравилось. Впервые в заброшенном здании она чувствовала себя в безопасности. Потому что он был рядом.

Его рука снова коснулась ее ладони. Пальцы переплелись. Они сидели молча, плечом к плечу. В этой тишине чувствовалось больше смысла, чем в любых словах. Его чёрные волосы контрастировали с её рыжими – забавное соприкосновение противоположностей.

Они не целовались, но каждый взгляд, каждое прикосновение и вдох наполняли их ощущением чего-то большего. Это было не началом отношений, а признанием связи, которая существовала всегда, даже когда они не знали друг о друге.

Внезапно тишина нарушилась пронзительным звонком. Телефон Али. Она вздрогнула, и Роман крепче сжал её руку. На экране высветилось имя, от которого внутри всё похолодело:

«Мария Сергеевна».

Паника охватила её мгновенно. Сердце заколотилось, ладони вспотели. Аля бросила на Романа испуганный взгляд.

– Это классная, – прошептала она. – Что делать?

Роман наклонился ближе. Его губы почти коснулись её уха, когда он произнес:

– Ты болеешь. Помни об этом.

Такая простая фраза, но сказанная с такой уверенностью. Его тёплое дыхание успокаивало. Аля кивнула, глубоко вдохнула и приняла вызов. Она старалась говорить слабо, немного хрипло.

– Алло?

– Кострова! – голос Марии Сергеевны прозвучал даже более резко, чем обычно. – Почему тебя не было сегодня на трех последних уроках? Объяснись!

Аля прокашлялась и добавила в голос болезненные нотки.

– Мария Сергеевна, извините… Я заболела. У меня поднялась температура и… – она сделала паузу, словно ей было трудно говорить, – и голова сильно разболелась. Я даже до медпункта не дошла, просто отправила маме сообщение и поехала домой.

Пауза. Аля слышала, как учительница перебирала бумаги на своем столе. Роман смотрел на Алю одобрительно и едва заметно кивал; его уверенность передавалась ей.

– Хм, – в голосе Марии Сергеевны слышалось недоверие, но оно постепенно таяло. – Почему не зашла ко мне, прежде чем уйти?

– Простите, я… я плохо соображала. Мне стало так нехорошо на второй перемене, что я еле добралась до выхода.

– У тебя температура сейчас есть? – теперь уже обеспокоенно спросила классная.

– Сейчас тридцать семь и пять. Мама ещё не пришла с работы, я сама померила.

– Хорошо, Кострова, – вздохнула учительница. – Ты никогда раньше не пропускала уроки без причины, так что я верю тебе. Выздоравливай. Какие-нибудь лекарства дома есть?

– Да, спасибо, Мария Сергеевна, – Аля почувствовала укол совести, но отступать было поздно. – Я уже выпила жаропонижающее.

– Завтра в школу не приходи, если температура сохранится, – голос учительницы стал почти материнским. – И скажи маме, чтобы позвонила мне, если что-то понадобится.

– Хорошо. Спасибо вам, – Аля изобразила слабый кашель.

– Поправляйся, – Мария Сергеевна окончательно смягчилась и отключилась.

Аля выдохнула и положила телефон на колени, ощущая смесь стыда, облегчения и какого-то детского восторга от успешного обмана.

– Я заболела, – произнесла она с театральной серьёзностью, а потом подняла глаза на Романа и добавила тихо: – …и не хочу выздоравливать.

Его лицо озарилось той самой редкой улыбкой, которая делала холодные черты живыми, почти уязвимыми, превращала циничного Романа в романтика Ноктюрна. Он протянул руку и осторожно коснулся её щеки – так легко, словно боялся, что она рассыплется от прикосновения.

– Знаешь, – сказал он тихо, – я тоже.

Их глаза встретились, и мир вокруг словно замер. Аля слышала только стук собственного сердца и шум ветра, врывающегося через разбитые окна заброшенного завода.

«Это происходит со мной. Здесь. Сейчас. По-настоящему».

Роман наклонился ближе, его ясные синие глаза, как напоминание о лете в холодный октябрьский день, смотрели так внимательно, словно искали ответ на безмолвный вопрос. Рука скользнула на её затылок, запутавшись в рыжих прядях. Внутри у Али что-то сладко и трепетно сжалось.

– Можно? – его шёпот прозвучал громче любого крика.

Аля не смогла произнести ни слова, только едва заметно кивнула, не отрывая взгляда от его лица.

И тогда он коснулся её губ своими – осторожно, бережно, почти невесомо. Это прикосновение отозвалось во всём теле электрическим разрядом. Аля зажмурилась, ощущая, как реальность распадалась и собиралась заново, но не в мире снов, а здесь – на старых досках заброшки.

Его рука скользнула на её шею, большой палец погладил кожу чуть ниже уха, и по телу разлилось тепло, головокружительное, пьянящее. Она вдохнула его запах – дождь, кожаная куртка, что-то еще неуловимое, но безошибочно узнаваемое.

Поцелуй углубился, стал настойчивее. Она вцепилась в его куртку, словно без этой опоры рассыпалась бы на тысячи осколков. Внутри распускалось что-то новое – яркое, горячее, дрожащее, как пламя свечи на ветру.

Когда они наконец отстранились друг от друга, у Али кружилась голова. Его глаза изменились – темная глубина в них стала теплее, живее. Она никогда не видела его таким – даже в мире снов.

– Спасибо, – прошептала она.

Он слегка наклонил голову, вопросительно приподнял бровь.

– За что?

– За то, что научил меня чувствовать по-настоящему. Не только в снах, но и здесь, – она сделала глубокий вдох. – После того, как ты порвал ту картину, я больше не попадала на Ткань Снов. Только обычные сны, знаешь? Как у всех нормальных людей.

Он усмехнулся, но в этой усмешке не было обычной холодности.

– Нормальность переоценивают.

– Но все равно, – настаивала она. – Ты не представляешь, какое это облегчение – просто спать. Не бояться закрывать глаза. Не искать лучшую версию себя.

Роман задумчиво кивнул, его взгляд стал отстраненным. Внезапная тревога охватила Алю.

– А ты? – спросила она. – У тебя получается… бороться? Агата не узнала, что ты рассказал мне?

Он вернулся из своих мыслей, сфокусировался на её лице.

– Не узнала. Но она недовольна тем, что я отказываюсь от ее… «экспериментов», – он произнес последнее слово с легким презрением. – Я писал тебе об этом.

– И что она делает?

Роман пожал плечами с наигранным безразличием.

– Ничего особенного. Просто последние две ночи я видел увлекательные кошмары, где меня окружает огонь. Видимо, тренировочка перед адом, – он улыбнулся, но улыбка выглядела натянуто.

Аля в ужасе схватила его за руку.

– Кошмары? Она насылает на тебя кошмары? Но это… это ужасно!

– Эй, – он сжал её руку, успокаивая. – Не драматизируй. Я сновидец, помнишь? Я могу проникать в чужие сны и перемещаться между уровнями сна. А на Ткани Снов я не могу погибнуть – это невыгодно Агате.

– Погибнуть? – её голос сорвался. – Но разве там можно…

– Умереть? – Роман откинулся на доски, опираясь на руки. – В каком-то смысле. Если физическое тело человека в реальном мире уже не существует, его сознание может полностью раствориться на Ткани Снов. Это можно назвать смертью. Но для большинства людей – нет, они просто перемещаются на другие случайные уровни снов.

– А сновидцы?

– Сновидцам умереть еще сложнее. Мы можем выбирать уровни, – он посмотрел куда-то сквозь дыру в потолке, на темнеющее небо. – Представь Ткань Снов как многослойную реальность. Обычные люди плавают только на поверхности, иногда погружаются глубже случайно, по воле течения. Сновидцы могут нырять, выбирать глубину, направление.

– А Агата… она тоже сновидец?

– Агата, – его голос стал холоднее, – она не просто сновидец. Она божество. Создатель. Она не просто перемещается по существующим слоям. Она создает новые и управляет всеми снами, кроме собственных.

Аля обхватила себя руками, внезапно почувствовав холод.

– Это звучит страшно.

Роман посмотрел на неё с теплотой. Придвинулся ближе, обнял за плечи.

– Не будем об этом, – мягко сказал он. – Это всего лишь сны. А мы здесь, в реальности, и это гораздо интереснее, правда?

Аля прижалась к нему, вдохнула его запах. Да, это была реальность: шершавость его куртки, тихий стук сердца, тепло тела, нежность прикосновений. В этой заброшке, среди пыли и обломков, они создавали своё маленькое убежище. Свой островок настоящего. Его рука гладила её волосы, а губы легко касались виска. Они не говорили – им не требовались слова. Они просто существовали, вместе, в настоящем моменте, и это было самым прекрасным, что Аля когда-либо испытывала.

Она не знала, сколько времени прошло. Минуты? Часы? Время здесь текло иначе, замедлялось, закручивалось вокруг них невидимыми спиралями. Но в какой-то момент она посмотрела на телефон, и внутри всё похолодело.

– Уже почти шесть! – Аля выпрямилась. – Мне нужно домой. Мама вернётся с работы, и если меня не будет, она поймёт, что я не заболела.

Роман вздохнул, но не стал удерживать её.

– Завтра, – сказал он, глядя ей в глаза, – приходи ко мне. Агата весь день будет на работе.

– К тебе? – она удивлённо моргнула. – Но… как же Агата? Это не опасно?

Он успокаивающе положил руку на её запястье и ответил будоражащим полушёпотом:

– Не бойся, у меня всё под контролем. Агата никогда не приходит раньше.

Аля кивнула, но всё ещё сомневалась: – А как же… школа…

Он усмехнулся.

– Ты всё ещё веришь в школу? После сегодняшнего?

Она закусила губу. Пропустить ещё один день… Это уже не случайность, а настоящий бунт. Так она никогда раньше не делала. Но мысль о целом дне с Романом, без чужих глаз, без необходимости прятаться…

– Как я объясню маме?

– Скажи, что всё ещё болеешь, – он пожал плечами. – Подделай температуру на градуснике.

– Как?

– Есть разные способы, – он слегка нахмурился. – Самый простой – потереть градусник между ладонями или о ткань. Но это ненадёжно, температура быстро падает. Лучше поднеси к лампочке, но осторожно, чтобы не зашкалило. Или, – он ухмыльнулся, – если у вас электронный градусник, можно просто подержать его в горячем чае пару секунд.

Аля засмеялась.

– Ты говоришь как эксперт. Часто болел?

– Часто не хотел идти в школу, – поправил он её.

Они поднялись, отряхнули одежду. Уходить не хотелось, но Аля знала – завтра они снова увидятся. Эта мысль согревала изнутри.

У выхода из заброшки Роман притянул её к себе для прощального поцелуя. Этот поцелуй получился другим – не таким осторожным, как первый, а более уверенным, глубоким.

– До завтра, – прошептал он, когда они оторвались друг от друга.

– До завтра, – эхом отозвалась она.

Он вызвался проводить её, но Аля отказалась: ей хотелось побыть одной, осознать все ощущения и надолго сохранить их в памяти. Они разошлись в разные стороны – он остался в заброшке, а она, решив не толкаться в душных автобусах, зашагала домой через весь город. Но даже когда его фигура исчезла из виду, она всё ещё чувствовала тепло его губ, его рук, его взгляда.

***

Аля шла по тротуару Зимнеградска. Осенний город был холодным, но мир вокруг неё менялся. Серые дома вдруг стали уютными, а голые деревья – спящими, полными жизни. Низкие тучи обещали перемены, а не дождь.

Воздух пах опавшими листьями, дымом и влажной землей. Она вдыхала полной грудью и чувствовала, как этот запах наполняет её жизнью. Странно, но именно сейчас, когда она видела мир таким, каким он был – без прикрас, без фантазий, без волшебства Ткани Снов – он казался ей прекраснее, чем когда-либо.

Аля осознала, что, убегая в иллюзии, отказывалась от настоящего. От возможности жить, чувствовать, любить здесь и сейчас. Её идеальная версия на Ткани Снов была не свободой, а ещё одной клеткой, которую она сама для себя создала.

А реальный мир, со всеми его недостатками, болью и разочарованиями, также был полон и красоты, и возможностей, и – самое главное – настоящих чувств. Таких, как её чувства к Роману.

Дома никого не было – мама ещё работала. Аля скинула куртку, быстро умылась и забралась в кровать, не переодеваясь. Достала термометр из аптечки, вспоминая советы Романа. Решила пойти простым путем – потёрла стеклянную колбу между ладонями, затем быстро проверила результат. Тридцать семь и три. Не слишком много для паники, но достаточно для еще одного дня дома.

Странное чувство накрыло её, когда она лежала в постели, приготовившись к обману. Ей никогда не нравилось врать. Она всегда была «правильной девочкой» – неплохо училась, не пропускала занятия, выполняла все требования. Единственный раз она обманула отца, чтобы попросить денег на консультацию Агаты – и страдала муками совести из-за этого. Но сейчас, нарушая правила, она чувствовала странное удовлетворение. Словно наконец-то делала что-то для себя, по своему выбору. Не потому, что так нужно, а потому, что так хотела.

Звук ключа в замке – мама вернулась. Аля закрыла глаза, принимая «больной» вид. Она услышала шаги в коридоре, затем дверь в её комнату приоткрылась.

– Аля? – голос мамы прозвучал непривычно обеспокоенно. – Мне звонила Мария Сергеевна. Сказала, ты заболела.

Аля открыла глаза, стараясь выглядеть слабой и измученной.

– Да, мам. Голова болит и температура. И ещё кашляю немного, – она попыталась изобразить реалистичный кашель. – Простыла, наверное. На улице холодно.

Мама подошла ближе, приложила ладонь к её лбу – Аля давно уже не помнила этого тёплого, но такого искреннего жеста. Мама всегда была слишком занята работой, своими проблемами, чтобы обращать внимание на её болезни.

– И правда горячая, – она нахмурилась. – Давно померила температуру? Может, вызвать врача?

Аля указала на градусник на тумбочке.

– Не нужно врача. Всего лишь тридцать семь и три.

– Всё равно нужно полежать, – мама поправила одеяло, укрывая её поплотнее. – Хочешь чаю? С медом?

Её неожиданная забота тронула Алю до слез. Когда мама в последний раз предлагала ей чай с медом? Искренне беспокоилась о ней, а не впихивала еду, когда она страдала из-за веса, или отмахивалась с токсичной позитивностью?

– Да, пожалуйста.

– Я сейчас, – она вышла из комнаты, а Аля осталась лежать, борясь с противоречивыми эмоциями.

С одной стороны, ей было стыдно за обман. С другой – она не могла не радоваться тому, что этот обман подарил ей хоть немного искреннего маминого внимания. И, конечно, завтрашний день с Романом стоил любого чувства вины.

Мама вернулась с чашкой чая, от которой поднимался ароматный пар. Мед, лимон, что-то ещё – корица? Она села на край кровати, пока Аля пила, и даже погладила её по волосам, как в детстве.

– Отдыхай, – сказала она, забирая пустую чашку. – Завтра можешь не идти в школу, если не станет лучше.

В её голосе слышалась забота – редкий, почти забытый звук. Аля кивнула, вновь притворно кашлянула и натянула одеяло повыше.

– Хорошо, мам. Спасибо.

***

Когда дверь за мамой закрылась, Аля ещё несколько минут лежала неподвижно, слушая звуки из кухни. Затем достала телефон из-под подушки и написала Роману.

«Мама разрешила остаться дома завтра. План сработал!»

Ответ пришел почти мгновенно, словно он ждал её сообщения.

«Тогда жду завтра. Домашний адрес: Лесная, 17, подъезд третий, кв. 8. Агата вернётся не раньше восьми. Весь день наш».

Что-то трепетало внутри Али от этих слов – «весь день наш». День, которого у неё никогда не было. День без школы, без насмешек, без обязательств. День только для них двоих.

«Буду у тебя к 9», – ответила она и добавила смайлик с сердечком, ощущая себя немного глупо и очень счастливо.

Она перечитывала их переписку, улыбаясь каждому слову, каждой точке. Странно, но эти простые сообщения казались ей более настоящими, более волнующими, чем все фантастические пейзажи Ткани Снов. В мире грез она становилась другой – красивой, уверенной, идеальной. Но там не было этого трепетного и сладкого волнения от того, что кто-то любит тебя даже с «неправильной» внешностью. А это – самое важное и ценное.

***

Засыпала она с мыслями о завтрашнем дне и улыбкой на губах.

Сон пришёл незаметно – лёгкий, обволакивающий, уносящий сознание куда-то далеко. Обычный сон: она шла по лесу, собирала какие-то синие цветы, потом оказалась на берегу озера… Никаких зеркал, никаких перекрёстков реальностей, никакой Ткани Снов.

А потом что-то изменилось. Сквозь дымку грез Аля почувствовала прикосновение – холодные пальцы сжали её запястье. Не сильно, но настойчиво, словно удерживая. Ей показалось, что она слышит шёпот – тихий, едва различимый, как шелест осенних листьев.

– Мама? – пробормотала она, медленно выплывая из глубин сна.

Тишина. Только тиканье часов и отдалённый шум машин с улицы. Аля открыла глаза и резко села в кровати, вглядываясь в полумрак комнаты. Никого. Сердце колотилось, как безумное, а на коже выступили мурашки.

Она поднесла руку к глазам – на запястье остался слабый, едва заметный след, словно кто-то действительно сжимал его.

«Наверное, просто пережала во сне».

Но почему тогда не отпускало гнетущее ощущение чужого присутствия? Будто кто-то только что был здесь, совсем рядом, наблюдал за ней и ушёл за секунду до того, как она проснулась.

Аля включила ночник. Жёлтый свет разлился по комнате, отгоняя тени. Всё было на своих местах – книги на полке, одежда на стуле, альбом с фотографиями на столе. Ничего необычного. И всё же…

Тревога не уходила. Она свернулась холодным комком где-то под сердцем Али. Отголосок страха, который она не могла объяснить. Чувство, будто что-то было не так. Будто что-то изменилось в самой структуре реальности, и она это ощущала, но не могла понять, что именно.

Дверь открылась, заставляя её вздрогнуть. Мама, уже одетая на работу, заглянула в комнату.

– Аля? Ты как? – Аля заметила в ее взгляде искреннее беспокойство, несмотря на спешку.

Она моментально вернулась в образ больной.

– Так себе, – сказала она слабым, хрипловатым голосом, откидываясь на подушки. – Голова все еще болит.

Мама подошла, положила руку ей на лоб.

– Вроде не такая горячая, как вчера. Но всё равно лучше побудь дома. В холодильнике есть суп, подогрей на обед.

– Хорошо, – Аля кивнула, старательно сохраняя болезненное выражение лица. – Я просто полежу сегодня.

– Отдыхай, – мама поправила одеяло, мимолётно, как в детстве, поцеловала её в лоб. – Я напишу Марии Сергеевне. Позвони, если что-то понадобится.

***

Когда родители ушли, Аля ещё какое-то время лежала, слушая, как хлопает входная дверь, как поворачивается ключ в замке, как затихают шаги на лестнице. Дом погрузился в тишину.

Она встала, подошла к зеркалу. Бледная девочка с рыжими веснушками и растрепанными волосами смотрела на неё настороженно. В её глазах остался отголосок странного сна и тревоги, которая не отпускала.

Что-то было не так. Что-то изменилось. Она осмотрела комнату внимательнее. Всё на своих местах. Кроме…

Её взгляд упал на стену, где должна была висеть картина – её идеализированная версия из Ткани Снов, которую порвал Роман. Стена пустовала. Конечно, ведь так горячо любимое ею творение превратилось в жалкие клочки бумаги, утонувшие в реке. Но почему-то от этой пустоты становилось не легче, а тревожнее.

Странный шорох за спиной заставил её резко обернуться. Никого. Просто занавеска колыхалась от сквозняка.

Аля тряхнула головой, отгоняя беспокойство. Просто нервы. Слишком много всего случилось за последние дни.

Телефон пискнул, вырывая её из мрачных мыслей. Сообщение от Романа. «Агата ушла. Путь свободен. Ты идёшь?»

Её сердце сразу ускорило ритм. Все страхи и тревоги исчезли, уступая место предвкушению. Она быстро ответила:

«Уже собираюсь! Буду через 40 минут».

Он отправил в ответ смайлик, ее щеки тут же залил румянец. Странно, как простой значок мог вызвать такую физическую реакцию.

Аля быстро приняла душ, тщательно выбрала одежду. Остановилась на темно-зелёном свитере, который, как ей казалось, делал её глаза более выразительными, и джинсах, не слишком обтягивающих полные бедра. Нанесла немного бальзама для губ – не совсем макияж, но все же лучше, чем совсем ничего.

Последний взгляд в зеркало. Она не была красавицей, далеко не та стройная и изящная версия себя из Ткани Снов. Но сегодня в её глазах пробудилось что-то новое – ожидание, волнение, жизнь.

Выходя из квартиры, Аля на мгновение остановилась, прислушиваясь к странному чувству, будто кто-то смотрит ей вслед из глубины пустой квартиры. Но затем решительно захлопнула дверь. Сегодня она не позволит страхам испортить её день.

***

Утром Зимнеградск выглядел иначе. Обычно Аля сидела в классе, наблюдая за серым небом и голыми деревьями за окном. Но сегодня она сама была среди этих деревьев, и мир казался огромным и полным возможностей. Холодный воздух пах приближающейся зимой, дыхание превращалось в облачка пара, а листья под ногами хрустели, как музыка.

Она шла быстро, почти бежала, охваченная непривычной смесью вины, восторга и страха. Каждый встречный взрослый казался потенциальной угрозой – вдруг это знакомый мамы или учитель? Вдруг спросит, почему она не в школе? Но таких встреч не происходило, и постепенно Аля расслабилась, наслаждаясь своим маленьким бунтом.

Лесная улица находилась в относительно новом районе города. Пятиэтажки здесь были не серыми хрущевками, а более современными домами с балконами и детскими площадками во дворах. Дом номер 17 – кирпичный, с аккуратным подъездом и домофоном.

Аля нажала на кнопку квартиры 8, сердце колотилось так, что его стук, казалось, слышался на всю улицу.

– Да? – голос Романа в динамике прозвучал немного искаженно, но все равно узнаваемо.

– Это я, – произнесла она и услышала щелчок открывающейся двери.

В подъезде пахло свежей краской. Третий этаж, квартира справа от лестницы. Она поднималась медленно, пытаясь успокоить дыхание и непослушные мысли. Что она делала? Она, Аля Кострова, правильная серая мышка, шла в гости к парню, прогуливая школу? В его пустую квартиру. Одна.

«Почему я так волнуюсь? Мы же уже целовались. Уже были вдвоём и на Ткани Снов, и в реальном мире!»

Но одно дело – волшебная Ткань Снов или заброшенный завод, и совсем другое – его дом, его личное пространство.

Она глубоко вдохнула и нажала на звонок.

Дверь открылась почти мгновенно, словно он стоял за ней всё это время. Роман выглядел иначе, чем в школе – в простой тёмной футболке и джинсах, с чуть влажными после душа волосами, более домашний, более… открытый.

– Привет, – в его голосе Аля вдруг услышала то же волнение, что испытывала сама.

– Привет, – ответила она, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в улыбку.

Он отступил в сторону, пропуская её в квартиру: – Заходи. Чувствуй себя как дома.

Квартира оказалась неожиданно светлой и просторной. Минималистичная мебель, преимущественно в темных тонах, много книжных полок. Всё чисто, аккуратно – Агата явно следила за своим убежищем в реальном мире.

Роман повёл её через гостиную к своей комнате, и Аля не могла не заметить несколько странных деталей в интерьере – старинные часы на стене, коллекцию необычных ключей под стеклом, старое зеркало в массивной раме.

– Это вещи Агаты, – пояснил Роман, заметив её взгляд. – У нее особая тяга к всякому антиквариату.

Его комната была совсем другим делом. Здесь чувствовалось его присутствие в каждой детали. Темно-синие стены, большое окно с видом на соседний дом. Книжные полки, заставленные книгами по философии, музыке и, что удивительно, поэзии. На стене красовались черно-белые фотографии, явно сделанные им самим: городские пейзажи, архитектурные детали, игра света и тени.

Кровать была аккуратно застелена темным покрывалом. Рядом – стол с ноутбуком, заваленный бумагами и книгами. На прикроватной тумбочке – старинные часы и блокнот в кожаном переплете.

На противоположной стене – коллаж из журнальных вырезок и распечатанных изображений. Аля с интересом рассматривала их, наблюдая особую, его фирменную эстетику: часы, звезды, туман, тени, старинные ключи, черно-белые портреты.

– Нравится? – спросил Роман, наблюдая за её реакцией.

– Очень, – искренне ответила она. – Это… очень ты.

Он улыбнулся, и в этой улыбке не было привычной иронии или холодности. Просто удовольствие от того, что его поняли.

– Голодна? – спросил он, доставая телефон. – Я подумал заказать пиццу.

– Звучит отлично, – ответила Аля.

Они выбрали пиццу через приложение – одну с ветчиной и грибами, другую с четырьмя сырами. Потом долго спорили, какой фильм посмотреть, и в итоге остановились на какой-то нелепой комедии, которую никто из них раньше не видел.

– Мы можем посмотреть на моём ноутбуке, – Роман указал на кровать. – Так будет удобнее.

Аля почувствовала, как щёки заливает румянец, но кивнула. Они устроились на кровати – достаточно просторной, чтобы не прижиматься друг к другу, но достаточно узкой, чтобы ощущать тепло тела другого человека.

Роман установил ноутбук на край кровати и включил фильм. В этот момент раздался звонок в дверь – привезли пиццу.

Когда он вернулся с коробками, от которых шёл аппетитный аромат, Аля уже чувствовала себя более расслабленно. Было что-то бесконечно уютное в этой простой ситуации – они вдвоём, фильм, пицца, дождь за окном. Никаких зеркал, никаких иллюзий, никакой Ткани Снов. Только они и этот момент.

Фильм оказался действительно глупым – с предсказуемыми шутками и плоскими персонажами. Но каким-то образом это делало его идеальным. Они смеялись над нелепыми сценами, комментировали особенно абсурдные моменты, и с каждой минутой атмосфера становилась всё более непринуждённой.

В один момент Роман положил руку на её плечо – легко, словно проверяя реакцию. Аля не отстранилась. Напротив, она подвинулась чуть ближе, так, что теперь их плечи соприкасались.

Фильм продолжался, но она уже едва следила за происходящим на экране. Всё её внимание сосредоточилось на ощущении его руки, на тепле его тела, на запахе – свежем, с лёгкими нотами чего-то древесного.

Когда Роман повернулся к ней, их лица оказались так близко, что она могла разглядеть тонкие прожилки в его голубых глазах. Время замедлилось.

– Я правда рад, что ты пришла, – сказал он тихо.

Вместо ответа Аля подалась вперёд и поцеловала его. Поцелуй получился неуклюжим – она торопилась, слишком нервничала. Но Роман не отстранился, наоборот, его рука скользнула на её затылок, пальцы запутались в волосах, и он ответил на поцелуй – нежно, терпеливо, словно у них было всё время мира.

Аля закрыла глаза, позволяя себе полностью погрузиться в ощущения мягкости его губ, его дыхания – прерывистого, с лёгким привкусом мяты. Она чувствовала его ладонь на своей шее, его пальцы, поглаживающие кожу за ухом, и от этих прикосновений по всему телу разливалось приятное тепло.

Фильм продолжал играть, но теперь он был лишь фоновым шумом. Они целовались долго, не торопясь, привыкая к новым ощущениям. Когда они наконец оторвались друг от друга, Алю охватило лёгкое головокружение, словно ей не хватало кислорода.

– Ты невероятная, – прошептал Роман, глядя на неё так восхищённо, что внутри всё сжалось от сладкого трепета.

– Даже когда не умею целоваться? – попыталась пошутить Аля, хотя голос дрожал от волнения.

– Особенно тогда, – улыбнулся он. – В этом есть что-то… настоящее.

Его рука скользнула по её шее, по плечу, задержалась на ключице. Лёгкое, едва ощутимое прикосновение, но от него по коже побежали мурашки.

– Можно? – спросил он, касаясь края её свитера.

Аля замерла. Внутри всё сжалось от внезапного страха.

«Он увидит. Увидит, какая я на самом деле. Не в мире снов, где я была идеальной, а здесь. Мой жир, складки, растяжки…».

Но другая часть её личности, уставшая постоянно прятаться и бояться, хотела быть увиденной и принятой такой, какая она есть.

– Да, – это короткое слово далось ей труднее, чем любое другое в жизни.

Роман медленно, очень медленно потянул свитер вверх. Аля подняла руки, помогая ему. Ткань скользнула по телу и отлетела куда-то в сторону. Она осталась в простом белом лифчике, чувствуя себя одновременно уязвимой и странно свободной.

Аля не смела поднять глаза, боясь увидеть в его взгляде разочарование или, ещё хуже, жалость. Она знала, как выглядит – с этими мягкими боками, с широкими плечами, с полными руками.

– Аля, – в тихом голосе Романа внезапно прозвучало благоговение. – Посмотри на меня.

Она подняла глаза, встречаясь с его взглядом – от увиденного сердце едва не выпрыгнуло из груди. Никакого разочарования, никакой жалости – только восхищение, желание и что-то ещё, чему она не могла дать имя.

– Ты прекрасна, – он говорил так искренне, что невозможно было не поверить. – Настоящая, живая.

Его ладонь осторожно коснулась её плеча, скользнула вниз по руке, оставляя за собой дорожку мурашек.

– В мире снов, – продолжил он, – всё идеально, но безжизненно. Как пластиковые цветы – красивые, но мёртвые. А ты… ты живая. Тёплая.

К глазам Али подступили слёзы. Всю жизнь она ненавидела своё тело, стыдилась его, пряталась от зеркал и чужих взглядов. А теперь Роман смотрел на неё, как на произведение искусства.

– Я боялась, – призналась она тихо. – Боялась, что ты разочаруешься, когда увидишь меня… такой. Не ту идеальную версию из снов.

– Никогда, – он покачал головой. – Та девушка из снов – просто фантом. А ты – это ты. Со всеми твоими мыслями, чувствами, страхами, мечтами. С этой родинкой на шее, – его палец коснулся маленького тёмного пятнышка чуть ниже уха, – с этими веснушками, – он провёл ладонью по её коже, усыпанной бледными крапинками, – с этим взглядом, в котором целая вселенная.

Аля не выдержала – слёзы потекли по щекам, но теперь не от стыда или боли. Это были слёзы облегчения, освобождения от оков, которые она сама на себя надела.

Роман осторожно вытер большим пальцем влагу с её щеки:

– Почему ты плачешь?

– Я не от грусти, – улыбнулась Аля сквозь слёзы. – Я просто… Я никогда не думала, что кто-то сможет увидеть меня так.

Он наклонился и поцеловал её – нежно, благоговейно, словно она была чем-то хрупким и бесконечно ценным. Аля обвила руками его шею, притягивая ближе, впитывая его тепло, его запах, его дыхание.

Поцелуй становился всё глубже, всё требовательнее.

Руки Романа скользили по её плечам, спине, бокам, оставляли за собой дорожки мурашек. Внутри у Али разгоралось что-то новое – жаркое, требовательное, сладкое.

Она потянула за край его футболки, желая почувствовать его кожу так же, как он чувствовал её. Роман помог ей, стягивая ткань через голову. Теперь они оба были наполовину обнажены – она в лифчике, он без футболки.

Аля провела ладонями по его груди, ощущая тепло кожи, твёрдость мышц под ней. Он не был накачанным, как модели с обложек, но казался поджарым, сильным.

Их губы снова встретились – на этот раз поцелуй получился более жадным, более страстным. Тело отзывалось на каждое прикосновение – жаром, дрожью, желанием быть ещё ближе.

Роман осторожно опустил её на подушки, нависая сверху, но не давя своим весом. Его глаза потемнели от желания, но в них читалась и осторожность, и забота.

– Мы не будем делать только то, что комфортно для тебя.

Аля кивнула, чувствуя бесконечную благодарность за это понимание. Она не была готова к большему, не сегодня, но происходящее между ними уже было таким прекрасным, таким волнующим, что перехватывало дыхание.

Его губы скользнули по её шее, оставляя дорожку лёгких поцелуев от уха до ключицы. Аля закрыла глаза, полностью отдаваясь ощущениям. Каждое прикосновение его губ, каждое движение его рук отзывалось внутри волной тепла, растекающегося по всему телу.

– Знаешь, – прошептал Роман между поцелуями, – если бы мне месяц назад сказали, что я буду прогуливать школу с самой интересной девушкой Зимнеградска, я бы не поверил.

– Самой интересной? – Аля открыла глаза, и в её голосе прозвучало лёгкое недоверие. – Но я же некрасивая…

– Красота – это субъективно, – его губы изогнулись в усмешке. – А вот интересных людей действительно мало. Тех, кто видит больше поверхности, кто чувствует глубже, кто не боится задавать вопросы.

Его рука скользнула по её боку, задержалась на талии:

– Но если тебе интересно, то я считаю тебя и красивой тоже. Гораздо красивее, чем на Ткани Снов.

Аля рассмеялась – немного нервно, но искренне. Он наклонился для нового поцелуя, но Аля остановила его, положив ладонь на грудь:

– Ты действительно так думаешь? Не говоришь это только чтобы…

– Чтобы что? – он приподнял бровь. – Получить то, что мне нужно? Аля, если бы мне нужно было просто… физическое, я бы нашёл более простой путь. Но мне нравится, что ты – это ты. Со всеми твоими сомнениями, страхами, надеждами. И да, с этим телом тоже. Ты так стараешься его спрятать, хотя оно прекрасно.

В его словах звучала такая искренность, что Аля почувствовала, как последние барьеры внутри неё рушатся. Она потянулась к нему, обвивая руками шею, притягивая для нового поцелуя.

Они целовались долго, жадно, исследовали друг друга, находили чувствительные места, вызывая дрожь и вздохи. Аля чувствовала, как внутри разгорается пламя, которого она никогда раньше не испытывала – не в мире снов, не в фантазиях, только здесь, в реальном мире, с настоящим Романом.

Его рука скользнула по её животу, остановилась на краю джинсов. Он посмотрел на неё вопросительно, но Аля покачала головой:

– Не сегодня, – прошептала она. – Прости, я…

Он понимающе кивнул и слегка отстранился. Аля улыбнулась с облегчением и благодарностью. Они продолжили целоваться, но теперь без прежней лихорадочности, более спокойно, наслаждаясь каждым моментом, каждым прикосновением.

– Знаешь, – сказал Роман, когда они наконец отстранились друг от друга, тяжело дыша, – мне кажется, даже Агата со всей её Тканью Снов не могла бы создать что-то более прекрасное, чем этот момент. Здесь. Сейчас. С тобой.

– Даже не упоминай о ней, – поморщилась Аля. – Не хочу сейчас думать ни о Ткани Снов, ни об Агате, ни о чём-то ещё. Только о нас.

– Только о нас, – согласился Роман, притягивая её ближе. – Только о реальном мире.

Они лежали так – обнявшись, переплетая ноги, чувствуя тепло друг друга. Фильм давно закончился, но им не было до этого никакого дела. Весь мир сузился до этой комнаты, до этой кровати, до них двоих.

Аля не знала, сколько времени прошло – минуты или часы. Она словно плыла в тёплом потоке, наслаждаясь ощущениями, запахами, звуками. Ей казалось, что она никогда ещё не была так счастлива, так полна жизни.

Резкий звук телефона вырвал её из блаженного состояния. Она вздрогнула, схватив мобильный, и увидела время на экране:

– Боже, уже почти пять! Мама скоро вернётся с работы!

Роман нехотя выпустил её из объятий:

– Уже пора?

– Да, – кивнула Аля с искренним сожалением. – Если мама придёт и не найдёт меня дома…

– Понимаю, – он сел на кровати, провёл рукой по волосам. – Я провожу тебя.

– Не надо, – покачала головой Аля. – Если кто-то увидит нас вместе…

– Хотя бы до автобусной остановки, – настаивал Роман. – Я не хочу, чтобы ты шла одна.

Аля улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается тепло от этой заботы:

– Хорошо. До остановки.

И в этот момент ее взгляд упал на письменный стол – там, среди кипы тетрадей и учебников, лежала книга. Толстая книга с выцветшей детской картинкой и витиеватыми буквами на обложке. Казалось бы, обычный томик детских сказок, но от одного его вида к горлу подступил ком, а дыхание перехватило. Уже не от беззаботного окрылявшего счастья первой любви – она вспомнила его историю…

«Это та самая книга сказок…»

Чуть не сказала это вслух, но промолчала. Она не хотела делать ему больно. Поэтому спешно отвернулась и вновь сосредоточилась на странных, незнакомых, но таких нежных и трепетных чувствах, переполнявших все ее существо.

Они оделись, стараясь не смотреть друг на друга, хотя после всего, что было между ними, это казалось немного нелепым. Аля причесалась, проверила своё отражение в зеркале на стене – щёки раскраснелись, губы припухли от поцелуев, в глазах сияло что-то новое, невиданное раньше.

– Ты выглядишь… живой, – сказал Роман, глядя на неё с нежностью. – Будто внутри тебя зажглась лампочка.

– Так и есть, – ответила она, и это была правда.

Они вышли из квартиры, спустились по лестнице, прошли через двор. Дождь прекратился, но во влажной воздухе всё ещё сгущался запах мокрой земли и опавших листьев.

На автобусной остановке было пусто. Они остановились под навесом, глядя на расписание.

– Автобус через пять минут, – Роман взял её за руку. – Я буду скучать.

– Мы же увидимся завтра в школе, – улыбнулась Аля.

– Это слишком долго, – он притянул её ближе. – Целых пятнадцать часов.

Аля рассмеялась, но в груди что-то сжалось от нежности.

«Он будет скучать. По мне. Не по какой-то идеальной версии из снов, а по настоящей мне».

Они увидели приближающийся автобус и поняли, что пора прощаться. Роман наклонился и поцеловал её – быстро, но так нежно, что у Али все внутри вспыхнуло.

– До завтра, – прошептал он, отстраняясь.

– До завтра, – эхом отозвалась Аля, чувствуя, как сердце колотится от этого простого обещания.

Автобус остановился, двери открылись. Аля поднялась по ступенькам, обернулась, чтобы в последний раз увидеть Романа, стоящего под навесом остановки. Он поднял руку в прощальном жесте, и она ответила тем же.

Двери закрылись, автобус тронулся. Аля села у окна, глядя, как фигура Романа становится всё меньше, а потом совсем исчезает за поворотом.

Внутри неё всё пело от счастья. Такого чистого, такого настоящего, искреннего. Она вспоминала его прикосновения, его слова, его взгляд, и по телу пробегала приятная дрожь.

«Я живая. Настоящая. И меня любят именно такой».

Аля провела рукой по запотевшему стеклу, глядя на проплывающий за окном город. Зимнеградск, который все эти два месяца казался ей серым и унылым, сегодня снова выглядел иначе – более ярким, более живым. Или это изменилась она сама?

***

Путь домой занял меньше времени, чем она ожидала. Вскоре Аля уже стояла у дверей своей квартиры, доставая ключи.

«Успела. Мамы ещё нет. «Шалость удалась!»

Она вошла в пустую квартиру, сняла куртку, повесила её на крючок. Внутри всё ещё жило ощущение счастья и внутренней наполненности, словно каждая клеточка её тела вибрировала от радости.

Но когда она проходила мимо своей комнаты, что-то заставило её замереть. Звук – тихий, едва различимый. Шорох, словно кто-то перелистывал страницы книги.

«Соседи. У нас тонкие стены, это с верхнего этажа».

Она дошла до своей двери, толкнула её, и… застыла на пороге, не веря своим глазам.

В её комнате, на её кровати, сидела девушка. Но не просто девушка – Аля знала это лицо, знала каждую его черту, каждый изгиб. Она видела его множество раз – в гипнозе, своих снах, в своих фантазиях, на той картине, которую Роман порвал несколько дней назад.

Не просто видела – была ей.

Её идеальное «я» из мира снов – стройная, с гладкой кожей, с блестящими волосами, с лучистыми глазами.

Девушка подняла голову, заметив Алю, и улыбнулась – мило, немного лукаво.

– А вот и ты.

Этот голос Аля узнала бы из тысячи: её собственный голос, но более мелодичный, более уверенный и более искусственный.

– Я уже заждалась.

Ужас волной прокатился по телу Али, парализовал её, лишая возможности двигаться, говорить, даже дышать. Это было невозможно, немыслимо. Призраки из Ткани Снов не могли проникнуть сюда, в реальный мир, в её комнату.

Но она была здесь. Сидела на кровати Али, такая же материальная, такая же реальная, как сама Аля, как кровать под ней, как стены вокруг.

– Ты… – выдавила наконец Аля, чувствуя, как каждый звук даётся с трудом. – Ты не существуешь.

– Разве? – двойник склонил голову набок, и жест этот показался Але таким знакомым, таким… её собственным. – А мне кажется, я более чем реальна.

Она поднялась с кровати – грациозным, плавным движением, о котором настоящая Аля могла только мечтать – и сделала шаг вперёд.

– Не подходи! – вскрикнула Аля, отступая к двери.

Девушка остановилась, но улыбка не сошла с её красивого, идеально картинного лица.

– Тебе нечего бояться, – сказала она мягко. – Я же это ты. Лучшая версия тебя. Та, которую ты всегда хотела видеть в зеркале.

Глава 19. Бал скоро начнётся

Холод сковал тело Али. Она не могла дышать и двигаться – только смотреть. Смотреть в лицо, хорошо знакомое и чуждое одновременно. Рыжие волосы струились по хрупким плечам медными водопадами, зеленые глаза сияли неестественно ярко. Идеальные, словно кукольные, черты лица – без единого изъяна. На фарфоровой коже не было ни следа прыщей и веснушек. Тело – стройное, гибкое, с изящными изгибами.

Аля рисовала её на картине. Видела её во снах. Становилась ею во снах.

Но сейчас она находилась здесь, в её комнате, так близко, что Аля чувствовала холод. Холод не человеческий, не природный, а могильную пустоту, пытающуюся затянуть и Алю.

Воздух в комнате загустел, стал вязким, как желе. Каждый вдох приходилось буквально вырывать из пространства. Звуки исчезли – не слышалось ни шума машин с улицы, ни соседских разговоров, ни маминых шагов. Только тишина давила на барабанные перепонки.

И среди этой тишины звучал её голос. Точнее, конечно же, голос Али, но лишенный всего человеческого: неуверенности, дрожи, надрыва – лишенный личности Али Костровой.

– Не бойся, – двойник сделал ещё один шаг к ней. – Я же это ты. Часть тебя.

Аля судорожно нащупала позади себя дверной косяк, вцепилась в него, словно в спасательный круг на глубине. Пальцы онемели от холода, хотя в комнате было тепло. По спине поползли липкие струйки пота.

Двойник сделал шаг вперед. И еще один. Аля не могла пошевелиться. Не могла отвести взгляд. Внутри все сжалось, каждая клеточка тела кричала об опасности, наблюдая за слишком плавными, почти текучими шагами этого существа.

О нет, оно не шло – оно плыло над потертым ковром её комнаты.

Полки с книгами и старыми игрушками задрожали перед глазами.

«Это не реально. Это не реально. Это не реально».

Мысли повторялись заевшей пластинкой. Но подсознание кричало:

«Ты не сошла с ума! Она здесь. Настоящая. И это не просто галлюцинация».

Двойник приблизился настолько, что Аля почувствовала аромат свежевыпавшего снега и лаванды, слишком сильный, почти удушающий. Неестественный. Как и сама фигура. Свет, проникающий сквозь окно, преломлялся сквозь неё, создавая вокруг силуэта легкую дымку.

Очень хотелось думать, что все это нереально, невозможно, что картину порвали, связь разорвана, что Ткань Снов осталась там, в другом мире. Что это не может происходить здесь, в её комнате, в реальности.

Но, увы, только хотелось.

Она была здесь. С каждой секундой становилась всё более плотной, всё более реальной. Аля замечала, что сквозь неё уже не так отчётливо видны очертания комнаты. Двойник обретал вес, субстанцию, существование.

– Кто ты? – прошептала Аля, еле ворочая пересохшим языком. – Ты реальна?

Она улыбнулась. В этой улыбке не было ничего хорошего: слишком широкая, слишком идеальная, неестественная. Уголки губ поднимались выше, чем должны у человека. Глаза оставались холодными, без малейшей искры жизни.

– А как ты думаешь? – голос звучал мелодично, но с едва заметным эхом, словно доносился издалека.

Подсознание Али судорожно искало объяснения: галлюцинация? Спит ли она? Может, она всё ещё на Ткани Снов, и происходящее – просто иной уровень сна?

Но другая, более древняя часть разума – та, что в детстве заставляла верить в монстров под кроватью – шептала: здесь что-то другое. Что-то потустороннее. От этого не избавиться простым уничтожением ключа.

Люстра мигнула, и на долю секунды силуэт двойника стал полупрозрачным. Аля увидела сквозь него свой письменный стол, затем фигура снова обрела четкость, но что-то неуловимо изменилось.

«Она не такая плотная, как на Ткани Снов. Она… она как призрак».

Она попыталась внимательнее рассмотреть своего двойника. Он выглядел как её версия из Ткани Снов, но имелось и отличие. Там она была живой. Здесь же она казалась призрачной, размытой по краям, словно акварельный рисунок, на который пролили воду, будто не до конца материализовалась в этой реальности.

– Ты призрак? – спросила Аля, и собственный голос показался ей чужим, слишком громким в этой звенящей тишине.

Двойник запрокинул голову и засмеялся – мягко, мелодично, но от этого смеха холодела кровь.

– Нет, – ответил он, перестав смеяться так же внезапно, как начал. – Я – ожившая часть воображения. Но возможно, совсем скоро я получу настоящую жизнь.

Эти слова ударили, как пощёчина.

«Настоящую жизнь? Что это значит? Как воображение может получить жизнь?»

Мысли путались, сердце едва не проламывало ребра. Во рту пересохло, на языке осел металлический привкус страха. К запаху лаванды и снега примешалось затхлое зловоние стоячей воды и гниющих розовых лепестков. Руки Али похолодели, на коже выступил липкий пот.

– Уходи! – закричала она, наконец обретая контроль над собственным телом. Сделала шаг назад, но упёрлась спиной в дверь. Холодное дерево казалось единственным якорем в стремительно ускользающей реальности.

– Зачем же? – двойник наклонил голову, изучая её с любопытством ученого, рассматривающего особенно интересный экземпляр. Ее рыжие волосы живым пламенем переливались в тусклом свете. – Я часть тебя, Аля, и ты дала обещание. Тебе нужно его исполнить, а не нарушать. Не обрывай путь к своему счастью.

Ее голос менялся, становился более глубоким, обволакивающим. В нем появлялись новые обертоны, словно говорил не один человек, а несколько одновременно. Она произносила слова медленно, растягивала гласные, делала неестественные паузы между слогами. И эта манера речи казалась смутно знакомой, но Аля не могла вспомнить, где слышала её раньше.

Комната вокруг них начала меняться. Стены словно ожили, обои колыхались, как водоросли в подводном течении. Зеркало на столе мерцало, отражая не реальность, а какой-то другой мир – туманный, размытый, полный теней и шепотов.

– Может, я просто сошла с ума? – произнесла Аля вслух, цепляясь за последнюю надежду на рациональное объяснение.

Двойник снова улыбнулся своей жуткой улыбкой. В его глазах мелькнула нечеловеческая глубина, которой не должно быть у живого существа. Такая же, как у созданий с Ткани Снов на пиру у Прядильщицы.

– Желание и возможность жить лучшую жизнь – благо, а не сумасшествие, – каждое слово отдавалось ледяной дрожью в позвоночнике Али. – Разве не этого ты хотела? Быть лучше? Быть совершенной? Быть любимой?

От этих слов на коже выступили мурашки. Страх нарастал, превращаясь в дикую, необузданную панику. Реальность ускользала, растворялась в этом кошмаре наяву.

Аля резко дёрнула ручку двери за спиной и выскочила в коридор. Холодный воздух ударил в лицо, возвращая к реальности.

– Нет! – закричала она. – Уходи! Исчезни!

Захлопнула дверь, прижалась к ней спиной, словно удерживая невидимых монстров. Сердце колотилось так быстро, что перед глазами плыли черные пятна. Колени подгибались, она сползла на пол, обхватила себя руками. Чувствовала, как дрожь пробегает по всему телу, как холодный пот выступает на коже.

«Что делать?» – эта мысль неудержимо билась в мозгу. – «Кому рассказать? Кто поверит?»

И тут же в голове всплыл ответ: Роман. Он поймет. Он знал о Ткани Снов. Он сновидец. Если кто-то и сможет увидеть её двойника, то это он. Образ Романа возник перед глазами – его голубые глаза, загадочная полуулыбка, способная в один момент наполниться нежностью Ноктюрна и заставить её сердце трепетать. Но сейчас не осталось и следа от окрыляющего счастья, испытанного ею буквально несколько минут назад.

Дрожащими руками Аля достала телефон, открыла мессенджер. Она писала, стирая опечатки, которые появлялись из-за трясущихся пальцев:

«Роман, мне срочно нужна твоя помощь. Пожалуйста, приезжай ко мне скорее. Что-то ужасное произошло. Я не могу это объяснить, но… она здесь. Моя копия из Ткани Снов. Она в моей комнате. Пожалуйста, скажи, что ты можешь приехать».

Палец завис над кнопкой «отправить». Внезапная мысль пронзила сознание: а что, если её двойник мог читать её мысли? Что, если он передаст их Агате? Тогда Прядильщица Снов узнает, что Роман раскрыл ей правду, и… Аля даже не хотела думать, что она сделает с ним. Образ Романа сменился чертами Агаты – её гипнотическая улыбка, глубокие глаза, таящие за собой нечеловеческую жестокость демонического существа.

Но страх был слишком силен, слишком реален. Она нуждалась в помощи, сейчас, немедленно. Она нажала на экран, и сообщение улетело в цифровую пустоту. Сердце сжалось от тревоги и ожидания.

Осторожно поднявшись на ноги, она на цыпочках прошла на кухню, заперла дверь. Руки всё ещё дрожали, она сжала их в кулаки, пытаясь успокоиться. Включила чайник – нужно было что-то делать, чтобы отвлечься, чтобы не сойти с ума от напряжения. Звук закипающей воды казался оглушительным в этой тишине.

Телефон молчал. Сообщение было доставлено, но не прочитано. Аля позвонила Роману – гудки, гудки, голосовая почта. Ещё раз – тот же результат. С каждым неотвеченным звонком паника нарастала.

«Где он? Почему не отвечает? Что, если с ним что-то случилось?»

Взгляд упал на отражение в кухонном окне. На мгновение ей показалось, что она видит там не себя, а свою идеальную версию. Рыжие волосы, зеленые глаза, идеальная кожа. Но это – лишь игра воображения. В реальности она видела бледное, испуганное лицо, спутанные волосы, темные круги под глазами.

«Кто я на самом деле?» – этот вопрос эхом отдавался в голове. – «Та идеальная версия из Ткани Снов или эта испуганная девушка в отражении?»

Чайник щелкнул, выключаясь. Аля механически заварила чай, но запах мяты, обычно успокаивающий, сейчас ощущался чужим и неуместным. Мир вокруг словно потерял четкость, размылся, как старый акварельный рисунок.

Она села за стол, обхватила горячую чашку руками, пытаясь согреться. Но холод шёл изнутри, из самой души. Она чувствовала себя потерянной, одинокой, словно оказалась на границе между двумя мирами – реальным и миром снов.

Телефон по-прежнему молчал. Роман не отвечал. А за дверью кухни, она знала, ждал её двойник – собственная идеальная версия, которая хотела забрать её жизнь. И Аля не знала, хватит ли у неё сил противостоять в одиночку.

С каждой минутой страх становился всё сильнее. Алю начинало тошнить от напряжения. Воображение рисовало ужасные картины: что, если с Романом что-то случилось? Что, если Агата уже узнала и наказала его? Что, если она больше никогда его не увидит?

Пальцы вновь сжали телефон до побелевших костяшек, холодный свет экрана раздражал своей яркостью. Открытый диалог с Романом застыл, будто время остановилось. Никаких сообщений. Никаких «печатает» или «был в сети». Ничего. Пустота пожирала изнутри.

От скрежета в замке входной двери Аля подпрыгнула. Сердце ушло в пятки, рука сама потянулась к ножу на кухонной стойке. Холодная рукоять показалась единственным якорем в расплывающейся реальности. Но затем она услышала знакомый звук ключей, шелест пакетов, и в квартиру вошла мама.

– Аля? – её голос прозвучал, как обычно, слишком бодро. – Ты дома?

Аля выдохнула, отпуская нож. Металл колокольчиком звякнул о столешницу – этот звук вернул её к реальности.

– Да, на кухне, – ответила она, стараясь не выдавать своего испуга. Но слова царапали горло.

Дверь на кухню открылась, вошла мама – в новом деловом костюме, с пакетами продуктов. Как обычно, в образе позитивной женщины с блестящими глазами и неизменной улыбкой на губах. От ее присутствия кухня словно стала теплее, светлее, но тень страха всё ещё сковывала движения Али.

– Ой, а почему ты не в постели? – спросила мама, заметив её. – Тебе лучше? Ты вся дрожишь, что случилось?

Мама поставила пакеты на стол, и Аля почувствовала запах свежего хлеба. Это было так обыденно, так нормально, что на секунду ей показалось: всё произошедшее – просто кошмар. Но аромат лаванды, тонкой струйкой пробивающийся из-под двери её комнаты, напоминал – опасность реальна.

Ей хотелось рассказать маме всё. Выплеснуть этот ужас, поделиться невыносимой ношей. Но как объяснить нормальному, рациональному человеку, что её отражение из снов ожило и преследует её? Мама просто решит, что она сошла с ума, и, может быть, окажется права.

– Ничего, – ответила Аля, стараясь улыбнуться дрожащими губами. – Просто посмотрела страшный фильм, немного напугалась.

– Фильм? – мама подняла бровь. Морщинка между её бровями – признак сомнения, который Аля знала слишком хорошо. – А как же твоя болезнь?

– Мне уже гораздо лучше, – быстро ответила она. Слишком быстро. – Завтра пойду в школу. Просто… просто задремала днем, и мне приснился кошмар. А потом решила отвлечься фильмом, но выбрала какой-то слишком страшный.

Аля опустила глаза, разглядывая трещины на кухонном столе. Тонкие, почти незаметные узоры напоминали паутину. Или разломы в её реальности.

Мама посмотрела с подозрением, но потом её лицо смягчилось. Морщинка разгладилась, уголки губ приподнялись в улыбке.

– Ты всегда была впечатлительной, – она начала разбирать продукты, и шуршание пакетов заполнило тишину. – Помнишь, как в детстве боялась монстров под кроватью? Мне приходилось проверять каждый вечер.

От этого воспоминания стало тепло и страшно одновременно. Тепло – от редкого проявления маминой заботы, страшно – от мысли, что детские страхи оказались не такими уж беспочвенными. Перед глазами мелькнул образ – маленькая Аля, прячущаяся под одеялом, и мама, опускающаяся на колени, чтобы заглянуть под кровать.

Внезапно её осенило.

«А что, если мама тоже сможет увидеть моего двойника? Что, если он реален не только для меня?»

Сердце забилось быстрее, пульс отдавался в висках тяжелыми ударами.

– Мам, – сказала Аля, стараясь, чтобы голос звучал обыденно, – зайдешь на минутку в мою комнату? Я хочу тебе кое-что показать.

Они пошли по коридору, и с каждым шагом страх нарастал. Ковер приглушал шаги, но Але казалось, что они отдаются эхом в тишине квартиры. Её рука дрогнула на дверной ручке, холодный металл обжег кожу. Она сделала глубокий вдох и открыла дверь.

Комната была пуста. Обычная спальня девочки-подростка. Никаких призраков, никаких двойников. Просто стены, кровать, стол, шкаф. Знакомые предметы, привычная обстановка. Всё как всегда, за исключением…

– Что ты хотела показать? – спросила мама, оглядываясь. Лунный свет из окна мягко ложился на её лицо, делая его моложе и даже немного уязвимее.

– Я сняла картину, – Аля указала на пустую стену, где раньше висел её портрет, но теперь осталось только светлое пятно от рамы. – Подумала, может, сделать коллаж из фотографий? Тут как-то пусто стало.

Мама расслабилась, видя такой обыденный повод. Плечи опустились, складка меж бровей исчезла. Аля почувствовала укол вины за свою ложь, но как рассказать правду?

– О, хорошая идея, – откликнулась мама с энтузиазмом. – У меня есть целый альбом с твоими детскими фотографиями. Сейчас принесу, посмотришь.

Она вышла из комнаты, а Аля осталась одна, оглядываясь по сторонам. Воздух казался густым, вязким, словно желе. Каждый вдох требовал усилий.

«Куда исчез мой двойник? Почему мама его не видела? Может, мне действительно всё привиделось?»

Но внутреннее чутьё подсказывало – нет, не привиделось. Он где-то здесь, невидимый, наблюдающий. Аля чувствовала его присутствие в лёгком движении занавески, в тенях по углам, в едва уловимом аромате лаванды. Тень на стене будто шевелилась, принимая очертания женской фигуры, но стоило моргнуть – и наваждение исчезало.

Мама вернулась с альбомом, и они вместе начали просматривать фотографии. Аля старалась участвовать в разговоре, смеяться над забавными снимками, но внутри всё сжималось от страха. Каждую секунду она ожидала, что двойник появится снова, но этого не происходило. По крайней мере, пока мама была рядом.

– Смотри, это ты в первый день в школе в Москве, – мама указала на фотографию маленькой девочки с огромным букетом и бантами в рыжих волосах. – Какая счастливая была! А это на море, помнишь? Ты так боялась воды, а потом не могли тебя вытащить из волн.

Аля смотрела на фотографии и не узнавала себя. Эта счастливая девочка с открытой улыбкой и яркими глазами – неужели это она? Когда она потеряла это сияние? Когда её глаза потускнели, а улыбка стала редким гостем на лице?

– А что с тобой случилось сегодня? – внезапно спросила мама, закрывая альбом. – Ты какая-то… другая.

Её пронзительный взгляд будто заглянул в самую душу. На мгновение Але показалось, что мама видит всё – и её страх, и ложь, и двойника, притаившегося где-то в тенях.

– Да просто температура… – она отвела глаза. – И еще кошмар приснился… он был таким реальным.

– Что тебе приснилось? – голос мамы стал мягче, заботливее.

Аля колебалась. Может, стоило рассказать хотя бы часть правды?

– Мне снилось… что я становлюсь кем-то другим. Кем-то идеальным, но… не собой. И это было страшно, потому что я теряла себя настоящую.

Мама задумчиво посмотрела на неё, потом взяла за руку. Её тёплые, живые пальцы были ещё одним напоминанием о реальности.

– Знаешь, в твоём возрасте это нормально – искать себя, сомневаться, – сказала она. – Я помню, как сама проходила через это. Хотела быть похожей на киноактрис, на популярных девочек в школе.

Её слова коснулись чего-то глубоко внутри Али, но страх был слишком силен, слишком реален, чтобы отступить.

***

Вечером, оставшись одна в своей комнате, она включила все лампы и ночник. Жёлтый свет заливал каждый уголок, отгоняя тени. Они должны были исчезнуть в ярком свете. Аля села на кровать, подтянув колени к груди, вздрагивая от каждого шороха.

Скрип половицы – её сердце замирало. Шелест листьев за окном – она в панике оглядывалась. Телефон по-прежнему молчал. Роман не отвечал, и с каждой минутой росла уверенность – случилось что-то страшное.

Страх сгущался вокруг Али, как туман. Она чувствовала его физически – холодные пальцы, сжимающие горло, тяжесть на груди, мешающую дышать. Во рту пересохло, язык прилип к нёбу. Запах лаванды то появлялся, то исчезал, дразнил, напоминал. Кожей она ощущала несуществующие прикосновения – легкие, как паутина, но оставляющие след из мурашек.

Аля не хотела спать. Боялась закрыть глаза даже на секунду.

«Что, если я снова окажусь на Ткани Снов? Что, если больше никогда не вернусь?»

Но усталость брала своё. Глаза слипались и тяжелели. Сквозь полуприкрытые веки комната расплывалась. В углу двигалась тень, туманная и зыбкая. Она скользила по стене, отделялась от общей темноты, обретала неясные очертания.

Старая кукла на полке вдруг стала зловещей фигурой, наблюдающей за ней. Тиканье часов на тумбочке прозвучало как отсчёт перед чем-то неизбежным. Занавески слабо колыхались от сквозняка, отчего создавалась иллюзия, будто кто-то стоит у окна. Мир привычных вещей становился чужим, враждебным, наполненным скрытыми угрозами.

Спала она или нет? Граница размылась. Сознание плыло, сон уже затягивал в свою пучину, но Аля ещё различала комнату – книжный шкаф с потрёпанными корешками любимых книг, стол, заваленный учебниками и набросками, мольберт в углу.

Тень замерла, словно прислушивалась. В этой неподвижности было что-то неестественное, нечеловеческое – как будто существо из другого мира незаметно пробиралось в комнату. Потом оно сделало неуловимое движение – не к ней, но в её сторону – и растворилось в полумраке. Как чернила в воде, тень распалась на тысячи мельчайших частиц, которые впитались в темноту.

«Просто игра света», – успела подумать Аля, проваливаясь в темноту сна. Но где-то в глубине души знала – это успокаивающая ложь. Её веки тяжелели, мысли замедлялись, и последнее, что она почувствовала перед тем, как окончательно уснуть – легкое прикосновение прохладных пальцев к её лбу.

***

Огромный зал утопал в холодном белом освещении. Свет был не тёплым и уютным, а стерильным и безжизненным, как в морге или операционной. Он не согревал, а, наоборот, обнажал всё вокруг, делая очертания чёткими, почти болезненными. Зеркала, знакомые до боли, вырастали из мраморного пола и окружали Алю лабиринтом отражений. Каждый образ повторялся тысячи раз, растворяясь в бесконечности.

Холодный мраморный пол отзывался эхом под босыми ногами, создавая иллюзию крошечного и бесконечно огромного пространства. В воздухе витали запахи озона и лаванды.

Аля посмотрела на свои руки и одежду. Обычная Аля Кострова. В домашней футболке с выцветшим принтом, в шортах, с растрёпанными рыжими волосами, которые она не расчесала перед сном. Простая шестнадцатилетняя девочка с подростковыми высыпаниями, следами от ручки, веснушками и лишними складками. Не идеальная версия из снов и не прекрасная девушка, которой она становилась в Ткани Снов. Просто напуганная шестнадцатилетняя Аля.

– Почему я здесь? – её дрожащий голос отражался от стен и возвращался жутким эхом. – Ключа больше нет… И почему я выгляжу так?

Голос звучал хрупко, как тонкий лёд. В нём слышались страх и усталость. Усталость от постоянного напряжения, необходимости притворяться нормальной, когда мир рушился.

Зеркала ожили. В их глубинах появились искажённые образы – как фрагменты разорванной картины или кадры из быстро прокручиваемого фильма. Рыжие волосы сияли медным блеском, изящная рука с тонкими пальцами и идеальным маникюром, грациозный изгиб шеи, зелёные глаза, яркие, как самоцветы. Части её идеального воплощения, разрозненные, но узнаваемые. То, чем она никогда не была, но всегда мечтала стать.

Фрагменты начали двигаться. Рука тянулась вперёд, пальцы изгибались, глаза моргали, изучая Алю. Снисходительная улыбка сочилась жалостью, как у взрослых к неразумному ребёнку. Части головоломки стремились соединиться.

Воздух стал тяжёлым, с металлическим привкусом. Лаванда, которая раньше успокаивала, теперь казалась приторной и удушающей. Каждый вдох давался с трудом, будто Аля поднималась на огромную высоту без кислорода.

Она услышала шорохи, шёпот и скрежет. Звуки напоминали судорожные попытки утопающего пробить лёд. С каждой секундой они становились громче, заполняли весь зал, весь мир.

Кожу покалывало от статического электричества, волоски на руках встали дыбом. Холод проникал до костей изнутри, как яд.

Первобытный ужас охватил Алю. Силы, которые невозможно понять или контролировать, парализовали её.

Фрагменты в зеркалах исказились. Прекрасные черты превратились в уродливые маски. Глаза стали чёрными колодцами, в которых что-то шевелилось; улыбка растянулась шире человеческой, обнажая острые зубы. Волосы превратились в извивающихся змей, как у Медузы Горгоны. Существо готовилось ужалить, отравить.

Аля отступила, но зеркала были повсюду. Они множились, заполняя пространство. В каждом из них – новый кошмар: искажённые лица, жуткие образы, тёмные силуэты с красными глазами. Они смотрели на неё, тянули руки и шептали её имя. Их пальцы – длинные, суставчатые, как у насекомых. Голоса – скрипучие, шипящие. Её имя звучало как проклятие.

«Аля… Аля… Аля…»

Шёпот перерос в вой, в скрежет, в мучительный крик сотни глоток. Звук разрывал барабанные перепонки, проникал в мозг, вызывая боль в черепе. В этом хоре звучали разные голоса – низкие и высокие, мужские и женские, старые и молодые. Они говорили на разных языках, но она понимала: они звали её.

Холод пробирал до костей. Аля не могла пошевелиться – не от страха, а потому что тело не слушалось. Не могла кричать – горло сдавило, связки парализовало. Могла только смотреть, как кошмарные фигуры приближались, а границы зеркал истончались, превращаясь в туман и жидкую ртуть.

– Нет! – вырвалось из её груди. Она резко села на кровати. Голос охрип, словно она кричала уже давно.

Сердце бешено колотилось, футболка промокла от пота и прилипла к телу. Волосы были влажными. Во рту пересохло, горло болело.

За окном стояла густая предрассветная чернота. Аля огляделась, хватаясь за знакомые предметы. Книжный шкаф с любимыми книгами, стол с учебниками, ноутбук, стикеры и чашка чая. Бабушкин плед с запахом клубничного шампуня из детства. Всё оставалось на месте. Никаких зеркал, никаких чудовищ. Обычная комната обычной девушки. Безопасная.

Она цеплялась за эту реальность, повторяя: «Это был сон. Просто кошмар. Всё не по-настоящему». Но дрожь не унималась, и в ушах всё ещё звучали голоса.

И вдруг – прикосновение. Тёплая рука коснулась её ладони. Аля резко повернула голову, ожидая увидеть маму, разбуженную её криком.

Но это была не мама.

Перед ней сидела её идеальная версия. От неё исходило мягкое сияние. Изумрудное платье подчёркивало фигуру, которой у Али никогда не было. Она казалась прозрачной, но рука, держащая её, была живой.

– Я здесь, милая. Не бойся, – голос звучал нежно, как колыбельная.

Аля вскрикнула от неожиданности и отдёрнула руку, прижавшись спиной к холодному пластику подоконника. Боль не ощущалась, всё её внимание было сосредоточено на двойнике, сидящем на краю кровати.

В комнате повисла гнетущая атмосфера. Лавандовый аромат от двойника смешался с запахом старых книг, маминых духов и жасминового чая.

– Это сон? – хрипло спросила Аля. Слова царапали горло, голос дрожал от страха и надежды. Она хотела проснуться.

Двойник мягко улыбнулась, словно хищник, играющий с добычей. Её улыбка отражала мечты Али: быть увереннее, красивее, сильнее. Но сейчас старые грезы казались пугающими.

– Я пока не полностью здесь, но я часть тебя, Аля, – сказала она, прикоснувшись к щеке Али. От этого прикосновения Аля вздрогнула. Пальцы двойника были тёплыми, но в них чувствовалась чужая сила.

Аля вскочила с кровати, подбежала к двери и включила свет, разогнавший тени. Сердце бешено колотилось, дыхание сбивалось, голова кружилась.

Двойник осталась на месте, её идеально зелёные глаза внимательно следили за Алей. При свете она стала полупрозрачной, но не менее пугающей.

– Я больше не буду спать, – прошептала Аля. – Никогда.

Её слова прозвучали наивно, но в них сквозило отчаяние.

Аля схватила телефон, чтобы проверить сообщения, и едва не уронила его. Руки дрожали, экран светился холодным голубоватым светом.

От Романа – никаких вестей. Мессенджер показывал, что он не заходил в сеть.

Холод пробежал по спине: что-то ужасное произошло. Должно быть, Прядильщица Снов узнала о них и забрала Романа. Воображение рисовало страшные картины: Роман в тёмной комнате, крики боли, вихрь кошмаров, огонь ада.

– Лучше иди спать, Аля, – мягко сказала двойник, взглянув на часы. – В школу через три часа.

Её голос звучал заботливо, но в нём чувствовалась фальшь.

– Уйди, – прошипела Аля, сжав телефон до боли в пальцах. – Исчезни.

Двойник лишь улыбнулась и растворилась в воздухе, как дым. Но Аля знала, что она где-то рядом, в каждом тёмном углу, в каждой тени, в каждом отражении.

***

Аля не спала до утра. Она сидела, обхватив колени, вздрагивала от малейшего шороха. За окном светлело небо, защебетали птицы. Но новый день не принёс облегчения. Она знала, что двойник вернётся.

Школа встретила Алю привычным гулом. Голоса, смех, шаги. Всё как обычно, но для неё – иначе.

Мир стал туманным. Звуки приглушены, цвета смазаны, всё как сквозь воду. Аля двигалась механически, едва переставляя ноги. Каждый шаг давался с трудом, будто она шла против течения.

У гардероба её ждала Лиза с подругами. Аля заметила их издалека – сбившихся в кучку, поглядывающих в её сторону, хихикающих. Неестественно громкий смех резал слух.

– Смотрите, девочки, наша звезда пришла! – громко воскликнула Лиза, когда Аля подошла. Её голос был полон притворного восхищения и плохо скрытого злорадства.

Несколько учеников обернулись, разглядывая Алю. Кто-то смеялся, кто-то шептался. Она чувствовала на себе их взгляды – любопытные, насмешливые, оценивающие. Но все они скользили по ней, не задевая, словно ее закрыли невидимым щитом.

– Эй, Кострова! А ещё потанцуешь? Мы соскучились! – Даша, лучшая подружка Лизы и в прошлом Полины, протянула телефон с открытым роликом.

На экране возникла Аля. Ещё до всех событий они засняли её на уроке физкультуры и фоном вставили глупую песню, чтобы казалось, будто она танцует. Точнее – неуклюже двигается в такт, вся потная, краснеющая, смущённая, нелепая.

Аля посмотрела на экран и ничего не почувствовала. Ни стыда, ни злости, ни обиды. Словно это не она, а кто-то другой, кто-то чужой и далёкий. Та Аля осталась в прошлом, растворилась в кошмарах и снах.

– У меня нет времени на это, – отмахнулась она почти безразлично. В ее голосе не было ни страха, ни желания оправдаться. И это больше пугало, чем радовало.

– Да ты… – начала Лиза, но Аля уже не слушала. Слова одноклассницы потерялись в шуме коридора, став просто ещё одним незначительным звуком.

Потому что она была здесь. Идеальная копия Али. Стояла у окна в конце коридора, в своём изумрудном платье, притягивающем взгляд. Солнечный свет, проникающий сквозь грязноватые школьные окна, создавал вокруг неё ореол сияния. Но никто не смотрел на неё. Никто не замечал. Только Аля.

Двойник улыбнулся ей, сделал приглашающий жест рукой и исчез за углом.

Аля знала, что это видение. Галлюцинация. Плод её измученного бессонницей и страхом разума. Но не могла не пойти следом. Потому что где-то глубоко внутри теплилась надежда – может быть, двойник знает, как спасти Романа? Может быть, она поможет разобраться во всём этом хаосе?

В пустой рекреации никого не было. Только Аля и её двойник, её кошмар. Фигура двойника казалась более материальной здесь, вдали от людских глаз, словно реальность прогибалась под её присутствием.

– Что тебе нужно? – спросила Аля, стараясь, чтобы голос не дрожал.

– Просто побыть с тобой, – двойник склонила голову набок, этим жестом невольно напомнив хищную птицу. – Разве не для этого ты меня создала?

Её слова ударили точно в цель. Ведь это была правда – Аля мечтала о такой версии себя. Уверенной, красивой, идеальной. Но теперь, когда мечта материализовалась, она казалась искажённой, неправильной.

Звонок на урок прервал их разговор. Резкий, пронзительный звук вернул Алю в реальность школьной жизни. Она поспешила в класс, чувствуя между лопатками пристальный взгляд двойника. Он словно прожигал дыру в её спине, оставлял видимый только ей след.

На математике двойник появился снова. Сидел на подоконнике, положив ногу на ногу, рассматривал свои идеальные ногти. Солнечный свет играл в её рыжих волосах, создавая иллюзию живого огня. Аля старалась не смотреть на неё, сосредоточиться на уравнениях, но это было невозможно. Присутствие двойника затмевало всё остальное.

– Кострова! – голос учительницы математики вернул её к реальности. В тоне слышалось нервное раздражение. – Ты решила уравнение?

– Я… – Аля посмотрела на доску, но цифры плыли перед глазами, складываясь в странные узоры. На секунду ей показалось, что они оживают, начинают двигаться, как в том странном сне. – Нет, извините.

– Тогда не отвлекайся. – В её взгляде учительницы мелькнуло мимолётное понимание и, может быть, сочувствие. Но быстро исчезло за маской строгого педагога. – Продолжим…

В столовой стало ещё хуже. Двойник сидела напротив Али за пустым столом, подперев подбородок рукой. Наблюдала, как она ковырялась в еде, не чувствуя вкуса. Запах школьной столовой ощущался особенно отвратительным рядом с её тонким ароматом лаванды.

– Ты должна есть, Аля, – попросила она с приторной материнской заботой в голосе. – Тебе нужны силы.

От ее слов Аля вздрогнула и случайно задела стакан с водой – он упал и разбился, осколки фонтаном разлетелись по полу.

– Ой, смотрите, Кострова опять привлекает внимание! – крикнул кто-то из Лизиной компании.

Смех, перешёптывания. Аля не обращая на них внимания, принялась собирать осколки дрожащими руками.

– Осторожно, порежешься, – мягко предупредил двойник, и в этот момент острый край стекла впился в палец.

Капля крови упала на пол, смешалась с водой. Аля посмотрела на неё, как завороженная.

На школьном дворе во время перемены она застыла под старым дубом. Ветер не шевелил её волосы, солнечные лучи преломлялись сквозь неё. Она напоминала голограмму или сбой в матрице реальности.

И всё же она была здесь. Смотрела на Алю. Улыбалась этой странной, нечеловеческой улыбкой. Ждала.

***

После окончания урока Мария Сергеевна остановила Алю.

– Аля, задержись на минутку, – голос учительницы прозвучал мягко, но с нотками беспокойства.

Аля кивнула, собирая вещи медленно, без спешки. Её руки двигались словно сами по себе, механически складывая тетради и учебники в рюкзак. Внутри осталась лишь тупая апатия, серая и вязкая, как ноябрьский туман за окном. Ей было всё равно, что ей скажут, какие оценки у неё, какие проблемы с учёбой. Всё это казалось таким мелким, незначительным по сравнению с тем, что происходило в её жизни.

Они прошли в кабинет истории. Знакомый запах старых книг и мела смешивался с цветочным ароматом духов Марии Сергеевны. Сегодня она, обычно формально прохладная, выглядела слишком участливой и даже заботливой, но Але от этого лучше не становилось.

– Присаживайся, – учительница указала на стул у своего стола. – Как твоё здоровье? Ты выглядишь бледной.

Аля опустилась на стул, даже не глядя ей в глаза.

– Нормально, – ответила она совершенно без эмоций. Её отражение в стекле шкафа за спиной учительницы действительно выглядело бледным, почти прозрачным. Тени под глазами напоминали синяки, а рыжие волосы ещё больше потускнели, словно выцвели за одну ночь.

– Аля, – Мария Сергеевна наклонилась ближе, голос стал почти материнским, – я вижу, что что-то происходит. Твои оценки резко упали, ты не участвуешь в уроках, постоянно отвлекаешься.

Аля подняла глаза, готовясь к новой лжи, не испытывая ни капли прежних мук совести. Но слова застряли в горле. За спиной Марии Сергеевны стоял её двойник, изучающий книги на полках. Изумрудное платье казалось неуместно ярким среди пыльных томов по истории. Учительница, конечно, не видела его, но от этого присутствие двойника не становилось менее реальным для Али.

– Я хотела спросить, – слова вырвались прежде, чем она успела подумать, – вы не знаете, что с Романом Ларинским? Его нет уже третий день.

На самом деле, Роман пропал только сегодня, но Аля решила учесть в том числе и дни их маленького совместного бунта.

Мария Сергеевна удивлённо подняла брови. В её взгляде мелькнуло понимание и сочувствие.

– Ах, Роман… – судя по вздоху, она явно устала от вечных прогулов Романа. – Он долго не выходил на связь, но сегодня наконец-то позвонила его мама. Сказала, что они уехали на несколько дней.

Сердце Али пропустило удар, а потом начало колотиться так сильно, что, казалось, Мария Сергеевна должна его слышать.

– Уехали? Куда? – Аля закашлялась, как после долгого крика.

– Не уточнила, – Мария Сергеевна посмотрела на неё внимательно, изучающе. – А что, вы с ним… дружите?

– Да, – Аля сглотнула комок в горле. Слово «дружите» казалось таким неподходящим, таким нелепым и смешным для того, что связывало её и Романа. – Просто беспокоюсь, вдруг с ним случилось что-то.

Ложь далась легко, слишком легко, соскользнула с языка гладкой холодной льдинкой. Впрочем, это было даже не ложью, а скорее полуправдой.

– Аля, – учительница мягко коснулась ее руки, на секунду вернув в реальность. – Я не знаю, что происходит, но если тебе нужна помощь – любая – ты всегда можешь обратиться ко мне. Хорошо?

В это мгновение Але захотелось рассказать ей всё. О снах, о Ткани Снов, о Романе, о своём двойнике. Но она знала, что учительница не поймёт. Не сможет понять.

– Хорошо, – кивнула Аля. – Спасибо. Я… я постараюсь исправить оценки.

– Это не главное, – мягко сказала Мария Сергеевна. – Главное – чтобы ты была в порядке.

Аля вышла из кабинета, чувствуя на себе обеспокоенный взгляд учительницы. За её спиной двойник тихо прикрыл дверь, словно закрывая не просто школьный кабинет, а целую главу жизни Али.

***

Ноябрьский воздух с каждым вдохом обжигал легкие, заставляя Алю морщиться от холода. Школьный двор был пуст и уныл: голые деревья тянулись к серому небу, а пожухлая трава скрипела под ногами, словно напоминая о быстротечности жизни. Ветер пронизывал насквозь, забирался под куртку и холодил шею, как ледяной призрак.

Аля вцепилась в лямки рюкзака, пытаясь осознать услышанное.

«Роман уехал. С Агатой».

Эти слова эхом отдавались в голове, вызывая панику. Куда? Зачем? Она знает? Она что-то сделала с ним?

Вопросы крутились в голове навязчивыми осами. Внезапно стало трудно дышать. Перед глазами появились тёмные пятна, напоминающие чернильные кляксы. Колени подогнулись, словно кто-то вынул из них всю силу. Она схватилась за первую попавшуюся скамейку, чувствуя шершавое дерево под пальцами – единственный якорь в реальности, которая начинала казаться призрачной.

Рядом появился её идеальный двойник. Теперь он выглядел более плотным, реальным. Изумрудное платье колыхалось на несуществующем ветру, а глаза светились безмолвным знанием.

– Где Роман? – крикнула Аля, не замечая, что её голос дрожит. – Ты знаешь.

– Тебе же сказали, что он уехал, – ответил двойник. Его движения были плавными, как у грациозной кошки.

– Куда? – крикнула Аля, и паника сменилась гневом. – Куда он уехал?!

Двойник наклонился к её уху, почти касаясь губами. Его тёплое дыхание только усилило страх.

– Лишь Прядильщице снов это ведомо…

В одной этой фразе Але послышались целое эхо тысячелетий: шорох песка в песочных часах, шелест древних страниц.

Мороз пробежал по коже, явно не от ветра.

– Эй, психичка! С кем ты разговариваешь? – звонкий мальчишеский голос разорвал напряжённую тишину, как камень – зеркальную речную гладь.

Уже знакомые Але Коля и Денис стояли неподалёку, хихикая и показывая на неё пальцами. Их лица выражали злорадное любопытство, а в глазах горел азарт хищников, почуявших слабость добычи. Они снова хотели пойти за ней, надеясь на продолжение зрелища на мосту: сегодня Роман ее не спасет. Но Але было все равно.

– Говорит со своими глюками, – Денис достал телефон, но Аля даже не смотрела на него, словно он был пустым местом.

– Психичка! – казалось, в голосе Коли слышалась нотка зависти, словно он сам хотел бы быть достаточно «психованным», чтобы выделяться не только богатыми родителями.

Аля обернулась на них, но не увидела и не услышала. Они казались нереальными, ненастоящими – просто шумом на фоне, статическими помехами в радиоэфире её сознания.

Мир вокруг терял четкость, будто кто-то перенастроил реальность. Здания, деревья, люди – все стало декорацией в дешевом спектакле. Цвета блекли, звуки приглушались. Реальной оставалась только тревога Али за Романа и жуткое присутствие двойника рядом.

И вдруг она поняла, что должна сделать.

***

Дом Романа выглядел заброшенным. Тёмные окна, пустой балкон, молчаливые соседи – всё вокруг хранило мрачную тайну.

Аля стояла у подъезда, разрываясь между страхом и решимостью. Страх шептал:

«Беги, это место опасно!»

Он сковывал тело, заставлял сердце биться быстрее, мешал свободно дышать. Но решимость твердила:

«Роман в беде, ты должна помочь!»

Решимость победила, но страх не отступил, а просто отошёл на второй план, затаившись в глубине сознания. Аля зашла в подъезд, морщась от знакомого запаха краски. Поднялась на третий этаж, каждый шаг отдавался гулким эхом в пустом пространстве лестничной клетки.

Замерла перед знакомой дверью, вспоминая, как ещё вчера Роман открыл ей, впустив её в свой мир и своё сердце. Его нежная улыбка, тёплый взгляд, прикосновения, поцелуи – всё это казалось теперь таким далёким, как из другой жизни.

Аля нажала на звонок. Долгая, пронзительная трель разнеслась по пустой квартире. Звук показался неестественно громким в окружающей тишине, словно разорвал ткань реальности. Никакого движения внутри, никаких шагов.

Она нажала ещё раз. И ещё. И ещё. Каждый звонок – как крик о помощи, как попытка достучаться сквозь невидимую стену, отделяющую её от Романа.

Пальцы начинали болеть от напряжения, но Аля не останавливалась. Должен был быть кто-то. Должен. Не могли они просто исчезнуть, раствориться в воздухе, не оставив следа.

С каждой секундой ожидания тревога росла. В голове проносились ужасные картины: Роман в беде, Роман пойманный, Роман страдающий. Она видела его глаза, полные боли и страха, слышала его голос, зовущий на помощь. Эти образы были настолько яркими, что на мгновение Аля потеряла связь с реальностью.

– Чего ломишься? – грубый женский вырвал ее из пучины мрачных фантазий и заставил подпрыгнуть.

Полная женщина в домашнем халате стояла на лестничной площадке, недовольно глядя на Алю. Соседка. Её лицо казалось знакомым – кажется, Аля видела её мельком, когда приходила к Роману вчера.

– Я… я ищу Романа… Ларинского, – сказала она, стараясь, чтобы голос звучал нормально. Но неконтролируемая дрожь выдавала волнение.

– Они уехали сегодня утром, – соседка оглядела Алю с головы до ног так подозрительно, будто та собиралась грабить квартиру. – И судя по багажу, надолго.

Внутри у Али всё оборвалось. Слова соседки подтвердили её худшие опасения, и на мгновение ей показалось, что земля уходит из-под ног.

– Куда? – спросила она с отчаянием. – Вы не знаете, куда они уехали?

Соседка раздраженно фыркнула.

– Передо мной они не отчитывались, – она поправила халат, словно защищаясь от настойчивого взгляда Али. – Девочка, иди домой. Придёт твой парень – сам тебе позвонит.

Она ушла, оставив Алю одну в пустом коридоре. Ну, почти одну. Её двойник стоял у окна, глядя на серый ноябрьский пейзаж и по-прежнему загадочно улыбаясь. Он выглядел более реальным, чем всё вокруг, а изумрудное платье ярким пятном выделялось на фоне блеклых стен.

– Ты могла бы мне помочь, – Аля тихо обратилась к двойнику. – Если ты часть меня, ты должна хотеть помочь.

Двойник повернулся к ней, его глаза сверкнули нечеловеческим светом.

– Я могу помочь тебе стать лучше, Аля. Стать совершенной. Стать мной, – он протянул руку, и на мгновение Але показалось, что даже воздух замерцал. – Разве не этого ты всегда хотела?

Аля отшатнулась, покачала головой. Слова двойника всё ещё находили отклик где-то глубоко внутри, но сейчас не время было для этих мыслей.

– Я хочу найти Романа. Я хочу, чтобы всё это прекратилось.

– Прекратилось? – смех двойника зазвенел в пустом подъезде, отразился от стен и разнёсся искажённым эхом. – Но, милая, всё только начинается.

Аля заметила в словах двойника угрозу и обещание одновременно. Она села на ступеньки, чувствуя, как холодный бетон неприятно холодит её ноги через тонкую ткань юбки. Вытащив телефон, она снова набрала сообщение Роману. Пальцы дрожали, но она не сдавалась.

«Роман, ответь, пожалуйста. Я боюсь за тебя. Твоя соседка сказала, что вы уехали. Это правда? Ты в порядке?»

Отправлено. Доставлено. Но не прочитано. Как и все предыдущие сообщения. Экран телефона светился в полумраке подъезда, холодный голубоватый свет резал глаза.

Аля сидела, обхватив колени руками, и смотрела на экран. Вокруг была пустота: сквозняк играл с обрывком старого объявления на стене, приглушённая лампа слабо гудела, а за окном шелестели листья. Идеальная версия, сидевшая рядом, мягко коснулась ее плеча.

– Он не ответит, – произнесла она с ноткой сочувствия, но взгляд оставался ледяным. – Ты же знаешь.

– Нет, – покачала головой Аля. – Нет, я не верю.

Но где-то глубоко внутри она знала, что двойник прав. Роман не ответит. Не сможет ответить. И от этого понимания становилось ещё страшнее.

В голове родилась безумная, отчаянная мысль. Если она не может связаться с Романом, может… Может, стоит написать самой Агате? Спросить прямо. Ведь если соседка говорит, что они уехали, а школа подтверждает это… Но куда? И почему так внезапно?

Сердце колотилось так сильно, что каждый удар отдавался болью в висках. Страх сжимал горло, каждый вдох был мучителен. Писать Агате – прямой путь к опасности. Она Прядильщица снов. Она монстр. Она…

«…единственная, кто точно знает, где Роман».

Дрожащими пальцами Аля открыла контакты. Нашла её номер – остался с тех пор, как она наивно обратилась к Агате на психологическую консультацию, рассчитывая решить сразу все свои проблемы. Номер удалять не стала на случай, если ещё понадобится.

Понадобился. Вот только не с той целью, с какой хотелось бы.

«Здравствуйте, Агата. Это Аля Кострова. Мне сказали, что вы уехали из города. Это правда?»

Палец завис над кнопкой «отправить». Звуки подъезда затихли, время словно замедлилось. Отправить это сообщение – все равно что постучать в дверь логова хищника. Даже её двойник напрягся и посмотрел на неё своим острым, пронзительным взглядом.

Аля отправила сообщение.

Ответ пришёл почти мгновенно, как будто Агата ждала. Как будто знала, что Аля напишет. Экран телефона вспыхнул в полумраке подъезда, и на мгновение Але показалось, что этот свет обжигает глаза, проникает глубже, в самый мозг.

«Здравствуйте, Аля. Рада, что вы написали. Нет, я никуда не уезжала. У меня много клиентов, и я не могу оставить практику. Как продвигается ваша трансформация? Может быть, стоит встретиться снова? Я могу помочь».

Телефон выскользнул из внезапно ослабевших пальцев и глухо упал на бетонный пол. Эхо разнеслось по пустому подъезду, а экран покрылся трещинами, похожими на паутину. Это стало метафорой её разрушающегося мира.

Аля замерла. Она не могла пошевелиться или вдохнуть. Перед глазами темнело, реальность расплывалась, сердце вырывалось из груди.

Если Агата не уезжала, значит… Значит, соседка солгала? Или… или соседка – тоже часть иллюзии? Часть сна? Может, она всё ещё спит, и всё, что происходит – просто кошмар?

Эти мысли вихрем проносились в голове Али, каждая страшнее предыдущей.

А может, она сходит с ума?

Эта мысль пугала больше всего, потому что если это так, то как она могла доверять чему-либо? Как могла быть уверена, что Роман вообще существует? Что её чувства к нему реальны?

Аля подняла разбитый телефон и попыталась включить его. Экран мерцал, как светлячок в ночной темноте. Она увидела сообщение от Агаты, но уже не знала, настоящее ли оно. Ни одно из сообщений, ни этот мир.

– Так и должно быть, – произнесла её копия с мягкой улыбкой. Ее голос прозвучал ближе, как будто она стала реальным человеком. – Границы стираются. Реальности переплетаются.

– Заткнись, – прошептала Аля, вставая. Колени дрожали, так что ей пришлось опереться о стену, чтобы не упасть. – Просто… заткнись.

Она вышла из подъезда на холодный воздух, оставляя осколки своей веры в реальность на бетонных ступенях. Ноябрьский ветер бил в лицо, отчего глаза слезились. Или это слёзы отчаяния? Аля уже не была уверена.

Мир казался декорацией в странном спектакле. Люди проходили мимо, но их лица расплывались, а голоса звучали глухо. Аля шла, куда вели ноги, не разбирая дороги.

***

Зал зеркал встретил Алю пугающей, безжизненной красотой. Она стояла посреди отражения, но вместо своего лица видела мозаику: глаз здесь, губы там, прядь волос, изгиб шеи. Каждый элемент был безупречным, но вместе они создавали нечто жуткое, нечеловеческое.

Части девушки с картины. Девушки, которую создала Аля, а Роман разрушил, пытаясь спасти её от Ткани Снов. Её идеальное «я», которое теперь преследовало Алю, не оставляя покоя ни днём, ни ночью.

– Выпустите меня! – слабо крикнула она в пустоту. – Пожалуйста!

Крик отразился от стен, исказился, вернулся многоголосым шёпотом. Среди этих голосов Аля различила её – Агату. Её шелковый, гипнотический тон, который когда-то успокаивал, а теперь вызывал лишь ужас.

«Всему свое время, милая Аля».

– Чего вы хотите от меня? – голос Али дрожал, слабел, тонул в окружающем шёпоте. Она чувствовала себя маленьким, беспомощным ребёнком в огромном и враждебном мире.

«Ты знаешь. Ты дала обещание».

– Я не хочу быть ей! – закричала Аля, ударяя кулаками по ближайшему зеркалу. Боль пронзила руки, но она едва замечала её. Физическая боль была ничтожной по сравнению с ужасом.

Аля закрыла глаза, пытаясь спрятаться от кошмара. Но даже во тьме она видела существ из зазеркалья, тянущих бесформенные конечности. Она чувствовала их дыхание на коже, слышала шёпот в голове.

И вдруг…

Аля проснулась с криком, застревающим в горле. Рывком села на кровати, сердце бешено колотилось, на лбу выступил холодный пот. Простыня, пропитанная страхом и отчаянием, прилипла к телу.

Её комната. Обычное утро. Солнечный свет пробивался сквозь щель в шторах, рисуя золотую полосу на полу. Всё выглядело таким нормальным, таким обыденным. Но она уже не верила этой нормальности.

И он – её идеальный двойник – сидел в кресле у окна, глядя на неё со спокойной улыбкой. Силуэт четко вырисовывался на фоне утреннего света, похожего на ореол вокруг его фигуры.

– Доброе утро, Аля, – голос копии стал глубже, объёмнее. Ее образ уже не был полупрозрачным – он стал плотным, материальным. Более реальным, чем когда-либо прежде.

Аля сжала одеяло, подтянув его к подбородку. Тонкая ткань не могла защитить её, но запах кондиционера, пропитавший фланель, казался знакомым и привычным. Однако в мире, где реальность сливалась с вымыслом, даже это простое движение вызывало тревогу.

– Чего ты хочешь? – спросила она, глядя на двойника, который поднялся с кровати. Зелёное платье угрожающе зашелестело.

– Я хочу помочь тебе, Аля, – двойник сел на край кровати. От этого обыденного жеста Аля вздрогнула. Он становился всё более реальным.

«Уже не призрак, не тень, а… кто?»

– Отправь меня на бал, – Слова вырвались сами собой, как будто кто-то другой говорил за неё. – Хочу встретить там Ноктюрна.

Двойник улыбнулся. Его глаза вспыхнули пугающими искрами, словно за ними скрывалась целая вселенная тайн и опасностей.

– Ты сама отправишься туда сегодня. Бал скоро начнется.

Что-то жуткое и пророческое в этих словах, в этом тоне вызвало у Али приступ дрожи по всему телу. Она не понимала, что двойник имеет в виду, но чувствовала – это не обещание счастливой встречи. Это угроза. Обещание чего-то неотвратимого, чего-то, что изменит её жизнь навсегда.

Он протянул руку и коснулся её щеки тёплыми и живыми пальцами. Аля отодвинулась, чувствуя, как по коже бегут мурашки.

– Не бойся меня, Аля, – в голосе копии слышалось сочувствие, но не искреннее, а искаженное, как отражение в кривом зеркале. – Я – это ты. Лучшая версия тебя.

– Ты не я, – эти слова дались с трудом, будто она говорила вопреки чьей-то воле. – Ты что-то другое. Что-то… оттуда.

Двойник многозначительно молчал, и это молчание заставляло нервы натянуться сильнее, чем любые слова.

***

Школа казалась нереальной. Коридоры, классы, лица одноклассников – все словно затянуто туманом, изменено, как в полусне.

Аля двигалась на автомате: вставала, когда звенел звонок, садилась, когда нужно, что-то записывала в тетрадь. Но это была не она. Она потерялась где-то далеко и наблюдала за происходящим со стороны, через мутное стекло.

Звуки доносились приглушенно, как сквозь толщу воды. Смех Лизы и её подруг, шепот за спиной, недовольный голос учителя математики – все это едва пробивалось сквозь пелену, окутавшую разум Али.

– Эй, Кострова! – Лиза стояла рядом с её партой, щелкала пальцами перед её лицом. – Ты вообще на этой планете?

Аля взглянула на неё, но увидела не её лицо, а размытое пятно. Голос Лизы звучал словно из другого измерения.

– Да, – ответила Аля механически. – Я здесь.

– Ну конечно, – Лиза закатила глаза. – Совсем поехала.

Она отошла, что-то говоря своим подругам, они смеялись, но Алю это не задевало. Она как будто смотрела кино, где играла актриса, похожая на неё.

Единственное, что казалось реальным в этом размытом мире, – её двойник. Он сидел на подоконнике во время урока литературы, стоял у доски на физике, наблюдал за ней в столовой. Его образ казался четким, ярким, в то время как всё остальное расплывалось.

Запахи школы – мел, пыль, цветы на подоконнике, духи одноклассниц – смешались в искусственный, ненастоящий аромат. Но запах лаванды, исходящий от двойника, пробивался сквозь всё это, яркий, как вспышка.

Даже еда в столовой была безвкусной, как бумага. Аля жевала механически, не чувствуя ничего.

Прикосновения – школьная парта под пальцами, ручка в руке, ткань одежды на коже – всё это ощущалось смутно, как через слой ваты.

Звуки приглушились, словно она погрузилась глубоко под воду. Только голос двойника звучал ясно, четко, пробивался сквозь туман:

– Скоро, Аля. Уже совсем скоро.

Реальность и сон смешались окончательно. Она не могла больше определить, где находится: в обычном мире или на Ткани Снов. Границы истончились, исчезли. Два мира наложились друг на друга, как два слоя прозрачной бумаги, и сквозь обычную школу Аля теперь видела проступающие очертания зала зеркал, темные силуэты, движущиеся по коридорам, искаженные лица учителей и одноклассников.

Она медленно растворялась в этом хаосе и теряла себя. И единственное, что еще держало её на поверхности реальности, – мысль о Романе.

«Я должна найти его. Должна спасти. Должна понять, что происходит».

***

После уроков Аля пошла в городскую библиотеку. Величественное здание в стиле сталинского ампира, с колоннами и широкой лестницей, возвышалось над угрюмыми панельками. Серый камень фасада почти оживал в лучах осеннего солнца, а огромные окна отражали небо, создавая иллюзию, будто здание парит над землей.

Внутри были высокие потолки, старые деревянные стеллажи, запах книг и тишины. Знакомый запах – смесь бумаги, кожаных переплетов и лаванды – всегда успокаивал Алю. Но не сегодня. Сейчас даже это тихое место ощущалось ей враждебным, полным теней и шепотов. Каждый шорох заставлял её вздрагивать, каждая тень казалась живой, готовой в любой момент обрести форму и наброситься.

– Здравствуйте, – обратилась она к библиотекарю, седой женщине с добрыми глазами. – Мне нужны книги о параллельных реальностях и о снах. Не художественные, а… научные. Объясняющие.

Женщина посмотрела на неё поверх очков, и в её долгом взгляде мелькнуло беспокойство. Аля увидела отражение своего измученного лица в глубине её глаз – и сразу же невольно отвернулась.

– Параллельные реальности? – с удивлением переспросила библиотекарь, поправляя слегка съехавшие очки. – Это в разделе фантастики, милочка. Четвертый стеллаж слева.

– Нет, – покачала головой Аля, чувствуя, как внутри нарастало отчаяние. – Мне нужны не фантастические романы. Мне нужны исследования. Теории. Что-то, что объясняет возможность существования других миров. И про сны тоже. Про осознанные сновидения, про… – она запнулась, не зная, как объяснить, – про реальность снов.

Библиотекарь задумчиво посмотрела на неё, будто пытаясь разгадать загадку, которую она собой представляла.

– Ну, у нас есть несколько книг по психологии сновидений, – её голос резко смягчился, словно она успокаивала испуганное животное. – Фрейд, Юнг. Есть современные исследования по нейробиологии сна. А что касается параллельных реальностей… – она вздохнула. – Есть несколько книг по квантовой физике, где эта тема затрагивается, но это очень сложное чтение. Могу предложить «Многомировую интерпретацию квантовой механики» Эверетта. Но, честно говоря, не уверена, что там найдутся ответы на твои вопросы.

– Давайте все, – сказала Аля, чувствуя, как внутри разгоралась отчаянная надежда. – Я посмотрю.

Библиотекарь кивнула и ушла в хранилище. Аля осталась ждать, нервно постукивая пальцами по старой деревянной стойке. От слишком громкого звука в тишине библиотеки она остановилась, боясь привлечь внимание.

– Здесь ты не найдешь ответов, – промурлыкал двойник, внезапно появляясь рядом. – Они не знают о Ткани Снов. О Прядильщице. О настоящей природе реальности.

– Отстань от меня, – прошептала Аля, оглядываясь – не слышит ли кто-то. Её голос дрожал, выдавая страх и отчаяние. – Я должна понять, что происходит.

– Я могу тебе объяснить, – копия наклонилась ближе, и Аля отчетливей почувствовала запах лаванды – тот же, что витал в воздухе библиотеки. – Но ты не готова слушать.

Библиотекарь вернулась со стопкой книг. Двойник Али отступил, но не исчез, а просто отошёл в сторону, продолжая наблюдать.

– Вот, дорогая, – сказала библиотекарь, осторожно выкладывая книги. – «Толкование сновидений» Фрейда, «Человек и его символы» Юнга. И вот эта – «Квантовая реальность» Герберта. Она попроще остальных по физике.

– Спасибо, – поблагодарила Аля, забирая книги. На секунду ей показалось, что она держит не бумагу и картон, а что-то живое, пульсирующее.

Она нашла свободный стол у окна и начала просматривать книги одну за другой. Но слова расплывались перед глазами, формулы и диаграммы сливались в бессмысленные узоры, и Аля просто терялась в лабиринте слов, не понимая ничего из прочитанного. Во всех этих книгах были классические научные подходы, теории, гипотезы. Но ничего о том, как нарисованный портрет может ожить, как можно путешествовать в мир снов, как бороться с существами оттуда. Ничего, что могло бы объяснить происходящее с ней.

Её двойник бродил между стеллажами, иногда останавливаясь у исторических книг, иногда – у детской литературы. Никто, кроме Али, не видел его. Он просто проходил мимо других посетителей, иногда даже сквозь них – и они не замечали ничего.

– Тебе здесь нечего искать, – прошелестела она, возвращаясь к Алиному столу. – Эти книги написаны людьми, которые никогда не видели Ткани Снов.

Аля закрыла последнюю книгу и откинулась на спинку стула. В голове пульсировала мысль, которую я так долго отгоняла:

«Я схожу с ума».

Это объяснило бы все: галлюцинации с двойником, кошмары, ощущение нереальности происходящего. Может быть, она просто больна? Может, ей уже пора к психиатру, а не к психологу и уж тем более – к Агате с ее странными методами?

Но как тогда объяснить исчезновение Романа? Сообщение от Агаты, которая утверждала, что никуда не уезжала? Реальны ли они вообще? Или это все – плод ей воображения?

Внутри нее что-то треснуло и сломалось. Знакомая реальность рассыпалась на фрагменты, как разбитое зеркало.

Аля посмотрела на собственное отражение в окне. Бледное лицо, темные круги под глазами, спутанные волосы. Она едва узнала себя. А за её спиной мелькнул размытый силуэт двойника, более яркий и четкий, чем все вокруг.

Она встала, собрала книги. Двойник растворился, но она всё равно чувствовала его присутствие. Она всегда рядом, всегда наблюдала.

– До свидания, – Аля вернула книги библиотекарю. – Спасибо за помощь.

Женщина посмотрела на неё с беспокойством, но ничего не сказала. Только кивнула, и в её глазах Аля снова заметила отражение собственного страха.

Аля вышла из библиотеки на улицу, где начался первый снег – лёгкий, пушистый и быстро таяющий. В воздухе царила особая свежесть, характерная для первого снегопада, – смесь морозной чистоты и едва уловимого аромата опавших листьев.

Снежинки падали медленно, кружились крошечными балеринами, сверкали в свете фонарей, превращая обычный городской пейзаж в нечто волшебное и нереальное. Каждая снежинка была уникальным кристаллом, хрупким произведением искусства природы.

Аля остановилась на ступенях библиотеки, запрокинула голову, глядя в серое ноябрьское небо. Снежинки падали на лицо, таяли, оставляя мокрые следы, похожие на слезы. От этих холодных прикосновений она наконец-то пробудилась от оцепенения, в котором находилась уже второй день подряд. И всё же мир вокруг по-прежнему был размыт и нечеток, как плохо настроенная фотография. Звуки доносились словно сквозь вату – шум машин, голоса прохожих, музыка из ближайшего кафе. Все это казалось далеким, ненастоящим. Реальность словно отступала, уступая место чему-то иному, неизведанному.

Аля медленно спустилась по ступеням, чувствуя, как холодный воздух обжигал легкие. Ей приходилось делать усилия для каждого шага, словно она двигалась под водой. Ноги казались тяжелыми, непослушными, будто принадлежали кому-то другому.

Тротуар стал скользким от подтаявшего снега. Здания города – старинные кирпичные дома с лепниной, серые панельки, современные здания – все это сливалось в один размытый фон. Только снежинки казались четкими и реальными, словно они были единственным, что по-настоящему существовало в этом мире.

Ей следовало перейти дорогу, чтобы сесть на остановке и дождаться автобуса домой. Она пошла к пешеходному переходу, механически проверяя карманы – цел ли разбитый телефон. Нащупала треснувший экран и невольно вздрогнула, словно один лишь этот сломанный предмет связывал ее с привычным миром.

И вдруг Аля увидела ее – своего идеального двойника – на другой стороне дороги. Она стояла под фонарем, в своем изумрудном платье, которое должно было промокнуть от снега, но оставалось сухим. Ее волосы не шевелились под порывами ветра. Она улыбнулась и подняла руку в приветственном жесте.

Аля застыла, не в силах отвести взгляд. В фигуре и позе двойника было что-то завораживающее, почти гипнотическое. Он казался более реальным, чем все вокруг, – яркое пятно цвета в сером мире.

Светофор переключился на зеленый. Люди вокруг начали переходить дорогу. Но Аля не двигалась, зачарованная видением. Время словно остановилось, и они с двойником оказались в пузыре вне реальности.

Двойник сделал шаг вперед, протянул к ней руки. И что-то в этом жесте, в этой мольбе заставило Алю двинуться к нему без оглядки, словно невидимая нить тянула её, вынуждала забыть о здравом смысле и о самосохранении.

Она не заметила, что светофор уже переключился обратно на красный. Не услышала гудков машин. Не видела ничего, кроме нее – своей идеальной версии, ждущей её. Весь мир сузился до этой фигуры в зеленом платье, до ее протянутых рук, до ее загадочной улыбки.

Визг тормозов прорезал пелену отчуждения. Аля повернула голову и заметила машину – темную, быструю, несущуюся прямо на неё. Реальность ворвалась в её мир с жестокостью и неотвратимостью судьбы.

Время замедлилось. Она заметила, как лицо водителя исказилось в ужасе, рот открылся в крике, но ничего не услышала. Не могла отвести взгляд от яркого света фар. В лобовом стекле видела собственное отражение – маленькую, испуганную девочку, застывшую посреди дороги. В этот момент Аля чувствовала себя беззащитной, уязвимой, словно вся её жизнь была лишь хрупкой иллюзией, готовой разбиться вдребезги.

Удар выбил воздух из легких, подбросил её вверх. На мгновение она словно взлетела, а потом наступила боль – резкая, всепоглощающая, невыносимая. Она пронзила каждую клеточку тела, затмевая все остальные ощущения.

Аля упала на асфальт. Послышался хруст – это ломался её позвоночник. Волна боли прокатилась по телу, от неё потемнело в глазах, но каким-то чудом она осталась в сознании. Каждый нерв кричал, каждая мышца была напряжена до предела.

Аля не могла пошевелиться. Не могла вдохнуть. Во рту появился вкус крови, металлический, солоноватый. Перед глазами плыли темные пятна. Мир вокруг терял четкость, размывался, словно меловая картинка под дождем.

Люди окружили её, кто-то кричал, кто-то звонил в скорую. Их лица были размытыми, незнакомыми, искаженными ужасом. Она слышала их голоса, но не могла разобрать слов. Все звуки сливались в один неразборчивый гул.

Снег продолжал падать, нежно касаясь её лица. Но она больше не чувствовала его холода. Не чувствовала ничего ниже шеи. Только боль. Пульсирующую, обжигающую боль в голове, где-то внутри, глубоко. И одновременно – отстраненное спокойствие, словно часть её уже смирилась с происходящим, приняла неизбежное.

Кто-то взял её за руку. Сквозь туман боли она увидела ее – своего двойника, склонившегося над ней. Он улыбался, но не зло, не торжествующе. Почти с грустью. В его глазах Аля видела отражение своей судьбы, своего будущего – и это пугало её больше, чем боль и кровь.

– Бал скоро начнётся, милая. Не опаздывай, – эти слова были единственным, что осталось среди шума и криков. Двойник говорил мягко, почти ласково, как мать, укладывающая ребенка спать.

Темнота наступала со всех сторон, поглощая свет, звуки, боль. Сознание Али ускользало, растворялось, исчезало. Это напоминало погружение в глубокий сон, но она знала, что это не сон, а что-то большее и необратимое.

Глава 20. Спи, моя радость, усни

Мягкий бархат дивана ласкал кожу, оставляя едва уловимые следы. По телу Али разливалось тепло, как в далёком детстве. Французские окна от пола до потолка, прикрытые тяжелыми портьерами с золотой вышивкой, заливали комнату синеватым светом. В углу, неподалеку от странного растения в глиняном горшке, напоминающего орхидею, стояло зеркало с резной рамой. За ним притаилась лестница, уходящая во тьму; стены пестрели картинами в массивных рамах.

Аля поняла, что уже бывала здесь, когда впервые попала в мир снов.

«Снова. Я снова здесь»

Она подняла руки к лицу. Пальцы были длинными, тонкими, с гладкой фарфоровой кожей. Вместо пижамы – слишком знакомое изумрудное шёлковое платье.

Аля коснулась волос – рыжие локоны жидким золотом заструились между пальцами. Тело наполнилось лёгкостью, будто сама гравитация здесь действовала иначе, и каждое движение превратилось в танец.

«Я снова она. Александра с Ткани Снов».

Сердце сжалось от тоски по себе настоящей: неуклюжей девчонке с вечно спутанными волосами и красными пятнами на коже. Почему в этой идеальной оболочке она чувствовала такую пустоту?

Посмотрев на картины, Аля заметила, что изображения изменились и теперь особенно притягивали взгляд странной символикой. На одной человек падал в бездонную спираль, его тело таяло и сливалось с воронкой. На другой древо с корнями-змеями впивалось в тёмные воды, отражающими не ветви, а скелет с пустыми глазницами. На третьей женщина в маске и с зеркалом смотрела на бесконечный ряд других масок. На четвёртой лестница с символами и кровавыми следами вела в никуда.

«Что это? Предупреждение? Пророчество? Почему картины изменились?»

Во всех образах таилось что-то знакомое. Будто кто-то нарисовал её страхи и желания, её путь сюда. Стены комнаты казались границей её разума. Холодок пробежал по спине.

Где заканчивается реальность и начинается кошмар?

– Александра! Вы вернулись! – Светловолосая девушка в голубом платье впорхнула в комнату, как экзотическая бабочка.

Аля встретила её в первый день. Девушка улыбалась слишком широко, её глаза казались слишком яркими, а движения – искусственными, как у механической куклы. Тревога сжала сердце Али, но она постаралась не показывать этого.

– Вы ещё прекраснее, чем я помню! – прощебетала блондинка, кружась вокруг неё. – Ваши волосы блестят, как листва в закатных лучах! А кожа сияет, как первый снег под луной! Нам нужно поторопиться – бал вот-вот начнётся! Ваше новое платье ждёт вас. Я сшила его специально для вас.

Её голос звучал пусто, механически: должно быть, она повторяла эти слова для каждой новой гостьи. Даже ее синие глаза напоминали осколки льда, в которых отражалась только пустота. Она была лишь оболочкой, манекеном, призраком.

«А я могла стать такой же. Едва не стала. Или уже стала».

Странное спокойствие охватило её, вытесняя страх и неуверенность. Она больше не была той испуганной девочкой, попавшей сюда в поисках спасения. В мире снов она стала другим человеком – решительной, уверенной. И теперь у неё появился шанс воспользоваться этим.

Аля резко встала и схватила блондинку за плечи. Её идеальные пальцы впились в ткань платья. Блондинка слегка вздрогнула, но её улыбка не изменилась. Даже когда Аля сжала пальцы сильнее, причиняя боль, её лицо осталось прежним.

– Где Ноктюрн? – спросила она жестко, глядя прямо в пустые глаза цвета зимнего неба.

Зрачки блондинки на секунду расширились, заполняя радужку чернотой, взгляд стал пугающе пустым. Затем она моргнула и улыбнулась ещё шире, демонстрируя слишком ровные, слишком белые зубы.

– Ноктюрн уже ждёт вас! Не опаздывайте на бал! – произнесла она, словно запрограммированная кукла. – Все ждут только вас, Александра! Вы – звезда сегодняшнего вечера!

Даже интонация не поменялась. Ни страха, ни удивления, ни боли. Только заученная фраза, повторяемая с той же эмоциональной окраской, с теми же паузами, что и в прошлый раз. С тем же пустым восторгом в глазах.

Аля отпустила её, понимая, что ничего не добьётся. Что-то сломалось в этом существе – или, может быть, оно никогда и не было целым. Блондинка продолжала улыбаться и хлопотать вокруг, словно ничего не произошло. Она указала на вещь, разложенную на кровати – лавандовое платье с открытыми плечами и пышной юбкой, украшенное серебряной вышивкой в форме звёздного неба. Когда-то Аля действительно мечтала о таком наряде, но сейчас ей было не до этого.

Аля не стала переодеваться и выбежала из комнаты. За спиной послышался удивленный возглас блондинки, но быстро затих, словно поглощенный плотной тканью.

Аля бежала по коридорам дворца, окруженная картинами, которые пристально наблюдали за ней, поворачивали нарисованные головы вслед. Топот её шагов эхом отражался от высоких потолков, сливался с далекой мелодией вальса из бальной залы. Музыка звучала слишком идеально, слишком правильно, без единой фальшивой ноты. Тяжелый и сладковатый воздух пропитался приторными духами и затхлостью.

– Ноктюрн! – кричала Аля, не заботясь о приличиях этого странного места. – Ноктюрн, где ты?

Элегантные пары в вечерних туалетах оборачивались на её крик, смотрели с легким удивлением, тут же сменяющимся равнодушием. Лица размывались, черты лица с трудом читались, словно всех их не очень умелый художник нарисовал акварелью, а потом провел по рисунку мокрой губкой.

– Бал вот-вот начнется, дорогая, – мимо прошёл пожилой мужчина в строгом фраке. – Не стоит опаздывать. Сегодня особенный вечер.

– Сегодня такая чудесная музыка, – вторила ему дама с бледным пятном и тёмными провалами глаз вместо лица. – Вы же придете? Все ждут только вас.

Аля замедлила шаг, глядя на этих существ с растущим ужасом. Они напоминали актеров в странном спектакле, разыгрывающих одну и ту же сцену снова и снова. Повторяющих одни и те же фразы – с одинаковыми интонациями, с одинаковой пустотой во взгляде.

Их голоса звучали одинаково – мягко, мелодично, без малейшего намека на раздражение или любопытство, будто весь их эмоциональный спектр ограничен умеренной радостью и спокойствием.

Аля остановила молодого человека с тросточкой, лицо которого показалось ей смутно знакомым: она уже встречала его на балу.

– Вы видели Ноктюрна? – она схватила его за руку. – Высокий, темноволосый, обычно держится в тени.

Юноша одарил ее лёгкой улыбкой.

– Думаю, он уже на балу. Как и все мы. Не стоит заставлять его ждать.

– Но вы знаете его? Вы видели его сегодня? – не отступала Аля.

– Бал вот-вот начнется, – повторил он, освобождая руку. – Музыка будет божественной.

Аля попыталась заговорить с другими парами, но все повторилось – вежливые, отстраненные улыбки, одни и те же фразы о бале, о музыке, о том, что не стоит опаздывать. Ни один из них не ответил на ее вопросы о Ноктюрне. Ни один не проявил настоящего интереса к ее словам.

И тогда ее осенило.

Они не могли ответить, потому что не знали. Ее окружали лишь тени, отражения чужих желаний. Безликие слуги Прядильщицы Снов, созданные для поддержания иллюзии идеального мира. Они существовали лишь для того, чтобы такие, как она, чувствовали себя особенными, избранными, красивыми.

И она сама… так отчаянно хотела стать одной из них. Быть красивой, желанной, совершенной – пусть даже ценой собственной жизни и личности. Она заключила сделку, даже не осознавая ее сути. Променяла реальность на красивую ложь.

Как глупо. Как бесконечно глупо.

***

Бальный зал встретил Алю сиянием сотен свечей, отражающихся в хрустальных люстрах и разбрасывающих мириады серебристых осколков света по всему пространству. Узоры на полу блестели, как поверхность замёрзшего озера, отражая танцующие пары и превращая их в размытые силуэты, тонущие в глубине иллюзорного льда.

Аля остановилась у входа, ощущая, как ее сердце болезненно сжимается от этой холодной, идеальной красоты. Где-то глубоко внутри шевельнулось воспоминание о школьных танцах, куда она не решалась ходить, зная, что никто не пригласит «уродину» на вальс. Здесь же, в этом идеальном теле, в этом совершенном платье, она могла бы стать королевой. Раньше она о таком мечтала. А сейчас?

«Почему всё это кажется таким пустым?»

Пары вальсировали в центре зала идеально синхронными движениями. Никто не сбивался с ритма, никто не наступал партнеру на ногу, никто не смеялся над неловкостью – здесь не было места ошибкам и несовершенству. Лица танцующих излучали безмятежное счастье – одинаковое, ледяное, поверхностное.

«Куклы. Все они – просто куклы».

Идеально выверенная музыка заполняла пространство. Каждый аккорд был отточен до совершенства, лишённого души.

– Ноктюрн! – крикнула Аля, перекрывая звуки оркестра. Ее голос эхом разлетелся по залу, отразился от стен, исказился до неузнаваемости.

Но она уже чувствовала – Ноктюрна среди музыкантов явно нет. В его исполнении музыка звучала более живо, трогательно, человечно.

Несколько пар остановились, повернулись к ней. Без всякого удивления или осуждения – только с вежливой улыбкой, словно приклеенной к лицам.

– Бал только начинается, дорогая, – сказал ей проходящий мимо мужчина в серебряной маске, скрывающей верхнюю половину лица. – Ваш кавалер скоро появится. Все всегда появляются вовремя.

– Музыка сегодня особенно прекрасна, – добавила его спутница в платье цвета потускневшей лаванды. – Прядильщица так старалась для нас. Для вас.

При упоминании Прядильщицы Алю пронзил холодный ужас. Она вспомнила огромный пир, странных созданий, уговаривающих её остаться на Ткани Снов, и существо во главе стола – Агату, но более величественную и жуткую, с фигурным чёрным веретеном в руках. И как все гости, включая Розу и Астру, внезапно изменились. Как лица исказились, стали жуткими масками, а голоса зазвучали ужасающим хором, жаждущим смерти неосторожной гостьи.

«Прядильщица Снов… Они все подчиняются ей, как личные марионетки!».

Аля пробиралась сквозь танцующие пары к сцене, где разместился оркестр. Её неровные, сбивчивые шаги были единственным несовершенством в этом идеально отлаженном механизме бала. Пары смотрели на неё изучающе, но не осуждающе, даже слегка снисходительно, как на необычную новую игрушку.

Музыканты играли с закрытыми глазами, их пальцы двигались сами по себе – слишком быстро, слишком точно для человеческих рук. Даже дирижер будто погрузился в транс – палочка взлетала и опускалась в идеальном ритме, но в его движениях не было ни страсти, ни жизни. Просто механические действия с точностью часового механизма.

«Они здесь все мертвы. Или никогда не были живыми».

Оказавшись на сцене, Аля обвела взглядом весь зал. Её глазам предстали сотни гостей, кружащихся в вальсе, статичные группы у стен, ведущие светские беседы, фигуры на балконах, наблюдающие за происходящим внизу. И нигде – ни единого намека на Ноктюрна. Его не было ни среди танцующих, ни среди зрителей, ни среди музыкантов.

Горечь разочарования подступила к горлу. Аля начинала понимать – его здесь нет. И скорее всего, не будет. Он где-то в другом месте, возможно, на другом уровне этой странной реальности. Может быть, в плену у Прядильщицы Снов, как она и боялась.

«Что, если с ним случилось что-то страшное?»

Паника, холодная и острая, осколком льда пронзила сердце. Что, если она опоздала? Что, если Ноктюрн, а точнее – Роман – уже превратился в пустую оболочку, как все остальные? Или хуже – что, если Прядильщица сделала с ним что-то ещё более ужасное?

И тут среди танцующих пар Аля заметила их – две девушки выделялись из общей безликой массы. Астра и Роза. Именно с ними ей удалось по-настоящему поговорить во время последнего визита сюда.

В отличие от жутких созданий, которыми они казались на пиру Прядильщицы, сейчас они выглядели почти… человечными. В их глазах отражались настоящие эмоции, движения выглядели живыми, а не заученными.

Аля вспомнила их разговор, когда они рассказали, что тоже попали сюда ради своих «Ноктюрнов» – так они назвали идеальных возлюбленных, созданных из мечтаний и грёз. И как они намекнули, что не всё в этом мире так идеально, как кажется на первый взгляд. Что за красивой иллюзией скрывается что-то тёмное, древнее и голодное.

«Они знают больше, чем говорят».

Аля спрыгнула со сцены, не заботясь, как это выглядит со стороны. Идеальное платье взметнулось волной изумрудного шелка, обнажая стройные лодыжки. Аля растолкала танцующие пары и пробралась к Астре и Розе. Они танцевали с двумя безликими кавалерами – Аля даже не запомнила их лица, настолько они лишились индивидуальности. Просто тёмные костюмы, просто маски, просто оболочки.

– Астра! Роза! – окликнула их Аля, перекрикивая музыку. – Мне нужно с вами поговорить! Сейчас же!

Они обернулись одновременно, словно две части единого целого. На их лицах отразилось удивление – настоящее, живое, – а затем осознание и… что-то ещё. Облегчение? Страх? Надежда?

Астра остановилась первой, отпустила руку своего кавалера; тот замер, словно выключенный телевизор – всё ещё показывал картинку вежливой улыбки, но уже без смысла или движения.

– Александра? – от её голоса, прозвучавшего сейчас гораздо живее, чем тогда, над ухом Али за столом, что-то дрогнуло в глубине души. – Ты вернулась! Мы думали… мы боялись, что ты уже не сможешь.

Исходящий от неё терпкий аромат фиалок и грозы напомнил Але их первую встречу. Астра улыбнулась, но теперь уголки её губ двигались естественно, не застывали в идеальной форме, как раньше. Она протянула руку, и хотя её пальцы по-прежнему казались призрачными, холодными и слегка влажными, как стекло после дождя, в этом прикосновении ощутилось что-то более настоящее, чем прежде.

– Мы так скучали! – подхватила Роза, подбегая к ним. – Где ты пропадала?

Роза всё так же оставалась хрупкой блондинкой в платье цвета первого снега, а её бледно-голубые глаза всё ещё походили на осколки льда, но теперь взгляд действительно согревал – в нём светилось что-то подлинное, человеческое. От неё по-прежнему сладковато пахло древней библиотекой, но уже не так искусственно.

В их голосах звучала искренняя радость. Живые и выразительные глаза смотрели на Алю с настоящим интересом и заботой. Они отличались от остальных обитателей этого мира. В них осталось что-то человеческое.

Но почему? Что делало их особенными?

– Нам нужно поговорить, – Аля схватила их за руки.

Прохладная и гладкая кожа Астры слегка пульсировала. Пальцы Розы казались хрупкими, но Аля помнила: они могут сжать руку так сильно, что костяшки хрустнут под этим ледяным давлением.

– Прямо сейчас. Нужно уйти отсюда. В сад.

Они переглянулись, и между ними пробежала искра понимания. В коротком взгляде таилось больше смысла и эмоций, чем во всех разговорах с другими обитателями этого мира.

– Конечно, – в глазах Астры вспыхнули крошечные искорки тревоги. – Здесь… небезопасно разговаривать.

– Слишком много ушей у стен, – добавила Роза, нервно перебирая пальцами невидимый край несуществующей скатерти. – И слишком много глаз у зеркал.

Аля вспомнила, как на пиру глаза Розы потемнели, зрачки расширились, поглотили бледно-голубую радужку, пока не стали двумя бездонными колодцами, а голос зазвенел, как разбитый хрусталь. Сейчас Роза стала более настоящей, но что-то подсказывало Але: трансформация может произойти в любой момент.

Их кавалеры так и остались стоять на месте с отсутствующими улыбками, как манекены на витрине магазина. Никто из танцующих пар не обратил внимания на их уход – все продолжали кружиться в идеальном вальсе.

– Следуй за нами, – шепнула Астра, крепче вцепившись в руку Али; её пальцы на этот раз сжались сильнее, почти болезненно, как тогда, за столом. – И что бы ты ни увидела, не останавливайся и не оборачивайся. Здесь всё иначе, чем кажется.

– Особенно сегодня, – в голосе Розы прозвучал смутный страх. – Прядильщица что-то замышляет. Что-то большое. И боюсь, ты – часть её плана.

Они повели Алю через бальный зал к высоким стеклянным дверям в сад. И с каждым шагом музыка становилась тише, а свет тускнел, словно реальность этого места истончалась, обнажая что-то иное под блестящей поверхностью.

Сад встретил их прохладой ночного воздуха и серебристым светом луны. Призрачные яблоки, окруженные ореолами тумана, источали мягкое белое сияние. В воздухе витала неуловимая сладость, как от почти забытого детского воспоминания, всё ещё способного вызвать дрожь в груди.

– Красиво. Слишком красиво, – пробормотала Аля.

Ещё недавно эти яблоки казались ей чудом, волшебством. Она замирала при их виде – дыхание перехватывало от восторга, а пальцы дрожали от желания прикоснуться. Теперь же она видела в них символ этой реальности – ослепительной, но пустой. Плоды без вкуса. Красота без содержания. Совершенство формы, лишённой сути.

Её рука потянулась к ближайшему яблоку. И в этот раз подушечки пальцев встретили лишь холод стекла, а не живую плоть. Ни запаха, ни сладости.

– Фальшивка. Всё здесь – фальшивка, – прошептала она.

Как в старой сказке о райском саде, эти яблоки будто бы обещали знание. Но какой ценой? И что останется, когда наваждение спадёт?

Они сели на мраморную скамью под самым высоким деревом. Полупрозрачные плоды мерцали над ними замёрзшими звёздами. Холод камня пробирал сквозь тонкую ткань платья, и Аля вздрогнула – странно, что даже в этом идеальном мире существовал дискомфорт.

– Как хорошо, что ты вернулась, – Астра снова сжала её руку, отчего по коже пробежали крошечные электрические разряды. – Здесь почти не с кем поговорить по-настоящему.

– И выглядишь ты потрясающе, – Роза окинула Алю восхищённым взглядом. – Это платье тебе невероятно идёт.

– Спасибо, – сдержанно ответила Аля. – Мне нужно знать всё о Прядильщице Снов. Кто она такая?

Их лица изменились мгновенно. Астра побледнела ещё сильнее, а Роза резко выпрямилась; её шея вытянулась, плечи напряглись, а пальцы застыли на складках платья. Они переглянулись, и в этом взгляде было больше смысла, чем в любых словах.

Они боялись. Но кого – её? Или саму Прядильщицу?

– Прядильщица Снов – наша повелительница, – голос Астры стал тише, словно в храме. – Она создала этот мир. Она правит им.

В её глазах мелькнуло тревожное благоговение. Не страх перед врагом, а первобытный трепет перед чем-то непостижимым, как у древних людей перед стихией.

– Она как богиня, – подхватила Роза. – Всемогущая и всевидящая.

Её глаза потемнели, зрачки расширились, как у кошки в темноте.

– Здесь нет ничего, чего бы она не знала, – прошептала она. – Наши мысли, желания… всё принадлежит ей.

Аля вздрогнула, ощущая, как по позвоночнику прокатилась ледяная волна.

– Как она создала всё это? Что было раньше?

В ответ – пустота. Их глаза стали безжизненными, как у рыб, выброшенных на берег.

– Мы не знаем, – наконец произнесла Астра. – Она всегда была. И этот мир тоже.

Она машинально дотронулась до серебряного медальона на шее – звезды с аметистом в центре.

– Это невозможно, – Аля едва сдерживала раздражение. – Всё имеет начало. Может, вы были обычными девушками в реальном мире. Как и я.

«Как и я. Господи, как и я. Я была настоящей».

Роза и Астра снова замолчали. Лица их окрасились мертвенной бледностью. Луна скрылась за облаками, и сад погрузился в вязкую тьму. Музыка из дворца стихла, листья перестали шелестеть; только их дыхание нарушало безмолвие – слишком ровное, слишком неестественное.

Когда свет вернулся, их лица будто постарели. Под глазами Астры пролегли тени, на лице Розы появились тонкие морщинки. Иллюзия дала трещину.

– Где мне найти Прядильщицу? – Аля заметила удивительную решимость в собственном голосе. – Где она живёт?

– Очень далеко, – прошептала Роза, вцепившись в запястье Али с другой стороны. – За пределами сада. За гранью этого мира.

– На самом дне снов, – безучастно добавила Астра. – Там, куда не проникает даже лунный свет.

– Вы когда-нибудь пытались найти её? Сбежать?

Астра отвела взгляд, а Роза отпустила руку Али и снова принялась теребить ткань платья. Вновь загремела музыка из дворца – идеальная, бездушная.

– Сначала… да, – внезапно призналась Астра. – Я пыталась вспомнить.

Она замерла, глаза закатились, и на мгновение её лицо стало пустым. Но всего лишь на мгновение – прежняя глянцевая маска не заставила себя ждать.

– Но зачем менять то, что идеально? – вмешалась Роза. – Здесь красиво. Безопасно. Здесь нет уродства.

Слово «уродство» ударило, как плеть. Всплыла старая, глубокая боль, от которой Аля бежала сюда. Она точно желала уйти от уродства.

Аля взглянула на отражение в ближайшем яблоке – искажённое, расплывчатое… но прекрасное.

«А если настоящей меня больше не осталось?»

– А за уровнями этой реальности – лишь кошмары, – Астра снова коснулась медальона – почти человеческий защитный жест. – Темные, страшные места.

– Роман… то есть Ноктюрн рассказывал мне о других уровнях, – это имя заклинанием нарушило звенящую тишину сада. – Он… сновидец.

– Ноктюрн… – Пальцы Розы замерли на ткани платья, сжались до побелевших костяшек. – Твой Ноктюрн… Сновидец. Приходит и уходит.

– А вы? – Аля внезапно вспомнила разговор с Романом: он как никогда чётко сохранился в её памяти среди размывающихся образов. – Вы тоже были сновидицами?

– Нет, но я хотела ею стать. Искала «три символа надежды в кромешной тьме», – Аля почувствовала, как тяжело дается ей каждое слово. – Так говорила старая легенда. Говорила, что если найти их, можно выйти за пределы этого места. Вернуться… туда, откуда мы пришли.

В её взгляде плескался целый океан невысказанного, непрожитого. Океан историй, которым уже не суждено стать рассказанными, жизни, что никогда не будет прожита.

– И что случилось? – Аля подалась вперед; ее голос дрожал от возбуждения. – Ты нашла их?

«Это мой шанс. Мой путь домой».

– Ничего, – пожала плечами Роза – этот жест выглядел слишком человеческим для её фарфоровой красоты. – Я не смогла ничего сделать. Не нашла ни одного символа. И в конце концов… просто перестала искать.

Она улыбнулась, но теперь в её улыбке Аля видела обречённое смирение.

– И я благодарна прядильщице снов, что у меня ничего не получилось, – голос Розы снова приобрел идеальную мелодичность, характерную для обитателей этого мира. – Теперь я танцую каждый вечер со своим кавалером. Я красива, желанна, любима. Разве это не то, о чем я всегда мечтала?

«Но чего это стоило? Что ты потеряла, обретя все это?»

Горечь подкатила к горлу Али. Это и была та судьба, которую они считали идеальной? Забыть себя, стать оболочкой, красивой куклой с заученными фразами? Чувствовать фальшивое счастье, танцевать в кукольных платьях, не помня, кем ты была раньше?

– Но если бы был способ выбраться отсюда и при этом не потерять себя? – Пальцы Али невольно сжались на коленях, комкая тонкую ткань платья. – Не стать просто куклой для бала?

Астра вздрогнула, словно Аля ударила её. В её глазах-аметистах мелькнуло что-то живое – боль, страх, отголосок человечности. Она снова нервно коснулась медальона на шее.

– Такого способа нет, – сказала она с печальной уверенностью. – Либо принимаешь правила этого мира и становишься его частью, либо…

Она замолчала; ее взгляд блуждал по саду, словно она видела тайную реальность, скрытую за пеленой иллюзий.

– Либо что? – подтолкнула Аля, когда молчание затянулось.

Роза переглянулась с Астрой. Её белоснежные волосы всколыхнулись на несуществующем ветру.

– Либо тебя ждет кошмар, – закончила Астра. – Худший из всех возможных.

«Но есть шанс? Есть возможность?»

Вдруг одно из призрачных яблок упало и разбилось о землю с хрустальным звоном. Но вместо сочной мякоти из него высыпалась эфемерная серебристая пыль, мерцающая в лунном свете. Она поднялась в воздух, закружилась и медленно растворилась, не оставив следа.

– Мне нужно найти Ноктюрна, – Аля решительно поднялась со скамьи. – И прядильщицу снов. Даже если для этого придется пройти через кошмар.

«Даже если для этого придется вспомнить себя настоящую».

Астра и Роза снова обменялись многозначительными молчаливыми взглядами. Сочувствие? Восхищение? Зависть?

– Что это за символы надежды? – спросила Аля, чувствуя, как всё внутри сжимается от страха и возбуждения, словно перед прыжком в неизвестность. – Как их найти?

Роза поджала губы, её взгляд стал отрешенным, словно она вспоминала нечто, давно погребенное в глубинах памяти. Она смотрела сквозь Алю, сквозь яблоневые деревья, сквозь сам воздух – в прошлое, которое, как она утверждала, уже не помнила.

– У каждого они свои, – в её голосе впервые послышалась хрипотца, не характерная ей ранее. – Что-то глубоко личное. Что-то, что может вернуть тебе настоящую силу, настоящую суть.

Астра вздрогнула, словно от холода, хотя ночь была теплой, её пальцы нервно скользнули к медальону и обратно.

Она боялась вспоминать. Боялась даже думать о возможности вспомнить.

– Чтобы понять, какие символы твои, нужно окунуться в кошмары, – Роза наклонилась ближе, и Аля снова ощутила запах старых книг. – Погрузиться в свои страхи, в свои самые темные мысли.

«Страхи. Самые тёмные мысли. То, от чего я бежала всю жизнь».

– Ты… поняла, что нужно искать тебе? – спросила Аля, чувствуя, как предательский холод пробегает по позвоночнику.

– Да, – Роза кивнула, и её лицо на мгновение изменилось, стало старше, изможденнее. Появились морщинки в уголках глаз, тени под скулами, складка между бровей.

Не уродство – просто человечность.

– И едва не исчезла навсегда.

Её голос дрогнул, а пальцы непроизвольно коснулись шеи, словно проверяя, что она все ещё может дышать.

– Меня спасла только прядильщица снов, – продолжила она тише, с неожиданной благодарностью. – Она… вытащила меня из тьмы. Вернула сюда.

Роза сделала глубокий вдох, и её лицо снова стало идеальным; следы усталости и возраста исчезли, словно смытые невидимым дождём. Совершенство вернулось, стерев проблеск человечности.

– И ты стала тем, кто ты сейчас, – закончила Аля за нее. Не вопрос – утверждение. В горле снова возник комок горечи.

Роза не ответила, лишь посмотрела на призрачные яблоки над их головами.

– Даже не думай искать эти символы, – голос Астры зазвенел от напряжения. Холодные, влажные пальцы впились в запястье Али. – Это безумие. Никто ещё не смог противостоять прядильщице снов. Никто.

– И никогда не стоит её ослушиваться, – Роза оглянулась по сторонам, словно боясь, что даже деревья могут подслушивать. – Последствия… могут быть ужасными.

– Ты можешь исчезнуть, – аметистовые радужки Астры потемнели до почти чёрного, зрачки расширились. – Навсегда. Везде.

«Исчезнуть навсегда. Стать ничем».

– Мне нужно найти Ноктюрна, – Аля крепко сжала кулаки. Ногти впились в ладони – боль настоящая, живая. Голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. – Я готова на всё. Даже… исчезнуть.

«Хотя это ложь. Я боюсь исчезнуть больше всего на свете».

Астра и Роза переглянулись с восхищением и ужасом. Они знали, что не смогли бы рискнуть так, как Аля сейчас. Они цеплялись за свои иллюзии, за отблеск совершенства, стоивший им настоящих жизней.

– Как мне попасть туда? – спросила Аля, высвобождаясь из хватки Астры. – В кошмары?

– Нужно уснуть на Ткани Снов, – голос Розы прозвучал твёрже, увереннее. Она не отводила взгляд, смотрела Але прямо в глаза. – Рядом с тем, что пугает тебя больше всего.

– Сон внутри сна, – подхватила Астра, и её голос тоже изменился – стал глубже, человечнее. – Уровень ниже этого.

Она подняла руку, словно хотела прикоснуться к лицу Али, но остановилась, не решаясь.

«Комната с диваном».

Образ всплыл в памяти Али яркой вспышкой. Комната с диваном, обитым алым бархатом. Псише в старинной раме, в котором она впервые увидела своё прекрасное лицо в этом мире. Теперь оно пугало её больше всего – забавно.

– Я знаю такое место, – Аля поднялась со скамьи. Решимость горела внутри, разгоняя страх, придавая силы. – Спасибо вам.

– Не ходи туда, – Астра отчаянно вцепилась в ее руку. – Пожалуйста. Ты не понимаешь… там нет ничего, кроме боли.

Аля посмотрела на них обеих – две прекрасные пленницы в саду иллюзий. Были ли они когда-то такими, как она? Простыми девушками с мечтами и страхами? Что они потеряли, обретя это совершенство?

– Пожалуйста. Просто… забудь, – Роза потянулась к Але, но её рука замерла в воздухе, не коснувшись ее. – Танцуй на балу. Будь счастлива. Смирись.

Але хотелось задать ещё тысячу вопросов, но внезапно она поняла, что больше ничего не узнает – по крайней мере, от них. Их глаза снова затянул туман, будто чья-то невидимая рука опустила занавес между ними. Что-то не давало им говорить дальше. Что-то контролировало их даже сейчас.

«Или кто-то».

– Нет, – решительно выпрямилась Аля. – Никогда.

Она развернулась и побежала обратно к дворцу, не оглядываясь. Платье развевалось за спиной, словно крылья, а сердце едва не вырывалось из груди.

«Беги. Не оглядывайся. Не останавливайся».

Она не хотела видеть их лица – боялась прочитать в них отражение собственного страха. Или, что ещё хуже, отражение собственного будущего – если не найдёт выход, если не узнает правду, если поддастся соблазну забыть всё и просто танцевать, танцевать, танцевать на балу, среди других красивых кукол с пустыми глазами.

Лунный свет заливал сад, превращая каждую каплю росы в крошечную звезду. Музыка из дворца становилась громче, обещала эфемерное счастье, легкость, забвение.

Но теперь она слышала в ней тревожные фальшивые ноты, которые раньше не замечала. Она не манила, а предупреждала.

Впереди сиял болезненно знакомый дворец из стекла и камня, каждое окно пылало мягким золотистым светом. Прекрасный, идеальный, безопасный. Ловушка.

«Я не стану ещё одним призраком в этом идеальном мире. Клянусь».

За спиной остались Роза и Астра – две тени среди светящихся яблонь. Две пленницы собственных желаний.

***

Коридоры дворца казались бесконечным лабиринтом из мрамора, хрусталя и серебра. Они изгибались и петляли, как живые, меняли форму за спиной Али. Музыка бала преследовала её, становилась то громче, то тише. Она бежала, не обращая внимания на других гостей, на их колкие, пронизывающие взгляды.

«Они знают. Они все знают».

Шепот следовал за ней, стелился по полу невидимым туманом, обвивал лодыжки. Тихий, неразборчивый, но настойчивый.

О чем шептались эти прекрасные куклы? О девушке, которая отказалась от правил? О той, что бежит прочь от бала, вместо того чтобы танцевать до рассвета – который никогда не наступит?

Картины словно следили за ней. Тревожные образы оживали, рассказывая свою историю. Мужчина разрывал цепи, но ноги его оставались скованными. Лицо искажалось от боли, вены на руках вздувались, а свобода казалась недостижимой. Женщина смотрела в зеркало и видела чудовище: открытый рот, безмолвный крик, но никто не мог помочь. Ребёнок стоял на краю обрыва, протягивая руку к луне – маленький, хрупкий перед бескрайним ночным небом.

«Это мы. Все пленники этого места».

Она отвернулась и ускорила шаг. Сердце колотилось в груди, отдаваясь в ушах; пальцы похолодели. Образы преследовали её, сплетались в историю, которую она пока не могла понять. Символы и ключи смешались в голове, пока она пыталась найти выход из лабиринта дворца. Каждый поворот коридора сулил свободу, но обманывал. Каждая дверь была знакома, но вела не туда.

«Где я? Куда я иду?»

Паника накатывала волнами, грозила захлестнуть её. Дыхание сбивалось, перед глазами мелькали чёрные точки. Аля остановилась, прижалась к холодной стене. Мрамор пульсировал, как живой, или это кровь стучала в её висках? Она закрыла глаза, сделала глубокий вдох.

«Сосредоточься. Найди дверь. Ту самую дверь».

Наконец, она заметила знакомую дверь из тёмного дерева с изящным узором. Прикоснулась к холодной ручке – металл обжег пальцы. Поверхность двери на мгновение пошла рябью, как отражение в воде, затем стала твёрдой.

Аля толкнула дверь и оказалась в комнате с французскими окнами и бархатным диваном. Лунный свет проходил сквозь тяжелые шторы, отчего создавалась иллюзия сумерек. В воздухе пахло лавандой и старыми книгами. Где-то – вероятно, за лестницей – тикали часы, отсчитывая ничего не значащее здесь время.

Светловолосая девушка вновь встретила её с идеальной, отточенной улыбкой. Золотистые волосы струились по плечам, ни одна прядь не выбивалась.

– Александра, как прошёл бал? – её голос зазвенел колокольчиками. – Вы танцевали? Ноктюрн был там?

Аля ответила той же фальшивой улыбкой. Притворилась, что этот мир реален, что эмоции настоящие, что они всё ещё живы.

– Бал был чудесен, – она постаралась, чтобы голос не дрожал. – Но я очень устала. Не могли бы вы оставить меня одну? Мне нужно отдохнуть.

На мгновение лицо девушки застыло, как воск. Улыбка не покинула лица, но глаза стали пустыми. На долю секунды Аля увидела испуганную девушку в идеальном теле, кричащую из-за стеклянной стены.

«Прости меня. Я не могу спасти всех».

Потом блондинка снова улыбнулась и кивнула.

Механизм вновь запустился, маска вернулась на место.

– Конечно, дорогая! Отдыхайте. Если понадобится что-то еще – просто позовите.

Она выскользнула – а точнее, скорее перетекла, как дым или туман – за дверь. Аля сразу заперлась изнутри. Она не была уверена, что это поможет, если кто-то действительно захочет войти, но почувствовала себя немного спокойнее.

«Ловушка захлопнулась. Теперь только вниз».

Комната казалась меньше, чем Аля помнила – пространство словно сжималось вокруг неё. Тяжелые шторы едва заметно колыхались, хотя окна были закрыты. Тени густели, приобретали форму, готовились ожить. Тиканье часов становилось громче, настойчивее – каждый удар отдавался в висках.

Псише на позолоченных балясинах стояло в углу, словно выжидало подходящего момента, чтобы явить Але образы всех ее кошмаров.

Она опустилась на край дивана, чувствуя под пальцами слишком мягкую бархатную обивку.

Что будет, если уснуть во сне? Что, если она попадет на другой уровень реальности?

И что будет, если она умрет здесь? Исчезнет ли она в реальном мире? Навсегда останется танцевать с тенями в призрачном бальном зале?

«Нет, нет, нет!»

Образы из реальной жизни всплывали в памяти Али, но теперь они помутнели и размылись, словно старые фотографии, залитые водой. Она видела лицо матери – черты расплывались, но волосы отливали той же роскошной рыжиной, что и у Али в идеальном мире. Слышала её голос, слишком бодрый и весёлый, но не могла вспомнить, о чем они говорили в последнюю встречу. Может быть, о её будущем? О её оценках? О глупых комплексах?

Аля вспомнила школьный коридор, полный толпящихся учеников, но лица одноклассников сливались в одно безликое пятно, их голоса – в неразборчивый гул, поднимающийся и опадающий, как волны прибоя.

«Я забываю. Я теряю себя».

Паника холодными пальцами сжала горло. Она перевоплощалась. Становилась частью этого мира. С каждым ударом сердца её настоящее «я» растворялось, уступая место идеальной Александре – красивой, уверенной, но пустой. Скоро от неё настоящей не останется ничего, кроме смутного воспоминания, тающего зыбким туманом.

«Нужно спешить. Пока я ещё помню».

Решившись, Аля поднялась с дивана. Колени дрожали, но каждый шаг становился тверже предыдущего. Она подошла к псише и развернула его резким движением.

Зеркало вспыхнуло от лунного света, проникающего сквозь шторы. В стекле отразился ее идеальный образ – прекрасная девушка с огненными волосами и выразительными глазами. Но каким-то образом она всё равно разглядела настоящую себя, словно второе отражение, призрачное, полупрозрачное. Неуверенную, напуганную девочку, слишком полную и неуклюжую. Девочку с тусклыми волосами и блеклыми глазами, которая всю жизнь боялась своего отражения, но теперь пыталась быть храброй.

«Вот она я. Настоящая».

Зеркальная поверхность пошла рябью и на мгновение стала жидкой, текучей, затем снова затвердела. Отражение дрогнуло, исказилось, слилось с тенями. В глубине стекла мелькнула размытая тёмная фигура. Она наблюдала за Алей из-за барьера между мирами.

Страх сжал горло, но она заставила себя не отворачиваться. Она должна была встретить все кошмары лицом к лицу.

Аля развернула зеркало так, чтобы оно оказалось напротив дивана. Каждое движение отдавалось звоном в голове, словно она нарушала древний запрет. Вернувшись к дивану, она устроилась на бархатной подушке, глядя на своё отражение. Её руки дрожали, но она старалась дышать ровно, глубоко. Тени в углах комнаты удлинялись, искажались, тянулись к ней чёрными щупальцами. Тиканье часов замедлялось и растягивалось. Даже зеркало переставало быть просто отражающей поверхностью – оно превращалось в окно, портал, дверь в иную реальность. И там, по ту сторону стекла, её ждали кошмары.

Закрыв глаза, Аля почувствовала, как сознание начало плыть. Ощущение тела постепенно исчезало, заменяясь невесомостью, словно она растворялась, распадалась на частицы, уносимые невидимым ветром. Последним усилием воли она цеплялась за образ Романа, за ощущение его руки в своей, за звук его голоса.

«Я найду тебя, Роман. Обещаю».

Тьма поглотила её полностью. Она падала. Падала. Падала.

В кошмар.

***

Аля открыла глаза. Комната осталась прежней: тот же диван, та же бархатная обивка, тот же роскошный ковер на полу и столик из красного дерева, тот же запах лаванды и старых книг. Но что-то изменилось. Воздух потяжелел и загустел так, что каждый вдох давался с трудом, а откуда-то доносился тяжелый и сладкий запах, словно аромат гниющих цветов смешался с металлическим привкусом крови.

Французские окна покрылись кружевом серебристой паутины. Сквозь неё пробивался тусклый красноватый свет, как от вечного кровавого заката; толстые нити пульсировали. Шторы висели неподвижно, но Аля чувствовала холодные прикосновения ветра к своей коже.

«Откуда ветер? Здесь же нет выхода».

На туалетном столике здесь появилась незнакомая музыкальная шкатулка. Старинная, покрытая патиной времени, с щербатой крышкой. Шкатулка была закрыта, но оттуда доносилась едва слышная колыбельная из детства:

«Спи, моя радость, усни…»

Искаженная и фальшивая, будто механизм заводили слишком много раз.

«Откуда она знает эту песню? Как она может знать?»

В углу комнаты Аля заметила детский стульчик с облупившейся белой краской и царапинами на ножках. Эта новая деталь настораживала больше всего: там сидела фарфоровая кукла в изумрудно-зелёном платье, точь-в-точь как у нее. Тонкие линии трещин рассекали искусственное лицо, а в пустых глазницах застыла бездна. Кукла безглазо наблюдала за Алей.

Картины на стенах снова изменились: теперь люди с искаженными от ужаса лицами убегали от невидимых преследователей; их тела выворачивались в неестественных позах. Девушка с пальцами-плавниками тонула в тёмной воде, её волосы сплетались с водорослями, а ребёнок потерялся в лесу с искаженными лицами взрослых на деревьях.

Но больше всего пугал тихий, едва различимый шёпот за спиной Али. Она не понимала язык, лишь отдельные слоги складывались в осмысленные фразы.

– Кто здесь? Кто говорит со мной? – она обернулась. Но комната пустовала, разве что кукла чуть повернула голову.

Шепот окутывал Алю. Каждое слово неосязаемо касалось кожи, вызывая мурашки, проникало в голову и сливалось с ее собственными мыслями. Она встала с дивана, чувствуя, как тело сопротивляется. Мышцы напряглись, суставы скрипели, а шаги давались с трудом. Ковёр под ногами пульсировал, словно тысячи крошечных пальцев пытались её удержать.

«Это мой кошмар. Моя реальность. Я контролирую», – попыталась убедить себя Аля.

Но контроля не было. Только страх, тяжелый и вязкий, как смола, заполнял каждую клетку тела. Аля знала его еще с детства – неизвестность, собственная неполноценность, страх остаться одной. Он принимал новую форму, но суть его оставалась неизменной.

Аля подошла к псише и заглянула в зеркало, готовая увидеть собственное искаженное отражение – может быть, постаревшее лицо или свою настоящую полную фигуру, а может, что-то совсем иное, нечеловеческое.

Ничего. Пустое стекло. Оно не отражало ни её, ни комнату за спиной. Только ровная серебристая поверхность, тусклая и безжизненная, как глаза слепца.

Сердце замерло на мгновение, чтобы затем забиться с удвоенной силой. Отражение отсутствовало – словно её не существовало. Словно она призрак, пустота, ничто. Словно она окончательно исчезла из реальности, не оставив даже образа в зеркале.

«Я здесь. Я существую».

Не хотелось, но пришлось прикоснуться к стеклу, чтобы почувствовать хоть что-то, подтвердить собственное существование. Оно оказалось теплым, почти горячим, как кожа больного лихорадкой. И липким, будто покрылось тонким слоем невидимой слизи, которая осталась между пальцами, даже когда она убрала руку. Аля вытерла ладонь о платье, морщась от отвращения и страха.

И нащупала не тонкий шелк, а жесткую, будто грубая бумага, ткань. Более того, платье меняло цвет – из изумрудно-зеленого становилось бледно-серым, безжизненным, как пепел.

Что-то надрывно скрипнуло за спиной – от этого болезненного, неприятного звука свело зубы. Обернувшись, Аля увидела, как крышка музыкальной шкатулки медленно поднялась сама по себе: неужели внутри пряталась невидимая рука? Мелодия стала громче, но при этом еще больше исказилась.

«Спи, моя радость, усни… Глазки скорее сомкни…»

Внутри шкатулки не было ни танцующей балерины, ни традиционного механизма. Вместо этого – крошечная копия комнаты с миниатюрной фигуркой на диване. Она поворачивала голову и смотрела на Алю пустыми глазницами.

Страх комком встал в глотке и мешал дышать. Аля не могла здесь оставаться. Не могла смотреть, как ее кукольная версия медленно вставала с диванчика и начинала двигаться в такт искаженной мелодии, точно повторяя все движения.

«Это нереально. Это всего лишь кошмар».

Но если это кошмар, то слишком осязаемый, слишком подробный, с запахами и текстурами, которые невозможно выдумать. Аля выбежала из комнаты, чувствуя, как платье цеплялось за что-то – возможно, за руки кукол, протянутые из-под дивана. Но оборачиваться и проверять как-то не хотелось.

Рывком она открыла дверь, вылетела в коридор и захлопнула замок; грохот эхом отдался в пустоте.

Прислонившись к двери спиной, Аля попыталась отдышаться, но с каждым вдохом в ее легкие вторгались новые запахи – уже не цветочная гниль, а что-то более глубокое, сырое, похожее на зловоние затопленного подвала.

Коридор дворца растянулся перед глазами, но теперь стал слишком длинным и узким, а потолок словно опустился. На стенах висели те же картины с пугающей символикой – мужчина, разрывающий цепи; женщина перед зеркалом; ребенок, тянущийся к луне. Они следили за ней и поворачивали головы, когда она проходила мимо.

По коридору сновали пары в нарядных платьях и строгих фраках – те же гости, что она видела во дворце раньше. На первый взгляд – все как обычно. Роскошные наряды, драгоценности, сверкающие в свете люстр, учтивые улыбки и светские беседы.

Но что-то было не так. Присмотревшись внимательнее, Аля заметила детали, ускользавшие раньше. Гости перемещались слишком медленно, словно плыли в густом сиропе или тумане. Их конечности двигались с запозданием, как на смазанных фотографиях, а неподвижные, застывшие улыбки приклеились к лицам. Пустые глаза взирали в одну точку.

Свет люстр неестественно мерцал: то вспыхивал слишком ярко, заставляя морщиться и прикрывать глаза, то почти полностью угасал, погружая коридор в сумерки. В таком освещении фигуры гостей превращались в призраков.

И вместо музыки из бального зала слышался тот же мотив из шкатулки – искаженная колыбельная из детства Али. Она доносилась словно отовсюду – из стен, из пола, из самого воздуха. Но сейчас добавился новый элемент – тихий женский голос пел с неправильными интонациями, растягивая некоторые слоги и проглатывая другие.

«В доме всё стихло давно… В погребе, в кухне темно…»

Голос казался знакомым, но Аля не могла вспомнить, где его слышала. Он был выше и мелодичнее, чем у мамы. И в то же время в нем узнавалась наигранная весёлость, скрывающая тоску и раздражение.

«Она здесь. Она ищет меня».

Приглядевшись к проходящим мимо гостям, Аля заметила новые детали. У женщины в голубом платье, похожем на водопад из шелка, на шее выделялось темное пятно, напоминающее ожог. Оно пульсировало и шевелилось, как живое. Слишком длинные и тонкие, как восковые свечи, пальцы мужчины в строгом фраке почти доходили до колен. Юная девушка в розовом платье, кружившаяся на месте, смотрела на Алю глазами разного цвета: один – карий, теплый, живой; а другой – молочно-белый, слепой. Расширенный зрачок не реагировал на свет.

«Они все искажены. Все нереальны».

Картины на стенах снова изменились. Теперь они показывали людей с нечеловеческими чертами. Женщину с размытым цветовым пятном вместо лица, как на испорченной фотографии. Мужчину с просвечивающими сквозь кожу внутренностями – сердце пульсировало в такт колыбельной, легкие раздувались и опадали, кишечник извивался, как клубок змей. Ребенка с неестественной улыбкой – за губами виднелись не зубы, а новый ряд губ, и за ними еще один, и еще.

Весь мир замедлился, словно время растягивалось и деформировалось. Воздух пах медью и гнилью, на языке оседал привкус пепла и соли, как от горелой бумаги, пропитанной слезами.

«Глубже. Я должна идти глубже».

Аля бежала вперед, к бальному залу; искаженная мелодия становилась громче и отчетливее с каждым шагом. Проходящие мимо гости смотрели сквозь нее пустыми глазами – не видели, не узнавали, как призрака или пустое место.

Аля попыталась ухватиться за стену, но ладонь сразу утонула в ней, словно в мягкой глине или тесте. Материал пугающе пульсировал под пальцами. Она отдернула руку, морщась от ужаса и отвращения, но на кончиках пальцев все равно остался серый пепел. Аля вытерла руку о платье, но пепел не стирался – наоборот, растекался чернилами, оставлял серые разводы на ткани и коже.

«Это не просто кошмар. Это воспоминания».

Но чьи? Её? Или этого места? Или самой прядильщицы снов?

Колыбельная звучала громче, настойчивее. Голос теперь не убаюкивал, а звал, манил к себе.

«Сладко мой птенчик живёт: Нет ни тревог, ни забот…»

Звуки искажались, смешивались с шепот, складывались в слова, которые Аля теперь могла разобрать:

«Глубже… Иди глубже… В самое сердце кошмара…»

Это был голос Розы? Или Астры? Или кого-то нового? Он пел отовсюду и ниоткуда, словно сама реальность говорила с ней.

В конце коридора Аля наконец увидела приоткрытые дубовые двери бального зала. Откуда-то тянуло цветами и кровью.

«Иди ко мне, Александра… Иди ко мне, моя прекрасная кукла…»

Этот голос она уже слышала. Голос существа, которое предложило ей сделку, так похожий на её собственный.

Голос девушки, в теле которой она в тот момент находилась.

Страх сковывал движения, но Аля заставила себя идти вперед.

Каждый шаг – борьба с инстинктом самосохранения, требующим бежать, спрятаться, исчезнуть. Но она не могла. Не сейчас, когда оказалась так близко.

– Я не боюсь тебя, – прошептала она в пустоту коридора, не уверенная, услышат ли ее. – Я найду символы надежды. Я найду Романа. И выберусь отсюда.

Она подошла к дверям бального зала, чувствуя, как дрожат колени и немеют пальцы. Музыка стала оглушительной, колыбельная превратилась в похоронный марш, голоса слились в какофонию звуков.

Аля толкнула двери, и они распахнулись с тяжелым скрипом, словно не отворялись сотни лет.

Бальный зал был почти таким же, каким его помнила Аля. Высокий купол, расписанный мифологическими сценами, словно хранил в себе тайны давно ушедших эпох. Хрустальные люстры отбрасывали тысячи бликов, но в этом сиянии не чувствовалось ни капли жизни – оно казалось мертвенным блеском льда под зимним солнцем. Узорчатый мраморный пол блестел в свете свечей, но его красота была обманчива.

Пары, танцующие вальс, двигались слишком медленно, механически и безжизненно. Улыбки застыли, глаза ничего не выражали. Они кружились и кружились, повторяли одни и те же движения в бесконечном танце.

На сцене, где раньше сидел оркестр, теперь стояли десятки музыкальных шкатулок. Все они были открыты, и из каждой доносилась та же самая мелодия детской колыбельной, но каждая играла в своем ритме, с искажениями; от этой фальши болели уши и кружилась голова. Запах духов теперь стал тошнотворно-сладким, как у гниющих фруктов. Свет люстр резал глаза.

Это место было искаженным, неправильным отражением бального зала, словно кто-то взял прекрасную иллюзию и вывернул наизнанку, обнажив все самое страшное, что скрывалось за ней.

– Ноктюрн! – позвала Аля, и её голос прозвучал глухо, как сквозь толщу воды. – Ноктюрн, ты здесь?

Никто не ответил. Танцующие пары продолжали кружиться с застывшими, безжизненными лицами. Из музыкальных шкатулок по-прежнему лилась жуткая мелодия.

«Что я ищу здесь? Какой символ надежды может скрываться в этом месте кошмаров?»

Аля смотрела на танцующие пары, на шкатулки, на искаженные фрески на потолке. Пыталась найти что-то выделяющееся – возможный ключ или подсказку. Но все выглядело одинаково уродливым, одинаково неправильным, словно этот мир появился из самых темных уголков её подсознания, из самых страшных её снов.

Внезапно все музыкальные шкатулки захлопнулись одновременно, Аля даже вздрогнула от этого резкого звука. Мелодия прервалась, и в бальном зале воцарилась жуткая, неестественная тишина. Танцующие пары застыли на месте, словно кто-то нажал кнопку паузы. Их лица все еще улыбались, но глаза… глаза медленно повернулись в сторону Али.

Сердце бешено заколотилось, дыхание перехватило. Казалось, будто воздух стал еще гуще, еще тяжелее. С каждым вдохом в легкие словно проникал жидкий лед. Аля стояла, боясь пошевелиться. Кожа покрылась мурашками, волосы на затылке встали дыбом. Инстинкт кричал об опасности, о необходимости бежать, но тело, застывшее на месте от ужаса, не слушалось.

Люстры над головой начали мерцать – ярче, тусклее, ярче, тусклее – создавая эффект стробоскопа. В этих вспышках лица танцующих пар менялись, становились все менее человеческими. Женщина в розовом платье повернула к Але голову. В свете мерцающих люстр её прекрасное лицо превратилось в кошмар: кожа стянулась, обнажая череп, глазницы опустели, рот расплылся в жуткой улыбке, являя острые, как иглы, зубы. Мужчина рядом с ней тоже изменился. Его шея вытянулась, стала неестественно длинной и тонкой, голова наклонилась под невозможным углом, челюсть отвисла. Пара за парой гости бала превращались в чудовищ из кошмаров. У одних кожа сползала, обнажая мышцы и кости. У других тела искажались, словно отражение в кривом зеркале: конечности удлинялись, головы расплющивались, тела изгибались под невозможными углами.

И все они смотрели на Алю. Все улыбались ужасающими нечеловеческими улыбками. Все медленно, неестественно двигались в её сторону.

Ужас охватил Алю волной такой силы, что она едва могла дышать. В ушах звенело, перед глазами плыли черные пятна. Ноги словно приросли к месту, она не могла сделать и шага.

Юная девушка с длинными косами превратилась в существо с восемью паучьими конечностями, растущими из спины. Пожилой мужчина в строгом фраке обернулся тварью с четырьмя руками и безглазым лицом, покрытым складками кожи.

Каждое преображение было ужаснее предыдущего. Каждое существо словно сошло с жутких полотен художников, изображавших безумие и ночные кошмары. И все они двигались к ней, медленно, неотвратимо, с улыбками на уродливых лицах. Их глаза – красные, желтые, черные, белые – не мигали, не отрывались от Али ни на секунду.

Волна адреналина прорвала оцепенение. Она развернулась и побежала к выходу. Споткнулась, едва не упала, но с неимоверным трудом удержалась на ногах. За спиной слышался шорох, скрежет, хруст – звуки, с которыми двигались монстры. Аля не оглядывалась, боясь того, что могла увидеть. Она пробежала через балкон, добралась до дверей бального зала, распахнула их и замерла от ужаса.

Коридор, ведущий к выходу, тоже кишел чудовищами. Гости бала, теперь превратившиеся в кошмарные пародии на людей, двигались к ней со всех сторон, отрезая путь к спасению. Аля увидела женщину с телом, разорванным пополам; верхняя часть ползла по полу, цепляясь руками. Мужчину с широко открытым зубастым ртом вместо лица. Ребенка с черными провалами вместо глаз, из которых сочилась темная жидкость.

Она закричала, но собственный голос застрял в горле. Кошмары приближались с обеих сторон, загоняя её в угол. Их лица исказились жуткими улыбками, конечности тянулись к ней, готовые схватить, утащить, разорвать на части. Сердце выпрыгивало из груди, легкие горели от недостатка воздуха.

Она попала в ловушку. Монстры окружали её, приближаясь с каждой секундой. Их улыбки становились шире, глаза горели ярче. И Аля догадывалась: они не просто убьют её. Они сделают нечто худшее. Превратят в одного из них – в кошмар, вынужденный вечно танцевать на этом извращённом балу, в этой издевательской пародии на её мечты о красоте и принятии.

Паника захлестнула Алю горячей волной. Она вырвалась из плотного кольца монстров, устремляясь в единственный неперекрытый проход – узкий коридор слева, которого раньше не замечала. Время растягивалось, каждая секунда ощущалась вечностью.

Она бежала, задыхаясь, не разбирая дороги. Каждый шаг причинял боль, будто она ступала по острым осколкам стекла. В голове мелькали обрывки мыслей – неужели это конец? Неужели она так и не увидит больше солнечного света, не почувствует теплого ветра на коже, не услышит голос Ноктюрна?

Коридор сужался, стены сжимались и разжимались в такт её сердцебиению.

Поворот, еще поворот. Лабиринт извивался, как живой. Потолок становился ниже, приходилось пригибаться. Стены покрывались влагой, напоминающей слизь, пульсировали и шептали, словно обладали собственным сознанием.

– Ты никогда не убежишь! Ты часть этого кошмара. Ты сама создала его.

Нет. Нет. Она не слушала. Продолжала бежать, хотя легкие горели огнем, а ноги наливались свинцом. Пот застилал глаза, мешая видеть. Коридор казался бесконечным, как будто она бежала на месте, а декорации вокруг просто сменяли друг друга.

Внезапно коридор оборвался тупиком с огромным, во всю стену, зеркалом. Аля остановилась, уперлась ладонями в холодное стекло. Попыталась отдышаться. И в отражении наконец увидела себя – но не идеальную Александру, а настоящую Алю, толстую, неуклюжую, с красным от бега и страха лицом. Каждая ненавистная складка, каждый дефект кожи, каждый лишний килограмм – все то, от чего она пыталась убежать, создавая свой идеальный образ.

Аля отшатнулась – и отражение сделало то же. Но его лицо расплылось в улыбке.

– Они все смеются над тобой, – прошептало отражение, наклоняясь вперёд, словно готовясь выйти из зеркала. – Над уродиной. Над жалкой толстухой, решившей, что может быть красивой.

Её голос – голос Али – скрежетал несмазанными петлями. Зубы заострились, как у акулы. Глаза наполнились чернотой, зрачки расширились, поглотив радужку.

– Ты никому не нужна, – каждое слово впивалось ядовитым шипом. – Ни там, ни здесь. Никто не будет плакать, когда ты исчезнешь. Никто даже не заметит.

Слова били больнее, чем любые удары. Старые комплексы, старые страхи всплывали из глубин подсознания, обретая форму в этой кошмарной реальности. Каждая насмешка, каждый косой взгляд, каждый шепот за спиной из прошлого всплывал в памяти с болезненной ясностью.

– Неправда! – крикнула Аля, но голос надломился. Эхо разнеслось по лабиринту и исказилось до неузнаваемости, превратившись в жалкое подобие человеческой речи.

– Правда, – кожа отражения начала сползать, обнажая кости и гниющую плоть. – Посмотри на себя. Кто мог бы полюбить… это?

За спиной послышались приближающиеся шаги и скрежет когтей – монстры шли по её следу, Аля чувствовала их каждой клеточкой тела. Холодок ужаса пробежал по позвоночнику. Обернувшись, увидела, что лабиринт изменился, и она даже больше не знала, откуда пришла. Множество коридоров расходились в разные стороны, все одинаково зловещие, все заполненные тенями.

«Символы надежды… Где же они? Почему я не чувствую ни одного?»

Снова коридоры дворца, снова монстры, окружающие со всех сторон. Аля побежала быстрее. Благо, в этом идеальном теле, созданном прядильщицей снов, она могла двигаться с невероятной скоростью и гибкостью. Мышцы наполнились силой, которой никогда не было в реальности, каждое движение было точным и уверенным, словно она всю жизнь тренировалась для этого момента. Адреналин вместе с желанием найти хоть один символ надежды превращал страх в чистую энергию, пульсирующую в венах.

Аля увернулась от цепких рук твари с лицом старухи и телом ребенка – длинные и костлявые пальцы со скрюченными ногтями пронеслись в миллиметре от лица. Проскользнула между ног громадного существа с тремя головами, каждая из которых безостановочно бормотала что-то на неизвестном языке – гортанные звуки, похожие на карканье ворон, смешивались с шипением и щелчками.

Она бежала, почти не касаясь пола, легкая, как перышко. Монстры ревели за спиной, но не могли догнать. Они двигались хаотично и несогласованно – каждый пытался схватить её сам, мешая другим. Они сталкивались, рычали друг на друга, некоторые даже начинали драться между собой, забыв о ней на секунду. Аля слышала, как хрустели кости, как рвалась плоть – они разрывали друг друга на части в безумном стремлении добраться до неё первыми.

Аля узнала знакомый поворот, ведущий к комнате с диваном и псише. Последний рывок – и она распахнула дверь, влетела внутрь и заперлась на ключ, который, к счастью, оказался в замке. Щелчок замка показался оглушительным в окружающем безмолвии.

Тишина обрушилась так внезапно, что в ушах зазвенело. Сердце колотилось, как сумасшедшее, в горле пересохло, легкие горели от напряжения. Аля прислонилась спиной к двери, пытаясь восстановить дыхание. Ноги дрожали от усталости и пережитого страха, руки покрылись холодным потом, а из трещинок на искусанных губах сочилась кровь.

А потом – скрежет. Медленный, методичный звук когтей, царапающих дерево, ворвался в зловещее безмолвие, словно кто-то провел металлическими спицами по школьной доске. От этого звука свело зубы. Каждая царапина словно оставляла след не на двери, а прямо в душе, разрывая ее на части.

Аля попятилась от двери, прижимая руки к груди. В горле пересыхало, к глазам подступали слезы – не столько от страха, сколько от осознания своего одиночества в этом кошмаре. Если бы Ноктюрн был здесь сейчас, если бы держал за руку, все вышло бы иначе. С ним она всегда чувствовала себя в безопасности.

Скрежет внезапно прекратился. Снова наступила тишина, еще более жуткая, чем прежде.

Секунды ползли как часы.

«Что они задумали? Почему прекратили? Может, ушли искать другой вход? Или готовятся выбить дверь?»

А затем – крик. Душераздирающий, нечеловеческий вопль боли и ужаса разрушил безмолвие. Кто-то – или что-то – страдало там, за дверью, страдало невыносимо. В этом крике было столько боли, столько отчаяния, что на секунду Аля забыла о своем страхе, охваченная состраданием к неизвестному.

«Кто это? Сновидец, пойманный в ловушку этого кошмара? Или одно из чудовищ, на которое напали свои же?»

Аля зажала уши, но крик проникал через пальцы, через кожу, прямо в мозг. Он длился, казалось, целую вечность, хотя на самом деле прошло не больше минуты. В этом звуке она слышала эхо собственных прошлых страданий: отчаяние маленького ребенка после смерти бабушки, боль от предательства друзей в школе, унижение от насмешек над её весом, муки от неразделенной любви. Все эти чувства словно слились в едином вопле и усилились до невыносимости.

Потом крик оборвался. Аля на секунду подумала, что оглохла; плотная, осязаемая тишина болезненно сдавила барабанные перепонки.

Но вот снова заиграла музыкальная шкатулка. Та же детская колыбельная теперь казалась насмешкой, зловещим напоминанием о цене за красоту. Ноты, когда-то дарившие утешение, теперь звучали как издевательство, как садистская пытка. Аля вспомнила, как мама включала эту мелодию, укладывая её спать. Как она засыпала, чувствуя себя любимой и защищенной. Теперь эти воспоминания принадлежали другой жизни, другому человеку – который скоро исчезнет во всех мирах и вселенных, как будто и не рождался.

Монстры нашли свою жертву. Кого-то другого, менее удачливого, чем она. И теперь праздновали победу под звуки шкатулки. Аля представила, что они делают с несчастным – рвут на части? Пожирают? Трансформируют в одного из них? Чувство вины наполнило сердце – возможно, она могла спасти этого человека, если бы не убегала, думая только о себе.

Но она знала – они не ушли. Они ждали, караулили, готовые броситься в ту секунду, когда она выйдет за дверь. А может, и не ждали – может, просто разрывали на части бедную жертву. Аля чувствовала их жажду её плоти и души. Они были терпеливы и не спешили, ибо знали, что рано или поздно ей придется выйти.

Аля обвела взглядом комнату. Она оставалась всё той же – музыкальная шкатулка на столике, странное растение, похожее на орхидею, кукла в углу, тяжелые шторы на окнах, бархатный диван и псише. Но каждый из этих предметов таил в себе скрытую угрозу. Кукла следила за ней стеклянными глазами, шторы и лепестки растения колыхались без ветра, диван напоминал открытый гроб, а зеркало… об этом Але даже не хотелось думать.

Внутри появилось ощущение, что она должна идти дальше. Глубже. В самую суть этого кошмара. Что убегать бессмысленно – монстры найдут её везде, куда бы она ни бежала. Единственный выход – это погрузиться еще глубже, найти источник кошмара и уничтожить его. Похожее чувство Аля испытывала в детстве, когда знала, что в шкафу что-то есть, и единственный способ избавиться от страха – это открыть дверцу и посмотреть.

Музыкальная шкатулка играла всё тише и медленнее. Её мелодия обволакивала сознание, убаюкивала, затягивала в трясину. С каждой нотой веки тяжелели, а мысли путались. Аля понимала, что это ловушка, но не могла сопротивляться. Какая-то часть её хотела поддаться, хотела узнать, что ждет на самом дне кошмара. И найти символы надежды, которых не оказалось на этом проклятом балу. Хотя бы один.

Аля подошла к дивану, легла и закрыла глаза, ощущая, как бархат приятно холодит разгоряченную кожу. Шкатулка продолжала играть колыбельную из её детства, песню её матери.

– Мама, помоги мне сейчас, – прошептала Аля, но знала, что мать не услышит.

Сознание поплыло, погружаясь в еще более глубокий сон внутри сна. Появилось ощущение падения – словно почва ушла из-под ног, и она полетела в бесконечный мрак.

Тьма сгустилась, обволокла, поглотила. И Аля позволила ей это. Позволила себе упасть еще глубже, туда, где, возможно, таились ответы на все вопросы и символы надежды. Или гибель.

Глава 21. Символы надежды

Аля открыла глаза.

Не в комнате с диваном и псише. Не во дворце с зеркальными потолками и бесконечными отражениями. Перед ней раскинулась обыденная русская деревня – покосившиеся избы с резными наличниками, пыльная дорога, колодец с журавлём. Подсолнухи в палисадниках, будто вырванные из детской книжки, выглядели слишком ярко, слишком правильно.

Но Аля никогда не жила в деревне.

Москва, Зимнеградск – серые подъезды, вечно спешащие родители, потрёпанные обои в цветочек. Откуда эти воспоминания? Чужие? Её собственные, но забытые?

Жители сновали по своим делам, словно заведённые куклы.

«Что-то не так».

Женщина развешивала бельё плавными, механичными движениями, будто её конечности крепились на невидимых шарнирах. Её пальцы – длинные, тонкие, шесть на каждой руке – цепко перебирали ткань, испещрённую кровавыми пятнами.

– Как красиво, – прошептала Аля, но ее голос прозвучал неестественно, чуждо. В нем не осталось даже уже привычной мелодичности идеального образа – только бесплотная, безэмоциональная пустота.

Мужчина у забора вбивал гвозди. Не молотком, нет – голым кулаком.

Удар. Треск кости. Удар. Хруст.

Он улыбнулся.

Дети вокруг бегали на четвереньках, как животные; их спины выгибались неестественно, словно под кожей скрывались дополнительные суставы. Их смех – не детский, а слишком высокий, пронзительный, почти истеричный – резал тишину невидимыми лезвиями.

– Играй с нами! – кричали они хором, но в их голосах не было веселья. Только глумливая радость – они явно уже знали, чем закончится эта игра.

Аля почувствовала, как воздух густеет, наполняясь сладковатым запахом гнили – как в подъезде бабушкиного дома, где когда-то нашли мертвого кота. Тяжёлым. Удушающим. Каждый вдох обжигал лёгкие испарениями от разлагающейся плоти.

– Это не может быть реальным… – прошептала она, но слова безмолвно повисли в пустоте.

Аля замерла – лепестки подсолнухов, будто выкрашенные кровью, повернулись к ней, а не к солнцу. Вместо чёрных сердцевин у них оказались не семечки, а крошечные глаза, которые моргали в такт её дыханию.

– Они ждут тебя, – прошептал знакомый бесплотный женский голос.

Она резко обернулась. Никого.

Но голос не исчез – он стелился по земле, обвивал ноги, проникал под кожу:

– Ты должна быть с нами.

Небо над деревней было неестественно красным, словно раскаленный металл. По нему плыли облака в форме испуганных лиц, застывших в вечном беззвучном крике.

– Мы все здесь, – не унимался голос, и Аля почувствовала, как страх сжал её грудь.

Земля под ногами пульсировала, словно она шагала по живой, дышащей плоти. Каждый шаг отзывался глухим стоном.

– Найди нас, – прошептало нечто, и Аля поняла, что это не просто деревня, а очередное место, где страх и боль становились реальностью. Очередной уровень кошмаров.

Паника волной нарастала внутри. Следовало найти кого-то нормального, кого-то, кто объяснил бы, что происходит.

У ближайшего дома она увидела пожилого мужчину. Он копался в огороде, собирал картошку – вроде бы обычный дедушка в выцветшей рубахе и соломенной шляпе. Казался нормальным. Человечным.

– Извините, – голос Али прозвучал неестественно громко в гнетущей тишине. – Можете сказать, что это за деревня?

Мужчина замер. Медленно, слишком медленно выпрямился. Повернулся.

Под соломенной шляпой оказалось обычное морщинистое лицо, обветренная кожа, седая щетина. Но вместо глаз зияли пустые глазницы. Не просто слепые, а именно пустые, впавшие, словно кто-то выскоблил глазные яблоки ложкой.

– Добро пожаловать домой, девочка, – в беззубом рту копошилось что-то белое, извивающееся. – Мы ждали тебя.

Крик застрял у Али в горле. Она бросилась прочь, не разбирая дороги. Лишь бы подальше от этого существа, от его ласкового, отеческого голоса и черных глаз.

Дома оживали – в окнах мелькали тени со слишком длинными руками, с перевёрнутыми наизнанку лицами. Колодец булькал чёрной жижей, пузыри лопались с мокрым чавканьем, выпуская облачка гнилостного газа.

– Этого не может быть, – прошептала Аля, но паника уже охватила её.

Собака, лежавшая у крыльца одного из домов, подняла голову, показывая человеческое лицо с пустыми глазницами, как у старика. Она улыбнулась человеческими зубами, слишком белыми и острыми.

– Играй с нами, – прошептала она, и Аля почувствовала, как страх охватывает её с головой.

Паника нарастала, превращаясь в настоящий ужас, перекрывавший дыхание.

«Почему я здесь? Чей это кошмар? Что эти видения пытаются сказать мне?»

Внезапно тишину разорвал рев авиационных двигателей.

Аля вскинула голову – над деревней, почти касаясь крыш, проносились военные самолёты. Старые, покорёженные временем, словно сошедшие с пожелтевших страниц учебников истории. Их грохот заполнил всё – он вдавливался в череп, заставляя зубы ныть.

Жители деревни взвыли, словно пробудившись от транса. Они метались, как тараканы под внезапно зажжённым светом. Одни бежали на четвереньках, и их спины неестественно выгибались, а суставы хрустели под кожей. Другие растворялись в воздухе, оставляя после себя чёрную сажу, которая оседала на землю мертвыми хлопьями.

Грохот.

Земля вздыбилась фонтанами грязи. Снаряды рвались рядом, обдавая жаром – Аля почувствовала, как осколки царапают щёку, оставляя тонкие кровавые дорожки. Звуки бомбёжки смешивались с нечеловеческими воплями, и она поняла:

Это не её кошмар.

Это чужая боль. Чужой страх. Память, которой у неё не должно быть, но которая въелась в коллективное бессознательное, как ржавчина в старую рану.

– Спасите! – закричала она, но никто ее не услышал.

Аля побежала, спотыкаясь о развороченные снарядами камни; лёгкие горели от едкого дыма и словно наполнялись раскалённым металлом. Воздух густел, насыщался гарью горящих домов и чем-то ещё, более ужасным, чем просто дым. Смрад горящей плоти, сладковатый и тошнотворный, въедался в ноздри, прилипал к нёбу и оседал на языке липкой плёнкой.

Крики позади становились тише, будто кто-то медленно закручивал кран. Или это её собственный разум вырезал самые страшные звуки, оставляя лишь глухой гул – последний рубеж защиты перед безумием.

Вырвавшись за околицу, она замерла, охваченная новым ужасом.

Поле.

Бескрайнее, расползшееся до самого горизонта, как кровточащая язва на теле земли. И всё оно было усеяно трупами, которые даже смерть не смогла сделать безликими.

Солдаты в выцветших от крови и грязи мундирах застыли в последних судорогах. Их лица, искажённые предсмертными гримасами, казалось, всё ещё кричали в немом отчаянии. Некоторые шевелились, будто сама смерть, издеваясь над ними, оставила клочки сознания барахтаться в изуродованных телах.

Аля сделала шаг – и земля под ногами зачавкала, как живая.

Это оказалась не земля.

Месиво из грязи, крови, осколков костей и чего-то ещё – оно пульсировало под её ступнями, обволакивало туфли, засасывало их с мокрым чмокающим звуком, будто пыталось поглотить и её, сделать ещё одним элементом кошмарного пейзажа.

Запах.

Он обрушился на неё новой волной, проникая в ноздри, впитываясь в кожу, пропитывая одежду.

Кровь – медная, резкая, с привкусом ржавых монет на языке.

Порох – едкий, горький, разъедающий слизистую.

Разложение – сладковатое, тяжёлое, с нотками испорченного мяса и чёрной плесени.

Этот смрадный коктейль висел в воздухе осязаемой пеленой, прилипал к ресницам, застревал в волосах. Аля чувствовала его даже сквозь закрытые веки – он проникал в неё, становился частью её самой.

Небо над полем было не красным, как над деревней, а свинцово-серым, низким, давящим. Сквозь рваные, как старые бинты, облака глядели не звёзды, а огромные, бездонные глаза без век. Они скользили по полю боя с холодным любопытством учёного. Ни капли сочувствия – только бесчеловечный интерес.

Аля брела вперёд, потому что вернуться в пылающую деревню – значило принять гибель от огня вместо смерти от отчаяния.

Каждый шаг давался с неимоверным трудом – ноги вязли в кровавой трясине, руки дрожали от усталости и шока, веки слипались от едкого дыма и слёз.

Хотелось зажмуриться.

Но она не могла.

Её взгляд против воли цеплялся за кошмарные детали, выхватывая их из кровавого тумана.

Молодой солдат, почти мальчик, с разорванным животом сжимал в окровавленных пальцах фотографию – девушка в белом платье улыбалась с пожелтевшего картона, её глаза сияли надеждой, которой уже не осталось в этом мире. Офицер с оторванной челюстью смотрел на Алю с немым вопросом: «За что?»

Его пальцы впились в землю, словно после смерти он пытался отползти, спастись – но война не отпускала даже своих мёртвых. Санитар прижимал к груди изорванную сумку с красным крестом; его губы шевелились, беззвучно повторяя имя того, кого не успел спасти.

Они все были мертвы.

Но казались живее живых.

Словно смерть была лишь паузой, мигом затишья в вечной буре насилия, а не концом.

– Помогите! – снова крикнула Аля, но её голос потерялся в рёве артиллерии, хрипах умирающих, гуле приближающихся самолётов.

Никто не ответил.

Только ветер донёс обрывки чьих-то последних слов, смешавшихся с грохотом взрывов.

– Почему? – слёзы, горячие и солёные, обожгли ей щёки и оставили на коже мокрые линии, похожие на следы дождя на грязном стекле.

«А может, эти кошмары – не просто образы?

Может, они – зеркала, отражающие тьму, что дремлет в каждом из нас? Тьму, которую запирают в самых тёмных уголках сознания, притворяясь, что её не существует? Но которая вырывается наружу, когда мир сходит с ума, заливая всё вокруг кровью и болью».

Мрак сгущался.

Буквально.

Небо темнело на глазах, будто невидимый великан медленно закрывал ладонью последний источник света. Звуки стихали – даже стоны раненых, даже хрипы умирающих. Наступала тишина, тяжёлая и зловещая, как предсмертный вздох.

Холод.

Он пробирался до самых костей. Нет, не физический холод – ощущение абсолютного одиночества, брошенности, ненужности. Как будто весь мир уже умер, а она осталась одна, забытая даже собственной тенью.

– Есть ли здесь хоть искра надежды?

Но в ответ – тишина, глухая, безжалостная.

Должно быть что-то. Символ. Знак. Хоть что-то, способное вытащить её из этого ада.

«Символы надежды. Где же они? Может, в этом месте совсем не осталось надежды, а лишь кромешный мрак?»

Аля всмотрелась в тьму, сощурилась, напрягла зрение – и заметила, как нечто мерцает вдали.

Свет.

Огонь.

Или ей только показалось?

Она поползла вперёд, цепляясь за землю, впиваясь пальцами в липкую грязь, которая чавкала под её ладонями, будто живая.

Тела.

Она спотыкалась о них, чувствуя под пальцами холодную кожу, рваную ткань мундиров, осколки костей.

Что-то твёрдое – гильза? Кость?

Её идеальные ногти сломались, оставив кровавые заусенцы, но Аля почти не чувствовала боли.

Внезапно – выстрел. Не отдалённый, как раньше.

Близкий. Оглушительный.

Они стреляли в неё.

Но кто – они?

Аля не успела обернуться.

Боль. Резкая, обжигающая, как раскалённый гвоздь, вогнанный в спину. Воздух вырвало из лёгких. Аля рухнула на колени, чувствуя, как что-то тёплое и липкое расползается по спине, пропитывая роскошное изумрудное платье, стекая по бокам тонкими ручейками.

Кровь.

Её кровь.

Рот наполнился металлическим привкусом – она сплюнула, и чёрная в этом мраке жидкость закапала на землю.

Руки дрожали, не слушались. Пальцы утопали в грязи, холодной, вязкой, как болотная трясина.

– Я не могу сдаться…

Но куда идти?

Как выбраться?

Мир начал вращаться, расплываться по краям, как старая плёнка, которую зажевали в проекторе.

Звуки становились глуше, будто доносились сквозь толщу воды.

«Холодно.

Так холодно.

И одиноко».

– Роман… Помоги!

Но тьма уже накрывала её чёрным одеялом, затягивалп в небытие, в то место, где боль наконец прекратится.

***

Аля распахнула глаза – и увидела себя.

Бесконечное множество собственных отражений в зеркалах злосчастного зала, где даже стены дышали её страхами, а потолок растворялся в чёрной бездне. Здесь она впервые увидела свой оживший идеальный образ. Здесь заключила страшную сделку и продала свою жизнь и личность за красивую обёртку.

Она поднялась с пола, ощупывая спину дрожащими пальцами.

Раны не было.

Ни крови, ни боли – осталось только фантомное жжение, будто призрачная игла всё ещё торчала в позвоночнике.

И тогда она заметила.

В зеркалах отражалась не идеальная Александра – не высокая, стройная девушка с огненными волосами и скульптурными чертами.

Там стояла настоящая Аля.

Полная. Неуклюжая. С блёклыми прядями волос, одутловатым лицом и высыпаниями. В мешковатой футболке, скрывающей ненавистные складки на животе, и джинсах, которые впивались в бёдра, оставляя красные полосы.

Сутулые плечи. Потухший взгляд. Дрожащие губы.

– Уродина…

Слово ножом резануло по сознанию, отчего Аля даже почувствовала почти физическую боль. Но это было не просто отражение.

За стеклом шевелился целый мир – её прошлая жизнь, размытая, будто сквозь запотевшее окно.

Аля видела квартиру в Зимнеградске – ту самую, с желтеющими от времени обоями и залитыми дождём окнами. Ту самую квартиру, которую мать украшала яркими вещами и безделушками, чтобы она выглядела «веселее».

Мать.

Её токсичный позитив витал в воздухе густым сиропом, липким и приторным. Она не смотрела на дочь – скользила взглядом, будто Аля была неудачным проектом, который стыдно показывать клиентам.

– Кушай, дорогая, – говорила она, пододвигая тарелку с булочками, от которых тошнило уже при одном виде.

Забота?

Нет.

Это был укол. Напоминание:

«Ты – жирная. Ты – неидеальная. Ты – разочарование».

Школа.

Сначала московская, потом зимнеградская – но ничего не менялось.

Коридоры, забитые подростками, среди которых Аля была невидимкой и объектом насмешек.

– Эй, психичка, чего пялишься? – шипели в спину, а она сжималась, будто пыталась исчезнуть, раствориться в стене.

Аля увидела московского физрука, презрительно кривившего губы, когда она пыталась подтянуться на турнике:

– Ну что, Кострова, так и будешь висеть, как мешок с картошкой?

Увидела себя в ванной, с ненавистью разглядывающую свое тело в зеркале и щипающую кожу до синяков. Складки на животе, целлюлит на бедрах, красные полосы растяжек.

«Ненавижу, ненавижу, ненавижу».

Увидела весы. Цифры на них плясали, но всегда оставались слишком большими, несмотря на диеты и изнуряющие тренировки.

Увидела бабушку в гробу. Не по-настоящему – она не была на похоронах, мать не взяла её. Но картинка, созданная воображением, вышла настолько яркой, что казалась реальней самой реальности. Восковое лицо, скрещенные на груди руки, запах цветов, скрывающий формалин.

Эти образы были не просто воспоминаниями. Они исказились, усилились, превратились в квинтэссенцию боли и унижения, словно кто-то выделил самые болезненные моменты её жизни и теперь проигрывал их на повторе, заставляя переживать снова и снова.

Зеркала показывали не просто её настоящую внешность, а самую уродливую версию. Все недостатки преувеличили, все пропорции исказили. В отражении она видела не просто полную девушку, а монстра – бесформенную массу плоти с маленькими поросячьими глазками, тонкими губами и обвисшими щеками.

– Видишь? – шептали зеркала. – Вот кто ты на самом деле. Жалкая, никому не нужная уродина. Ты правильно поступила, согласившись на сделку. Здесь твой дом. Здесь ты можешь быть красивой.

Аля задрожала.

Ее охватил не просто страх, а физическое отторжение, волна тошноты, поднимающаяся из самого дна сознания. Даже монстры, война и чужая боль не пугали её так, как сейчас.

Как это зеркало.

Оно показывало не просто отражение, а всю её ничтожность, собранную в одном уродливом образе.

Во рту пересохло. На языке горчил привкус желчи, как после ночной истерики, когда рыдания выворачивали её наизнанку. В ушах звучал шум крови, глухой, навязчивый, будто кто-то стучал по барабанным перепонкам изнутри.

Запах в зале изменился. Стал таким, как в её собственной комнате – дешёвый фастфуд, яблочный шампунь и солёные следы на наволочке. Запах одиночества. Запах стыда.

Из глубины зеркала, из самого горла её искажённого отражения, начали выползать пауки.

Сначала маленькие, чёрные, юркие. Потом – крупные, мохнатые, с блестящими красными глазами и капающими ядом жвалами.

Они лезли наружу десятками, сотнями, тысячами, заполняли отражение, копошились, взбирались друг на друга, сливались в живую, пульсирующую массу.

И из этого месива начали формироваться руки.

Длинные. Тонкие. Бледные, с синими венами и острыми ногтями, похожими на лезвия.

Они тянулись к Але, словно пытались вытащить её из этого ада – но она не могла пошевелиться.

Это была не просто картина, а она сама.

Её тёмная сторона, её страхи, её ненависть к себе – всё, что она так тщательно прятала, теперь вырвалось наружу.

Паника накрыла Алю с головой. Она кричала, но звук застрял в горле. Ноги приросли к полу, она не могла сдвинуться с места.

Она бросилась в сторону, с трудом отрывая себя от завораживающего ужаса зеркала. К двери, к выходу, куда угодно, лишь бы подальше отсюда. Зеркальная дверь, отражающая её искажённый силуэт, приближалась слишком медленно.

Наконец, вот она, ручка под пальцами, холодная, металлическая. Аля дёрнула, распахнула, сделала шаг… Нога соскользнула, тело потеряло равновесие. Она полетела вперед, в пустоту, в новый кошмар…

Но вот сильные руки подхватили её, прижали к груди. Такой знакомый запах – дождливое утро с лёгкими древесными нотками.

– Ничего не бойся, милая Александра, я здесь, – высокопарно, с легкой театральностью произнёс знакомый голос.

Аля подняла взгляд и увидела бледное лицо, обрамленное черными, как смоль, кудрями; пронзительно-синие глаза почти светились в полумраке, а губы изогнулись в полуулыбке.

– Роман? – выдохнула она обессиленно, цепляясь за его плечи, как утопающий за соломинку.

Он мягко погладил её по голове, пропуская пряди волос сквозь пальцы.

– Ноктюрн, – поправил он мягко. – Навсегда. Рядом с тобой. Здесь.

Его голос обволакивал, успокаивал, словно теплое одеяло в холодную ночь. В его объятиях страх отступал, кошмары блекли, становились лишь тенями, не способными причинить вред.

– Ты так долго шла ко мне, – в голосе звучала искренняя нежность. – Преодолела столько препятствий. Я горжусь тобой, моя храбрая, прекрасная Александра.

Он называл её Александрой, не Алей. Именно так она представилась ему в этом месте, наивно представляя, будто в «идеальной» жизни она не скромная толстушка Алечка, а уверенная красавица Александра.

– Где мы? – спросила она, все еще дрожа от пережитого ужаса.

– Во дворце Прядильщицы Снов, – его глаза загорелись странным огнем. – В самом сердце Ткани Снов. Ты сама нашла дорогу сюда, преодолела все кошмары, все страхи. Твоя трансформация почти завершена.

Он произносил это с таким восторгом, с таким обожанием, что сердце Али сжалось от эфемерного счастья, преследовавшего её в этом мире. В голову вторглась мимолётная мысль, что она наконец нашла свое место, свой дом, того, кто будет любить её.

Ноктюрна.

– Осталось совсем немного, – прошептал Ноктюрн, наклоняясь к самому её уху. – И ты станешь частью этого мира навсегда. Моей навсегда. Разве не этого ты хотела?

Его дыхание щекотало шею, вызывало приятную дрожь. И Аля почти готова была сказать «да», почти готова отдаться этому иллюзорному чувству безопасности и принятия…

Но что-то удерживало. Какое-то маленькое, настойчивое сомнение грызло душу.

«Символы надежды», – вспомнила она вдруг. Она ведь искала их. Для чего-то важного. Для кого-то важного.

«Роман».

Не Ноктюрн, а настоящий Роман. Тот, кто смотрел на неё – на настоящую её – с любовью и принятием.

Ноктюрн крепко прижал Алю к себе. Его руки были холодными, но надежными, словно выкованными из металла. Она чувствовала сквозь тонкую ткань платья его пальцы, оставляющие на коже ледяные следы.

– Теперь нас ждет долгая совместная жизнь в идеальном мире, – сказал он торжественно, будто произносил заученную речь. – Здесь, где ничто и никто не потревожит нашу прекрасную любовь. Ты будешь вечно молодой и красивой, а я – вечно преданным тебе. Как и должно быть. Как было предопределено.

Его речь звучала слишком высокопарно. Слишком напыщенно. Словно говорил не Роман, а актер, читающий чужой текст. Или марионетка, которой управлял кукловод.

«Агата. Это она. Она контролирует его».

Аля отстранилась немного, заглянула в его глаза. Такие синие, такие пронзительные – и такие пустые. Как у красивой фарфоровой куклы. В них не осталось ни капли от той теплоты, того живого света, что был у Романа, когда он смотрел на неё на мосту, в кино, у него дома.

– Я не хочу стать призраком, – сказала она, удивляясь своей смелости. Словно собственный голос шёл из глубины, о которой она раньше не знала. – Не хочу быть иллюзией. Фантомом.

Губы Ноктюрна расплылись в идеальной глянцевой улыбке, вызывающей мурашки по коже.

– Но, Александра, – произнёс он мягко, словно объясняя ребенку простую истину, – именно здесь всё настоящее. Этот мир – не иллюзия, а истинная реальность. Более настоящая, чем та, от которой ты так стремилась сбежать.

Аля покачала головой. Внутри неё проснулось что-то сильнее страха и отчаяния.

– Нет. Всё здесь призрачное. Всё подчиняется Прядильщице Снов. И ты теперь тоже. Это не ты говоришь, Роман. Это она – через тебя.

Его лицо на мгновение исказилось, словно маска, готовая треснуть и показать истинный облик. Но лишь на мгновение. Потом – снова эта идеальная, пустая улыбка.

– Ты устала, милая. Потрясения измотали тебя. – Он снова крепко обнял её, зарылся лицом в волосы. – Я так люблю тебя, Александра. И совсем скоро мы будем вместе навсегда. Осталось всего несколько часов для твоей окончательной трансформации и перехода на Ткань Снов. И тогда начнется наша идеальная жизнь. Бесконечная. Совершенная.

Его руки успокаивающе скользнули по её спине, но совсем не согрели – они были холодными, скользкими, как мраморные пальцы статуи. От каждого движения его ладоней она чувствовала мурашки, будто по коже ползли ледяные пауки.

Краем глаза Аля заметила шевеление в зеркалах. Эти безмолвные свидетели кошмара всё ещё окружали их. И то, что они показывали теперь, заставило кровь буквально застыть в жилах.

Там, в отражениях, появилась она. Настоящая. Аля Кострова. В своей старой мешковатой куртке, с растрёпанными волосами, выбивающимися из-под дешёвой вязаной шапки. Она перебегала дорогу, не глядя на светофор, не видя несущийся на полной скорости автомобиль. Водитель, разговаривающий по телефону, тоже не заметил её.

Удар.

Её тело взлетело в воздух, как тряпичная кукла, и рухнуло на асфальт с жутким хрустом ломающихся костей. Она увидела, как голова неестественно дёрнулась, как рука вывернулась под невозможным углом, как изо рта брызнула алая струйка. В ушах раздался оглушительный звон, но она знала – в той реальности не было ни звука, только тихий болезненный стон.

Ноктюрн резко прижал её к себе, закрывая ладонью её глаза, но она уже всё увидела.

– Ничего, всё будет хорошо, – прошептал он у самого её уха. – Это просто испытание на пути к идеальной жизни. Главное – что теперь мы рядом.

Он наклонился, его губы коснулись её губ. Холодные, как у трупа, вытащенного из реки. Она содрогнулась и попыталась отпрянуть, но он держал крепко, жадно углублял поцелуй.

И в этот момент вся правда обрушилась на Алю, как лавина, сметающая всё на своём пути.

Она умирала. Прямо сейчас. Там, в реальном мире, её тело, изуродованное аварией, медленно угасало в больничной палате. А здесь, на Ткани Снов, её душа готовилась стать вечным пленником – призраком в мире иллюзий, красивой оболочкой без сути.

Ужас проник в каждую клетку её существа. Не тот детский страх перед монстрами под кроватью, а всепоглощающий ужас перед небытием. Сердце забилось так сильно, что, казалось, вот-вот разорвёт грудную клетку. По спине заструился ледяной пот. Во рту пересохло, а в горле встал ком.

Она не хотела этого. Не хотела умирать в шестнадцать, не успев ничего по-настоящему. Не хотела становиться тенью, вечным странником в чужих снах. Не хотела терять всё, что делало её человеком – боль, страх, несовершенства, даже эти ненавистные складки на животе, которые теперь казались таким драгоценным доказательством того, что она живая.

Аля резко оттолкнула Ноктюрна. Он отступил, удивлённо подняв брови; в глазах мелькнуло что-то чужое, нечеловеческое.

– Это не путь к идеальной жизни! – её крик разорвал тишину зала, отразился в тысячах зеркал, вернулся к ней со всех сторон, как приговор. – Это смерть! Смерть всего настоящего! Всего, что делает меня человеком, а не… не этой куклой!

В глубине его синих глаз мелькнула неуловимая вспышка боли, но почти мгновенно погасла, утонув в привычной маске холодного совершенства.

– Александра, милая, что ты говоришь? – голос прозвучал сладко, как сироп, но как никогда фальшиво. – Неужели ты хочешь вернуться в тот кошмар?

И тогда Алю прорвало. Горький, истерический смех вырвался из горла, смешавшись со слезами. Это было надрывное отчаяние на самой грани между безумием и просветлением.

– Да, хочу! – она буквально выкрикнула эти слова, давясь смехом и соленым вкусом собственных слез. – И я просто Аля. Алька Кострова из десятого «А», а ты… – её голос дрогнул, – ты просто Роман Ларинский, помнишь? Что эта ведьма сделала с тобой?

Он застыл на месте, будто наткнулся на невидимый барьер. Привлекательные черты исказились в искреннем недоумении, отчего он вдруг показался почти… человечным.

– О ком ты говоришь, Александра? – в его обычно бархатном голосе проскользнула легкая дрожь. Этой едва уловимой нотки страха оказалось достаточно, чтобы в ней вспыхнула надежда.

Аля сделала шаг вперед, затем еще один, пока не оказалась так близко, что могла разглядеть мельчайшие детали его лица – золотистые крапинки в радужке, родинку на скуле, легкую неровность бровей, которую не замечала раньше. Всё это было так знакомо, так дорого…

– Рома, – прошептала она нежно, будто говорила о чём-то невероятно ценном и трепетном. – Помнишь, как ты спас меня на том мосту? Я стояла там, на краю, готовая шагнуть в пустоту. А ты появился из ниоткуда. – Её пальцы дрогнули, когда она осторожно коснулась его щеки. – Отогнал этих дураков. Удержал. Не дал мне совершить самую страшную ошибку.

В его глазах, как луч света в тёмной комнате, мелькнул слабый проблеск осознания.

– Помнишь, как ты порвал мою картину-ключ? – продолжала она, чувствуя, как голос становится тверже. – Ты знал, что она ведет сюда, к Агате. Знал, чем это закончится.

Его зрачки расширились. Грудь вздымалась неровно, словно он только что пробежал марафон.

– Помнишь, как мы недавно вместе прогуляли школу? – её пальцы сжали его руку, и она почувствовала, как под кожей дрожат сухожилия. – Два самых лучших дня в жизни? Ходили в кино на тупой ужастик, тусовались в заброшке, ели пиццу у тебя дома? Ты тогда сказал, что тебе нравится моя искренность…

По его лицу пробежала судорога – словно внутри него боролись две сущности, два сознания. Его пальцы сжали её с такой силой, что стало больно, но она не отдернула руку.

– Помнишь, как мы рисовали друг на друге лунными красками? – шептала она, чувствуя, как слезы катятся по щекам. – А потом увидели эти узоры в реальном мире? Это было доказательство – наши чувства настоящие не только здесь, но и там.

Его руки задрожали сильнее. Он сглотнул с таким усилием, словно в горле у него застрял камень.

– Помнишь, как мы были вместе там, в том, живом мире? – её голос сорвался, превратившись в хриплый шепот. – Ты смотрел на меня – на настоящую меня, Рома. Не на эту идеальную куклу, а на обычную девчонку с лишним весом и веснушками. – Она прижала его ладонь к своей щеке, чувствуя, как она трясётся. – И в твоих глазах не было отвращения или жалости. Только тепло и понимание.

Между ними повисла тишина, густая, как туман. И вдруг его глаза наполнились осознанием, таким острым, таким живым, что у неё перехватило дыхание.

– Черт… – в одном этом слове уже не было гладкой театральности Ноктюрна – лишь глухое отчаяние Романа. Её Романа, с которым сделали что-то страшное.

– Она погрузила меня в сон за то, что я раскрыл всю правду тогда, на мосту, и порвал картину. Она поняла это… – выдохнул он, поражённо осматриваясь по сторонам. – Аля, что ты тут…

Она не дала ему договорить. Бросилась в его объятия, вжалась всем телом, вдыхая его настоящий запах – не приторную сладость Ткани Снов, а его живого, настоящего.

– Всё хорошо, – прошептала она, уткнувшись лицом в его плечо. – Я просто сплю… Рядом с тобой. С моим символом надежды среди вечного кошмара.

Она ощущала его тёплые, живые руки на своей талии.

Они тряслись, но в этой дрожи чувствовалась не слабость, а невероятная сила пробуждающейся жизни.

Когда Аля подняла голову, их взгляды встретились. В его глазах бушевала целая буря эмоций – боль, страх, надежда, нежность, решимость. И что-то еще, глубокое и всепоглощающее, заставляло даже самые страшные кошмары на миг замереть и отступить.

Любовь.

Он бережно коснулся её лица, пальцы скользнули по щеке, стирая слезы. Его прикосновение согрело её уютным пламенем камина в осеннюю ночь. Кончики пальцев провели по линии подбородка, остановились на губах, словно запоминая каждую черточку, каждую неровность.

– Аля, – он произнёс её имя, как клятву, как молитву, как единственную истину в этом мире иллюзий. – Моя Аля.

Она не могла дышать, потому что внутри все трепетало натянутой струной. Её тянуло к нему с неумолимой силой, как планету к солнцу.

Аля почувствовала его губы на своих – мягкие, теплые, настоящие. В этом нежном трепетном поцелуе ей почудился привкус самой жизни – неидеальной, но такой драгоценной. Вкус слез, смеха, утрат и обретений. Вкус правды.

Время остановилось. Исчез страх, боль, одиночество. Остались только они – два человека, держащиеся друг за друга среди бури.

И в этот момент она поняла – она нашла свой первый символ надежды. Любовь. Не иллюзорную, не идеальную, а настоящую. Любовь, которая принимает тебя целиком – со всеми изъянами, страхами, несовершенствами. Любовь, которая видит красоту в самой сути, а не во внешней оболочке.

Любовь, ради которой стоит бороться. Стоит жить.

Когда их губы наконец разомкнулись, он посмотрел ей в глаза с непоколебимой решимостью.

– Мы выберемся отсюда, – его голос прозвучал твердо, как сталь. – Я обещаю. Мы вернемся в настоящий мир. Вместе.

И она верила ему. Верила всем сердцем. Потому что в мире иллюзий нашла самую настоящую реальность – их чувства.

Но внезапно Роман оторвался от неё, будто получил удар током. Посмотрел в ближайшее зеркало, и Аля увидела, как его лицо буквально на глазах потеряло краски – губы побелели, кожа приобрела мертвенно-серый оттенок, словно кто-то выкачал из него всю жизненную силу. Глаза расширились до невероятных размеров, наполнились первобытным ужасом. Дыхание сбилось, превратившись в прерывистые, хриплые всхлипы.

«Что происходит? Ткань Снов сопротивляется?»

– Ты не просто спишь… – его голос дрогнул и сорвался, застрял где-то в горле. От его судорожного вдоха сквозь тонкую ткань совершенной белой рубашки проступили ребра. – Это всё правда, да? Ты умираешь там?..

Его пальцы впились в её плечи – не до боли, но с такой силой, что дрожь его рук передалась и Але. Каждое прикосновение обжигало, оставляло на коже незримые ожоги.

– Они нашли тебя? – в этих трёх словах заключалась целая вселенная ужаса.

Каждое – острое, ранящее, неумолимое. Так странно было слышать свой приговор из чужих уст – будто смерть становилась реальной, только когда её признавал кто-то ещё.

Горло Али сжалось, как от невидимой петли. В ушах нарастал гул, подобный приливной волне. Перед глазами заплясали чёрные пятна, сливающиеся в причудливые узоры. Кожа покрылась липким, холодным потом, одежда прилипла к спине мерзкой плёнкой.

Дышать стало тяжело, но она заставила себя кивнуть. Даже столь обыденный жест дался с невероятным трудом.

– Да, – тихо произнесла она, и слёзы снова выступили на глазах – горячие, солёные, обжигающие. Они текли по щекам, оставляли после себя дорожки, капали с подбородка на воротник платья, образуя тёмные пятна, похожие на кровь. – Это правда, Рома.

Боль от каждого слова проникла в каждую клеточку её тела, каждый закоулок души.

– В том мире… в настоящем мире… я умираю.

Последнее слово вырвалось почти беззвучно. Произносить его вслух – всё равно что самой заколачивать крышку собственного гроба.

Роман отшатнулся, словно от удара в живот. В его глазах появилась растерянность ребёнка, столкнувшегося со смертью. Непонимание. Отрицание. Отчаянный, детский отказ принимать неизбежное.

– Я видела это, – продолжала Аля, потому что теперь, начав говорить, не могла остановиться. Слова лились сами, как кровь из полученных ран. – В зеркале. Машина… она сбила меня. В Зимнеградске. Я лежала на асфальте, вся в крови. Наверное, сейчас я в больнице. Может, в коме. Может…

Голос сорвался, превратился в хрип. Последнее она не могла произнести вслух – «может, уже умерла». Слова болезненным комом застряли в горле.

Роман сделал шаг назад, отчаянно осматривая комнату, будто искал выход, решение, малейшую зацепку, чтобы опровергнуть услышанное. Его пальцы судорожно сжимались и разжимались, ногти впились в ладони, оставив красные полумесяцы на коже.

Потом он снова посмотрел на неё. В его взгляде было столько боли, что у Али перехватило дыхание.

– Я хочу попросить Прядильщицу снов вернуть меня в настоящее тело, – каждый звук пришлось вытаскивать из себя клещами, но она всё же сказала это. – Чтобы… чтобы умереть просто собой.

Она произнесла своё настоящее имя, как заклинание, как последний якорь в этом мире фантомов:

– Алей Костровой. Без перехода на Ткань Снов.

Глаза Романа наполнились смесью недоверия и отчаяния, словно его мозг отказывался обрабатывать услышанное.

– Но пока есть возможность…

Трясущейся рукой она коснулась его лица; пальцы скользнули по скуле, мягко провели по лбу, словно проверяя температуру, смахнули тёмную прядь. От такого простого, человеческого тактильного момента сердце сжалось в комок горячей боли.

– Я хотела попрощаться с тобой. Здесь.

Каждая клеточка её тела запомнила этот момент – текстуру его кожи под подушечками пальцев, едва заметную дрожь в мускулах, биение височной артерии.

Внутри что-то лопнуло. Не с громким треском, а с тихим, едва слышным звуком – должно быть, так ломается сердце. Боль кислотой разлилась по груди, оставляя после себя выжженную пустыню там, где когда-то цвели чувства.

– Я никогда не думала, что со мной может случиться что-то хорошее, – слова тонули в рыданиях, прерывались всхлипами, застревали в горле. – Вся моя жизнь была… серой. Пустой. Я была никем, понимаешь? Просто занимала место. Дышала. Ела. Спала. Существовала, но не жила.

Она судорожно втянула воздух, пытаясь успокоиться хотя бы настолько, чтобы закончить мысль. Ком в горле мешал дышать, а туман перед глазами не давал разглядеть его лицо.

– А потом появился ты. И за короткое время я почувствовала себя… живой. По-настоящему живой.

Последние слова почти растворились в рыданиях, но по движениям она поняла – он услышал.

Роман обхватил её лицо ладонями. Его руки – те самые теплые, надежные руки, что спасли ее на мосту – теперь удерживали ее от падения во мрак кошмаров. Он наклонился, соприкоснулся с ней лбами, и она почувствовала его дыхание на своих губах – тёплое, неровное, прерывистое, с легким запахом мяты. Его глаза были так близко… В их синеве бушевал океан боли. Океан, в котором она тонула, не желая выплывать, потому что на поверхности её ждала только пустота.

– Знаешь, что самое ужасное? – она невольно разглядывала каждую золотистую крапинку в радужке, каждую отдельную ресничку, тень от них на скулах. – Я не боюсь смерти.

Она сглотнула комок в горле, попыталась улыбнуться, но губы предательски дрожали, отказываясь подчиняться. Вместо улыбки получился только вымученный оскал – совсем не этого требовал прощальный момент.

– Я боюсь никогда больше не увидеть тебя.

Её голос сорвался, превратившись в невнятное рыдание. Плечи затряслись, дыхание стало прерывистым.

Умирать в шестнадцать лет – страшно. Умирать, только-только почувствовав вкус любви – невыносимо.

– Ты пришёл в мою жизнь так внезапно, – она всхлипнула, цепляясь за его плечи, словно он мог удержать её от падения в пропасть небытия. – Я даже не успела насмотреться на тебя. Не успела запомнить все родинки на твоём лице. Не успела узнать, куда ты планируешь поступать. Не успела…

Не успела полюбить его так сильно, как он того заслуживал. Не успела прожить с ним ни одного из тех счастливых дней, которые представляла себе, лежа в постели и глядя в потолок. Не успела сказать ему, что он – лучшее, что когда-либо случалось с ней в этой серой, жестокой жизни.

Роман внезапно выпрямился во весь рост, и в этот момент что-то в нём изменилось – не физически, а глубже, на уровне самой сути. Его плечи расправились, подбородок приподнялся, а в глазах вспыхнул стальной блеск, словно он в один миг принял самое важное решение в своей жизни. Он больше не выглядел мальчишкой – перед Алей стоял мужчина, готовый пойти на всё.

– Нет, ты не умрёшь, – В его голосе было столько силы, столько непререкаемой уверенности, что Аля на мгновение перестала плакать, поражённая этой переменой. – Ты вернёшься домой. Ты будешь жить. Самой лучшей, самой настоящей жизнью.

Его пальцы нежно убрали мокрые пряди волос с её лица, заправили их за ухо – таким простым, таким домашним жестом.

– Ты достойна этого, – в этих словах прозвучала такая искренность, что Аля почти поверила. Почти.

Но затем перед глазами снова всплыл образ – её собственное тело, лежащее на асфальте в луже крови. Машина, несущаяся на полной скорости. Визг тормозов, которого она не слышала. Удар, который не почувствовала. И темнота, накрывшая её, даже не дав осознать, что это конец.

– Уже поздно… – её голос дрогнул, а слёзы снова хлынули потоком, размывая очертания его лица, превращая любимые черты в акварельный рисунок, растворяющийся в воде.

Аля больше не могла говорить. Не хотела тратить последние мгновения на пустые слова, бессмысленные перед лицом неизбежного. Она сделала шаг вперёд, преодолевая крошечное расстояние между ними, и прижалась губами к его губам.

Этот поцелуй отличался от всех прошлых. Он был отчаянным, жадным, солёным от слёз. В нём таилась вся боль прощания, все невысказанные слова, все несбывшиеся мечты.

Все их «если бы» и «что, если».

Если бы она была смелее в школе… Если бы они встретились раньше… Если бы она не пошла по той дороге… Если бы водитель был внимательнее…

Они целовались так, словно хотели запечатлеть вкус друг друга в памяти навечно. Как будто этот момент близости – единственное, что останется от них, когда всё закончится.

Его губы были тёплыми, мягкими, невероятно живыми. Они пахли мятой и дождем – именно так, как она запомнила. Пуговица его рубашки впилась ей в грудь, но Аля не отстранилась. Эта маленькая боль тоже стала частью момента, частью воспоминания, которое она хотела унести с собой.

Его руки скользили по её спине, путались в волосах. Он прикасался к ней нежно и трепетно, как к фарфоровой хрупкой статуэтке. Она и правда разбивалась – внутри, на тысячи острых осколков, каждый из которых ранил душу.

Их слезы смешивались, скатывались по губам, добавляя ещё больше горечи в этот прощальный поцелуй. Время словно остановилось, растянулось, превратилось в густую патоку. Секунды стали часами, минуты – вечностью. Она не хотела, чтобы это заканчивалось. Не хотела отпускать. Не хотела прощаться.

Но воздух в лёгких закончился, и пришлось оторваться. Аля тяжело дышала, словно пробежала марафон, сердце выпрыгивало из груди. Перед глазами снова стоял он – её Роман, с глазами, полными слёз, но и такой твёрдой решимости.

– Я люблю тебя, – прошептала она, и эти три слова вместили в себя всё – и боль, и надежду, и благодарность, и прощание.

Он только кивнул, не в силах говорить, и прижал её к себе крепко-крепко, будто хотел сделать частью себя, чтобы ничто и никогда не могло их разлучить.

Затем он отстранился на миллиметр. Аля заметила в его глазах глубокую боль, но и что-то еще. Решимость? Да. Смирение? Тоже. Но больше всего – любовь. Та самая любовь, что заставляет матерей жертвовать всем ради детей, солдат – ради товарищей. Любовь, перешедшая ту грань, за которой начинается святость самопожертвования.

– Существу из мира снов никогда не поздно вернуться взамен живому…

Такие простые, но таких страшные слова. В них заключался весь ужас его намерения, безжалостный, как приговор.

Сначала Аля не поняла. Мозг отказался воспринимать смысл – так желудок отвергает проникший в него яд.

Но осознание обрушилось на нее быстро, упало тяжелым булыжником на голову.

– Нет! – из её горла вырвался дикий, надрывный крик маленькой девочки, потерявшейся в тёмном лесу. Он отразился от зеркальных стен, умножился, вернулся к ним – уже не один голос, а целый отчаявшийся хор.

– Нет, Рома, ты не можешь… ты не должен…

Её руки вцепились в его рубашку с такой силой, что ткань затрещала по швам. Ногти впились в ладони, но боли не было – осталась только всепоглощающая паника.

– Да, Аля. Ты вернёшься в тот мир на моё место.

Каждое слово – удар молота. Каждое движение – шаг в пропасть.

Внутри у Али всё похолодело – не метафорически, а буквально. Она почувствовала, как ледяная волна поднимается от живота к груди, сковывая, парализуя.

– А ты останешься здесь? – прошептала она, уже зная ответ. Зная и боясь услышать.

Роман покачал головой. Всего один раз. Но в этом жесте была вся обречённость мира.

– Нет, – произнёс он так тихо, что она скорее прочитала по губам, чем услышала. – Я не останусь нигде.

Четыре слова. Четыре ножа. Четыре гвоздя в крышку гроба.

И Аля поняла. Поняла весь ужас его решения. Он не останется ни здесь, ни там. Он ведь не такой, как она. Он сновидец – путешественник по Ткани Снов в собственном теле.

Он собирался исчезнуть. Раствориться. Перестать быть.

– Рома, нет, – бессильно зашептала она, цепляясь за его рубашку, как утопающий за соломинку. Пальцы немели, отказывались слушаться. – Пожалуйста, нет…

Но он только улыбнулся. Улыбнулся так печально, так нежно, что мир вокруг потерял краски.

– Я хочу, чтобы ты жила, Аля, – в его голосе больше не осталось страха – только решимость и странное умиротворение. – Жила полной, настоящей жизнью. За нас обоих.

Его пальцы коснулись её щеки и стёрли слёзы – от этого жеста внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок.

– Обещай мне, – его голос надломился. – Обещай, что будешь жить. Не просто существовать, а жить по-настоящему. Любить. Мечтать. Чувствовать все оттенки этого мира. За нас обоих.

Аля открыла рот, чтобы сказать, что не сможет, не сумеет…

Внезапно тишину разорвал звук бьющегося стекла. Она обернулась – несколько зеркал разлетелись на осколки. Но осколки не упали – замерли в воздухе, сверкая в полумраке, как застывшие слёзы.

За разбитыми зеркалами открылся проход. Оттуда лился голубоватый свет, пульсирующий, словно живой.

И из этого сияния явилась Она.

Её силуэт выплывал из мерцающей дымки, как из самого пространства. Высокая, статная, в платье цвета полуночного неба, расшитом сапфирами; каждый камень мерцал, словно крошечное окно в иные миры. Если вглядеться, можно было заметить, что в глубине их застали целые галактики – миры из чьих-то снов.

На плечах колыхался плащ, сотканный из самого тумана, переливающегося оттенками фиолетового, синего, чёрного. Он менялся и показывал обрывки чужих сновидений – смеющиеся дети, разбитые сердца, погибшие города, несбывшиеся мечты.

В её длинных, бледных пальцах – чёрное веретено, то самое, что Аля видела на пиру. Оно вращалось бесшумно, наматывало на себя невидимые нити. Густые, темные, как сама тьма, волосы струились по полу, переплетаясь с краем мантии. Они шевелились сами по себе, извивались змеями.

Она напоминала Агату – те же острые скулы, те же привлекательные черты лица, те же гипнотические синие глаза. Но в ней совсем не осталось ничего человеческого. Только непостижимая древняя мощь.

Воздух вокруг наполнился электрическим напряжением. Густая, тяжёлая атмосфера обволакивала лёгкие, как сироп. Волосы на затылке встали дыбом, кожа покрылась мурашками.

Роман сжал её руку крепче.

Их пальцы сплелись – отчаянно, крепко, будто он мог удержать ее здесь одной силой желания. Аля почувствовала, как он напрягся, готовый броситься вперёд, заслонить её, принять удар на себя.

Перед ними стояла она. Прядильщица Снов.

Ткачиха жуткой реальности.

Та, кто в тот самый момент держала в руках нити их судеб.

Спасительница.

Или палач.

Они замерли, не дыша, не шевелясь, не смея даже моргнуть.

Роман едва подался вперед, уверенно подняв подбородок и глядя Агате прямо в глаза.

Казалось, в этом мимолетном движении было всё.

Вся его любовь.

Вся готовность умереть.

Але хотелось кричать, умолять, упасть на колени, вырвать из груди слова, застрявшие в горле комом горячего страха.

Но мир уже сжался до трёх точек —

Она.

Он.

И Та, что держала в руках чёрное веретено, на котором висели их сны, их желания, их жизни.

Готовые оборваться.

Глава 22. Бледно-синее пламя

Рука Романа лежала в ладони Али, как последний якорь, последний мост между невыносимой пустотой и хотя бы призрачной надеждой. Она вдруг остро ощутила свой страх – давний, липкий, приросший к костям с детства. Страх быть уродливой, ненужной, потерянной среди отражений, которые годами смотрели на неё с холодным презрением. Но вот сейчас, когда Прядильщица Снов медленно входила в зал, она впервые не отступила, не спряталась за чужим силуэтом, а вцепилась в Романа намертво, боясь раствориться во мраке.

Агата скользила по мраморному полу почти беззвучно, не касаясь его. Её платье цвета полуночного неба колыхалось, как живое, сапфиры мерцали светом вплетенных в них вселенных. В её руке покоилось древнее чёрное веретено, выточенное из самой ночи. Казалось, оно перетекало и врастало в её пальцы, делая её частью необратимого механизма мироздания.

Агата улыбнулась – мистически, снисходительно, с тоскливой насмешкой, будто эта встреча уже была предопределена всеми треснувшими часами мира.

– Я ожидала вас увидеть. – Голос у Агаты был холодный, но мягкий. – С детьми порой бывает так… сложно.

Её пронзительный, гипнотизирующий взгляд остановился на Романе. В глазах Прядильщицы читалось странное чувство, похожее на привязанность, но не настоящую, а извращённую, подобно отражению в треснувшем зеркале. Роман посмотрел на Алю, и она ощутила, как его сила сочилась сквозь их сцепленные пальцы, грела, даже если сам он волновался не меньше её. Он сделал шаг вперёд; в каждом его движении – сдержанная злость, боль, желание быть услышанным.

– Ты не моя мать, Прядильщица Снов, – в его голосе появились непривычные металлические нотки. – Ты обманщица и убийца, которая может только манипулировать людьми, а моя настоящая мать погибла.

Его пальцы едва заметно дрогнули, хотя голос оставался ровным.

– Я продал её тебе, – в этих словах чувствовалась боль, которая, казалось, рвала его изнутри. – И это моя самая страшная вина.

Тени сгустились, в глазах Агаты мелькнуло что-то почти осязаемое – не боль, не злость, не человеческая обида, а нечто большее: древнее, безмолвное и безвозвратное. Её улыбка не меркла, но Аля вдруг ощутила: за этой любезностью клокотал потусторонний гнев, такой тихий и страшный, что она невольно вздрогнула от ощущения, будто по другую сторону стекла за ней наблюдало нечто иное, способное одним взглядом уничтожить.

– Ты сделал это ради нашей лучшей жизни, мой дорогой сновидец, – она медленно провела пальцем по древнему веретену, взвешивая чьи-то сны или судьбу. – И уже ничего не вернёшь назад, ибо таковы законы мироздания во всех Вселенных.

На секунду Але показалось, что внутри Романа что-то сломалось, рухнуло, разбилось вдребезги. Последняя надежда ускользнула, так и не разгоревшись пламенем.

Но вдруг он усмехнулся удивительно дерзко, почти вызывающе, и на его лице мелькнула ирония, скрывающая годы боли и растерянности.

– Не верну. Но я могу искупить свою вину.

Искупление.

Слово ударило её, словно молния. Символы надежды среди мрака кошмаров. Первый – любовь. А второй…

Искупление.

И вдруг она поняла. Поняла всё с ужасающей ясностью. Её сердце замерло, а потом забилось так отчаянно, что, казалось, вот-вот прорвет грудную клетку и вырвется наружу. Несколько минут назад он говорил правду.

Второй символ надежды – искупление. Она должна была познать не только его пламенную любовь, но и трагическую жертву, боль ради спасения её жизни. Искупление, которое он пытался, но не мог найти мучительные три года.

Внутри у неё всё рвалось на части, и даже ладонь, сжимавшая его руку, ослабела.

«Нет, Рома, нет. Только не это!»

Теперь на его лице не оставалось ни капли страха, только решительная обречённость. Пальцы в её руке похолодели. Она чувствовала, как ему было тяжело дышать.

– Роман, нет! – крик вырвался прежде, чем она успела подумать. – Нет, пожалуйста, не надо!

Она вцепилась в его руку обеими ладонями, словно могла физически удержать от задуманного. Из её глаз вновь хлынули слёзы, размывая очертания его лица.

– Ты не должен… Не должен жертвовать собой…

Но где-то глубоко внутри, в самом тёмном уголке сознания, что-то шептало: это единственный путь. Его жертва – символ надежды, способный вытащить её из лап Прядильщицы. Заплатить за её свободу. За её жизнь.

Роман повернулся к ней. Его глаза – эти невозможные синие глаза, которые она впервые увидела на дурацкой школьной линейке в Зимнеградске – смотрели на неё с такой нежностью, что сердце сжалось от боли. Он коснулся её лица, стирая слёзы большим пальцем. Этот простой, обыденный жест вдруг показался ей самым важным, самым драгоценным в мире.

– Алечка… – его голос дрогнул, сломался на её имени. Он притянул её к себе, обнял так крепко, словно хотел навсегда слиться с ней. Она чувствовала его сердцебиение, его дыхание, запах дождя и книг, который всегда сопровождал его. – Я хочу, чтобы ты жила, – прошептал он ей в волосы. – Самую счастливую и самую настоящую жизнь. Прекрасная Аля Кострова. Ты заслуживаешь этого больше, чем кто-либо.

Он отстранился, взял её лицо в ладони и поцеловал её с хрустальной нежностью. Она ощутила на губах вкус мяты и мучительную горечь прощания.

– Ради этого, – голос его зазвучал тихо, но твёрдо, – я готов стереть себя из всех миров.

– А я? – всхлипнула она, пытаясь сквозь слёзы разглядеть его лицо, запомнить каждую черту. – Я останусь… с воспоминаниями о тебе?

Роман не ответил. Вместо этого он снова поцеловал её – в лоб, в щёки, в губы, прощаясь с каждой частью её самой. Его молчание было красноречивее любых слов.

– Помни, сын мой, что сейчас лишь я могу даровать тебе искупление…

Голос Агаты прорезал момент осколком льда. На её обычно непроницаемом лице появилось лёгкое замешательство. Она смотрела на них снисходительно, как взрослый на детей, играющих во что-то непонятное и глупое.

Роман резко обернулся к ней.

– Да, но не в твоём сне, – оборвал он её с почти безумной уверенностью. – Помни, что я сновидец.

Что-то промелькнуло в глазах Прядильщицы. Неужели тревога?

– Тот кошмар с огнём был не только моим… – продолжил Роман, делая шаг к ней, – он всегда повторялся, но ты никогда не позволяла мне умереть. Ты боялась убить меня в своём сне. Ты любила меня, да?

Ещё шаг. Аля почувствовала, как напряглось тело Агаты, словно у хищника перед прыжком, а её глаза непривычно расширились и наполнились смутной тоской. Она молчала, а Роман продолжал свою браваду:

– Но ничто не мешает мне вернуться туда и многое изменить… Одну маленькую частичку мироздания. И нашу сделку заодно.

Агата переменилась в лице. Её вечная улыбка дрогнула, исказилась. В обычно холодных, гипнотических глазах Аля уловила что-то ошеломляющее – должно быть, страх. Искренний, человеческий страх. Он мелькнул лишь на долю секунды, как трещина в идеальной маске, но она успела заметить его.

Аля вспомнила, как в заброшке Роман рассказывал, что Агата неспособна контролировать собственные сны. Она могла бы спасти его от смерти, вовремя придя на помощь, но его жертва – не просто смерть, а изменение судеб. Если не станет Романа, значит, не будет и прихода Агаты в реальный мир.

В зале зеркал стало еще тише, чем прежде. Воздух сгустился до предела, словно время замерло в ожидании неизбежного. Каждый удар сердца отдавался болезненной пульсацией в висках. Каждое зеркало казалось порталом между мирами, холодным, манящим и невероятно опасным.

– Ты слишком наивен, мой дорогой сновидец, – в её голосе скользнули нотки беспокойства, которые она пыталась скрыть за привычной снисходительностью. – И слишком мало знаешь о законах бытия и мироздания… Каждый сон – это отражение желаний и страхов спящего. Ты думаешь, что можешь изменить реальность, но изменишь лишь своё восприятие…

Она не успела договорить.

Роман резко бросился вперед. Одной рукой схватил Агату, отчего она не сдержала удивлённый вздох, а другую смело просунул сквозь зеркальную поверхность. Стекло поддалось, как вода, пропустило его пальцы в глубину иного мира. В отражении вспыхнул нестерпимый, ослепительный свет.

– Нет! – крик Агаты больше не казался властным или пугающим. Скорее он напоминал безысходный вопль матери, теряющей ребёнка. – Роман, остановись! Я запрещаю тебе! Ты не понимаешь, что делаешь! Ты погибнешь!

В её голосе зазвенело отчаяние. Она пыталась высвободиться, но Роман держал крепко. Аля увидела её по-настоящему – не древнее божество, не манипулятора, а женщину, которая когда-то мечтала о ребёнке. Которая привязалась к мальчику-сновидцу настолько, что видела кошмары о его потере. Которая сейчас теряла его по-настоящему.

Но было уже поздно. Зеркало полыхало изнутри. Сначала слабые языки пламени лизнули отражение Романа, затем охватили его фигуру целиком. Его поглощал огонь – не обычный, а потусторонний, сотканный из чистой боли и памяти. Огонь из общего кошмара Романа и Агаты.

– Нет! – крикнула Аля, бросаясь к зеркалу, но жар отбросил её назад.

Роман стоял в самом центре бушующего пламени. Огненные волны взмывали вокруг, пожирая его силуэт, но он не кричал, не пытался вырваться. Его глаза встретились с взглядом Али сквозь стекло и огонь – в них не было страха, только решимость и прощание.

– Я видел этот огонь в кошмарах, – прошептал он будто сквозь толщу времени. – Теперь я часть его.

Пламя становилось ярче, беспощаднее. Не красное, а бледно-синее с алыми всполохами, как бывает лишь в самых глубоких снах. Оно пожирало его одежду, волосы, кожу, но Роман продолжал стоять, глядя на Алю. Каждая черта его лица сохраняла спокойствие, словно пламя не приносило боли, а лишь очищало.

Агата отшатнулась от зеркала, её лицо исказилось от ужаса – должно быть, это был её кошмар, её страх потерять единственное по-настоящему дорогое.

– Ты не можешь… – прошептала она. – Мои сны – это иллюзия, а не реальность!

– Каждый сон становится реальностью, если в него поверить, – ответил Роман сквозь пламя тихо, но отчётливо. – Я выбираю этот путь.

Пламя разгоралось всё выше, охватывая его фигуру, и в нём отражался блеск чёрного веретена – словно каждый оборот нити превращал страх в очищение, а вину – в жертву. Роман стоял в центре пламени, его силуэт дрожал, трепетал, становился светом и тенью. В этот момент даже чёрное веретено в руке Агаты затряслось и едва заметно застонало, будто улавливало боль потери.

Зеркало начало трескаться от невыносимого жара. По гладкой поверхности побежали извилистые линии, разделяя образ Романа на сотни осколков. В каждом фрагменте осталась частица его сущности: улыбка, взгляд, поворот головы, теплота пальцев. И в каждом – беспощадный огонь.

Аля кричала, цепляясь за края зеркала, не замечая, как стекло резало ладони:

– Роман! Вернись! Не надо! Не для меня эта жертва!

Но его расколотый силуэт уже почти растворился в языках пламени, лишь ясные голубые глаза ещё смотрели на неё сквозь огненную завесу. На его губах застыла безмолвная улыбка, говорившая больше, чем могли сказать любые слова.

– Живи, Аля, – еле слышно донеслось сквозь треск пламени. – Я буду твоим отражением… всегда.

«Отражением… Всегда…».

Огонь вспыхнул в последний раз – ослепительно, нестерпимо ярко, заполняя весь зал своим светом. А потом зеркало окончательно разбилось вдребезги, осыпалось сверкающими осколками на мраморный пол. В каждом – крошечная искра гаснущего пламени.

Зал погрузился в полутьму. Только лунный свет и редкие свечи освещали ошеломлённое лицо Али и непроницаемую маску Агаты, на которой впервые проступили человеческие эмоции – боль, потеря, осознание цены собственных желаний.

Аля упала на колени среди осколков. Её пальцы осторожно коснулись одного из них – внутри ещё сохранилось последнее тепло его прикосновения, последний отблеск огня. Слёзы капали на зеркальные фрагменты, смешиваясь с каплями крови из порезанных ладоней.

– Рома! – крик вырвался из самых тёмных уголков её души. И ей показалось, что этот звук не был человеческим – скорее он напоминал вой раненого зверя, саму боль, обретшую голос.

Она бросилась к зеркалу, царапая пальцами холодную, равнодушную поверхность. Осколки врезались в кожу, кровь размазывалась по стеклу, но она не чувствовала боли. Не могла чувствовать ничего, кроме невыносимой, разрывающей душу пустоты.

– Роман!

Она кричала его имя снова и снова, словно заклинание, способное вернуть его. Слёзы текли по лицу, застилая глаза, капая на разбитое зеркало.

Где-то за спиной она услышала странный звук. Тихий, сдавленный. Обернулась.

Агата стояла, опустив руки. Её великолепное платье потускнело, перестало мерцать. Сапфиры погасли. Волосы, ещё недавно наполненные величием самой ночи, теперь безжизненно свисали. И на её лице… На её обычно бесстрастном лице Аля увидела глубокую боль. Не слёзы, но настоящую, человеческую боль.

– Он был единственным, – прошептала она тихо, надломлено, без той силы, которая заставляла трепетать зеркальные стены. – Единственным, кто позволил мне стать собой.

Аля видела её настоящую. Не Прядильщицу Снов. Не богиню. Не манипулятора. Женщину, потерявшую то, что любила. То, о чём заботилась. То, что заполняло пустоту в её существовании.

И в этот момент она почувствовала к ней не ненависть, а странное, болезненное понимание. Но мысль о Романе вытеснила всё остальное.

Аля снова повернулась к зеркалу и прижалась лбом к холодной поверхности, не замечая, как осколки впивались в кожу.

– Верните его, прошу! – её голос срывался на хрип. – Он не должен жертвовать собой из-за меня… Я не останусь здесь без него.

Слёзы душили, но она продолжала говорить, словно от этих слов зависела его жизнь.

– Просто дайте мне умереть после той аварии и верните его. Пожалуйста…

Внезапно по залу прокатился резкий, сладковатый запах озона и разогретого металла. Воздух стал густым, обжигающим; у Али на языке появился привкус меди, а в ушах зазвенели странные звуки, напоминающие одновременно и скрипку, и далёкий бой колоколов. В тот же миг из разломов и трещин зеркал потянулись сотни тонких, разноцветных нитей – они возникали из воздуха и стекла, шуршали по залу, путались в ногах, скользили по полу, как живые. Их стало так много, что пространство сделалось вязким, как толстая пыльная ткань. Возникло ощущение, что за гранью зрения заработал неведомый ткацкий станок, и сама ткань вселенной прямо сейчас переплеталась заново.

Мир трещал по швам – в буквальном смысле: зеркала вокруг неё больше не отражали действительность, а покрывались змеящимися трещинами, с хрустом и звоном рушились, осыпая пол тысячами осколков, каждый из которых мерцал живым огнём воспоминаний. Нити прорастали, тянулись прямо из разломов разбитых зеркал, шурша и трепеща, окутывали всё вокруг, пронизывали зал, вплетая в себя свет, тени и воспоминания.

В этот миг Аля осознала, что стоит не просто среди мёртвых отражений, а в самом сердце ткани мироздания – там, где всё переплетается и размыкается заново. Её дыхание стало частым, чужим, кожу покалывало, изнутри разливался холод, будто льды ломались под ногами, а в груди пульсировала нестерпимая боль от усталости и бессилия.

Что-то менялось. Не просто здесь и сейчас – менялось в самом фундаменте реальности. Аля чувствовала это всем своим существом – клеточка за клеточкой, каждым нервным окончанием. Словно кто-то разбирал и собирал заново саму ткань мироздания. Нити сплетались в воздухе, образуя узоры, которые не вписывались даже в геометрию этого мира, существовали одновременно в нескольких измерениях.

– Верните Романа… Ноктюрна… Прошу! – продолжала кричать она, но голос странно искажался, словно Аля тонула в толще воды. Слова распадались на слоги, на звуки, на вибрации, сливаясь с гулом зала.

Нити продолжали течь из трещин, огибая её, как река камень. Они тянулись к центру зала, где медленно формировалось нечто. Не предмет, не существо – сгусток реальности, узел, в котором сходились все нити. Аля ощущала себя одновременно крошечной и огромной. Песчинкой и вселенной. Каждая клетка её тела вибрировала в унисон с этими нитями, с самой тканью мироздания. Наверное, так должно было ощущаться рождение и смерть звезды – всеобъемлюще, сокрушительно, величественно.

Кто-то коснулся её плеча. Аля вздрогнула и обернулась. Агата стояла рядом, протягивая руку. На её лице снова появилась маска непроницаемого спокойствия, но взгляд потускнел от скорби – живой, человеческой. Такой же, как и у самой Али.

– Его уже не вернуть, – гипнотический шёпот Агаты превратился в усталый и даже почти обречённый тон. – Он сделал шаг, меняющий само мироздание, и не в моей власти это обратить вспять.

Она говорила размеренно, почти механически, но Аля слышала в её голосе дрожь – едва заметную, но несомненную. Прядильщица Снов страдала, но скрывала это за маской сдержанности.

– Нет! – Аля вырвалась из её хватки, отшатнулась. – Вы же можете всё изменить! Вы Прядильщица Снов!

Её крик потонул в грохоте лопнувшего зеркала. Осколки не упали – они зависли в воздухе, медленно вращаясь, отражая искажённый свет нитей. Агата рассмеялась – так же горько и надломлено, как звенели разбитые стёкла вокруг.

– Я не властна над самим мирозданием, сотворившим в том числе и меня, – она обвела рукой пространство зала, где нити продолжали свой причудливый танец. – Нам нужно уйти отсюда и не мешать. Вернётся кто-то из нас.

«Кто-то из нас? Что она имела в виду?»

Но времени на вопросы не осталось. Зал менялся всё быстрее. Пол под ногами Али пошёл рябью, словно превращался в жидкость. Стены прогибались внутрь и наружу, нарушая все законы физики. Воздух сгустился до такой степени, что каждый вдох давался с трудом.

Аля попыталась шагнуть туда, где Роман исчез в искупляющем пламени, но её ноги увязли в полу, как в зыбучих песках. Где-то над головой раздался треск – такой оглушительный, словно раскололось небо.

Аля вновь попыталась вырваться, но неумолимо сжимавшееся полотно мира толкало её вперёд. Пространство вокруг двигалось, нити становились всё плотнее и гуще, не оставляя выбора, кроме как последовать за Агатой.

Они шли по коридорам её дворца – тёмным, запутанным, кажущимся бесконечными. Он напоминал тот самый дворец, где проходил бал, но был его тёмным отражением, обратной стороной той же монеты. Стены, казалось, сочились влагой, словно плакали. Высокий потолок терялся во мраке, лишь изредка в нём мелькали чуждые созвездия.

Под ногами Али скрипели половицы – живые, дышащие, стонущие от каждого шага. Воздух насытился смесью ароматов – мёд и полынь, лаванда, пепел и тяжёлая сладость увядающих цветов.

На стенах висели картины. На первый взгляд – обычные портреты, пейзажи, натюрморты. Но стоило Але моргнуть – и фигуры на них оживали, двигались, меняли выражение лиц. Лицо молодой девушки на одном из портретов постепенно старело, покрывалось морщинами, а потом снова молодело. На другом – спокойное море вдруг вздымалось штормовыми волнами, чтобы через мгновение снова стать гладким, как стекло.

Они проходили мимо сотен дверей, разных форм и размеров. За некоторыми слышались голоса, смех, плач, шёпот. За другими – музыка или звуки природы. Третьи хранили абсолютную тишину.

Аля чувствовала, как каждая дверь зовёт её, притягивает, обещает что-то важное, необходимое именно ей, словно за каждой из них прятался кусочек её души, её желаний, её страхов.

Одна дверь – маленькая, детская, с нарисованными бабочками – манила особенно сильно. Аля замедлила шаг, почти остановилась.

– Не задерживайтесь, – Агата бросила на неё быстрый взгляд. – Здесь опасно останавливаться.

Её слова звучали обыденно, но что-то в интонации заставило Алю поёжиться. Она поспешила за ней, стараясь не смотреть на двери, не вслушиваться в их зов.

Наконец, Агата остановилась у неприметной двери из тёмного дерева. Коснулась её кончиками пальцев, и дверь бесшумно открылась.

Комната за дверью поразительно напоминала тот психологический кабинет, где произошла их первая встреча. Те же мягкие кресла, антикварный секретер в углу, приглушённый свет, даже запах – смесь старых книг, сандала и лаванды. Но здесь всё было пронизано нитями. Серебристые, золотые, синие, алые, изумрудные – они тянулись от пола до потолка, сплетались в сложные узоры, подрагивали от невидимого прикосновения. Они словно дышали, пульсировали в такт неслышной музыке. Некоторые нити соединялись с предметами в комнате, заставляя их светиться изнутри. Другие уходили сквозь стены, словно связывая это место с тысячами других реальностей. Даже воздух здесь был более плотным и насыщенным, словно в нём растворилось что-то невидимое, но жизненно важное. Каждый вдох наполнял её тело странной энергией, от которой покалывало кончики пальцев, а кожа на затылке покрывалась мурашками. Где-то в глубине комнаты заиграла музыка. Ноктюрны Шопена – те самые, что Аля слышала в кабинете Агаты перед своим первым погружением на Ткань Снов. Звуки рояля плыли в воздухе и словно материализовались в новые нити, вплетающиеся в общий узор.

– Присядьте, Александра, – голос Агаты снова прозвучал мелодично, почти гипнотически. Она указала на одно из кресел. – Вам нужно успокоиться.

Аля хотела отказаться, закричать, что она не будет ничего слушать, пока Агата не вернёт Романа. Но её тело действовало словно отдельно от сознания. Она опустилась в кресло, чувствуя, как оно обволакивает её, принимает в свои объятия обманчиво уютным теплом. Боль никуда не делась. Она пульсировала внутри, острая, раздирающая. Образ Романа, сгорающего в пламени внутри зеркала, стоял перед её глазами, не желая уходить. Она так явственно ощущала его последнее прикосновение, его запах, вкус его губ, что казалось, стоило протянуть руку, и он будет рядом. Но рядом осталась лишь пустота. И Агата, перебирающая жуткое веретено и нити своими длинными, тонкими пальцами.

– Зачем вы это делаете с людьми?.. – собственный голос прозвучал хрипло, слабо. Но в нём было столько боли, что нити вокруг задрожали, отзываясь на эмоцию.

Агата села напротив. В полумраке комнаты её лицо казалось вырезанным из слоновой кости – бледное, идеальное, почти неживое. Только глаза выдавали что-то человеческое, слишком человеческое в этом сверхъестественном существе.

– Вы многого не понимаете, Александра, – она перебирала нити, словно играя на невидимом инструменте. От каждого движения ее пальцев появлялось лёгкое свечение или тихий перезвон хрустальных колокольчиков. – Я лишь позволяю идеальному «Я» стать реальным. Идеальную жизнь, исполнение желаний или избавление от страданий.

Она подняла одну из нитей – тонкую, синюю, дрожащую – и поднесла к глазам, пристально разглядывая, как учёный исследует редкий образец.

– Психика человека – многослойна, – продолжила она задумчиво. – Сознательное представляет лишь верхушку айсберга, а истинные желания, страхи, потребности скрыты глубоко в бессознательном. Моя задача – дать доступ к тому, что человек на самом деле желает, освободить его от оков случайной реальности, в которую он был брошен против своей воли.

В её словах сквозило что-то ужасающе логичное. Так, наверное, объясняет патологоанатом необходимость вскрытия тела для изучения внутренних органов – холодно, отстранённо, без учёта того, что это тело когда-то было человеком.

– Но вы же просто толкаете людей к смерти и самоубийству! – Аля резко выпрямилась в кресле. Гнев внезапно перекрыл боль, придавая ей силы. – Заставляете поверить, что смерть лучше жизни, а воображение лучше реальности!

Нити вокруг задрожали сильнее, некоторые засветились ярче. Музыка Шопена стала громче, неистовее. Агата не вздрогнула, не отшатнулась. Её лицо оставалось спокойным, но в глазах мелькнул смутный интерес. Она грустно улыбнулась, поглаживая чёрное веретено между пальцев.

– Смерть и жизнь, реальность и воображение – эти разграничения созданы лишь человеческим разумом, пытающимся упорядочить хаос существования, – она говорила тихо, но каждое слово словно отпечатывалось в воздухе, оставляя после себя невидимый след. – Почему вы так уверены, что мир, в котором вы родились, более реален, чем мир ваших снов? Почему считаете, что жизнь в страдании лучше существования в гармонии с собой? Мы все – лишь истории, которые рассказываем сами себе. Некоторые истории причиняют боль, другие дарят счастье. Я просто предлагаю выбор.

Её слова задели что-то глубоко внутри Али. Сомнение. Неуверенность.

«А что, если она права?»

Что, если нет никакой объективной реальности, а есть только история, которую люди выбирают?

Но потом она вспомнила Романа. Его жертву. Его выбор.

– Вы не предлагаете выбор, – возразила Аля, стараясь, чтобы её голос звучал твёрдо. – Вы провоцируете людей на смерть. Это зло!

Нить в руках Агаты натянулась, завибрировала, издав звук, похожий на струну виолончели.

– Зло и добро – тоже лишь конструкции человеческого разума, пытающегося упорядочить бесконечность вариантов, – она отпустила нить, и та устремилась вверх, сливаясь с другими в сложном танце. – То, что вы называете смертью, я называю испытанием. Жертвой на пути к исполнению всех желаний.

Она откинулась в кресле, и внезапно весь её облик изменился. Исчезла отстранённость, маска непроницаемости снова дала трещину. Прядильщица Снов выглядела почти… человечной.

– Я не всегда была такой, – её голос стал тише, в нём появились нотки, которых Аля раньше не слышала. Уязвимость? Ностальгия?

– Я всегда была божественным существом, прядильщицей снов, высшей сущностью. Обречённой наблюдать за людьми и творить реальность из их бессознательного.

Нити вокруг задвигались в новом ритме, создавая образы – смутные, расплывчатые, но узнаваемые. Люди. Истории. Эпохи.

– Я изучала психологию и философию задолго до того, как появились эти науки, – продолжала Агата, глядя куда-то сквозь Алю. – Но всегда была лишена человеческого. Я видела боль и радость, любовь и ненависть, триумф и отчаяние. И не раз задумывалась – почему люди должны страдать, если их можно легко лишить этих страданий? Всего лишь переместив в «другое место».

В её словах не осталось высокомерия, только глубокая задумчивость, словно она до сих пор искала ответ на этот вопрос.

– Со временем я стала задумываться о том, что сама хочу понять, что такое – быть человеком. Быть матерью, – последнее слово она произнесла почти благоговейно.

Её пальцы коснулись одной из нитей – золотистой, тёплой. Нить засветилась ярче, и в её свете Аля увидела образ – маленького мальчика, лежащего в постели. Бледного, измождённого ребёнка с огромными глазами, в которых застыло страдание и покорность судьбе.

– Ему было восемь, – тихо сказала Агата. – Он умирал от неизлечимой болезни. Медленно, мучительно. Его мать… она не могла этого вынести. Оставила его с равнодушной няней и уехала, спасаясь от собственной боли.

В её голосе не было осуждения, только констатация факта.

– Но мальчик был сновидцем. Он мечтал о волшебной стране, где нет боли и страданий. И я явилась к нему, – нить в её руках задрожала; образ мальчика улыбнулся, а его лицо озарилось надеждой. – В образе доброй феи, какой он меня представлял. И перенесла на Ткань Снов, избавив от страданий.

Она отпустила нить, и образ растаял в воздухе.

– После этого мне ещё больше захотелось понять, каково это – быть матерью, – она подняла глаза, и в них Аля увидела что-то человеческое, слишком человеческое. – Ощущать эту связь, эту бесконечную любовь и заботу.

Она провела пальцами по чёрному веретену, и нити в зале вновь чуть задрожали, словно разделяя её горечь.

Внезапно всё встало на свои места. Роман. Его история. Его вина, о которой он говорил.

– Роман… – прошептала Аля. – Он продал вам свою настоящую мать, да? Это правда?

Агата кивнула, и на её лице появилась смесь боли, нежности и чего-то ещё, более глубокого и тёмного.

– В обмен на мой приход в реальный мир в качестве его матери, – она говорила почти шёпотом, словно признаваясь в чём-то сокровенном. – Его настоящая мать… она была не плохим человеком. Скорее сломленным. Потерянным. Раздавленным жизнью.

Она сделала паузу, словно подбирая слова.

– В тот момент, когда я заняла её место, я впервые испытала материнские чувства, – её голос дрогнул. – Я, существо вне времени и пространства, вдруг почувствовала… привязанность. Заботу. Тревогу за кого-то, кроме себя.

Нити вокруг задрожали, засветились ярче, словно отзываясь на её эмоции.

– Я мечтала познать, что такое человеческое, при этом оставшись прядильщицей снов, – она посмотрела на свои руки, словно видя их впервые. – Но мне тоже пришлось заплатить определённую цену – уязвимость к эмоциям, к привязанностям.

Она печально потупила взгляд, продолжая плести нити снов.

– Мне тоже пришлось пожертвовать фрагментом собственной реальности, – она подняла глаза, и Аля увидела в них боль, не характерную божественному существу. – Ради пути к идеальному. К тому, чего я желала больше всего – понять, что значит быть человеком. Быть матерью.

В этот момент Аля увидела женщину, которая, обладая безграничной властью, всё равно страдала от одиночества и пустоты. Которая, создавая реальности для других, не могла создать счастья для себя. И которая, потеряв Романа, испытывала ту же боль, что и она сама. Просто умела лучше её скрывать.

Агата замолчала, глядя на танец нитей над их головами. Её лицо смягчилось, словно маска божества на мгновение спала, обнажив уязвимую хрупкую душу.

– Понимаете ли вы, Александра, – её голос прозвучал одновременно и как шёпот, и как эхо грома, – что реальность и идеальность – не противоположности, а разные грани одного кристалла бытия?

Она подняла руку, и нити мироздания вокруг сформировали сложный узор – многомерный, пульсирующий, меняющийся с каждым её движением.

– Каждая жертва – это не потеря, а преображение, – с каждым словом её голос становился глубже, словно говорила сама вечность. – Когда человек жертвует частью себя ради исполнения своих истинных желаний, он не умирает, а трансформируется. Переходит на новый уровень существования, где боль и страдания теряют власть, а мечты обретают плоть.

В её словах Аля услышала странную, извращённую истину. Истину существа, которое видело рождение и смерть цивилизаций, которое наблюдало за человеческими страданиями из иного измерения – с сочувствием, но без полного понимания.

– Я не заставляю людей умирать, Александра, – в её интонации появились нотки почти искренней обиды. – Я предлагаю им освобождение от случайности рождения. От тирании реальности, которая никогда не спрашивала их согласия на существование в ней. Я даю выбор.

Агата взглянула на Алю глазами, в которых, казалось, отражались целые галактики.

– Вы видите во мне зло, но я лишь посредник между мирами. Проводник желаний. Архитектор снов. Я из иной реальности – той, где желания и сны имеют ту же субстанцию, что камни и деревья в вашем мире. Мы по-разному воспринимаем ценность человеческой жизни, но разве можно называть злом стремление избавить кого-то от страдания?

Аля смотрела на неё, и что-то глубоко внутри неё дрогнуло. Не согласие, нет. Но понимание. Сочувствие. На один короткий, головокружительный миг она увидела мир её глазами – мир, где физическая смерть не имела значения, где человеческие страдания казались бессмысленными, а иллюзии были столь же реальны, как плоть и кровь.

Агата напоминала ребёнка, играющего с муравейником – полная любопытства, возможно, даже заботы, но не способная полностью осознать последствия своих действий для маленьких существ внутри.

– Но моя человечность… – она опустила взгляд на свои руки. – Она делает меня уязвимой. Привязанной. Слабой. Я никогда не должна была чувствовать боль потери, но я ощущаю её как никогда. И в то же время… – в её взгляде появилась смутная тревога, – я боюсь потерять связь с Тканью Снов. Боюсь, что, становясь слишком человечной, я утрачу свою истинную сущность.

Её голос дрогнул – совсем не так, как дрожал бы голос монстра или злодея. В нём Аля впервые за всю свою жизнь услышала отзвук испуганной, одинокой тоски по человечности. Прядильщица Снов была одновременно грандиозной и хрупкой, как ночь в преддверии рассвета. В этот миг Аля вдруг остро ощутила: даже у всесильных созданий бывают такая глубокая пустота в душе, что её не заполнить никакой властью.

Сочувствие обожгло сердце – вспышкой, на секунду.

Это признание, такое тихое, такое искреннее, заставило Алю увидеть в Агате не только злодейку, но и существо, потерянное между мирами. Ни человек, ни божество – застрявшее на пороге, не принадлежащее полностью ни одной из реальностей.

– Каждому из нас нужна своя идеальность, – задумчиво произнесла Агата, перебирая нити, которые отзывались на её прикосновение тихим перезвоном. – Кому-то – безграничная власть, кому-то – абсолютная красота, кому-то – безусловная любовь.

Её пальцы замерли на одной из нитей – тонкой, серебристой, чуть дрожащей.

– А что нужно вам, Александра? – она посмотрела на Алю, и в её взгляде промелькнула вполне человеческая заинтересованность. – Какая идеальность вам нужна?

И в этот момент что-то произошло. Словно все разрозненные фрагменты головоломки наконец-то встали на свои места. Словно туман, окутывавший сознание Али, внезапно рассеялся, и она увидела истину – такую простую, такую очевидную, что она не понимала, как могла не замечать её раньше.

– Мне не нужна идеальность, – ответила Аля.

Её голос вдруг стал твёрдым, как камень, словно слился с пылающим в её памяти огнём – памятью о Романе, символом надежды и боли.

– Мне достаточно реальности. Я просто Аля Кострова из Зимнеградска. Просто девочка, у которой есть семья, настоящая жизнь и цели.

С каждым словом что-то внутри неё крепло, росло, наполнялось силой. Это был не внезапный прилив храбрости, не отчаянный порыв. Это было осознание – глубокое, фундаментальное, меняющее всё.

Она увидела себя – не идеальную версию, не приукрашенную иллюзию. Настоящую Алю. С неправильными чертами лица. С рыжими волосами, которые не хотели лежать красивыми волнами. С полным телом, которое никак не могло похудеть. С неуверенностью и комплексами, с сомнениями и страхами. И впервые в жизни она не почувствовала отвращения. Она увидела в себе цельную личность – несовершенную, но настоящую. Живую.

– Последний символ надежды – принятие, – прошептала она, и слова эти отдались эхом в самых дальних уголках её сознания. – Но его даже не нужно искать. Оно всегда было здесь, внутри меня.

Аля посмотрела на Агату – на это древнее, могущественное существо, запутавшееся в собственных желаниях. И внезапно осознала: несмотря на всё её могущество, все её способности, всю бесконечность её существования – у неё всё ещё нет того, что она обрела. Принятия. Себя и мира со всеми его несовершенствами.

И в этом парадоксе таилась её сила. Она – простая, несовершенная, человечная – вдруг стала сильнее существа из другого измерения.

В глазах Агаты промелькнуло замешательство. Она подалась вперёд, словно хотела что-то сказать… но не успела.

Комната вокруг них содрогнулась. Нити, ещё секунду назад плавно танцевавшие в воздухе, внезапно натянулись, задрожали, словно струны гигантского инструмента. С них начали соскальзывать искры – ослепительно яркие, они падали на пол, стены, мебель, оставляя после себя крошечные очаги пламени.

Агата вскочила с кресла. На её лице отразился настоящий, неприкрытый ужас.

– Что происходит? – голос Прядильщицы надломился.

Стены комнаты начали плавиться, обнажая скрытую за ними истину. Не бетон или дерево – бесконечное, пульсирующее нечто, сотканное из той же субстанции, что и нити над их головами. Ткань Снов в её изначальной, неприукрашенной иллюзиями форме.

И из неё появлялись… они. Существа из кошмаров. Безликие фигуры с длинными, паучьими лапами. Полупрозрачные силуэты с глазами, горящими, как раскалённый металл. Монстры с бала, клацающие зубами и перебирающие множеством конечностей. Они перемещались рывками, неестественно, как сломанные куклы, и от одного их вида кровь застывала в жилах.

Они плели. Двигались с пугающей, гипнотической синхронностью, создавая новые нити, новые узоры на Ткани Снов. Но теперь Аля отчётливо видела не призрачную красоту, а нечто искажённое, болезненное, словно кто-то намеренно вносил хаос в идеальную гармонию.

Огонь распространялся, пожирал мебель, книги, ковры. Примерно такое же пламя – неестественное, холодное, синеватое – поглотило Романа в зеркале. Но здесь оно не обжигало, а трансформировало всё, чего касалось, в нечто чужеродное, нереальное.

А потом начала меняться Агата. Её элегантное платье потемнело, истрепалось по краям, превращаясь в подобие погребального савана. Кожа стала полупрозрачной, сквозь неё проступили вены, по которым текла светящаяся белая жидкость. Волосы поднялись, словно от статического электричества, и в них заискрились крошечные молнии.

Но самое страшное – глаза. Они растеклись, увеличились, заняв почти половину лица. В их глубине Аля видела не зрачки, а бесконечные туннели, ведущие в никуда. В небытие.

– Ткань Снов, – прошептала Агата-не-Агата голосом, похожим на шелест бумаги. – Она сопротивляется… изменению…

Существа приближались, их движения становились всё более хаотичными, а узоры, которые они плели, – всё более сложными и пугающими. В воздухе распространялся сладковатый, тошнотворный запах, словно гниль поедала хрупкие лепестки роз.

Инстинктивный, неконтролируемый страх накатил на Алю. Всё её существо кричало: беги, прячься, спасайся! Но глубоко внутри, за завесой ужаса, что-то удерживало её от паники. Что-то твёрдое и надёжное, как камень в бушующем море.

Принятие.

Она почувствовала его – не как абстрактную идею, а как физическое ощущение, как тепло, разливающееся по телу от сердца к кончикам пальцев. И вместе с этим теплом пришла непривычная, иррациональная сила.

Она встала. Колени дрожали, сердце едва не выскакивало из груди. Но она стояла. Крепко. Уверенно.

– Я не останусь здесь, – произнесла Аля. Её голос дрожал, но был слышен даже сквозь треск пламени и жуткий скрежет, издаваемый существами. – Я возвращаюсь домой.

Одно из существ метнулось к ней. Его конечности – не руки, не щупальца, что-то среднее – вытянулись, готовые схватить. Но не дотянулись. Словно невидимый барьер отделял её от них. Жертва Романа. Она не была напрасной. Она создала эту защиту, эту возможность.

«Главный символ надежды – принятие!»

Мысль вспыхнула в сознании Али с такой силой, что на мгновение затмила всё – страх, боль, сомнения. В этой мысли таилась абсолютная, кристальная ясность. В ней была правда.

Агата-не-Агата сделала шаг к ней. Её движения стали дёрганными, неестественными, словно кто-то дёргал за нитки марионетку.

– Ты… не можешь… уйти… – её голос превратился в потустороннее эхо, словно говорили сразу несколько демонов из ада. – Ты… часть… Ткани…

– Нет, – Аля покачала головой. – Я всегда была лишь собой. Алей Костровой. И всегда буду.

Она сделала шаг. Потом ещё один. Комната вокруг горела, плавилась, трансформировалась. Существа кружили вокруг, их конечности сплетались в безумном танце, создавая всё новые и новые узоры на Ткани Снов.

Пол под ногами Али исчез, превратился в колышущееся море из нитей. Она тонула в них, они обвивались вокруг её ног, поднимались выше, к поясу, к груди, угрожали полностью поглотить.

Хаос захлёстывал её со всех сторон. Жар пламени, холод несуществующего ветра, странные звуки – шёпот, крики, музыка – всё смешалось в невыносимую какофонию.

Но внутри, в самом центре её существа, горел маленький, но несгибаемый огонёк. Спокойный, ясный, неугасимый. Как маяк, указывающий путь домой среди бури.

Принятие.

Она приняла себя настоящую. Со всеми недостатками, страхами, ошибками. Это была она.

Живая.

И с этой мыслью она сделала ещё один шаг вперёд. Сквозь огонь, сквозь безумие разрушающегося мира снов.

И хаос вокруг дрожал, но не мог стереть это знание – как бы ни трещали швы мира, как бы ни вопили тени. В этот момент Аля стала сильнее любой прядильщицы, любого кошмара. А вокруг разгорался бледно-синий огонь – тот, в котором Роман нашёл своё искупление, и который вечен, пока кто-то способен принять себя настоящим.

Глава 23. Акварельные разводы прошлого

Солнце растекалось золотистым маслом по лугу, обнимая каждую травинку, каждый цветок ласковым теплом. Ветер шептал что-то нежное, безмятежное, путался в волосах Али, целуя её щёки. Она бежала, сжимая маленький букетик полевых цветов – фиолетовых, жёлтых, белых, – невыносимо яркий в детских ладошках. Бежала, не чувствуя усталости, лишь восторг от собственной свободы и лёгкости.

Травы щекотали её голые икры, оставляя на коже влажные следы от утренней росы. Запах свежести, земли и мёда наполнял лёгкие, заставлял дышать полной грудью – глубоко, жадно, счастливо. Земля под босыми ногами пружинила, даруя ощущение полёта.

Там, впереди, у кромки леса, темнеющей мягкой тенью на фоне ослепительно голубого неба, стояла она. Бабушка. Живая, настоящая, с лучистыми морщинками у глаз и самой доброй улыбкой на свете. Седые волосы, собранные в небрежный пучок, серебрились в солнечных лучах.

Она раскинула руки, её цветастое платье развевалось на ветру, и Аля летела ей навстречу, захлебываясь от счастья.

– Алечка! – голос бабушки, тёплый, как парное молоко, разносился над полем, сливаясь с пением жаворонков. – Иди ко мне, моя хорошая!

Аля бежала всё быстрее, чувствуя, как сердце переполняется детской радостью встречи, как к горлу подкатывает комок нежности. Букетик в её руках подпрыгивал в такт бегу, разбрасывая вокруг сладковатый аромат луговых трав.

Наконец, она влетела в бабушкины объятия – тёплые, надёжные, пахнущие свежей выпечкой и едва уловимыми духами «Красная Москва». Руки обвились вокруг бабушкиной шеи, а лицо зарылось в мягкие складки платья.

– Бабушка! – голос Али звенел от восторга. – Смотри, какие я тебе цветы собрала!

Бабушка отстранилась, взяла букетик, и её глаза, выцветшие от времени, но всё ещё яркие от любви, засияли.

– Какая красота! – она поднесла цветы к лицу, глубоко вдохнула их аромат. – Как и ты, Алечка.

Её морщинистые пальцы легко коснулись щеки внучки, отвели прядь волос за ухо.

– Ты у меня самая лучшая, самая любимая, самая красивая девочка.

Она говорила эти слова просто, без пафоса и наигранности, с той абсолютной искренностью, на которую способны только старики и дети. И Аля верила. В тот момент она верила бабушке безоговорочно, без тени сомнения.

Они сели прямо на траву. Бабушка плела венок из цветов, а Аля, положив голову ей на колени, смотрела в небо, бесконечное, лазурное, с медленно плывущими облаками причудливых форм. Бабушкины пальцы изредка касались её волос, перебирали пряди.

– Бабушка, а ты всегда будешь со мной? – спросила Аля, щурясь от солнца.

Бабушка помолчала, не прекращая плести венок.

– Всегда, – наконец ответила она, и от её голоса у Али защемило сердце. – Даже когда меня не будет рядом физически, я буду здесь, – она коснулась груди внучки там, где билось сердце. – В твоих воспоминаниях. В твоей любви. В том, кем ты станешь.

Аля не понимала тогда всей глубины этих слов. Просто наслаждалась моментом, вкусом счастья, таким простым и чистым.

Но вдруг… словно кто-то невидимый провел по картине мокрой кистью, размывая краски. Солнце померкло, голубизна неба подернулась серой дымкой. Поле, цветы, бабушкина улыбка – все стало тускнеть, терять очертания, растворяться.

– Что происходит? – Аля приподнялась и заметила, как по краю поля начал клубиться туман. Не обычный утренний туман, а что-то странное, почти сверхъестественное – серебристо-белый, с перламутровыми переливами.

Бабушка закончила плести венок и надела его на голову Али. В её глазах отразилось что-то бесконечно мудрое и немного печальное.

– Тебе пора, Алечка.

– Куда? – Аля встала, чувствуя, как туман подбирается всё ближе, обволакивая ноги прохладными щупальцами.

– Домой, – бабушка тоже поднялась, и теперь стояла перед ней и почему-то казалась одновременно и реальной, и призрачной. – Тебе ещё рано быть здесь. У тебя вся жизнь впереди.

Поле затягивалось туманом всё быстрее. Он поглощал травы, цветы, деревья вдалеке, оставляя лишь белое, мерцающее ничто.

Аля протянула руку к бабушке, но та уже отдалялась, хотя и не делала ни шага назад.

– Не бойся, девочка моя, – голос бабушки доносился словно отовсюду сразу. – Я всегда с тобой. И помни – ты прекрасна именно такой, какая ты есть. Не позволяй никому убедить тебя в обратном.

Туман сомкнулся вокруг Али, и она оказалась в белой пустоте. Ни верха, ни низа, ни направления – только бесконечное, пульсирующее ничто. Странное чувство невесомости охватило её тело, словно она одновременно падала и поднималась.

Не страшно. Скорее… щемяще. Как бывает, когда смотришь на старую фотографию и понимаешь, что этого момента больше никогда не будет. Акварельные разводы прошлого скользили мимо: обрывки смеха, тепло объятий, запах лаванды из бабушкиного шкафа. Силуэт мамы, смеющейся над чем-то. Отец, склонившийся над клавиатурой компьютера. Школьный двор. Её комната. Все люди и места, которые когда-либо имели для неё значение, проносились сквозь туман, оставляя после себя шлейф ностальгии и болезненной нежности.

Звуки наслаивались друг на друга: колыбельная, которую пела мама; скрип качелей на старой детской площадке; шум дождя по крыше; далёкий смех; её имя, произнесённое разными голосами.

Время перестало существовать. Аля была везде и нигде, во всех возрастах одновременно. Она чувствовала такую чистую, такую всеобъемлющую любовь к жизни – со всеми её несовершенствами, болью, разочарованиями, – что глаза наполнились слезами.

«Я принимаю тебя», – шептал туман вокруг её собственным голосом.

«Я принимаю себя. Со всем, что было, есть и будет».

А потом пришла боль. Острая, пронзительная, она прорвалась сквозь белое ничто, раскрашивая его алыми всполохами. За ней – холод. И тяжесть. Невыносимая тяжесть собственного тела.

***

Первое, что почувствовала Аля – запах. Резкий, антисептический, с нотами чего-то металлического и стерильного. Он щипал ноздри, обжигал горло, вызывал тошноту.

Потом – звуки. Мерное пиканье каких-то приборов. Приглушённые голоса. Шаги. Стук тележки по кафельному полу.

Только потом она осознала, что глаза закрыты, и их нужно открыть. Веки казались чугунными, непослушными. Свет, ворвавшийся под ресницы, был таким ослепительным, что первое мгновение она видела только белые пятна.

Постепенно зрение прояснилось, и Аля разглядела потолок – белый, с флуоресцентными лампами. Повернула голову вправо – капельница, монитор с неровной зелёной линией, пикающей в такт её сердцу. Влево – тумбочка с какими-то медицинскими принадлежностями, за ней – приоткрытая дверь.

Попыталась пошевелиться – и тут же ощутила, что всё тело заковано в жёсткие конструкции. Гипс на руке. На ноге. Бинты вокруг грудной клетки, затрудняющие дыхание, фиксирующий корсет на позвоночнике. В горле – трубка, вызывающая рвотный рефлекс и не позволяющая говорить.

Паника нарастала волной, подступая к горлу, сдавливая и без того затруднённое дыхание. Аля не понимала, где она и почему, а все последние события утонули в безжалостном тумане забытья.

Она лежала в стерильно-белом пространстве, похожем на операционную или реанимацию из фильмов. Вокруг – приборы, мигающие разноцветными лампочками, показывающие какие-то графики и цифры. Тишину нарушал лишь их мерный звук и шум вентиляции.

Трубка в горле мешала дышать. Аля чувствовала, как к глазам подступают слёзы бессилия и страха.

Внезапно в поле зрения появилось лицо – женщина в медицинской маске, с усталыми глазами и собранными под шапочку волосами.

– О боже, она очнулась! – её голос, приглушённый маской, звучал так, словно она не верила своим глазам. – Позовите доктора Михайлова, быстро!

В палату вбежали ещё какие-то люди в белых халатах. Они столпились вокруг кровати, глядя на Алю так, будто она была ожившим мертвецом.

– Это невероятно, – пробормотал высокий мужчина с залысинами и внимательными серыми глазами. – Пятнадцать минут назад она была в глубокой коме с минимальной мозговой активностью, а сейчас…

Он наклонился к Але, посветил в глаза маленьким фонариком.

– Александра, ты меня слышишь? Если да, моргни два раза.

Аля послушно моргнула. Дважды.

– Поразительно, – выдохнул он, и Аля заметила, как по его лбу скатилась капелька пота. – Реакция зрачков нормальная. Сейчас мы тебе поможем. Трубка во рту наверняка причиняет дискомфорт, но потерпи немного, пока мы проведём необходимые тесты.

Следующие полчаса напоминали странный сон. Алю осматривали, проверяли рефлексы, снимали какие-то показания с приборов. Всё это время она пыталась осмыслить происходящее, но мозг отказывался складывать фрагменты в единую картину.

Наконец, доктор Михайлов (как она поняла, именно так звали мужчину с залысинами) сел на стул рядом с кроватью.

– Александра, сейчас мы удалим интубационную трубку, тебе станет легче дышать, – он говорил медленно, чётко, словно с маленьким ребёнком. – Будет немного неприятно, но ты справишься. На счёт три я её извлеку, а ты постарайся расслабиться.

Процедура была неприятной, но быстрой. Когда трубку извлекли, Аля закашлялась, чувствуя, как саднит горло.

– В-воды, – прохрипела она, удивляясь, насколько чужим кажется собственный голос.

Медсестра поднесла к её губам трубочку, и Аля сделала несколько жадных глотков прохладной воды, которая показалась ей вкуснее всего, что она когда-либо пробовала.

– Что… со мной произошло? – каждое слово царапало горло.

Доктор Михайлов переглянулся с коллегами, словно не решаясь что-то сказать.

– Три дня назад тебя сбила машина, – наконец произнёс он. – Множественные переломы, внутреннее кровотечение, черепно-мозговая травма. Ты была без сознания всё это время. Если честно, мы не были уверены в исходе.

Три дня. Целая вечность стерлась из памяти и заменилась путешествием сквозь туман. Авария. Машина. Аля ничего не помнила. Только поле, бабушку… и этот странный, меланхоличный полет сквозь акварельные разводы прошлого.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил врач, не сводя с неё внимательных глаз.

Аля прислушалась к собственному телу. Оно ещё слегка болело, но боль почти не ощущалась, словно укрытая толстым одеялом обезболивающих.

– Нормально, – наконец ответила она. – Можно… отключить от аппарата?

Снова удивлённые переглядывания.

– Мы проведём ещё несколько тестов, и если всё будет в порядке… – начал доктор Михайлов, но его прервала молодая женщина-врач.

– Алексей Степанович, вы видели её показатели? Это невозможно! Пятнадцать минут назад она была практически при смерти!

– Я в медицине тридцать лет, Анна Сергеевна, – тихо, но твёрдо ответил доктор Михайлов. – И знаю, что некоторые вещи нельзя объяснить научно. Называйте это чудом, если хотите.

Он повернулся к Але.

– Мы проверим неврологические функции, и если всё будет хорошо… – он помедлил, словно не веря собственным словам. – То да, сможем отключить тебя от аппарата и перевести в обычную палату.

***

Прошло два дня. Врачи были ошеломлены скоростью выздоровления Али. Переломы, обычно заживающие месяцами, каким-то образом срослись за считанные дни. Внутренние травмы исчезли, словно их и не существовало. Даже шрамы от операций затягивались с невероятной скоростью.

«Медицинское чудо» – так её называли. Врачи приходили из других отделений, чтобы просто взглянуть на неё, перешёптываясь в коридоре.

Теперь Аля лежала в обычной палате – светлой, с голубыми занавесками и видом на больничный парк. Здесь было немного тесно: две кровати (её и пустующая), тумбочка, стул. Пахло уже не так резко: лекарствами, больничной едой, немного пылью и просто жизнью, которая текла за стенами. Она сидела на кровати, уже без гипса, корсета и большей части бинтов – остались только небольшие повязки, – готовилась к выписке. Тело еще немного ныло, но врачи говорили, что восстановление идет невероятными темпами. Вокруг неё витал ореол чуда. Медсестры перешептывались в коридоре, соседи по этажу заглядывали с любопытством, даже врачи при обходе смотрели на неё с каким-то суеверным уважением. Кто-то говорил о божественном вмешательстве, кто-то – о невероятном везении, кто-то качал головой, не находя объяснений. А Аля…

Она лежала с закрытыми глазами, наслаждаясь простыми ощущениями – лучом солнца на лице, свежестью чистого постельного белья, звуками жизни вокруг. Мир, обычный, повседневный, несовершенный мир, казался таким прекрасным, таким настоящим. Последние дни таинственным образом испарились из памяти, но что-то изменилось внутри неё – фундаментально, необратимо. Словно все кусочки мозаики наконец-то встали на свои места.

Аля подняла руку, разглядывая её – обычную, немного полноватую, с короткими ногтями и заусенцами. Её рука. Несовершенная. Настоящая. Живая. И она казалась ей прекрасной.

В дверь осторожно постучали, и в палату заглянула медсестра.

– К тебе посетители, Александра. Родители.

Сердце пропустило удар. Родители. Она даже не успела подумать о том, что они, должно быть, с ума сходят от беспокойства.

Они вошли – мама впереди, отец чуть позади. Мама выглядела непривычно изможденной, под глазами залегли тёмные круги, а обычно аккуратно уложенные волосы были собраны в небрежный хвост. Отец казался постаревшим на десять лет, с новыми морщинами на лбу и вокруг глаз.

– Аля! – мама бросилась к ней, обнимая так крепко, словно боялась, что дочь растворится в воздухе, если она отпустит. – Боже мой!

Она плакала, не скрывая слёз, не пытаясь делать вид, что всё хорошо. Впервые за много лет Аля видела её настоящую – испуганную, уязвимую, без маски вечного оптимизма.

– Мама, – Аля обняла её в ответ, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. – Всё хорошо. Я жива.

Отец подошёл с другой стороны кровати, положил руку ей на плечо. Молча, но в этом жесте было больше, чем он мог бы выразить словами.

– Что с тобой случилось, Аля? – мама наконец отстранилась, вытирая слёзы. – Ты… ты сама… – она не смогла закончить, но Аля поняла вопрос.

– Нет, мама. Это был несчастный случай, – она взяла мать за руку. – Я переходила дорогу, задумалась, не посмотрела по сторонам. Водитель не виноват.

Лицо матери исказилось от боли и вины.

– Я должна была видеть, что с тобой что-то происходит, – прошептала она. – Должна была понять, что ты страдаешь. А я… я просто говорила: «Улыбнись, и всё наладится». Как будто это могло помочь.

– Мама, – Аля сжала её руку крепче. – Я правда не прыгала под машину. Я не хотела умирать. Это был несчастный случай.

Мать посмотрела ей в глаза, словно искала в них правду.

– Поверь, мне очень повезло, – добавила Аля с лёгкой улыбкой. – Врачи говорят, это чудо, что я выжила.

– Мы думали, что потеряем тебя, – тихо сказал отец. – Врачи не давали никаких гарантий. А сегодня позвонили и сказали, что ты идёшь на поправку с невероятной скоростью.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила мама, оглядывая Алю с головы до ног, словно пытаясь убедиться, что все части тела на месте.

– Хорошо, – ответила Аля с улыбкой. – Правда, хорошо. Лучше, чем когда-либо.

И это не было ложью. Физическая боль отступала с каждым часом. А вместе с ней уходило и нечто другое – тяжесть, которую она носила в себе годами. Ненависть к себе. Страх перед жизнью. Жажда убежать от реальности в мир фантазий.

– Что будет с водителем? – спросила она, вспомнив вдруг о человеке, сбившем её. – Его ведь не посадят?

Родители переглянулись.

– Это будет решать суд, – осторожно ответил отец. – Но если ты подтвердишь, что он не виноват…

– Я подтвержу, – твёрдо сказала Аля. – Не хочу, чтобы из-за моей невнимательности пострадал невиновный человек.

Мама посмотрела на дочь со смесью удивления и гордости, ранее так не характерной ей.

– Ты изменилась, Аля, – лишь выдавила она сквозь слёзы. – Словно… повзрослела за эти дни.

Аля только слабо улыбнулась.

***

Новость о её чудесном исцелении разлетелась быстро. На следующий день в больницу пришли репортёры – из местной газеты, с областного телевидения, даже из какого-то медицинского журнала. Они толпились в коридоре, пытаясь прорваться в палату, но медсёстры стойко охраняли её покой.

– Это сенсация! – доказывал молодой журналист с блокнотом. – Девушка восстала из мёртвых! Мы должны рассказать людям!

– Она не восставала из мёртвых, – устало объясняла старшая медсестра Нина Петровна, пожилая женщина с добрыми глазами и железным характером. – Она была в коме. И теперь идёт на поправку. А вы мешаете ей восстанавливаться.

Аля слышала эти разговоры из палаты и улыбалась. Нина Петровна оказалась права. Она не воскресала из мёртвых. Она просто… вернулась. Из места, которое было и не было реальностью одновременно. Из места, где она узнала главное – о себе, о жизни, о принятии. Жаль только, что совсем ничего не помнила.

Родители решительно отказались от интервью, и Аля поддержала их. Она не нуждалась в публичном внимании. Не нуждалась в славе «чуда медицины». Хотела просто жить – обычной, несовершенной, настоящей жизнью.

***

Машина тихо подъехала к дому. Знакомый подъезд кирпичной пятиэтажки, облупившаяся краска на скамейке у входа, голые ветки старого тополя, царапающие серое ноябрьское небо. Дом. Аля вышла из машины, опираясь на руку отца, и вдохнула полной грудью холодный, влажный воздух. Он пах прелыми листьями, дымом и чем-то неуловимо родным.

– Осторожнее, – прошептала мама, когда они преодолевали низкий бордюр у подъезда.

Але хотелось сказать, что с ней всё в порядке, что она не разобьётся, как фарфоровая статуэтка. Но она молчала, понимая: маме нужно время, чтобы свыкнуться с мыслью, что опасность миновала.

Когда они поднялись на свой этаж и отец провернул ключ в замке, из глубины квартиры донесся знакомый топот маленьких лапок.

– Рыжик!

Стоило двери открыться, как пушистый рыжий комок вылетел в коридор, радостно мяукая, и тут же принялся тереться о ноги Али, обвивая их хвостом. Она опустилась на корточки, запустила пальцы в его густую теплую шерсть. Кот замурлыкал так громко, что, казалось, завибрировал весь подъезд.

– Привет, мой хороший, привет! Соскучился?

– Он не отходил от двери с того момента, как мы пришли к нему с работы в день твоей аварии, – тихо сказала мама, снимая пальто. – Словно знал, что что-то случилось.

Его янтарные глаза посмотрели на Алю с обожанием. Просто кот. Просто дом. Просто родители рядом, снимающие верхнюю одежду и тихо переговаривающиеся.

Аля гладила кота, чувствуя, как глаза наполняются слезами. Всё это время её не покидало смутное ощущение, что она пережила нечто большее, чем просто несчастный случай. Нечто странное, пугающее, трансформирующее. Но память не сохранила ничего, кроме момента, когда она переходила улицу, задумавшись о чём-то своём, а потом – резкий звук тормозов, ослепительный свет фар, удар…

А после – пробуждение в реанимации три дня спустя, врачи, называющие её «медицинским чудом». Она должна была умереть или остаться инвалидом, но вместо этого полностью восстановилась за считанные дни. Это было необъяснимо с медицинской точки зрения. Некоторые говорили об исцелении свыше, о божественном вмешательстве. Другие предполагали какую-то редкую генетическую особенность, о которой наука ещё не знает.

Аля не представляла, чему верить. Ей просто повезло? Или действительно произошло чудо? В конце концов, какая разница? Она осталась жива и вернулась домой. Рыжик громко мурлыкал на её руках. Родители суетились вокруг, готовя чай, расстилая плед на диване.

– Аля, может, тебе прилечь? – спросила мама, поправляя подушки. – Ты, наверное, устала.

– Нет, мам, – Аля улыбнулась. – Я провела в кровати достаточно времени. Давай лучше чай пить. И ты мне расскажешь, что я пропустила.

Мама замешкалась, явно не готовая к такому повороту. Она ожидала, что дочь будет слабой, нуждающейся в заботе. Но Аля чувствовала в себе непривычную новую силу – тихую, спокойную уверенность, происхождение которой не могла объяснить.

– Хорошо, – наконец улыбнулась мама. – Я заварю твой любимый чай.

***

Они сидели за кухонным столом – Аля, мама, папа. Рыжик свернулся клубком у Али на коленях. За окном медленно догорал день, погружая улицу в мягкие сумерки. Из чашек поднимался ароматный пар – мама действительно заварила любимый Алин чай с бергамотом.

– Аля, – неуверенно начала мама после паузы. – Мы с папой много думали… И решили, что, может быть, тебе стоит перевестись в другую школу?

Аля удивлённо подняла брови.

– Зачем?

Мама глянула на отца, словно ища поддержки, но тот лишь едва заметно пожал плечами.

– Ну, ты знаешь… – она нервно покрутила чашку. – Я понимаю, что в твоём возрасте отношения со сверстниками бывают сложными. И, может быть, в школе у тебя были проблемы, из-за которых ты… Я имею в виду, может быть, это как-то связано с аварией?

Аля поняла, о чём мама. Она всё ещё боялась, что дочь намеренно бросилась под машину. Что переживания из-за лишнего веса, из-за отношений с одноклассниками, из-за непонимания в семье толкнули её на отчаянный шаг.

– Мама, – Аля мягко накрыла её руку своей. – Я правда не прыгала под машину. Это был несчастный случай. Я просто задумалась и не посмотрела по сторонам.

– Но твои переживания… – настаивала мать. – Я знаю, что ты страдала из-за своего веса, из-за того, что тебя дразнили в школе…

– Всё это было, – спокойно согласилась Аля. – И я не собираюсь это отрицать или обесценивать. Да, мне было трудно. Да, я страдала. Но знаешь, что я поняла?

Она сделала глоток чая, собираясь с мыслями.

– Я поняла, что все эти переживания – часть взросления. Часть жизни. И они не определяют меня. Я больше, чем мои проблемы и комплексы. Больше, чем мой вес или чьё-то мнение обо мне.

Мама смотрела на нее с недоверием, словно не узнавая.

– За последнее время что-то произошло, – продолжала Аля, удивляясь сама, откуда берутся эти слова. – Я словно… повзрослела. Словно увидела жизнь под другим углом. И мне больше не хочется зацикливаться на старых проблемах.

– Но ты была в коме, – тихо произнёс отец. – Как ты могла…

– Я не знаю, – честно ответила Аля. – Может, это какой-то защитный механизм психики. Может, я действительно была на пороге смерти, и это изменило меня. А может, просто пришло время повзрослеть.

Она улыбнулась, погладив Рыжика, который потянулся во сне, прижимаясь теснее.

– Знаете, мне не хочется больше думать об аварии. Мне хочется просто… жить. Быть с вами. Наслаждаться простыми вещами. Чувствовать, что я любима и в безопасности.

В глазах мамы блеснули слёзы. Она взглянула на папу, и тот кивнул, словно они безмолвно договорились о чём-то.

– Мы обещаем, что всё будет по-другому, – сказала мама, сжимая руку Али. – Я буду слушать тебя, слышать. Не отмахиваться от твоих проблем своим дурацким «Улыбнись, и всё наладится».

– А я буду меньше работать и больше времени проводить с семьёй, – добавил отец, и в его голосе прозвучала такая искренность, что Аля не могла не поверить.

Она посмотрела на них обоих – таких родных, несовершенных, настоящих. И почувствовала, как внутри разливается тепло – не эйфория, не бурная радость, а спокойное, глубокое счастье.

– Я люблю вас, – просто сказала Аля.

***

– А помнишь, пап, как мы ходили на речку? – воспоминание о летнем дне, о брызгах воды и запахе нагретых солнцем камней ярко всплыло в памяти. – Мне тогда лет пять было, наверное. Ты еще учил меня лягушек ловить.

Был субботний вечер, за окном кружился ноябрьский снег, мягко ложась на землю тонким кружевным покрывалом. Они сидели за праздничным ужином – не по какому-то особому поводу, просто потому, что хотелось чего-то тёплого и уютного в этот вечер.

Отец улыбнулся.

– Помню, конечно. Ты тогда так визжала, когда одна прыгнула тебе на туфлю.

– А я помню, как ты впервые увидела море, – мечтательно произнесла мама, подливая отцу вишнёвого морса. – Мы поехали в Сочи, и ты так боялась воды, что первые два дня даже не подходила к берегу ближе, чем на десять метров.

– А потом я полюбила море так сильно, что вы не могли вытащить меня из воды, – подхватила Аля. – И ещё наелась мороженого, заболела ангиной, и мы просидели в гостинице три дня.

– Но потом всё наладилось, – улыбнулся отец. – И ты даже научилась плавать.

Рыжик вспрыгнул на стул рядом с Алей, с интересом принюхиваясь к тарелке. Она отломила ему кусочек мяса, погладив по тёплой спине.

– А помните, как мы гуляли в парке в Москве, и я потерялась? – спросила Аля, и сама удивилась, что это воспоминание, раньше вызывавшее тревогу, теперь казалось просто частью истории её жизни. – Я так испугалась тогда.

– Мы тоже испугались, – тихо сказала мама. – Тебя не было всего десять минут, но мне показалось, что прошла вечность.

– А нашли меня у фонтана, – продолжила Аля. – Я сидела там и разговаривала с уличным котиком.

– Твоя бабушка всегда говорила, что у тебя особая связь с животными, – улыбнулась мама. – Помнишь, как вы с ней кормили уток на пруду?

Аля кивнула, чувствуя, как к горлу подкатывает комок нежности. Бабушка… Её не стало уже давно, но иногда ей казалось, что она всё ещё рядом. Особенно в последнее время.

– Давайте этой зимой поедем в Москву, – вдруг предложила мама, отодвигая пустую тарелку. – Тётя Света прилетает из Италии на Новый год. Она очень хочет тебя увидеть.

Аля кивнула, и внутри разлилось чувство предвкушения и благодарности – за этот шанс быть просто собой, за родных и за новую надежду.

Она смотрела на них – на папу с его сединой на висках и добрыми морщинками у глаз, на маму с её тёплой улыбкой и немного усталым, но счастливым взглядом. На их маленькую, несовершенную, но такую настоящую семью. И думала о том, как странно устроена жизнь – иногда нужно оказаться на краю гибели, чтобы по-настоящему начать жить.

Снег за окном падал всё гуще, укрывая город белым покрывалом, словно стирая всё старое, все ошибки и боль, давая начало чему-то новому. Чистому. Настоящему.

Аля улыбнулась, глядя на танец снежинок в свете уличного фонаря.

«Иногда счастье – это просто быть рядом с близкими, гладить кота, слушать, как чайник шумит на кухне, и понимать: всё, что было – не зря, а всё, что будет – уже не так страшно»

***

Тишина дома после больничной суеты ощущалась почти физически, обволакивала, как мягкий плед. Родители старались окружить Алю заботой, почти навязчивой, но тихой, словно боялись спугнуть хрупкое равновесие. Она чувствовала себя… странно. Словно внутри проснулась неведомая прежде сила. Она не кричала, не требовала выхода, просто была тихим стержнем где-то глубоко внутри. Но вместе с ней, парадоксально, расползалась и пустота. Не та прежняя, заполненная страхами и ненавистью к себе, а иная – чистая, прозрачная, будто из её души аккуратно вынули кусочек, оставив гладкий, но ощутимый скол. Что-то безвозвратно потерялось в полете сквозь туман, оставив после себя лишь неясное чувство утраты.

После ужина Аля ушла в свою комнату, прикрыв за собой дверь. Усталость разливалась по телу приятной тяжестью – не болезненной слабостью, а естественным желанием отдохнуть после насыщенного дня. Она присела на край кровати, обвела взглядом знакомые с детства стены. Всё было на своих местах – книжные полки, заставленные романами и учебниками; старенький письменный стол у окна; приоткрытый шкаф с одеждой, откуда виднелся ряд висящих футболок.

Но что-то было не так. Чего-то не хватало.

Её взгляд остановился на стене над кроватью – пустой, с едва заметным следом от рамки.

Раньше там что-то висело? Плакат? Фотография? Она не могла вспомнить, хотя и чувствовала – там должно быть что-то важное.

Аля подошла к пустой стене, провела пальцами по шероховатой поверхности, пытаясь уловить след памяти. Ничего. Только странная тоска, лёгкая, как прикосновение пера, и такая же неуловимая.

Рыжик, вошедший следом, потёрся о её ноги, словно чувствуя смятение. Она подняла его на руки, прижалась лицом к тёплому меху.

– Чего не хватает, Рыжик? – прошептала Аля. – Что я забыла?

Кот лишь мурлыкнул, не понимая вопроса, но даруя тепло своего маленького сердца.

***

Ослепительное утреннее солнце отражалось от свежего снега. Ноябрь засыпал город белым покрывалом, преобразив знакомые пейзажи. Даже унылый школьный двор выглядел волшебным и сиял миллионами бриллиантовых крошек.

Аля глубоко вдохнула морозный воздух, чувствуя, как кровь быстрее бежит по венам. Страха не осталось. Раньше каждое утро перед школой она испытывала тревогу – что скажут, как посмотрят, кто засмеётся за спиной. Теперь всё это казалось таким незначительным.

Она толкнула тяжёлую дверь и вошла в знакомый шумный коридор. Разговоры стихли, несколько десятков глаз обратились к ней. Аля почувствовала, как щёки начинают гореть под этими взглядами – привычка краснеть никуда не делась.

– Аля! – первой опомнилась Мария Сергеевна, их классная руководительница и учительница истории и обществознания. – Как хорошо, что ты вернулась!

Она подошла к Але быстрым шагом, нервно поправляя пучок на голове.

– Добрый день, Мария Сергеевна, – Аля улыбнулась, стараясь выглядеть как можно более естественно.

– Как ты себя чувствуешь? – учительница положила руку ей на плечо, заглядывая в глаза. – Мы все так переживали, молились за тебя. Такой ужасный случай…

– Всё хорошо, – Аля стянула шарф, устав от пристальных взглядов. – Мне очень повезло. Врачи говорят, что я полностью восстановилась.

– Это просто чудо, – прошептала Мария Сергеевна. – Когда мы услышали о случившемся… Господи, я не могла спать ночами.

Аля видела искреннюю заботу в глазах учительницы и почувствовала прилив тепла. Обычно Мария Сергеевна была строгой, но сейчас смотрела на неё с материнским беспокойством. Странное чувство.

– Правда, всё в порядке, – повторила Аля. – Можно я пойду в класс?

Учительница спохватилась.

– Конечно, конечно. Первый урок – история, так что мы увидимся через десять минут.

Аля пошла по коридору, ощущая, как взгляды следуют за ней, а за спиной вновь начинаются разговоры. Не злые, не насмешливые – скорее обеспокоенные и удивлённые.

У двери в кабинет её остановили двое – Настя, староста класса, и Ира, её неразлучная подруга. С этими девочками Аля пыталась подружиться в начале года, но они отвернулись от неё из-за поражения школьной команды.

– Аля, – Настя выглядела непривычно смущённой. – Мы так рады, что ты вернулась.

– Спасибо, – Аля улыбнулась, вспоминая, как они тоже присоединились к травле.

– Мы хотели извиниться, – тихо сказала Ира, глядя в пол. – За то, как мы… вели себя с тобой.

Настя кивнула, прикусив губу.

– Мы были стервами, – прямо призналась она. – И когда мы узнали, что с тобой случилось… Мы почувствовали себя ужасно. Думали, что, может, из-за нас ты была такой расстроенной и не заметила машину…

Аля покачала головой, не зная, смеяться или плакать.

– Это был несчастный случай. Я просто задумалась о своём и не посмотрела по сторонам. Вы тут совершенно ни при чём.

– Всё равно, – настаивала Настя. – Мы вели себя отвратительно. И… мы хотим, чтобы ты знала, что так больше не будет.

Аля смотрела на них и ощущала странную лёгкость. Раньше дружба с ними была недосягаемой мечтой, а теперь…

– Всё хорошо, – она улыбнулась. – Я никогда не держала на вас зла.

Это была правда. Не из благородства или святости. Просто в свете того, что она пережила, все школьные обиды казались такими мелкими, такими незначительными.

– Правда? – недоверчиво переспросила Ира.

– Правда, – Аля кивнула. – Никаких обид и претензий.

Они облегченно улыбнулись и вместе вошли в класс, где уже собирались ученики. Аля ощущала на себе десятки взглядов – любопытных, обеспокоенных, изучающих. Но страха не было.

Разве могли они сделать или сказать что-то страшнее уже пережитого ею?

И всё же… По мере того, как она подходила к своей парте во втором ряду, странное чувство пустоты внутри усиливалось. Не просто пустота – ощущение потери, словно она должна была увидеть что-то или кого-то, но этого не произошло.

Через десять минут в класс вошла Мария Сергеевна, и урок начался. Учительница говорила о декабристах, о неизбежности перемен и цене идей, пока на улице медленно вился снег. Аля сидела за своей партой, но внимание то и дело ускользало в одну точку – через проход, в сторону парты у окна.

Там, где будто бы должен был сидеть кто-то ещё.

Она не могла избавиться от ощущения, что чего-то не хватает. Вернее – кого-то.

«Там кто-то должен сидеть. Кто-то важный. Но кто?»

Образ ускользал, расплывался, как краски на мокрой бумаге, но само чувство присутствия-отсутствия было невыносимо реальным.

Звонок прозвенел неожиданно громко, вырывая Алю из задумчивости. Ученики зашевелились, собирая вещи, переговариваясь.

– Настя, – Аля догнала её у двери. – Можно вопрос?

– Конечно, – та улыбнулась, всё ещё непривычно дружелюбная.

– Кто сидит за той партой? – Аля кивнула на пустое место, которое не давало ей покоя весь урок.

Настя нахмурилась, проследив за её взглядом.

– Там? Никто, – она пожала плечами. – Эта парта пустует с начала года. А что?

– Правда? – Аля почувствовала, как сердце стучит где-то в горле. – А мне казалось, что кто-то там сидел до того, как я… попала в больницу.

Настя покачала головой.

– Нет, там никого не было, – она внимательно посмотрела на Алю. – Ты в порядке? Может, всё-таки стоило ещё побыть дома?

– Нет-нет, всё хорошо, – Аля постаралась улыбнуться. – Наверное, немного забылась в больнице. Все эти травмы, лекарства…

– Понимаю, – Настя сочувственно сжала её плечо. – Не торопись, восстанавливайся. Если нужна будет помощь с конспектами или домашкой – обращайся.

– Спасибо, – Аля кивнула, чувствуя благодарность, но не находя в себе сил продолжать разговор.

Она смотрела на пустую парту, ощущая, как пустота внутри неё растёт, сливаясь с этим пустым пространством. Там кто-то был. Кто-то, кого она забыла. Кто-то, кто имел значение.

Но кто?

Память играет злые шутки после комы. Но почему тогда это чувство – такое явное, такое настойчивое? Словно фантомная боль по ампутированной части души.

***

В тот день Аля шла домой под мелким, колючим ноябрьским снегом. Он таял на ресницах, холодил щёки. Город казался серым, притихшим под белым покрывалом. И тоска, дремавшая внутри, вдруг поднялась с новой силой. Не прежняя, мутная, связанная с отражением в зеркале или одиночеством. Эта была другой – светлой, прозрачной, почти возвышенной. Тоска по чему-то неуловимо прекрасному и утраченному, от которой болело сердце. По полю, залитому солнцем? По полёту сквозь туман? Или по кому-то, кто должен был сидеть за пустой партой? Она не знала. И эта неизвестность была самой мучительной и одновременно самой красивой частью странной меланхолии. Как тихая музыка, звучащая только для неё.

Она проходила мимо детской площадки, где мамы катали детей на санках, мимо старушек на лавочке, укутанных в пуховые платки, мимо целующейся пары у подъезда – и каждая сцена отзывалась в сердце поэтичной грустью. Мир вокруг казался странно красивым в своей обыденности, в своём несовершенстве.

Снежинки падали беззвучно, словно время замедлилось. Аля подставила ладонь, наблюдая, как на ней тают ледяные кристаллы, превращаясь в капли воды. Эфемерные, прекрасные в своей недолговечности. Как и жизнь. Как и память.

«Светлая меланхолия – эта дрожь бытия, когда хочется плакать и улыбаться одновременно. И только в такие моменты, когда можно по-настоящему быть собой, рождается ощущение чуда».

***

Дома она первым делом прошла в ванную. Горячая вода постепенно возвращала онемевшим от холода пальцам чувствительность. Она умылась, стерев с лица следы мороза и усталости, и подняла глаза на своё отражение.

Увидела себя – рыжеволосую девушку с широким носом, тяжёлыми веками и полными щеками. С россыпью веснушек на бледной коже и трещинкой на нижней губе. И впервые в жизни не отвернулась от зеркала с отвращением. Улыбнулась своему отражению – искренне, тепло, с любовью.

– Ты у меня самая лучшая, самая любимая, самая красивая девочка, – прошептала она, вспоминая слова бабушки.

И на этот раз поверила им.

Аля отвернулась, и её взгляд зацепился за необычный отблеск на сушащемся белье. Она подошла, проводя рукой по засохшим футболкам, и наткнулась на золотистый шёлковый шарф с надписью «Тянись к звездам даже во снах» на английском языке. Он был тонким, будто сотканным из лучей закатного солнца, но его красота казалась болезненно неуместной среди повседневных вещей.

Аля медленно сняла шарф с перекладины. Он пах странно – в шелк вцепился запах дешёвого хозяйственного мыла и чего-то едкого, медицинского. Этот резкий, тревожный аромат тут же пробудил в теле дрожь. Возникло ощущение, будто вся суть её личности на миг скользнула в тень. Она провела кончиками пальцев по шелку, предаваясь болезненной тоске: шарф казался страшно знакомым, но связать его с чем-то из памяти она не могла.

– Интересно, откуда он у меня? – вслух спросила Аля, но комната ответила тишиной.

И тут же, как вспышка, её посетило желание рисовать. Неожиданное, сильное, непреодолимое. Словно внутри разлилось что-то тёплое, золотистое, как этот шарф, и требовало выхода. Это было не просто желание, а почти физическая необходимость – будто кто-то невидимый крутанул веретено внутри груди, задав новый ритм, который вёл её к мольберту.

Аля бережно сложила шарф и понесла его с собой в комнату, осознавая, что лишь прикосновение к краскам, к холсту сможет на время заполнить зияющую дыру в душе.

***

Вечер опустился на город рано, как это всегда бывает в ноябре. За окном кружился снег, ветер иногда бросал его пригоршнями в стекло, создавая странную, призрачную музыку. Аля нашла в ящике стола три толстые белые свечи и зажгла их. Тёплый свет создал в комнате уютный полумрак, в котором тени выплясывали свой загадочный танец.

Мольберт – старый, немного пыльный – стоял у окна. Она помнила, что не так давно рисовала на нём, но сама картина куда-то исчезла, выпала из памяти. Наверное, она создавала рисунок для кого-то на заказ или подарок кому-то.

Но теперь это не имело значения. Пальцы сами потянулись к карандашам, к краскам. Аля включила музыку – ноктюрны Шопена, которые раньше казались ей слишком печальными, слишком сложными. Первые ноты ноктюрна до-диез минор наполнили комнату тихой, пронзительной красотой. Она закрыла глаза, позволяя музыке течь сквозь неё рекой.

А потом начала рисовать.

Карандаш скользил по бумаге сам, словно рука помнила всё, что забыл разум. Аля не задумывалась, что рисует – просто позволила себе отпустить контроль, довериться интуиции, голосу внутри, который, казалось, знал гораздо больше, чем сознательная часть её.

И на бумаге начало рождаться море.

Не обычное море – загадочное, мистическое, озарённое серебристым сиянием полной луны. Волны, нарисованные лёгкими, прозрачными мазками, словно светились изнутри. Песок на берегу мерцал, усыпанный крошечными звёздами.

А потом появился он.

На самом краю берега – там, где волны лижут песок – стоял юноша. Стройный, высокий, с копной непослушных чёрных кудрей, горделиво развевающихся на ветру. Она не видела его лица – он стоял спиной к зрителю и глядел на море, – но почему-то знала, что у него голубые глаза. Голубые, как летнее небо, ясные и глубокие. И руки – она нарисовала их особенно тщательно – тонкие, с длинными пальцами пианиста, изящные и сильные одновременно.

Аля не знала, кто он. Никогда не встречала такого человека. И всё же… Образ казался до боли в сердце знакомым и близким. Словно он был частью её, потерянной и вновь обретённой.

Музыка Шопена лилась, наполняя комнату невыразимой нежностью и печалью. Аля рисовала, не замечая, как текут часы, как догорают свечи, как слёзы катятся по щекам. Не горькие, не отчаянные – просто… освобождающие. Слезы очищения, слезы тихой грусти и необъяснимой нежности к этому незнакомцу на берегу лунного моря, к музыке, к снегу за окном, к этому хрупкому, мерцающему моменту бытия. К себе – той, что прошла сквозь туман и научилась видеть красоту в акварельных бликах печали на стекле собственной души.

Завершив последний штрих, Аля отложила кисть и долго смотрела на созданную картину. Незнакомое море. Незнакомый юноша. И всё же…

На миг – всего на короткий, драгоценный миг – пустота внутри исчезла. Её заполнило что-то тёплое, живое, светящееся. Что-то похожее на воспоминание. Или на сон.

За окном продолжал падать снег, бесшумно, торжественно укрывая город белым покрывалом. Шопен играл, рассказывая невысказанную историю о потере и обретении, о любви и прощании. Свечи догорали, и их мягкий, золотистый свет, казалось, был единственной реальностью в этом зыбком мире между сном и явью.

А внутри неё рождалось понимание – хрупкое, неуловимое, почти эфемерное.

«Может быть, не все истории должны быть рассказаны до конца. Может быть, некоторые тайны должны остаться тайнами, некоторые двери – закрытыми. Может быть, есть миры, куда нам не суждено вернуться, и люди, которых мы не помним сознательно, но которые навсегда остаются частью нашей души.

И всё же они живут – в наших снах, в нашем искусстве, в той светлой меланхолии, которая иногда охватывает нас без видимой причины. В той необъяснимой тоске по местам, где мы никогда не были, и по людям, которых никогда не встречали.

Даже если часть тебя навсегда остаётся потерянной, можно научиться жить с этим. Через пустоту, боль, через нежность и память – можно снова стать собой

И иногда, чтобы двигаться дальше, достаточно просто смотреть в свою внутреннюю ночь и не бояться вслушиваться в её молчание».

Аля осторожно положила картину на подоконник, чтобы она высохла. Завтра она повесит её на стену над кроватью – туда, где было пустое место. Туда, где должно быть что-то важное.

А пока – она позволила себе раствориться в музыке, в танце снежинок за окном, в том странном чувстве потери и обретения, которое переполняло её.

«Мы все – немного забытые сны. Немного потерянные воспоминания. Немного недосказанные истории. И в этой недосказанности – вся красота нашего существования».

Незнакомый юноша на её картине смотрел на море, словно ожидая чего-то. Или кого-то. И Але хотелось верить, что однажды – может быть, во сне, может быть, в другой жизни – они снова встретятся.

Эпилог

Два года. Иногда они пролетали как один день, иногда тянулись бесконечной вереницей серых будней и маленьких открытий. Теперь Але было восемнадцать. Она стояла на старой, потрескавшейся плитке железнодорожной платформы Зимнеградска, кутаясь в шарф от прохладного августовского ветра. Ветер пах пылью, нагретым металлом рельсов и чем-то неуловимо знакомым – может быть, травами с полей, где когда-то бегала маленькая, беззаботная девочка.

Солнце заливало железнодорожную платформу ярким светом, превращая старое здание вокзала с его потрескавшейся лепниной и выцветшим флагом в нечто почти величественное. Аля с трудом держала чемоданы и сумки – всё нажитое восемнадцатью годами жизни поместилось в два больших чемодана и рюкзак.

Ветер играл с её волосами, теперь подстриженными до плеч, делая их похожими на языки пламени. За два года она изменилась – не только внешне. Повзрослела, окрепла. Подростковые комплексы, терзавшие её, как стая голодных волков, постепенно отступили. Не исчезли совсем – шрамы остались, тихим эхом напоминая о прошлом, – но перестали кровоточить. Она научилась принимать себя. Научилась жить с той странной пустотой внутри, которая стала частью её личности, словно тихий спутник.

Да, она похудела – не как в безумных фантазиях прежних лет, не до истощённых модельных форм. Просто перестала заедать тревогу и грусть сладостями, научилась слушать своё тело, его настоящие потребности. Теперь её фигура выглядела более пропорциональной, хотя и далёкой от глянцевых идеалов.

Но главное изменение произошло внутри. Перестав ненавидеть своё тело, она наконец-то начала в нём жить. Не через призму чужих оценок, не через сравнение с недостижимыми стандартами. Просто… быть.

– Ты уверена, что всё взяла? Зимние вещи? Документы? Лекарства? – Мама нервно суетилась вокруг Али.

– Да, мам, – Аля улыбнулась. – Мы же всё вместе собирали.

– Знаю-знаю, – она вздохнула. – Просто не верится, что ты уезжаешь так далеко без нас.

В её голосе прозвучала гордость, смешанная с тревогой. За эти два года мама изменилась, как и вся их семья. Научилась слушать. Научилась видеть в дочери не проект, не отражение собственных амбиций, а отдельного человека со своими желаниями и мечтами.

– Я буду приезжать на праздники, – Аля взяла её за руку, ощутив знакомый запах ванильных духов. – И у нас есть видеозвонки.

– И всё-таки это не то же самое, – тихо сказал отец.

Он стоял чуть в стороне, сдержанный, как всегда, но с мягкостью во взгляде, которая стала более отчетливой после роковой аварии. Словно тогда он впервые понял, что может потерять дочь – не метафорически, а по-настоящему, – и это изменило его.

– Как быстро ты выросла, – продолжил он, качая головой. – Кажется, только вчера я учил тебя кататься на велосипеде.

– И страховал так, что я даже упасть не могла, – рассмеялась Аля, вспоминая. – Я тогда злилась, помнишь? Хотела настоящей свободы.

– А теперь получила её, – он слабо улыбнулся. – Факультет искусств в СПБГУ… Звучит почти нереально.

– Но ведь ты заслужила, – с гордостью добавила мама. – Твои работы были лучшими на конкурсе. Особенно та картина с морем и парнем…

Аля кивнула, чувствуя, как сердце сжимается от воспоминания о той картине. Она висела теперь над её кроватью – первая из многих, нарисованных за эти два года. Всегда одно и то же море, один и тот же силуэт, в разных вариациях, под разными углами. Словно попытка вспомнить что-то очень важное, ускользающее.

Вокзал постепенно заполнялся людьми. Женщина с тремя детьми – младший тихо спал на руках, а двое постарше теребили маму за подол платья. Седой старик с газетой, устроившийся на скамейке в тени. Компания шумных подростков, смеющихся над чем-то в телефоне. Обычная жизнь провинциального вокзала, с его запахами – свежей выпечки из буфета, креозота от шпал, чуть уловимым ароматом сирени из привокзального сквера.

Где-то вдалеке засвистел приближающийся поезд – не тот, который ждала Аля, а пригородная электричка из соседнего городка.

– Как ты себя чувствуешь? – тихо спросила мама, видя, что Аля задумалась. – Не боишься?

– Немного волнуюсь, – честно ответила она. – Но не боюсь. Скорее… предвкушаю.

– Это правильно, – кивнул отец. – В твоём возрасте нужно смотреть вперёд, а не оглядываться.

Платформа загудела – прибыла электричка, выпуская поток пассажиров. Они сходили неторопливо, с сумками и рюкзаками, – дачники, туристы, местные жители, возвращающиеся с работы.

– Мне нужно посмотреть точное время прибытия моего поезда, – Аля обеспокоенно посмотрела в сторону поездов. – Я сейчас.

Она отошла к электронному табло, висящему на фасаде вокзала. Оно мерцало, показывая список прибытий и отправлений – голубые цифры на чёрном фоне. Аля искала глазами свой поезд – скорый 022А, «Зимнеградск – Санкт-Петербург».

И тут она почувствовала на себе взгляд.

Не угрожающий, не подозрительный – просто… внимательный. Словно кто-то смотрел на неё с особым, личным интересом. Она медленно обернулась.

Он стоял шагах в десяти, у газетного киоска – молодой человек примерно её возраста, высокий, стройный, в свободной белой рубашке и черных джинсах. Тёмные кудри слегка взъерошились от ветра. И глаза…

Её сердце пропустило удар. Голубые глаза – яркие, глубокие, цвета летнего неба. Такие знакомые, будто она смотрела в них тысячу раз. Будто знала их всегда.

Странное, болезненное чувство дежавю охватило Алю – словно пробуждение от долгого сна, словно вспышка памяти, которой не должно было случиться. На миг ей показалось, что она знает, как звучит его голос, как ощущается прикосновение его руки, как пахнут его волосы на солнце. А потом наваждение ушло, оставив лишь тихую, щемящую тоску.

Незнакомец смотрел на неё с лёгкой улыбкой – не нахальной, не самоуверенной, а скорее… узнающей. Словно и он почувствовал то же самое. Словно и он вспомнил что-то, чего не могло быть.

Их взгляды встретились – всего на мгновение, но в этот миг что-то изменилось в ткани реальности. Словно две параллельные линии вдруг пересеклись, вопреки всем законам геометрии. Словно два мира, никогда не предназначенные для встречи, на миг соприкоснулись.

Незнакомец легонько кивнул ей, и Аля, не удержавшись, улыбнулась в ответ. Не задумываясь, не анализируя – просто повинуясь чему-то более глубокому, чем сознание.

– Аля! – голос матери вернул её в реальность. – Какие новости?

– Поезд по расписанию, – откликнулась она, с трудом отводя взгляд от незнакомца. – Через тридцать две минуты.

Когда она вновь посмотрела в сторону газетного киоска, никакого парня там уже не было. Словно его и не существовало вовсе. Словно он был призраком. Или сном.

Странное чувство поселилось в груди – не боль, не разочарование, а тихая грусть, как эхо музыки, которую она слышала когда-то давно, и с тех пор она жила внутри, беззвучная для других.

Аля вернулась к родителям, слушая их последние наставления, обещая звонить каждый день, беречь себя, не забывать о витаминах и тёплой одежде. Она кивала, обнимала их, смеялась над шутками отца – но часть её была не здесь. Часть её всё ещё искала взглядом в толпе голубые глаза, тёмные кудри и белую рубашку.

Наконец прибыл поезд – длинный состав из серебристых вагонов. Проводница проверила билет, помогла занести чемоданы. Последние объятия, последние поцелуи, последние обещания…

Аля стояла у окна, махая родителям, пока поезд медленно отходил от платформы. Они становились всё меньше, меньше, и наконец превратились в две крошечные точки, а потом исчезли за поворотом.

Она откинулась на сиденье, закрыв глаза. Новая жизнь начиналась. Новая глава, новые возможности, новые горизонты. Она была готова.

И всё же… В глубине души тихим пламенем горело воспоминание о голубых глазах, о мягкой улыбке, о странном, необъяснимом узнавании. О встрече, которой не должно было состояться. Или – которая была предопределена.

Поезд набирал скорость, увозил её всё дальше от Зимнеградска, от детства, от прошлого. За окном мелькали поля, леса, маленькие станции. Солнце поднималось всё выше, наполняя мир золотистым сиянием.

И в этом сиянии ей почудился шёпот – тихий, почти неразличимый:

«Может быть, реальность – это не только то, что мы видим и чувствуем. Может быть, существуют параллельные миры, где живут другие версии нас самих. И иногда – очень редко – эти миры соприкасаются, позволяя нам на миг увидеть то, что могло бы быть. Не для того, чтобы горевать о несбывшемся, а чтобы помнить: возможностей бесконечно много, и в любой момент жизнь может повернуться неожиданной стороной. Истинный смысл существования не в стремлении к недостижимым идеалам, а в открытости к тому, что есть и что может быть. В способности видеть красоту в несовершенстве, мудрость в сомнениях, любовь в каждом мгновении. И в понимании того, что самое прекрасное путешествие – это путешествие внутрь себя, к своей подлинной сущности, к принятию и целостности».

Аля улыбнулась, не открывая глаз. Светлая меланхолия, которая жила в ней с того дня, как она очнулась в больнице, теперь казалась не бременем, а даром. Напоминанием о том, что жизнь глубже, сложнее, таинственнее, чем мы можем представить. Что наши души способны чувствовать и помнить больше, чем наш разум может объяснить.

И что иногда – достаточно просто улыбнуться незнакомцу с голубыми глазами на вокзале, чтобы изменить ход судьбы.

«Истинное счастье рождается не там, где всё идеально, а там, где мы находим гармонию с собой, даже если что-то внутри навсегда остаётся немного пустым. В каждом прощании ― музыка надежды. В каждом начале ― горечь ностальгии, без которой взрослеть было бы невозможно».

Поезд мчался вперёд, унося её в будущее – неизвестное, но полное возможностей. А где-то позади, в прошлом, которого не было, у берега моря, озарённого серебристым светом луны, ждал юноша с тёмными кудрями и глазами цвета летнего неба.