Вадим Кучеренко
Гнев волхва

Пролог. Война залетела в Кулички

Тёмно-синее небо над посёлком постепенно бледнело, предвещая скорый рассвет. Звёзды тускнели и одна за другой медленно гасли. Под резкими порывами предутреннего ветра встревоженно зашумел, загудел, захрустел на все лады окружающий Кулички лес. Деревья, словно заранее раболепно кланяясь своему всемогущему ослепительному властелину, изогнулись в ту сторону, откуда должно было появиться солнце. Ночные звери, вернувшиеся с охоты, задремали, тогда как дневные ещё не проснулись. Соловьи, безудержно и томительно заливавшиеся всю ночь, смолкли, а зарянки, славки и прочие представители крылатого певчего народа только готовились прощебетать извечную мелодию пробуждения. В лесной чаще тетерева, а в посёлке петухи, вестники нового дня, начали прочищать горло, собираясь протрубить заветный сигнал, повинуясь которому все живые существа после недолгого забвения возвращаются к земному существованию.

В этот пограничный между сном и явью час в небе, словно ниоткуда, внезапно появились две сверкающие металлическим блеском птицы, широко раскинувшие свои неподвижные крылья и мерно гудящие механическим мотором, заменяющим им сердце. Они летели из тьмы к свету, с запада на восток, безжизненные и равнодушные ко всему, кроме своего ужасного предназначения. Они слепо взирали на проплывающие под ними окрестности, словно выбирая, где им окончить свой затянувшийся полёт и обрести вечный покой.

И когда внизу вдруг блеснула позолоченная маковка православного храма, крылья одной из металлических птиц вздрогнули, и она начала стремительно снижаться. Обретя долгожданную цель, птица спешила поразить её раньше своей такой же смертоносной и безжалостной спутницы. Это ей удалось. Но в последнее мгновение мощный порыв ветра подвел её, и вместо креста, венчающего маковку храма, птица влетела в колокольню. Раздался глухой взрыв, блеснула ослепительная вспышка. И колокол, напоследок глухо и тоскливо звякнув, будто подавая прощальный сигнал о нежданной беде, сорвался со звонницы. С тяжким стоном колокол рухнул на землю, оросив её расплавленной медью, словно каплями крови…

А вторая птица, безучастная к происходящему, продолжила свой полёт. Она неизбежно должна была повторить судьбу напарницы, но её не прельстила выбранная той мишень. И она искала себе другую цель, то ли подчиняясь заранее заложенному в неё злому умыслу, то ли ведомая дьявольской гордыней, свойственной искусственному интеллекту, по недомыслию его создателей вобравшему в себя все человеческие пороки, развившему их и дополнившему собственными. Пролетев над посёлком, глубоким оврагом с перекинутыми через него ветхим мостиком, заросшим густой травой и полевыми цветами лугом, она устремилась туда, где у самой кромки леса за высокой бревенчатой оградой притаился дом, который местные жители называли Усадьбой волхва и из суеверного страха предпочитали обходить стороной. На его крыше нашла пристанище стая ворон, которых хозяева, вопреки обыкновению, не гнали. По доброй воле и взаимному согласию люди делили с воронами своё жилище, а те охраняли их покой. Однако в этот предрассветный час птицы мирно спали, словно нерадивые часовые, доверившиеся заостренным как пики и плотно пригнанным друг к другу бревнам ограды, напоминавшей крепостную стену.

Частокол выглядел непреодолимой преградой для любого живого существа. Но только не для металлической птицы-убийцы. Она начала снижаться, уверенная, что ничто не помешает ей обратить дом в развалины, а всех людей внутри него – в прах. Она не понимала, зачем это нужно, но такая задача была заложена в её программу, которая заменяла ей мозг, и сопротивляться чужой злой воле птица была бессильна. Она могла только действовать, осуществляя задуманное, и не умела, подобно людям, рассуждать или сомневаться. Её творцы лишили своё детище этой способности, вероятно, полагая, что так она будет сильнее, неуязвимее и беспощаднее.

Но именно эта ограниченность и подвела её. Она даже не обратила внимания на воронов, облепивших крышу, не считая их достойными соперниками, которые могут нарушить её планы. Металлическая птица только собиралась войти в пике, когда вороны, казалось, за мгновение до того ничего не подозревавшие, взвились ей навстречу. Живые птицы черной тучей окружили механическую тварь и обрушились на неё, как молот на наковальню. Их мощные клювы градом застучали по металлической обшивке, нанося ей рваные раны и смертоносные увечья.

Нежить попыталась прорваться сквозь эту живую преграду, но это оказалось ей не под силу. Мотор, натужно взвизгнув на высокой ноте, смолк, поражённый очередным метким ударом, и металлическая птица рухнула на землю, разбросав далеко вокруг свои останки.

А вороны ещё долго кружили над мёртвым металлическим телом, возбуждённо каркая, словно продолжая вызывать врага на бой и насмехаясь над его бессилием. Постепенно победные возгласы «крхаа – кхаа – кххра» стихли. И вороны вернулись на крышу дома, в очередной раз доказав, что они готовы защищать его обитателей даже ценой собственной жизни. Судя по их виду, сами они не придавали этому самопожертвованию большого значения и уж тем более не ждали за него никакой награды.

Поэтому так вышло, что когда сбежавшиеся к искалеченному храму жители посёлка возбуждённо обсуждали происшествие, хозяева Усадьбы волхва даже не подозревали о грозившей им недавно смертельной опасности. Равно как и о том, что с этого дня их жизнь, как и жизнь всех остальных обитателей Куличков, изменится и уже никогда не будет прежней, потому что на неё дохнула своим ледяным смертоносным дыханием война. Так морозный воздух губит цветы.

До этого о начавшейся войне местные жители знали только понаслышке, и не ожидали, что та когда-нибудь придёт в их посёлок. Ведь Кулички со всех сторон окружали непроходимые леса и болота, веками служившие надёжной преградой всем внешним бедам.

Но война, не званная и непрошенная, явилась нежданно-негаданно. И, не спрашивая разрешения, предъявила свои неоспоримые права на их жизнь и привычки. Как это всегда и было с сотворения мира. И продлится до скончания времён…

Глава 1. Вызов

Ближе к полудню сонную тишину посёлка нарушил рёв мощного мотора мотоцикла. Словно смерч, поднимая за собой густой шлейф из пыли, он пронёсся по безлюдным улочкам и выехал на площадь. Здесь мотоцикл замер перед храмом, рядом с покорёженным колоколом, распростёршимся на земле, будто поверженный исполин в латах.

Когда облако пыли осело, мотоциклист снял шлем, и стало видно, что это молодая, не старше тридцати лет, женщина. У неё были не совсем правильные черты лица, немного длинноватый нос с легкой горбинкой, нижняя губа больше верхней, но все эти отступления от стереотипных классических канонов женской красоты, несомненно, легко прощались мужчинами, которых завораживали её сияющие, чуть раскосые глаза, компенсировавшие все изъяны. В этих глазах было всё, что делает мужчин безумными и заставляет терять голову – тайна, лукавство, обещание, призыв. Не меньше привлекало и её чувственно-красивое тело. Полные груди, гибкую талию и мощные бедра не могли скрыть даже грубые кожаные штаны и куртка, которые были бы способны превратить многих женщин в подобие огородного пугала. Но ей это нелепое одеяние только придавало дополнительный шарм – разумеется, в глазах тех мужчин, которые отдают предпочтение современным эмансипированным женщинам перед пусть даже очень милыми, но безнадёжно устаревшими тургеневскими и чеховскими барышнями. Одного взгляда на эту женщину было достаточно, чтобы почувствовать невольное уважение, которое всегда вызывает сила. И мотоцикл служил тому только лишним подтверждением. Сидя на нём, как влитая, она напоминала кентавра. И её жесты, резкие и решительные, не противоречили этому образу.

Сойдя с мотоцикла, молодая женщина подошла к колоколу и долго стояла перед ним, внимательно рассматривая. Таким взглядом библейский Георгий Победоносец мог бы смотреть на поверженного им дракона, распростертого у его ног. В её глазах можно было увидеть и гнев, и сожаление, словно она, глядя на разбитый колокол, злилась и печалилась одновременно. Но что вызывало у неё эти противоречивые чувства, было трудно понять. Со стороны могло показаться, что молодая женщина обдумывает какую-то мысль, которая не даёт ей покоя и тревожит. Но это не были душевные страдания, неизбежно возникающие у воцерковленного человека при виде поруганной святыни. Эта женщина не была истинно верующей, поскольку она не перекрестилась, завидев храм. И если его разрушение и вызывало её досаду, то на то были свои причины, ведомые ей одной.

Неизвестно, сколько бы она ещё простояла возле колокола, если бы её размышления не были внезапно прерваны юношей в потрепанной рясе с прыщавым и чуть глуповатым лицом, выражающим крайнюю степень изумления. Выйдя из врат храма, он давно уже стоял на паперти и наблюдал за нежданной гостьей. И наконец юноша не смог совладать со своим любопытством, которое явно мучило его всё это время.

– Спаси Господь, – произнёс он, подойдя ближе. И неуверенно спросил: – Марина Викторовна, это вы или не вы?

Переведя свой взгляд с колокола на юношу в рясе, молодая женщина чуть презрительно усмехнулась.

– Это её сестра, Карина, – насмешливо ответила она. И, в свою очередь, поинтересовалась : – И когда только, Володимер, ты научишься нас различать?

Юноша облегчённо вздохнул, словно избавившись от тревожившего его сомнения.

– Когда Бог даст, – примирительно заметил он. – Всё в руце божией.

– А своя воля зачем? – язвительно проговорила Карина. – Или она рабу божьему без надобности?

Но юноша не стал вступать в этот философский спор. Его интересовало другое.

– А в наши палестины зачем? – важно спросил он, явно кому-то подражая. –Сестру проведать или…?

– Много будешь знать – скоро состаришься, – отрезала Карина. И показала на колокол. – Ты мне лучше расскажи, что здесь произошло. Со всеми подробностями.

Юноша горестно вздохнул.

– Бог прогневался на нас, – убеждённо произнёс он. – И простёр свою карающую длань.

– И за что же это он вас так покарал? – удивилась молодая женщина. – Неужели ты согрешил, Володимер? Или – страшно даже подумать! – отец Климент в чём провинился?

– По недомыслию своему согрешили, – пояснил юноша, несомненно, повторяя услышанные и твёрдо заученные им слова, смысл которых он мало понимал. – Ведь колокол-то этот храму подарил хозяин Усадьбы волхва. А враг рода человеческого помутил наш рассудок, И приняли мы дар богопротивного язычника. Да ещё и провели обряд венчания ирода с вашей единокровной сестрой в святом православном храме. Вот Бог и разгневался.

– И послал сатанинский беспилотный летательный аппарат, чтобы тот уничтожил колокол, а заодно, если получится, и сам храм? – раздражённо произнесла Карина, обидевшись из-за сестры, о которой вскользь упомянул юноша. – Ты, Володимер, говори да не заговаривайся. А то превратишь своего Бога в пособника дьявола.

И она злорадно пообещала:

– Вот погоди – передам твои богопротивные слова отцу Клименту, он с тебя точно шкуру спустит. И правильно сделает!

Юноша заметно испугался. И со страха проболтался.

– Так ведь отец Климент сам так говорит, а я только повторил, – произнёс он почти жалобно. – В чём же моя вина?

– В том, что языком много треплешь. Или забыл, что во многоглаголании несть спасения? Помнится, при мне отец Климент тебе об этом говорил. И не раз.

Юноша покорно кивнул.

– Грешен, ибо слаб и немощен духом, – сказал он виноватым тоном. И добавил в своё оправдание: – Но ведь сказано: кто сам без греха, тот пусть первым бросит камень.

– А ты не так прост, как я погляжу, только притворяешься, – усмехнулась Карина. – Ну да ладно, не бойся, не скажу я ничего отцу Клименту. Пусть это будет наша с тобой тайна, которая скрепит крепкими узами наш нерушимый союз.

Юноша смотрел на неё не понимающими глазами. Но всё-таки пожал протянутую ему руку, тем самым подписывая негласный договор, сути которого он так и не понял. Он чувствовал, что делает что-то не то, но не мог облечь свои чувства в мысли, а потому промолчал и предпочёл смирение протесту. Так ему было проще и привычнее. Он всегда поступал так в разговорах с отцом Климентом, не смея ему противоречить и высказывать своё мнение. И можно было бы сказать, что если отец Климент был ему духовным отцом, то сейчас Карина, пусть и против его воли, стала ему духовной матерью.

Но так далеко юноша в своих размышлениях не дошёл, да и не мог бы дойти в силу скудоумия, явственно наложившего печать на его лицо. Зато всё это хорошо понимала Карина. И собиралась в дальнейшем использовать в своих интересах. Ей был нужен помощник в делах, которые привели её в Кулички. И она была рада, что уже на первых шагах обзавелась им. Её не смущало даже то, что Владимир был немного глуповат. Для её целей это было даже лучше. Он будет покорно исполнять то, что она велит, не пытаясь вникнуть в суть или понять последствия своих действий. И, во всяком случае, будет её глазами и ушами в посёлке, жители которого всегда насторожённо относились к чужакам и сторонились пришлых людей, ставя между ними и собой невидимый, но непреодолимый барьер.

Поэтому Карина, кивнув на колокол, настойчиво спросила:

– С отцом Климентом всё ясно, а что об этом говорит народ в Куличках?

Перед тем как ответить, Владимир опять горестно вздохнул.

– Осуждают. Мол, если бы не языческий колокол, то не случилось бы и божьего проклятия. И ничего бы не произошло.

– По их логике, тогда и война бы не началась, – съязвила Карина, обидевшись за родственника, которым стал для неё волхв Велеса после того, как сочетался браком с её сестрой. – Всему виной колокол, подаренный язычником православному храму в Куличках. Куда как умно!

И она поразилась:

– Неужели отец Климент всё это молча терпит?

– А что ему ещё остаётся? – удивился юноша. – Ведь говорят же, что глас народа – глас божий.

– Врут безбожно! – уверенно заявила молодая женщина. – Не узнаю я отца Климента. Видно, стар уже стал. Пора ему уступить своё место молодому настоятелю.

– Это кому же? – искренне удивился юноша.

– Например, тебе, – усмехнулась Карина. – Или откажешься?

Юноша густо покраснел. В его душе явно боролись гордыня и лояльность к отцу Клименту. Но, как это чаще всего и бывает, змей-искуситель победил.

– Только мечтать могу о том, чтобы стать настоятелем церкви святых мучеников Феодора Варяга и сына его Иоанна, почитаемых Русской Православной Церковью в сонме святых первыми мучениками за святую православную веру в Русской земле.

Сказав это, юноша признался:

– Но не вижу к тому возможности.

– И напрасно, – поощрила его обольстительной улыбкой молодая женщина. – Ведь не напрасно же тебе при рождении дали такое славное имя.

– Назван так был в честь Владимира Мономаха, благоверного князя в Соборе всех святых, в земле Русской просиявших, – скромно потупившись, произнёс юноша.

– Вот видишь, – заявила Карина, словно получив подтверждение своих слов. – Кому как не тебе и править православной паствой в Куличках. А отцу Клименту давно пора уйти на покой. Он это заслужил. Как и жители Куличков нового духовного пастыря.

Эти слова были брошены в благодатную почву и дали всходы. Лицо юноши расцвело радостной улыбкой.

– Вы действительно так думаете? – спросил он, явно желая услышать ещё одно подтверждение.

– Не только думаю, но даже могу поспособствовать, – заверила его Карина. – Ты знаешь, кто за мной стоит?

Юноша недоумевающе посмотрел на неё, словно пытаясь разглядеть, кто находится за спиной молодой женщины. Но никого не увидел. И его лицо помрачнело. Ему пришла в голову мысль, что его собеседница насмехается над ним.

– 

Незримо за спиной нашей стоит лишь извечный враг рода человеческого, – с достоинством произнёс он. И трижды быстро перекрестился. – Изыди, сатана!

Проследив за его взглядом, удивлённая подобной метаморфозой Карина поняла, что произошло, и рассмеялась.

– Так ведь это я иносказательно, – сказала она. – В том смысле, что в Кулички я прибыла как представитель Общественного патриотического комитета. Слышал о таком?

По лицу юноши она поняла, что тот ничего не знает. И пояснила:

– Очень влиятельная организация. Ты даже не представляешь, какие люди стоят у истоков её создания.

Но бессмысленное выражение глаз юноши не изменилось, и Карина уже была готова признать своё поражение. Она могла называть любые имена, это не произвело бы на её собеседника никакого впечатления. Для него, исконного обитателя Куличков, после Господа Бога высшим авторитетом был митрополит Павел, перед которым раболепствовал даже сам отец Климент, и одно упоминание о нём приводило юношу в трепет. К счастью для Карины, она была знакома с митрополитом Павлом, властвующим в епархии, в которую входил и храм в Куличках. Он также был членом Общественного патриотического комитета, направившего её в посёлок. Это случилось после того, как в город дошла весть о разрушении храма в Куличках вражеским дроном, невесть как залетевшим в эту глушь.

Вспомнив об этом, Карина суровым тоном произнесла:

– После возвращения из Куличков я буду встречаться с митрополитом Павлом. И замолвлю за тебя словечко.

Это произвело впечатление. Сообщение, что молодая женщина, с которой он говорил запросто и почти панибратски, вхожа к самому митрополиту, потрясло юношу. Он даже слегка покачнулся. Но усилием воли устоял на ногах и поклонился Карине, поменяв её местами с отцом Климентом на ранее выстроенной им иерархической лестнице, при этом отправив батюшку с верхней ступени к самому подножию.

– Благодарствую, – почти подобострастно сказал он. – Век буду за вас Бога молить.

Карина покровительственно похлопала его по плечу. Для неё, привыкшей к поклонению мужчин, эта очередная победа над глуповатым прыщавым юнцом была незначительной и имела значение только в той мере, в которой она сама была заинтересована в своём успехе в Куличках. Но Карина ожидала от своей миссии многого. Таким образом, этот юноша невольно, и сам того не понимая, становился значительной фигурой в её игре. А потому требовал соответствующего отношения.

– Мы же друзья, – сказала она. – А как говорится в священном писании, отдай жизнь за други своя.

– И воздаст тому Господь радостью несказанной вовеки в Царствии Своем, – благоговейно произнёс юноша. Он уже всей душой принадлежал молодой женщине и не только не мог скрыть этого, но даже не пытался.

– Да-да, что-то вроде того, – равнодушно сказала Карина. Она добилась своего, соблазнив юношу, и ей стал неинтересен этот разговор. – Кстати, а где отец Климент? По своему обыкновению отливает свечи для продажи в храме?

– Батюшка молится, – почтительно ответил юноша, который в отрицании авторитета своего духовного отца ещё не дошёл до того, чтобы потерять к нему уважение. – Теперь он денно и нощно возносит молитвы Господу, жаждая прощения за свой грех.

Карина уничижительно усмехнулась. Она ненавидела отца Климента, который при каждой встрече всячески порицал её, ставя в пример сестру. Поводом для его нападок служили высказывания Карины, её поведение и даже манера одеваться. Она не оставалась в долгу. И чаще всего одолевала батюшку в их словесных перепалках, устрашая его своим свободомыслием, чем немало гордилась.

– Каждому воздастся по заслугам, – мстительно сказала Карина. – Так что напрасно он старается. Гореть ему в аду!

Юноша в ужасе содрогнулся. Но послушно кивнул, опасаясь вызвать её неодобрение.

– А ты молодец, – сказала Карина, поощрив его улыбкой. – Думаю, что мы с тобой сработаемся. И выбьем из этих замшелых Куличков всю многовековую пыль. Пришло время. Кто если не мы? И когда если не сейчас?

Она заметила, что губы юноши дрогнули, и, рассмеявшись, покровительственно сказала:

– Это риторические вопросы, можешь на них не отвечать.

Погрозив своему собеседнику пальцем, Карина повелительно произнесла:

– А отцу Клименту ничего не говори о нашем разговоре. Пусть до поры до времени пребывает в счастливом неведении относительно своего будущего. Как говорится в его любимой книге, во многом знании многие печали.

С этими словами Карина оседлала свой байк и скрылась в пыльном облаке, которое начало быстро удаляться от храма. По пути она распугала гусей, дружным строем пересекавших площадь. Стаю сопровождал древний старик с хворостиной, служащей скорее подпоркой ему, чем средством устрашения для непокорных птиц. Растопырив крылья, гуси с гневным гоготом долго бежали вслед за своим обидчиком, а потом внезапно, словно по команде, развернулись и вернулись к брошенному ими пастуху. При этом гуси устрашающе вертели головами на длинных шеях и злобно шипели, словно предупреждая, что они не потерпят неуважительного отношения к себе. Окружив старика и увлекая его за собой, они свернули с площади на Овражную улицу и вскоре скрылись из вида. И площадь снова опустела. Пустынную картину оживлял только ветер, гонявший клубы пыли по её твёрдой, как камень, поверхности.

Площадь в Куличках, бывшая некогда обычным лугом для выгула коров, представляла собой подобие круга, в центре которого возвышался храм, а по окружности располагались все общественные здания посёлка, включая администрацию, полицейский участок, почту, школу и универсальный магазин. От храма до дома, в котором размещалась глава администрации, Карина могла бы дойти и пешком, но она предпочла доехать на байке.

И это было не случайно. Производимый её мотоциклом шум был своеобразным вызовом, который Карина бросала Куличкам, некогда отвергнувшим и изгнавшим её. Во всяком случае, так она сама думала, не считая нужным строго придерживаться фактов. За год до этого Карина, разочаровавшись в Михайло и потеряв веру в его любовь к ней, бежала из Куличков почти тайно, никому ничего не сказав, даже сестре. И вот теперь она возвращалась, и громогласно заявляла об этом всему посёлку.

За минувший год многое изменилось, как вне, так и внутри самой Карины. Она избавилась от прежних иллюзий. И никогда не возвратилась бы в Кулички по собственной воле. Но коли уж ей пришлось вернуться, то она хотела, чтобы об этом узнали все, и в первую очередь Михайло. И если остальные должны были позавидовать ей, то он – пожалеть о том, что потерял…

Провожая её взглядом, юноша в рясе думал о том, что только что произошло. Наваждение рассеивалось с каждым шагом и каждой минутой, отдалявшим его от Карины. И постепенно он начинал видеть всё в истинном свете. Ему казалось, что он только что предал отца Климента, как некогда апостол Пётр отрекся от Христа. Утешало юного звонаря лишь то, что апостол отрекался трижды, пока не пропел петух, а он сам – только единожды, а, значит, не так сильно согрешил. А ещё он знал, что отец Климент простит его, как Иисус Христос по великой милости своей простил отступника. Для этого надо будет лишь покаяться на исповеди. И тогда ему не придётся, как Петру, всю оставшуюся жизнь, стоя на коленях и обливаясь слезами, каяться в своём отречении.

Обрадованный этой мыслью, он поспешил в храм, где в одиночестве молился отец Климент. Юноша хотел как можно быстрее исповедаться и очиститься от своего греха, который, как ошмёток грязи, пятнал его невинную прежде душу, вызывая почти физическое отвращение и чувство стыда…

Глава 2. Сновидения Нины Осиповны

В эту ночь главу поселковой администрации Нину Осиповну мучили кошмарные сновидения. Сначала ей приснилась русалка. Та абсолютно голой плескалась в Зачатьевском озере и подманивала её, завораживая своим пением. Почему-то откровенное бесстыдство купающейся русалки вызывало у Нины Осиповны желание раздеться самой и войти в тёмную, как патока, воду.

В озере, словно в гигантском зеркале, отражались звёзды, сияющие в небе. Качаясь на волнах, русалка тихо напевала:

– Как тихий всплеск проходят дни,

Как тени, позабыв проститься.

Куда, зачем спешат они?..

Нине Осиповне было одновременно и страшно, и томительно сладко. Ей казалось, что если она не подчинится своему желанию, то безвозвратно потеряет что-то очень важное для неё и навсегда лишится покоя. Она уже начала раздеваться, когда подплывшая к берегу русалка плеснула на неё водой, забрызгав лицо и обнажённую грудь. Неожиданно вода оказалась холодной и неприятной. Нина Осиповна зябко вздрогнула и… проснулась.

Открыв глаза, женщина почувствовала, как по всему её телу струятся потоки холодного пота. Подушка под её головой и даже простыня были влажными. Нине Осиповне пришлось встать и при лунном свете, проникающем в комнату через окно с распахнутыми занавесками, перестлать постель, разбудив спящего мужа. Затем она жадно выпила полный ковш отвратительно тёплой колодезной воды и снова легла в кровать, где уже беззаботно похрапывал её муж, однако долго ворочалась с боку на бок и задремала лишь к рассвету.

Но лучше бы она бодрствовала. Новое сновидение оказалось ещё хуже предыдущего. В нём уже сама Нина Осиповна была русалкой и тоже совершенно голой. Она сидела на большом валуне, наполовину уходящем в озеро, стыдливо обхватив руками колени, чтобы прикрыть грудь и живот, и не сводила глаз с луны, от которой по воде бежала к ней трепещущая серебристая дорожка. Нина Осиповна откуда-то знала, что если она ступит на эту дорожку, то сможет дойти по ней до самого неба, и снова испытывала уже знакомые ей страх и непреодолимое желание.

Неизвестно, чем бы разрешились сомнения русалки, но неожиданно за её спиной раздался истошный петушиный крик, приветствующий рассвет. В тот же миг луна скрылась за внезапно набежавшим облаком, и серебристая дорожка пропала. Нине Осиповне стало зябко, до мурашек на коже, и она соскользнула с камня в воду, которая с тихим плеском сомкнулась над её головой…

Очнувшись на этот раз от крика петуха за окном, Нина Осиповна уже не пыталась снова заснуть. Измученная своими снами не меньше, чем бессонницей, она встала с кровати, терзаемая сильной головной болью. Помимо этого, Нина Осиповна ощущала тоскливое беспокойство, словно с ней в этот день должно было случиться что-то очень неприятное, и она заранее знала об этом. Это было крайне неприятное предчувствие. И на работу этим утром она пошла скорее из-за того, чтобы неведомая беда не случилась с ней дома, чем из чувства долга.

В конце концов, думала Нина Осиповна, часто семеня своими маленькими ножками по пыльной улочке, то плохое, что может случиться в рабочем кабинете, будет менее разрушительным для её тела и болезненным для её души, чем домашние неприятности.

Разумеется, это была чисто женская логика. Мысль о том, что нельзя обмануть судьбу, почему-то не приходила ей в голову. И в этом не было ничего удивительного. Нина Осиповна была настоящей женщиной, преданной женой и любящей матерью, в этом не могли бы усомниться даже её враги, если бы они у неё нашлись в Куличках. А, следовательно, другой логики у неё и быть не могло.

Тем более что правоту её размышлений подтверждал жизненный опыт. В их истинности Нина Осиповна со всей очевидностью убедилась за долгие годы своего служения людям, как она сама это называла, которое почти каждый день отрывало её от семьи и принуждало, опять-таки по её словам, к каторжному труду на благо жителей Куличков. Исключением бывали разве только суббота и воскресенье, но и тогда если не она шла к людям, то они к ней, ничуть не сомневаясь в своём праве зайти к Нине Осиповне по-соседски, чтобы обсудить насущные проблемы. В посёлке все знали друг друга, и двери каждого дома были гостеприимно открыты для любого, кто пожелал бы в них войти. Конечно, это правило не распространялось на приезжих, которых исконные местные жители считали представителями чуждого для них мира, и так же дружно сторонились, как привечали соседей. Причём это не было осознанной враждой. Скорее, это можно было назвать инстинктом самосохранения, который в своё время помог Куличкам, несмотря на катаклизмы, потрясающие страну и общество, выстоять и сохранить многовековые традиции, обычаи и даже привычки.

Для Куличков Нина Осиповна была своей, плоть от плоти. Поэтому местные жители заходили в её кабинет запросто, зачастую забывая даже постучать в дверь. Она не сердилась на это, только иногда хмурилась, когда гость был уж слишком бесцеремонен и навязчив, а цель его визита не стоила выеденного яйца, о чём Нина Осиповна была прекрасно осведомлена заранее. Но её раздражение длилось недолго и выглядело скорее комично, чем страшно. Знала же Нина Осиповна обо всём, что случалось в посёлке, благодаря «сарафанному радио», которое в Куличках заменяло и телевидение, и газеты, и прочие современные средства массовой информации. Здесь все новости передавались от одного к другому непосредственно самими людьми, и распространялись они со скоростью, только на самую малость уступающей скорости звука.

Самым достоверным и безотказным источником информации для Нины Осиповны была её подруга, заведовавшая местным почтовым отделением. Звали её Оксана Павловна. Эта миловидная женщина с мнимо беспристрастным лицом благодаря своей должности была посвящена во все тайны Куличков, поскольку через неё проходила вся без исключения корреспонденция, связывавшая посёлок с остальным миром. А Оксана Павловна знала немало способов, как ознакомиться с содержанием писем, не вызывая подозрения адресатов. Кроме того, Оксана Павловна выдавала пенсии старикам и старухам, а взамен те охотно делились с ней тем единственным, чем владели – слухами, в которых ни одно человеческое сообщество, а тем более такое замкнутое, как Кулички, никогда не испытывало недостатка. Того, чего Оксана Павловна не знала о Куличках, и знать не стоило. А, вернее, такого просто не существовало. За эту осведомлённость Нина Осиповна очень ценила свою подругу, впрочем, порицая её за излишнее любопытство, приводящее к вскрытию конвертов. Однако это порицание никогда не переходило в осуждение, и подруги прекрасно ладили.

В это утро Нина Осиповна нарочно вышла из дома пораньше, чтобы по пути на работу зайти на почту. Но не для того, чтобы получить или отправить письмо. Нине Осиповне было необходимо узнать от подруги, что могли означать её сны, всю ночь не дававшие ей покоя. Помимо прочего, Оксана Павловна считалась лучшим в Куличках толкователем сновидений, не уступая ни пяди любому, даже самому древнему и потому заслуживающему особого доверие, соннику. Нина Осиповна была уверена, что получит от неё наиболее достоверные и исчерпывающие сведения относительно своих ночных кошмаров, которые либо успокоят её смятенную душу, либо вооружат против возможных бед. А, быть может, даже подскажут средство, как избежать их.

В столь ранний час посетителей в почтовом отделении ещё не было. Оксана Павловна скучала, сидя в одиночестве за столом и безучастно глядя в окно на храм и безлюдную площадь. Картина была знакомой и не вызывала интереса. Даже покалеченная звонница уже потеряла прелесть новизны. Увидев входящую подругу, Оксана Павловна искренне обрадовалась. В этой радости не было ничего меркантильного или эгоистического, они дружили с детства, и даже избрание Нины Осиповны главой администрации посёлка никак не повлияло на их доверительные отношения.

Оксана Павловна сразу заметила встревоженное лицо подруги и, торопливо поднявшись со стула, подошла к ней, приобняла и заботливо спросила:

– Что случилось, Нинушка?

А поскольку она не могла знать только о том, что произошло со вчерашнего дня за стенами дома Нины Осиповны, остальное же ей было всё ведомо, то Оксана Павловна уточнила, чтобы если не упростить, то ускорить признание:

– Муж? Дети?

И нетерпеливо поторопила:

– Да не молчи ты, как немая! А то у меня сердце в груди разорвётся.

Видя её искреннюю обеспокоенность и чувствуя облегчение от того, что она может поделиться с кем-то своей тревогой, Нина Осиповна поспешила успокоить подругу:

– С мужем и детьми всё в порядке. А вот у меня проблема.

– Рассказывай, – потребовала Оксана Павловна. И придвинула к ней стул. –Чаю налить? С твоими любимыми булочками. Только сегодня утром спекла.

Но Нина Осиповна, с облегчением опустившись на стул, отказалась от предложенного угощения, которому была бы рада в любой другой день. А затем, проглатывая слова и стыдливо умалчивая о некоторых подробностях, она рассказала подруге о своих ночных снах. После чего с затаённой надеждой спросила:

– Оксанушка, и что ты обо всё этом безобразии думаешь?

Оксана Павловна сочувственно посмотрела на неё.

– С мужем в последнее время сорились?

Вопрос был до того неожиданный, что Нина Осиповна растерялась. Не сразу справившись с волнением, она наконец пролепетала:

– А это здесь при чём?

– При том, – отрезала Оксана Павловна. – Если замужней женщине приснилась русалка, значит, плохо дело. Предупреждение это, что не всё у неё ладно в семейной жизни. – Она погладила подругу по плечу, словно успокаивая её. – Судя по всему, Нинушка, предстоит тебе пережить сложную жизненную ситуацию. Возможно, искушение, которое будет чрезвычайно сложно одолеть. Признавайся, есть у тебя кто на примете?

От возмущения Нина Осиповна несколько раз безмолвно открыла и закрыла рот, словно ей перестало хватать воздуха. Потом она чрезвычайно эмоционально произнесла:

– Да ты никак с ума сошла, подруга?!

Но Оксана Павловна была не из тех женщин, которых можно было смутить бурным отрицанием очевидного факта. Она верила в то, что сны посылаются человеку свыше, и отвергать их вещую природу глупо и даже безрассудно. Каждый сон несёт в себе определённую информацию. В классификации, которую разработала сама Оксана Павловна, русалка, явившаяся во сне, была разлучницей и соблазном. И менять свою точку зрения она не собиралась даже ради лучшей подруги. Поэтому, пренебрегая оскорблением, Оксана Павловна настойчиво посоветовала:

– Ты хорошенько подумай, прежде чем принимать опрометчивые решения. Не стоит потакать своим низменным желаниям.

Нина Осиповна сдержала свои чувства только благодаря неимоверному усилию воли. И подозрительно кротко спросила:

– А как же тогда понять второй сон? Тот, в котором я уже сама была русалкой.

Но Оксана Павловна знала ответ и на этот вопрос.

– А это означает, что в скором времени тебе, возможно, предстоит сменить социальную роль. Была женой – станешь любовницей. Как говорит отец Климент, не искушай, да не искушён будешь.

Этого Нина Осиповна уже стерпеть не смогла.

– Оксана Павловна, перестаньте нести чушь! – воскликнула она, от возмущения переходя на официальный тон. – Это, в конце концов, невыносимо! Приходишь к лучшей подруге за помощью, а получаешь плевок в лицо.

Оксана Павловна обиделась.

– Ну и ладно, – сказала она сухо. – Не нравятся мои слова, обратись к хозяину Усадьбы волхва.

– А он-то здесь при чём? – искренне поразилась Нина Осиповна.

– На то он и язычник, – туманно ответила Оксана Павловна. Но не стала ничего пояснять, а язвительно посоветовала: – А то иди прямо к бабке Ядвиге. Она, говорят, большой специалист по русалкам. Сама печёт их как пирожки. Кому как не этой ведьме и толковать твои сны.

– Не наговаривай на старуху, – неуверенно сказала Нина Осиповна.

Но Оксана Павловна только возмущённо фыркнула.

– Да ты у кого угодно спроси, – заявила она. – Тебе любая бабка расскажет, что в давние времена, когда Ядвига была молодой, она в посёлке никому спуску не давала. Если кто из баб на неё косо глянет, или выскажет что плохое, она обидчицу в ту же ночь обращала в русалку и поселяла в Зачатьевском озере. А через несколько дней снимала своё заклятие и отпускала. И те после этого ничего не могли вспомнить, сколько их ни расспрашивали, но языки прикусывали. Бабы её боялись, как огня. Да и мужики тоже. Она их портила, своими заговорами мужской силы лишала. Хотели даже её прогнать из здешних мест, да кому охота связываться с ведьмой? Просто начали обходить стороной.

– Сплетни всё это, – печально вздохнула Нина Осиповна, вставая. – Бабки почём зря врут, а ты уши развесила. Постыдилась бы!

Оксана Павловна возмущённо всплеснула руками.

– Гляньте, люди добрые! Лучшую подругу поносит последними словами, а старую ведьму защищает. Вот наведёт она на тебя порчу – тогда и поймёшь, кто врёт, а кто истинную правду говорит. Только учти, придёшь ко мне плакаться – на порог не пущу.

– И не пускай, – согласилась Нина Осиповна. – Ты всегда такая вредная была. Одно слово – злыдень. И как я могла с тобой столько лет дружить?! Сама не понимаю!

С этими словами она вышла из комнаты, оставив Оксану Павловну в слезах, и сама едва не плача.

Ссора с лучшей подругой только усугубила ситуацию. Оставалось одно – с головой уйти в работу и постараться забыть обо всём. Решив прибегнуть к этому испытанному средству, Нина Осиповна побрела в администрацию, которая находилась буквально в нескольких шагах от почты.

«На душе словно кошки нагадили», – подумала Нина Осиповна, входя в свой почти по-домашнему уютный кабинет, стены которого украшали фотографии с живописными видами посёлка и его окрестностей. Она достала из стола бухгалтерский отчёт и углубилась в его изучение, изредка делая пометки красным карандашом. Вскоре рутинная работа отвлекла её от тяжких мыслей. Но ощущение, что непременно должно случиться что-то неприятное, осталось и не давало ей покоя.

И когда в её кабинет, предварительно требовательно постучав, вошла затянутая в кожу молодая женщина, Нина Осиповна даже почувствовала облегчение. Предчувствие начинало сбываться, и это было лучше, чем томительное ожидание неизвестного.

Глава 3. Удачная идея

Карина не стала дожидаться, когда её снова перепутают с сестрой-близнецом, которая в Куличках работала учительницей начальной школы, и сразу представилась:

– Меня зовут Карина Викторовна Селезнева. Вас должны были поставить в известность о моём приезде.

– Рада вас видеть, – неуверенно сказала Нина Осиповна. – Но меня никто ни о чём не предупреждал.

Карина нахмурилась и резко спросила:

– Вы сообщали в район о том, что православный храм в Куличках подвергся атаке вражеского беспилотного летательного аппарата?

– Да, – ответила Нина Осиповна. – Как только…

Но Карина не стала её слушать, продолжив расспрашивать:

– Что вам ответили?

– Ждите, пришлём кого-нибудь, – пролепетала Нина Осиповна.

Её смущал суровый тон молодой женщины. Она невольно чувствовала себя виноватой. Нине Осиповне казалось, что её обвиняют, а в чём – она не могла понять. Однако не решалась спросить. Жёсткий взгляд Карины не только не располагал к откровенности, но даже предостерегал от неё.

– Вот и прислали, – сказала Карина. – Меня.

Она достала удостоверение и показала его Нине Осиповне.

– Я представляю Общественный патриотический комитет. Уверена, что вы знаете о нашей деятельности.

Нина Осиповна впервые слышала о такой организации, однако она не рискнула заявить о своей неосведомлённости и на всякий случай кивнула.

– Тогда не будем терять времени на пустые разговоры, – удовлетворённо произнесла Карина. – Для начала я хотела бы узнать от вас, что вы делаете в Куличках, чтобы приблизить нашу победу.

Этот вопрос явно поставил Нину Осиповну в тупик. Она перевела растерянный взгляд на бухгалтерский отчёт, лежавший перед ней на столе, словно надеялась найти ответ в нём. Но стройные, как воинские ряды, колонки цифр ничем не помогли ей. Бюджет Куличков был скуден, и в довоенное время в нём не была предусмотрена графа «благотворительность». А до того дня, когда в посёлок залетел вражеский беспилотный летающий аппарат и нанёс повреждения храму, о войне в Куличках почти не вспоминали. Сражения, кровь, смерть – всё это было где-то там, далеко, а говорить об этом значило бы навлекать на себя беду. Как говорится, помяни чёрта, он и появится. Местные жители испокон века были суеверны. Даже отец Климент порой грешил этим…

Вспомнив о батюшке, Нина Осиповна приободрилась.

– Мы молимся, – сказала она. – Отец Климент каждое воскресенье читает в храме молитву о победе русского воинства.

Карина саркастически усмехнулась.

– И это всё?!

Нина Осиповна уже и сама поняла, что этого непозволительно мало, и что лучше ей было бы промолчать. Дав себе обещание впредь думать, прежде чем говорить, она спросила:

– А что ещё мы могли бы сделать?

Карина посмотрела на свою собеседницу с таким видом, словно от неё требовали объяснять прописные истины.

– Многое, – сказала она. – Например, поставлять в армию гусиный пух. Зима не за горами. Нашим воинам будут нужны тёплые вещи. А гуси в Куличках есть. Я сама только что видела целую стаю на площади. Бросаются под колёса как припадочные.

– Это гуси бабки Матрёны, – почти виновато пояснила Нина Осиповна. – Она не позволит их ощипывать. Они для старухи как дети.

– Поживём – увидим, – заметила Карина. – Неужели бабка Матрёна не патриот своей страны? Вот уж не поверю в это! – Её взгляд стал острым, как лезвие, а в голосе проскользнула угроза. – Плохо вы думаете о своих земляках, Нина Осиповна, как я погляжу. Или у вас есть на то свои причины?

Нина Осиповна уже собиралась резко ответить на этот недоброжелательный выпад, но вовремя прикусила язык, вспомнив о только что данном самой себе обещании.

Не дождавшись ответа, Карина продолжила говорить нравоучительным тоном:

– Также наша армия нуждается в маскировочных сетях. Почему бы в Куличках не организовать производство подобной продукции? И, кстати, если бы маскировочную сеть накинули на храм, то БПЛА мог пролететь мимо, не повредив его.

– Но как? – растерянно развела руками Нина Осиповна. – Ведь мы не знаем, как эти сети делаются. Кроме того, в посёлке нет помещения, в котором могло бы разместиться подобное производство.

– Знания – дело наживное, – заметила Карина. – А что насчёт помещения… Помнится, в Куличках начинали строить новую школу. Её достроили за то время, что я здесь не была?

Нина Осиповна осторожно кивнула, не понимая, куда клонит её собеседница.

– Думаю, что в условиях военного времени дети могут продолжать учиться в старой школе, – сказала Карина. – А новую надо отдать для нужд фронта. На первом этаже будет располагаться сам цех, а на втором можно разместить специалистов, которые будут плести маскировочные сети.

– Каких ещё специалистов?! – удивлённо воскликнула Нина Осиповна.

– Ведь вы сами сказали, что среди жителей посёлка нет знающих людей, – спокойно ответила Карина. – Значит, мы доставим их. Можете не сомневаться, это будут люди работящие, исполнительные, дисциплинированные. На первое время хватит человек сто. Не исключено, что кто-то из них захочет приехать со всей семьей. Плюс жёны, дети, старики родители…

Она ненадолго замолчала, мысленно подсчитывая. Потом продолжила:

– Как минимум, это человек пятьсот – семьсот. Как вы считаете, Нина Осиповна, им всем хватит места в школе или надо будет строить новый дом?

Однако Карина не стала дожидаться ответа, а решила сама.

– Лучше построить. Желательно многоэтажный. Заодно мы решим и демографические проблемы посёлка. Ведь рождаемость в Куличках, как я догадываюсь, на крайне низком уровне…

Карина увлеклась своими рассуждениями и не замечала, как глаза Нины Осиповны наполняются влагой, готовой пролиться слезами. Глава администрации воочию представляла картину, которую на словах рисовала перед ней гостья, и ей становилось страшно за родной посёлок. Однажды Кулички уже переживали подобное, и тогда только случай спас их.

Назвать его счастливым Нина Осиповна не рискнула бы – всё-таки хозяина компании, который собирался развернуть грандиозное строительство в окрестностях посёлка, нашли мёртвым в Зачатьевском озере, – однако в глубине души она благодарила провидение. Нина Осиповна знала, что все жители Куличков вздохнули с облегчением, когда посторонние убрались из посёлка. В те дни, когда посёлок заполонили строительные рабочие родом из ближнего зарубежья, приехавшие с жёнами и детьми, спокойное течение жизни местных обитателей было нарушено, а будущее пугало. И вот сейчас всё это может повториться…

Ужаснувшись, Нина Осиповна не выдержала и запротестовала:

– Я не могу одна принять такое решение! У меня недостаточно полномочий.

Карина задумчиво посмотрела на главу администрации, осмысливая её слова, и неожиданно согласилась.

– Правильно, надо создать комитет из числа наиболее уважаемых жителей посёлка. Это очень удачная идея, Нина Осиповна! Только вы понимаете, надеюсь, что необходимо ввести в него людей, которые не будут вставлять палки в колёса? Таких, для которых лозунг «всё для фронта, всё для победы» не пустой звук.

– Понимаю, – твёрдо ответила Нина Осиповна. В её голове уже созрел план, и она не собиралась от него отступать, надеясь на успех. – У меня есть подходящие кандидатуры.

– И кто это? – с подозрением посмотрела на неё Карина. Ей не понравился тон, которым отвечала глава администрации. Он был какой-то неестественный, как это бывает, когда честный человек пытается лгать. В бытность своей работы в газете Карина в поисках материала для печати встречалась со многими людьми и научилась распознавать, кто из них говорит откровенно, а кто лукавит, пытаясь ввести её в заблуждение. Мало кому удавалось её обмануть. – Вы можете сейчас назвать их имена? Обсудим вместе.

Нина Осиповна замешкалась с ответом. Она знала, что её список едва ли понравится гостье из города. Она собиралась включить в состав нового комитета тех, кто не позволил бы Карине осуществить задуманное. Нина Осиповна печально посмотрела в окно. В голубом, без единого облачка, небе сияло солнце, слепила глаза позолоченная маковка храма, одинокая ворона чертила зигзаги над площадью, играя с ветром в им одним ведомую игру…

«Хорошо ей», – подумала Нина Осиповна, глядя на птицу. – «Летает, куда душа пожелает, и ничего не боится. Вот бы и мне так…».

Неожиданно её сердце радостно дрогнуло. Она увидела местного участкового, входящего в администрацию. Вероятно, вездесущего капитана Трутнева заинтересовал мотоцикл, стоявший у входа в здание, и он решил узнать, кому тот принадлежит. Это был человек, несомненно, заинтересованный в том, чтобы жизнь в Куличках текла мирно и спокойно. И уж он-то точно не пойдёт на поводу у всемогущего Общественного патриотического комитета, даже если это будет грозить ему неприятностями по службе. Для него намного хуже было осуждение жены. А Полину, его супругу, Нина Осиповна знала с детства, и была уверена в ней, как в себе.

За дверью кабинета раздались шаги, и Нина Осиповна дождалась, когда в её кабинет войдет капитан Трутнев. После чего она спросила, показывая на него:

– Надеюсь, против кандидатуры Ильи Семёновича вы не будете возражать?

Участковый был слегка полноватым мужчиной лет пятидесяти, с добродушным выражением лица, которое случайному наблюдателю могло бы показаться даже наивным. Но Карина хорошо разбиралась в людях. Кроме того, она была знакома с капитаном Трутневым, не раз встречалась с ним раньше. И знала, что под его густыми лохматыми бровями прячутся проницательные глаза, а сам он обладает двумя бесценными профессиональными качествами – цепкой памятью и безошибочной интуицией, которые делают его хорошим полицейским. В Куличках участковый имел заслуженную репутацию человека, который видит других людей насквозь и его невозможно обмануть.

Поэтому Карина улыбнулась капитану Трутневу. Никто не заподозрил бы, что эта улыбка была фальшивой. Карина ненавидела этого человека не меньше, чем отца Климента, но пока была вынуждена скрывать свои истинные чувства.

– Разумеется, нет, – сказала Карина. – Достойная кандидатура.

– Я так понял, что без меня меня женили? – спросил Илья Семёнович, с удивлением переводя взгляд с Нины Осиповны на Карину и обратно. – В таком случае, может быть, поведаете мне, что за свадьба затевается?

Но у Карины не было желание с ним общаться, поэтому она нетерпеливо ответила:

– Нина Осиповна вам всё расскажет, уважаемый Илья Семёнович. А я, извините, спешу!

Уже на пороге она обернулась и обратилась к Нине Осиповне:

– Первое заседание комитета назначаю на восемь часов вечера. Постарайтесь успеть и всех оповестить.

Сказав это, а, вернее, приказав, она быстро вышла из кабинета, оставив участкового в сильном недоумении, которое явственно читалось на его лице. Зато Нина Осиповна не могла скрыть своей радости. Поспешный уход нежданной гостьи избавил её от необходимости называть имена остальных членов будущего комитета. Это была удача, на которую она уже и не надеялась.

– Вы мой спаситель, Илья Семёнович, – весело воскликнула она. – И не только мой. Ещё никогда вы не появлялись так вовремя. Если бы на то была моя воля, то я наградила бы вас медалью «За спасение Куличков». Предварительно учредив её.

– А вот с этого момента поподробнее, – попросил капитан Трутнев, подходя к её столу и садясь на стул. – От чего я вас спас, а главное, чем Куличкам грозит появление этой особы в вашем кабинете?

– Особы, – повторила Нина Осиповна, словно пробуя это слово на вкус. И поморщилась, как будто ей в рот попала перчинка. – Судя по всему, вы её тоже недолюбливаете, Илья Семёнович.

– Скажу честно, что я её опасаюсь, – признался участковый. – Причём сам не понимаю почему.

– Говоря с ней, я чувствовала себя подопытным кроликом, с которым она могла делать всё, что ей заблагорассудится – задумчиво проговорила Нина Осиповна таким тоном, будто сама удивлялась этому. – А, казалось бы, кто эта девица, чтобы я перед ней заискивала?

Илья Семёнович промолчал, не зная, что ответить и надо ли вообще отвечать. Он не любил говорить о людях за глаза и теперь раскаивался в своей нечаянной откровенности. Меняя тему, он произнёс, пряча смущение за шуткой:

– А теперь, когда мы перемыли косточки всем, кому смогли… Расскажите мне всё-таки, уважаемая Нина Осиповна, о чём таком важном для Куличков вы говорили до моего появления в вашем кабинете.

Фраза была слишком длинной и витиеватой для капитана Трутнева, привыкшего изъясняться просто и коротко. И это выдавало его с головой. Он был растерян. И не мог скрыть этого. Карина действительно внушала ему тревогу, и даже большую, чем бабка Ядвига. А он всегда думал, что это невозможно.

Глава 4. Тимофей готовится к битве

За дверью библиотеки раздавался оглушительный металлический лязг. Ничего не понимающий Олег Засекин распахнул дверь и поразился тому, что увидел.

Небольшая комната, в которую до этого едва вмещались письменный стол и книжные полки, была битком набита старинными мечами, булавами, алебардами, кольчугами, щитами и прочим вооружением древнерусских воинов. В недалёком прошлом Олег работал школьным учителем истории и хорошо разбирался в таких вещах. А посреди всех этих музейных экспонатов стоял Тимофей с островерхим шлемом на голове и в сплетенной из мелких железных колечек кольчуге до колен, перепоясанной широким кожаным поясом, украшенным латунными и бронзовыми бляшками, которые сияли как солнечные зайчики. Ноги Тимофея, поросшие, как и всё остальное тело, густыми вьющимися чёрными волосами, украшали железные поножи.

– Откуда такое богатство? – поинтересовался Олег.

– Сохранил с давних времён, – лаконично ответил Тимофей.

В одной руке он держал щит, в другой – меч, которым грозно размахивал над своей головой, словно угрожая невидимому врагу. Роста Тимофей был низенького, и назвать его богатырём у Олега язык бы не повернулся, однако он сделал вид, что маленький мужичок в нелепых доспехах внушил ему страх.

– Тимофей, – шутливо взмолился он, – не губи! Век буду за тебя…

Олег хотел сказать «бога молить», но осёкся. В отношении закоренелого язычника, который непререкаемым тоном утверждал, что богов много, это было несколько рискованное обещание. И кроме того, поди угадай, кому из них Тимофей отдаёт предпочтение, если он с одинаковым уважением говорит и о Велесе, и о Перуне, и даже о Яриле, олицетворяя его с весенним плодородием и любовью…

Глазки старика лукаво блеснули. Как обычно, он догадался, о чём не договорил его собеседник, а, быть может, обладая экстрасенсорными способностями, прочитал его мысли, в чём его не раз уличал сам Олег. Однако Тимофей, по своему обыкновению, скрыл это и сурово произнёс:

– Неча зубы скалить, неразумный отрок! Лучше примерь одёжу ратника.

– Это ещё зачем? – искренне изумился Олег.

– А как ты с супостатами собираешься биться? – не менее удивлённо спросил Тимофей. – Голыми руками и в посконной рубахе?

– С какими супостатами? – ушёл от ответа на риторический, как он подумал, вопрос, Олег.

– А такими, которые насылают на нас металлических птиц, в сравнении с которыми рарог – безобидный птенец, – ответил Тимофей.

Олег знал, что в древнеславянской мифологии рарогами называли летающих чудовищ с искрящимся телом, пламенеющими перьями и огненным вихрем, вырывающимся из клюва. Эти хищные птицы уничтожали всё, что попадалось на их пути, являлись предвестниками пожаров и смерти. Но он ничего не знал о металлических птицах, о которым упомянул Тимофей. И потому потребовал внести ясность, спросив:

– Кого, говоришь, насылают?

Тимофей грустно вздохнул, как он это делал всегда, когда ему приходилось объяснять своему подопечному очевидные, по его мнению, явления.

– Вчерась поутру Гавран сотоварищи заклевали насмерть на подлёте к нашему дому птицу, сотворённую каким-то кудесником из железа, – сказал он, по своему обыкновению изъясняясь на смеси старинного и современного языка, к чему Олег уже давно привык. – В чреве своём эта птица несла погибель. Её напарница, точно такая же, как она, разрушила звонницу в Куличках, сбив наземь колокол.

Тимофей сочувственно посмотрел на Олега, предвидя, что опечалит его своим известием, но не стал скрывать ничего и договорил:

– Колокол, подаренный тобой храму, превратился в груду металла.

Олег нахмурился. Он впервые слышал об этом, но у него не было причин не доверять Тимофею, а тем более Гаврану, старому ворону, который исправно сообщал обитателям Усадьбы волхва обо всём, что происходило в округе. Ещё ни разу новости, принесённые Гавраном, не оказывались лживыми. Даже в том случае, если они казались сказочными, как сейчас в изложении Тимофея. Просто Олег всегда делал поправку на почтенный возраст ворона и самого Тимофея, которые жили, если верить их собственным словам, уже много столетий, и мысленно переводил привычный им древний язык с его архаичными оборотами на современный. И тогда тот же рарог превращался в беспилотный летательный аппарат, чудовищное изобретение современной науки и техники, несущее погибель всему, что встретится на его пути. Только делает он это не по собственной воле, а по желанию людей, управляющих им по радиосвязи или вносящих нужные данные в его компьютерный мозг.

Олег знал, что Тимофею и Гаврану, выходцам из прошлых веков, подобное сложно понять. В некотором смысле ему самому тоже. Но, по крайней мере, он представляет, что им угрожает и с чем придётся иметь дело в будущем. И вооружение древних славян, в которое облачился отважный, но наивный Тимофей, собираясь сражаться с супостатами, наславшими на них металлических птиц, здесь бессильно.

«Но как объяснить это Тимофею, не обидев его? Не дав старику понять, что он безнадёжно устарел, как и его оружие?»

Подумав об этом, Олег горестно вздохнул. Это была задача не по его силам. В своё время именно из-за этого он даже согласился играть роль языческого жреца древнеславянского бога Велеса, которую навязал ему Тимофей, искренне верящий в то, что Олег, потомок волхва Ратмира, обязан им стать. Так, помимо старинной усадьбы, с живущим в ней непонятно на каких правах Тимофеем в придачу, Олег получил и новую ипостась жреца Горыни.

Он знал, что при жизни его умершего деда считали волхвом. Вступив во владение дедовским наследством, Олег поневоле принял и остальные условия, которые были названы в завещании. И с того дня ни разу не пожалел об этом.

Изначально став волхвом почти по принуждению, постепенно он стал им по духу и даже приобрёл некоторые магические способности. Во многом благодаря именно Тимофею и «Волховнику». В этом старинном фолианте в кожаном переплете с медными, позеленевшими от времени уголками и такой же застежкой в виде медвежьей лапы, казалось, были собраны все тайны языческого мира. Понемногу, год за годом, Олег изучал их, незаметно для себя самого становясь истинным волхвом. Он уже научился разговаривать с воронами, снимать порчу, ворожбу и заклятия, излечивать некоторые хвори, которые современная медицина считала смертельными. Но ещё больше ему предстояло узнать. К этому дню «Волховник» был прочитан им едва ли на треть…

Все эти мысли промелькнули в голове Олега, связанные одна с другой, как пластины в кольчуге, которая была надета на Тимофее. Но именно этот последний мысленный образ подсказал Олегу выход из неразрешимой, казалось бы, ситуации. Он решил изобразить заинтересованность старинным вооружением, которым так гордился маленький, заросший с ног до головы густыми волосами старик, в эту самую минуту грозно потрясающий безнадёжно устаревшим мечом.

– Давай посмотрим, на что мы можем рассчитывать в предстоящей битве, – сказал он в ответ на вопросительный взгляд старика.

Оглядев груду оружия, Олег увидел большой деревянный щит, окованный железом, лицевую сторону которого украшал орнамент из древних рун, животных и птиц. Олег взял щит в руки и едва удержал, настолько тот был тяжёлым.

– Щит берут в шуйцу, левую руку, а меч – в десницу, правую, – подсказал ему Тимофей.

В центре щита был размещён чёрный ворон, в котором Олег увидел сходство с Гавраном. Он сказал об этом старику.

– Всё может быть, – неопределённо заметил Тимофей. – Но, скорее всего, это один из его предков. Чтобы ты знал, ворон – священная птица Одина, верховного бога и повелителя миров. Ему поклонялись викинги и варяг Рюрик, первый князь на Руси.

– Этому щиту цены нет, – убеждённо сказал Олег. – Он настоящее произведение искусства.

Тимофей возмущённо фыркнул и назидательно произнёс:

– Его главная ценность в том, что с ним твой предок, князь Всеслав Полоцкий, усмирил литовские земли и наложил на покорённые племена дань, которую те исправно платили многие лета.

Олег не стал возражать старику. Он встречал упоминание имени Всеслава Полоцкого в древних русских летописях «Повесть временных лет» и «Слово о полку Игореве», но до сих пор не мог поверить в то, что сам он является потомком этого легендарного князя, а, следовательно, происходит из династии Рюриковичей, не один век правивших Русью. Это казалось неправдоподобным, но невольно льстило его самолюбию. Чтобы не разочароваться, он предпочитал обходить эту тему стороной.

– А вот видишь это? – спросил Тимофей, указывая на один из фрагментов щита, где был изображён трезубец с крестообразной вершиной центрального зубца и с изогнутыми наружу боковыми зубцами. – Это личный знак Всеслава Полоцкого. Ты, как потомок одного из семи сыновей князя, вправе отобразить его на своём знамени. И сражаться под этим стягом с супостатами, внушая им страх славными деяниями своих предков.

– Я подумаю над этим, – пообещал Олег. – А сегодня на ночь перечитаю «Слово о полку Игореве», то место, где описывается захват князем Полоцким Новгорода. Кстати, Тимофей, ты не знаешь, почему в этой летописи мой предок представлен колдуном и оборотнем?

Но на этот каверзный вопрос Тимофей ответить не успел. К окну подлетел чёрный ворон с седыми подпалинами на шее и несильно стукнул в стекло клювом, прося его впустить. Это был Гавран. Олег, подойдя к окну, распахнул его. Гавран влетел в комнату и опустился на щит, который Олег до этого держал в руках. Могло показаться, что изображённый на щите ворон ожил и предстал перед ними во плоти. Гавран издал несколько громких звуков, в которых преобладали буквы «к», «р» и «х».

Олег и Тимофей удивлённо переглянулись.

– Давненько мы её не видали, – задумчиво произнёс Олег. – Марина будет рада.

– Хотел бы я то же самое сказать о Михайло, – хмыкнул Тимофей. – Опять разбередит девка ему душу – и поминай как звали. А молодец снова будет страдать.

– Но она сестра Марины, и мы не можем её не принять в своём доме, – полуутвердительно, полувопросительно проговорил Олег. – Марина этого не поймёт и не простит.

– Это так, – неохотно согласился Тимофей, который всей душой любил Михайло, бывшего незаконнорожденным сыном волхва Ратмира. И едва слышно пробормотал: – Вот уж верно сказано: незваный гость хуже…

Но старик не договорил, боясь сказать лишнего. Обычно прямолинейный, а зачастую даже грубоватый, он становился осторожным на слова, когда речь заходила о Марине. Он любил её как родную, но ещё больше за то, что она могла родить мальчика, законного наследника волхва Ратмира, который не даст угаснуть древнему роду князей Полоцких. В этой любви было много эгоизма, но сам Тимофей даже не задумывался об этом. Он не обременял себя моральными принципами, которыми Олег зачастую усложнял себе жизнь. А когда Олег пенял ему на это, старик только усмехался и говорил в ответ:

– На то вы и люди, а с меня какой спрос?

И Олег замолкал, не зная, что на это возразить…

Но сейчас они сошлись во мнении, что бывало довольно редко, и Олег был этому не рад. Он охотно поспорил бы со стариком, стоит ли впускать Карину в дом или дать ей от ворот поворот и тем самым избежать смуты, которую неизбежно вызовет её внезапное появление в умах и сердцах дорогих ему людей. Но Тимофей не дал ему такой возможности, и Олег поневоле смирился.

– Я пойду встречу Карину, а ты переоденься и предупреди Марину, – сказал он, обращаясь к Тимофею.

Потом Олег повернулся к ворону, который по-прежнему сидел на щите, внимательно слушая их разговор, но не принимая в нём участия.

– Спасибо тебе, Гавран! И не переживай, твоей вины здесь нет. Ты только вестник. Времена, когда гонцов казнили за дурные вести, давно канули в прошлое.

Олег улыбнулся, давая понять, что это была шутка. В свою очередь Гавран взмахнул крыльями, показывая, что он догадался об этом. После чего все они разошлись в разные стороны. Ворон вылетел в окно, Тимофей, сняв с себя кольчугу и поножи, направился в комнату Марины, а Олег поспешил к ограде, за которой Карина нетерпеливо переминалась с ноги на ногу, дожидаясь, когда её впустят.

Глава 5. Комитет получает название и пожертвование

Калитка, которую Карина до этого не замечала несмотря на то, что стояла напротив неё на расстоянии вытянутой руки, внезапно распахнулась, и в проёме показался Олег.

Он улыбался, но взгляд у него был настороженный, что Карина сразу подметила. Однако она промолчала, чувствуя за собой вину оттого, что год тому назад неожиданно уехала из Куличков, никого не предупредив, даже сестру. Она понимала, что за это её можно было осуждать, но не собиралась ни перед кем извиняться. Это было не в её правилах.

Тем более что сама она не считала себя виноватой, возлагая вину за своё бегство на Михайло. Этот увалень так и не предложил ей стать его женой, на что она, признаться, рассчитывала после всего того, что между ними было. И что ей ещё оставалось делать? Ни одна женщина не потерпела бы такого отношения к себе…

Мысленно послав Михайло куда подальше, как она всегда это делала, вспоминая о нём, Карина также изобразила улыбку на лице и с деланной весёлостью попеняла Олегу:

– Нехорошо так долго не впускать гостя! А если бы я не дождалась и ушла?

По лицу Олега было невозможно понять, что произошло бы тогда, а сам он не ответил. Вместо этого он спросил:

– Каким ветром к нам занесло?

Это прозвучало не слишком радушно, но Карина предпочла не заострять на этом внимания.

– Попутным, свояк, попутным, – сказала она, напоминая о их родстве. Однако не стала вдаваться в подробности, а сразу перевела разговор на другое: – А как поживает моя дорогая сестрёнка?

– У Марины всё хорошо, – уже более приветливо ответил Олег. – У твоей племянницы тоже. У неё вчера прорезался очередной зубик. Плакала всю ночь. Поэтому сегодня они обе отсыпаются. Тебе придётся подождать, пока Марина и малышка проснутся, если ты хочешь с ними увидеться.

– Подожду, – равнодушно пообещала Карина. – Тем более что мне надо обсудить с тобой, свояк, одно важное дело. И хорошо, что нам никто не будет мешать.

Олег с удивлением посмотрел на неё.

– Так ты ко мне, а не к сестре? – спросил он тоном, в котором проскользнули осуждающие нотки.

– К вам обоим, – лучезарно улыбнулась Карина. – И вообще, что это за допрос? Ты собираешься пригласить меня в дом или так и будешь держать за воротами?

– Не говори глупостей, – смутился Олег. – Проходи.

Он посторонился, пропуская Карину.

– А мой Буцефал? – спросила она, оглядываясь на мотоцикл. – Ему не предложат места в стойле?

– За это не беспокойся, – сказал Олег. – Если ты останешься ночевать, найдётся место и для него.

– Это вряд ли, – сказала Карина, проходя через калитку. – Мне ещё надо будет вернуться в Кулички. Меня будут ждать самые уважаемые люди посёлка, если верить главе администрации. Кстати, об этом и я хотела с тобой поговорить. Как ты смотришь на то, чтобы войти в состав Комитета спасения? Кстати, это название только что пришло мне в голову. Правда, хорошо звучит?

Олег бросил на неё быстрый удивлённый взгляд и поинтересовался:

– Спасения кого и от чего?

Они уже поднялись на крыльцо дома, и Олег остановился, ожидая ответа.

– Куличков, – пояснила Карина. – От вражеского нашествия. Или ты не знаешь, что идёт война? Тогда выйди за ворота и взгляни на обломки беспилотника, лежащие неподалёку. Просто удивительно, что он не долетел до твоего дома. Тебе известно, что произошло с храмом в посёлке?

– Да, – коротко ответил Олег. – И я знаю о войне. Только я не понимаю, что ты хочешь от меня. Чтобы я оставил дом и семью и пошёл воевать?

– Это было бы очень патриотично с твоей стороны, – задумчиво произнесла Карина. – И произвело бы хорошее впечатление на жителей Куличков…

Однако она тут же встряхнула головой, словно отгоняя внезапно осенившую её мысль.

– Но нет! Это ни к чему. От тебя будет больше пользы в общественном комитете спасения, чем на фронте.

– И всё-таки я не понимаю…, – начал Олег.

Но Карина перебила его, предложив:

– Давай обсудим это за чашкой чая. Ты не против?

Они прошли в дом. Миновали зал, на стенах которого были развешены картины, изображавшие языческого бога Велеса в разных ипостасях – то музыкантом, играющих на гуслях, то мудрым старцем с посохом в окружении диких зверей, то странником с котомкой за спиной. На самой большой картине был нарисован вставший на дыбы медведь, в котором также можно было увидеть сходство с Велесом, а при желании – и с самим Олегом. Разгадка была проста – неизвестный художник срисовывал языческого бога с волхва Ратмира, а Олег был похож на своего деда. Но Карине эти картины были хорошо знакомы, и она не обратила на них внимания. Только на мгновение задержалась перед холстом с изображённым на нём четырёхглавым аспидом, который при ближайшем рассмотрении распадался на двух сплетённых в клубок змей с головами с двух концов. Это был свитень, который издревле на Руси считался оберегом от разных бед и напастей. Карина это тоже знала и пожалела, что у неё нет такого оберега. Тогда ей всё было бы нипочём и никто не был бы страшен. А сейчас она немного, пусть и невольно, побаивалась того, что собиралась совершить, опасаясь возможного возмездия…

Но, подумав об этом, она посмеялась сама над собой и своим суеверием и поспешила вслед за Олегом, который шёл, не останавливаясь. Он привёл Карину на кухню, значительную часть которой занимала русская печь. На столе пыхтел паром большой серебряный самовар, вокруг него были расставлены чашки и тарелки с разнообразной снедью – ягодами, орехами, мёдом, съедобными кореньями. Это расстарался Тимофей. Несмотря на своё недоброжелательное отношение к Карине, старик свято чтил древние законы гостеприимства.

– Будь как дома, – сказал Олег, наливая чай в чашку и подавая ей. – Угощайся.

Карина с удовольствием выпила настоянного на душистых травах чая и поела кедровых орехов с мёдом, чувствуя, как её покидает усталость и возвращается бодрость духа и тела. Несколько часов стремительной езды на мотоцикле слегка утомили её. Теперь она снова была готова идти к своей цели, сметая все преграды со своего пути. Помимо мести, её привело в Кулички ещё и самолюбие. Карина надеялась на то, что если она достойно справится с поставленной перед ней задачей, то её ждёт повышение. И Общественный патриотический комитет был далеко не пределом для её амбициозных планов…

– Каждый из нас должен быть готов пожертвовать чем-то для достижения победы над врагом, – сказала она, ставя на стол пустую чашку и поворачиваясь к Олегу. – Ты согласен с этим?

– Только не своими принципами, – ответил тот.

Подобный уклончивый ответ не понравился Карине. И она уже более настойчиво произнесла:

– Чем готов пожертвовать ты?

– Всем, что согласуется с моей совестью и не повредит моей семье, – сказал Олег.

И это снова был не тот ответ, на который рассчитывала Карина. Она никогда не отличалась терпением и уже начала злиться.

«Хватит ходить вокруг да около», – подумала она. – «А то так можно проговорить до второго пришествия, и всё без толку».

И Карина пошла напролом.

– Мы хотим наладить в Куличках производство маскировочных сетей, – сказала она. – Ты знаешь, что это такое?

– Да, – лаконично ответил Олег.

– С их помощью можно обезопасить от вражеских беспилотников дома мирных жителей, храмы, больницы и прочие социально-значимые объекты, – с жаром продолжила Карина. – Несомненно, ты и сам понимаешь, как это важно.

– Понимаю, – кивнул Олег.

– Но есть одна загвоздка, – вздохнула Карина. – Для этого необходимо помещение, а в Куличках такого нет. За исключением…

Она сделала паузу. А затем, чётко выговаривая каждое слово, словно диктуя, произнесла:

– За исключением здания новой школы, построенного, насколько мне известно, на твои деньги.

Сказав это, Карина снова замолчала, незаметно наблюдая за его реакцией. По глазам Олега она поняла, что он уже начинает догадываться, к чему клонится разговор. И пока он не принял решения, она поспешила заявить:

– Было бы хорошо, если бы ты согласился отдать школу под цех по изготовлению маскировочных сетей.

Олег заговорил не сразу. Казалось, он обдумывает её слова. Наконец он спросил:

– А как же дети?

– Дети-то здесь при чём?! – недоумённо воскликнула Карина.

– Им уже сказали, что первого сентября они пойдут в новую школу в Куличках, и им не придется каждый день ездить за сто километров в районный центр, – пояснил Олег. – Ты не представляешь, как они были рады, услышав это!

– Зато я представляю, что будет с ними, если во время занятий в школу влетит вражеский беспилотник, начинённый взрывчаткой, – патетически произнесла Карина. – И что станет с их маленькими телами, которые будут извлекать из-под обломков здания. И как будут рыдать их матери, провожая своих детей на кладбище…

Со стороны печки послышались тягостные вздохи, будто ветер загудел в трубе. Карина обернулась, но ничего не увидела. Она перевела взгляд на Олега, на которого её слова явно произвели впечатление, и спросила:

– Мне продолжать?

– Не надо, – отмахнулся он. – Ты убедила меня. Забирайте школу. Надеюсь, это не навсегда?

– Только до нашей победы, – пообещала Карина. – Можешь в этом не сомневаться. Как и в том, что мы победим.

– А в этом я никогда не сомневался, – сказал Олег, посмотрев на неё с некоторым удивлением.

– Вот и хорошо, – одобрительно заметила Карина. – В нашей победе могут сомневаться только наши враги. Я рада, что ты на стороне воинов света.

– А разве могло быть иначе? – спросил Олег, уже не скрывая своего удивления.

– Кто знает, что вы, язычники, думаете, и за что молитесь в своих капищах – ушла от прямого ответа Карина. – Лично я не поручилась бы.

Олег даже побледнел, таких усилий стоило ему сдержать свой гнев.

– Это всё, о чём ты хотела поговорить со мной? – сухо спросил он.

– Вроде бы да, – ответила она. – Впрочем…

Внезапно Карине в голову пришла мысль, которая показалась ей удачной, и она ухватилась за неё.

– На первоначальном этапе, чтобы организовать производство, нам потребуются деньги. Сколько – это мы обсудим на заседании комитета спасения сегодня вечером. Ты готов пожертвовать некоторую сумму?

– С деньгами дела обстоят хуже, чем с моей доброй волей, – почти виновато проговорил Олег. – Я вложил всё, что имел, в строительство школы.

Помолчав, он задумчиво произнёс:

– Если только…

Договорить ему помешал шум за печкой. На этот раз было похоже на то, будто там резвится мышь. Карина нетерпеливо поторопила его:

– Что если только? Говори, коли уж заикнулся!

– Вместо денег я мог бы предложить золотой самородок, – поспешно сказал Олег, перестав прислушиваться к мышиной возне. – Это не то же самое, что деньги, я понимаю, но ничего другого у меня нет.

Карина была потрясена и не смогла этого скрыть. Словно не веря его словам, она спросила:

– А можно твой золотой самородок увидеть?

Олег перевёл взгляд на печку и проговорил:

– Тимофей, принеси, пожалуйста, не сочти за труд. Я бы и сам сходил, но не знаю, где твой схрон.

За печкой послышалось недовольное ворчание, потом стало тихо. Однако спустя недолгое время из-за двери на середину кухни выкатился крупный шероховатый камень, пронизанный густой сетью желтоватых прожилок. Олег поднял его и протянул Карине со словами:

– Это он и есть.

Карина осторожно, словно боясь обжечься, взяла самородок в руки и от неожиданности едва не уронила, таким он оказался тяжёлым. Она поспешно опустила его на стол и спросила:

– Откуда у тебя золотой самородок?

– Как-то наткнулся в лесу на россыпь самородков, – ответил с улыбкой Олег. – Выглядывали из земли, словно грибы.

Он не хотел рассказывать Карине, что однажды бабка Ядвига привела его в пещеру, которая благодаря природной аномалии превратилась в огромную золотую жилу, и позволила набрать столько самородков, сколько он мог унести. Так она выкупила амулет жреца Перуна, которым её сын Михайло собирался расплатиться за строительство новой школы в Куличках. А после этого старуха потребовала забыть о существовании этой пещеры. Тогда Олег дал слово, и теперь он не собирался его нарушать.

Поэтому вместо того, чтобы сказать правду, он дал волю своей фантазии.

– В тот день я много ходил по бурелому и очень устал. Поэтому взял только один самородок, думал, вернусь позже и заберу остальные. А потом не смог найти это место. В лесу так бывает. Старики говорят, это леший человека водит. Может даже в болото завести или в такую глухомань, что обратно уже не выйти. Так что мне ещё повезло. И золотой самородок у меня остался, и живым домой вернулся.

Мало кто поверил бы в эту почти сказочную историю, особенно когда речь зашла о лешем. Однако Карина не усомнилась в правдивости рассказа Олега. Она ничего не знала о бабке Ядвиге и считала, что у него не было причины лгать ей. Выслушав его, Карина спросила:

– Я могу взять самородок с собой?

Олег не успел ответить. Раздались быстрые шаги, и в кухню, смеясь и плача одновременно, вошла Марина. Она бросилась на шею Карине, и они обнялись.

В суматохе никто не заметил, как вслед за Мариной в кухню тенью проскользнул Тимофей и притаился в тёмном углу за печкой.

Глава 6. Похожие, но разные

Олег стоял в сторонке, наблюдая за сестрами. Глаза их были влажными от слёз, вызванными радостью встречи после долгой разлуки, и одинаково сияли. Они действительно были очень похожи, но он безошибочно смог бы отличить одну от другой, даже если бы те были одеты совершенно одинаково. У его жены были плавные жесты и миловидное округлое лицо. Жесты Карины были резкими, а черты лица слегка заострёнными. Так отличаются только что отчеканенная монета и монета, уже побывавшая в употреблении. Вторая, даже если она ещё блестит, выглядит уже немного тусклой и потёртой.

Придя к такому выводу, он вышел из кухни, оставив сестёр наедине. При этом он сослался на какое-то дело, но они его даже не услышали.

– Что же ты так, – выговаривала Марина сестре, – пропала, не сказав ни слова, и ни слуху ни духу от тебя всё это время.

– Но я ведь написала тебе позже, – оправдывалась Карина.

– Да, всего один раз, – возразила Марина, вытирая слёзы с заплаканного лица. – Ты считаешь, что этого достаточно? За столько месяцев…

– А я даже не заметила, что столько времени прошло, – призналась Карина. – Ты не представляешь, какая у меня суматошная жизнь! Кручусь как белка в колесе.

Марина отстранилась от сестры и оглядела её критическим взглядом.

– Оно и видно, – заметила она. – Худая, как шкидла. И в глазах голодный блеск. Признавайся, ты когда в последний раз ела?

– Пять минут назад, – рассмеялась Карина. – Твой муж накормил меня так, что я из-за стола едва встала. Так что глаза блестят не из-за голода, а от радости.

– Ну-ну, – скептически заметила Марина. – Свежо предание. Надеюсь, ты останешься на ночь?

– Не могу, – покачала головой Карина. – Надо ещё встретиться с множеством людей. А в сутках всего двадцать четыре часа. Хотя мне часто кажется, что намного меньше.

– А в твоём расписании нет племянницы? – с укоризной произнесла Марина. – Ты даже ни разу не спросила о ней. Ты хотя бы помнишь, как её зовут?

Карина смутилась. Она действительно забыла имя своей племянницы и теперь чувствовала себя неловко.

– Я помню, что у неё какое-то экзотическое имя, – проговорила она задумчиво. – Всё время вертится в голове, но не идёт с языка.

– Её зовут Любовь, – искренне удивилась Марина. – И что же в этом имени экзотического?

– Я хотела сказать – редкое по нашим временам, – попыталась оправдаться Карина. – В некотором смысле даже архаичное. Само слово совершенно вышло из употребления. Вот когда ты в последний раз его слышала?

– Не далее как сегодня утром, – улыбнулась Марина. – От мужа. Он признавался мне в любви.

– У тебя уникальный муж, – вздохнула Карина. – Тебе можно только позавидовать.

– А зачем завидовать? – Марина ласково погладила её по плечу. – Ты тоже могла бы иметь такого. Если бы вышла замуж за Михайло.

– Выйти замуж – и стать рабой мужчины, его прислужницей? – возмущённо воскликнула Карина. – Угождать всем его прихотям, жить его жизнью, забыть о своих привычках и интересах? Да за кого ты меня принимаешь, сестрёнка? Нет, уж лучше в омут с головою.

– Нет, это ты меня за кого принимаешь? – с укоризной спросила Марина. – По-твоему, я раба и прислужница?

– О присутствующих, как известно, не говорят, – попыталась увильнуть Карина. – Это я о других женщинах.

– А что касается угождению прихотям мужа, так чаще всего это даже очень приятно, – лукаво улыбнулась Марина. Она не могла долго сердиться на сестру. – Когда выйдешь замуж, сама это поймёшь.

– Но ведь не всегда, – усмехнулась Карина. – Признайся.

– А если и случаются в семейной жизни досадные моменты, то они с лихвой компенсируются тем счастьем, которое даёт рождение ребёнка, – убеждённо сказала Марина. – Лучше этого ничего и быть не может.

– Если только ребёнку не дают какого-нибудь нелепого имени, – попыталась перевести всё в шутку Карина. Ей был неприятен разговор о замужестве, и она решила его закончить. – Я всё-таки думаю, что вам надо было назвать свою дочь как-то иначе.

– Например? – поинтересовалась Марина.

Карина подумала и ответила:

– Например, Анастасия. Прекрасное имя! Происходит от древнегреческого слова anastasis, что означает «воскрешение», «возрождение». Я жалею, что мне не дали этого имени. Тогда бы в детстве меня не окликали противным «кар», а называли бы ласково Настей или Настюшей. Глядишь, и я бы выросла более доброй и милой.

– В таком случае и Любовь подходящее имя, – сдержанно заметила Марина. – Мы будем звать нашу дочурку Любонькой или Любашей. И она будет расти доброй, милой и любящей девочкой. А когда станет взрослой, то сама решит, какое имя ей больше подходит. И если захочет, то сменит его. В конце концов, мы живём в свободной стране. И никто ей этого не сможет запретить.

Карина видела, что Марина обиделась, но не понимала почему. Поэтому решила сменить тему, чтобы ненароком не разразилась буря. Обычно кроткая и тихая, Марина могла быть и другой, когда задевали её чувства или обижали близких ей людей. Тогда она становилась неукротимой и бесстрашной, как птица, защищающая своих птенцов в гнезде. И обидчик жалел, что неосторожным словом пробудил вулкан, до поры до времени мирно спящий в груди этой безобидной с виду женщины. Карина видела подобное несколько раз и не хотела бы вызвать новое извержение вулкана, жертвой которого она могла стать сама.

– Кстати, – неожиданно сказала она, – а как поживает бабка Матрёна?

– Хорошо поживает, – с удивлением взглянула на неё Марина. – На здоровье не жалуется.

– А на деда Матвея? – улыбнулась Карина. Её забавляло, что бабка Матрёна на старости лет снова сошлась со своим бывшим мужем, с которым их когда-то разлучила страсть деда Матвея к бабке Ядвиге. Этот любовный треугольник казался Карине очень странным. Она не могла понять, как, во-первых, можно было страстно любить бабку Ядвигу даже в молодости, и, во-вторых, как можно было простить неверного мужа даже спустя много лет. Это были неразрешимые для Карины загадки.

– На него тоже, – ответила Марина. – Живут с ним душа в душу.

– Воркуют, как голубки?

Марина нахмурилась. Она уважала бабку Матрёну, в доме которой долгое время снимала комнату до своего замужества, и не любила, когда Карина начинала насмехаться над старухой.

– Это совсем не смешно, Карина, – сказала она с упрёком. – И тем более не повод для твоих шуток.

– Так я же любя, – запротестовала Карина с самым невинным видом. – Сегодня на площади перед храмом встретила деда Матвея. Он пас гусей. Или они его выгуливали, это как посмотреть…

– Я же просила! – возмущённо воскликнула Марина.

– И что я опять сказала не так? – спросила Карина с нарочитым негодованием.

Но Марина только обречённо махнула рукой, не став ничего объяснять. А Карина как ни в чём ни бывало продолжила:

– Увидев деда Матвея с гусями, я вспомнила о бабке Матрёне. Хотела даже проведать её, да подумала: будут ли мне рады?

– Будут, ещё как будут, – заверила её сестра. – Ты на обратном пути обязательно загляни к ней. Скажи, что я её не забыла, просто у дочки зубки резались, плакала и днём, и ночью. А теперь отсыпается. И я с ней заодно…

Марина заметила скучающий вид сестры и почти виновато спросила:

– Тебе, наверное, неинтересно об этом слушать?

– Что ты, сестрёнка! – воскликнула Карина таким тоном, что ей нельзя было не поверить. – Очень интересно. Просто мне уже пора ехать.

– Но ведь ты так и не увидела племянницу, – огорчённо вздохнула Марина.

– Ещё будет время. По всей видимости, я в Кулички надолго.

– А какое у тебя дело? Может быть, я могу чем-то помочь?

– Спроси у мужа, он расскажет, – отмахнулась Карина. – А я уже опаздываю.

– Я провожу тебя до калитки, – сказала Марина, пытаясь скрыть подступившие к глазам слёзы. Она соскучилась по сестре и не хотела с ней расставаться.

Карина погрозила ей пальцем.

– Только, чур, не хныкать! Ты же знаешь, я этого не люблю.

Карина так спешила уйти, что даже не вспомнила о золотом самородке. И тот остался лежать на столе, среди чашек и тарелок.

На крыльце дома к сёстрам присоединился Олег, который до этого о чём-то разговаривал с Гавраном. Они втроём дошли до калитки, где Карина собиралась расстаться с сестрой, но Марина захотела проводить её дальше. Они вышли за ограду. Увидев мотоцикл, Марина ужаснулась.

– И ты на этом ездишь? – взволнованно спросила она. – Самоубийца!

Олег, желая успокоить жену, заметил:

– Хорошая машина, хоть и неказистая на вид. Колёса просто на загляденье!

– Похожи на маленьких бегемотиков, – слабо улыбнулась Марина.

– Наверное, очень надёжная? – спросил Олег, выразительно глядя на Карину. В его вопросе уже подразумевался ответ.

– Привод на оба колеса, – почти с материнской гордостью сказала Карина, ласково проведя рукой по рулю. – Любое бездорожье, слякоть, снег, крутые подъемы, густой лес – этому байку всё нипочём. Можно даже форсировать водные преграды,

Олег повернулся к жене и сказал:

– Видишь, Марина, тебе не о чем беспокоиться.

– А, главное, отечественный, – продолжала Карина. У неё изменилось даже выражение лица, став строгим и вдохновенным, словно она говорила с трибуны перед большим скоплением народа. – Сейчас это особенно важно. Либо мы будем патриотами своей страны во всём, либо потерпим поражение в этой войне. Третьего не дано.

Марина грустно посмотрела на неё, но ничего не сказала. Против слов Карины было невозможно возразить, не рискуя быть обвинённой ею в космополитизме или, того хуже, предательстве. Марина знала, что сестра способна на подобное. Слова у Карины порой опережали мысль.

Сама Марина могла бы сказать, что она всей душой за патриотизм, но против того, чтобы её сестра ездила на мотоцикле, рискуя жизнью. Однако она опасалась, что Карина её не поймёт и даже возмутится. И она предпочла промолчать, чтобы невзначай не вызвать отповедь сестры.

Это насилие над собой не прошло даром. Глаза Марины снова повлажнели. Заметив это, Олег приобнял её, утешая. В отличие от Карины, он понял, что хотела сказать Марина и почему не сказала этого. И своей улыбкой Олег дал жене понять, что он на её стороне. Марина благодарно улыбнулась ему в ответ.

Заметив их немой разговор, Карина нахмурилась. Её хорошее до этого настроение испортилось. С Мариной они были не просто сёстрами, а близнецами, причём однояйцевыми, и до замужества сестры Карине казалось, что они с ней – те самые несчастные андрогины, о которых писал ещё Платон. Они с сестрой понимали друг друга с полуслова, ничего не скрывали, делились самыми сокровенными тайнами. Но когда у Марины появился муж, вдруг всё изменилось. Карина попыталась это понять, однако она всегда невольно ревновала сестру к её мужу, а затем и к дочери. Вот и теперь она почувствовала себя лишней. Чтобы не расплакаться от обиды, Карина принудила себя рассмеяться.

– Мне пора, – сказала она, садясь на мотоцикл. – Не поминайте лихом!

– А шлем у тебя есть? – робко спросила Марина.

– Конечно, – заверила её Карина. – В багажнике.

– Прошу тебя, надень его на голову, – настойчиво проговорила Марина. – Мало ли что…

Карина не стала спорить, зная, что в некоторых случаях сестру невозможно переубедить. Она открыла багажник, в который до этого положила свой шлем, чтобы не нести его в дом, и неожиданно увидела золотой самородок. Тот лежал в шлеме, словно птенец в гнезде. Карина радостно воскликнула:

– А я-то совсем о нём забыла!

Она обернулась к Олегу и с удивлением спросила:

– Когда ты успел?!

В первое мгновение Олег был и сам удивлён. Но потом он догадался, как золотой самородок оказался в багажнике мотоцикла, однако говорить об этом Карине не стал. Ей совсем ни к чему было знать о сверхъестественных способностях Тимофея, которые на этот раз, вероятно, пробудил патриотический дух, овладевший стариком. Сам Олег после того, как оставил самородок в руках свояченицы, уже не вспоминал о нём.

– До встречи! – крикнула Карина.

Взревел мотор мотоцикла, и она умчалась, как вихрь, по тропинке, которая вела через поле к Куличкам. Марина долго махала ей вслед.

Когда они вернулись в дом, Марина грустно произнесла:

– Я к малышке. А ты?

– В библиотеку, – ответил Олег. – Почитаю «Волховник».

Они разошлись, договорившись встретиться за ужином.

В библиотеке Олег опять застал Тимофея. Тот примерял яйцевидный шлем, украшенный серебряными, золотыми и железными накладками, а поверху – опушкой из перьев. Тимофей уже успел одеть сплетенную из мелких железных колечек кольчугу, похожую на рубаху с длинными рукавами и подолом, доходившим до колен. На ногах у него были поножи, на руках – наручи. Но при этом он оставался босым.

– Воевать босиком будешь? – спросил Олег, скрывая улыбку.

– Для войника главное не пехи, а длани, – сказал Тимофей, угрожающе размахивая булавой.

Олег ничего не понял из сказанного, но переспрашивать не стал. Когда Тимофей был чем-то увлечён, как сейчас, то не стоило задавать ему лишних вопросов, отвлекая от дела. В таких случаях он начинал сердиться и даже браниться, переходя на непонятный Олегу язык. Возможно, это был старославянский, или ещё более древний. Об этом Олег мог только догадываться. Сам Тимофей не считал нужным давать пояснения.

Глава 7. Гуси бабки Матрёны

Бабка Матрёна рубила дрова в окружении стаи гусей, которые ей что-то оживлённо рассказывали, шумно галдя и махая крыльями, когда во двор, пройдя через низенькую калитку в воротах, вошла Карина. Сначала старухе показалось, что это Марина. Но обмануть её могли только глаза, подслеповатые из-за возраста. Сердце тут же подсказало ей, что она ошиблась. И бабка Матрёна разочарованно вздохнула.

– Как ваше здоровье, Матрёна Степановна? – издалека спросила Карина, опасаясь подходить ближе из-за гусей, гневно загоготавших при её появлении. И поспешила пояснить, зная, что старуха её недолюбливает: – Меня Марина просила узнать.

Мрачное лицо бабки Матрёны прояснилось, словно из-за туч внезапно выглянуло солнце. Она опустила колун, который в её могучих руках казался игрушечным, и присела на колоду, где до этого колола сучковатые поленья. Махнула рукой на гусей, пророкотав мощным басом:

– Кыш, окаянные! Ишь, раскричались, ничего из-за вас не слышно.

Гуси сразу смолкли, словно вняв увещеванию хозяйки. А бабка Матрёна пояснила Карине:

– Кто-то их напугал на прогулке. До сих пор успокоиться не могут. А Матвея сколько ни расспрашивала – ничего не помнит. Скоро дорогу домой начнёт забывать. Вот беда-то!

– К врачу ему надо, в город, – с нарочитым сочувствием посоветовала Карина. – В наше время амнезию лечат.

– От старости никто не вылечит, – грустно сказала бабка Матрёна.

– Ну, не скажите, Матрёна Степановна, – возразила Карина. – Я могу порекомендовать вам хорошего врача.

– Ну их, этих докторов, – ворчливо произнесла старуха. – Совсем худо станет, отведу Матвея к волхву. Пусть полечит его травками да заговорами.

– Народная медицина – это хорошо, но и достижениями науки тоже не надо пренебрегать, – поучительно заметила Карина. – Всё-таки не в средние века живём, Матрёна Степановна. Медицина шагнула так далеко…

– Что её уже и не видать, – усмехнулась бабка Матрёна. – А волхв – вот он, только овраг да поле перейти. Недалече.

– А что на это скажет отец Климент, если узнает? – коварно спросила Карина.

Она знала, что в недалёком прошлом бабка Матрена возглавляла поселковую ячейку коммунистической партии и была ярой атеисткой. И едва ли она опасалась анафемы, которой её мог предать православный батюшка. Но так вышло, что отец Климент был её родным братом, причём младшим. В глубине своей атеистической души бабка Матрёна очень его любила и считалась с тем, как он отнесётся к тому или иному её поступку, хотя и скрывала это ото всех. Любовь к брату была своего рода ахиллесовой пятой этой могучей старухи, походившей на престарелого богатыря, который сменил кольчугу на телогрейку, а меч заменил колуном. Карина давно уже поняла это и сейчас нанесла свой удар не случайно, а продуманно. Ей было интересно, что ответит бабка Матрёна, которую она втайне побаивалась и не любила за то, что её любила Марина.

– А кто ему донесёт? – простодушно удивилась бабка Матрёна. – Волхв не скажет, я тоже. А о чём не знаешь, того не существует.

На это было нечего возразить, и Карина прикусила губу от досады.

– А я-то думала, Матрёна Степановна, что вы всегда рубите правду-матку, – сказала она, язвительно усмехнувшись. – За это вас и уважала.

– Разочаровалась во мне, значит, деваха? – спросила старуха, проницательно глядя на неё.

Карина поняла, что слишком далеко зашла, увлёкшись разговором, и пошла на попятную.

– Что вы, Матрёна Степановна, – запротестовала она. – Как я могу разочароваться в том, кого любит Марина? Моя сестра хорошо разбирается в людях. И считает вас замечательным человеком.

– Так то она, а то ты, – заметила бабка Матрёна. – Вы только внешне похожи, а нутро-то у вас разное.

– Так-таки и разное? – улыбнулась Карина, пытаясь перевести в шутку разговор, который становился для ней крайне неприятным. – Да у вас, Матрёна Степановна, просто рентгеновский аппарат вместо глаз.

– Меня, девка, ужимками да красивыми словами не проведёшь, я и без рентгена вижу, что человек собой представляет, – спокойно сказала Бабка Матрёна. – И какое у него нутро – красное, белое или вовсе гнилое. И так ему и говорю в глаза. Поздно мне уже учиться врать.

Карина не стала уточнять, какое, по мнению бабки Матрёны, нутро у неё, догадываясь, что ответ её не порадует. Вместо этого она ловко сменила тему, заговорив о том, что не могло не волновать старуху, чтобы затем плавно перейти к тому, что её саму привело сюда.

– Матрёна Степановна, а что вы думаете о войне? – спросила она с таким видом, как будто её действительно интересовало мнение старухи. И уточнила: – Победа будет за нами?

– А ты сомневаешься? – нахмурилась старуха. – Я – нет. Мы всегда побеждали. Победим и на этот раз. Вот только какой ценой… А ещё важно, что будет после. Сумеют ли там, наверху, извлечь уроки и впредь не допускать ошибок, которые и привели к этой войне.

Карина поморщилась, но скрыла свою досаду. Она не собиралась вступать со старухой, несомненно, ярой сталинисткой, в политико-философские споры, её интересовала практическая сторона дела. А та выражалась кратким лозунгом – «Всё для фронта, всё для победы». И одних слов было мало.

– Матрёна Степановна, а ведь каждый из нас должен внести свой вклад в будущую победу, чтобы приблизить её, – сказала Карина. – Как в годы Великой войны, когда весь народ в едином порыве поднялся на защиту Родины. Одни на фронте, другие в тылу.

– Это так, – согласилась бабка Матрёна. – В ту войну мой дед ушёл на фронт добровольцем, а бабушка работала по двенадцать, а то и шестнадцать часов в сутки. Да ещё и маленькую дочку обихаживала.

Бабка Матрёна смахнула с глаз слезу и грустно проговорила:

– Дед геройски погиб в бою, а бабка спустя год после этого умерла от чахотки, надорвавшись непосильным трудом. Спасибо добрым людям и государству, что не дали сгинуть моей матери…

Бабка Матрёна плакала, а Карина хмурилась. Разговор свернул не в то русло, которое ей было нужно. И она попыталась исправить ситуацию, сказав:

– Сейчас другое время.

– Это точно, – простодушно согласилась старуха. – И люди изменились, и государство не то.

Вышло ещё хуже. Карина уже начинала злиться. И, по своему обыкновению, решила отбросить дипломатию и пойти напролом.

– Матрёна Степановна, так кому же, если не вам, подать добрый пример? – патетически спросила она. – Пусть люди скажут, глядя на вас: «А почему мы в стороне?»

Бабка Матрёна недоумевающе взглянула на неё.

– Не пойму я никак, деваха, куда ты клонишь, – сказала она. И потребовала: – Говори прямо, не виляй как собачий хвост!

– И вовсе я не виляю, – обиделась Карина. – Вы мне вот что скажите, уважаемая Матрёна Степановна – нужны нашим бойцам на фронте тёплые вещи или не нужны?

– Сейчас, пожалуй, что и нет, – подумав, ответила бабка Матрёна. – Но вот по осени, а особливо зимой ещё как понадобятся. С дрожащими руками и стучащими зубами много не навоюешь.

– Правильно, – одобрительно заметила Карина. – Тогда, Матрёна Степановна, ответьте ещё на один вопрос: что может быть теплее вещей на гусином пуху?

Бабка Матрёна задумчиво посмотрела на своих гусей, подумала и сказала:

– Пожалуй, что и ничего.

– Вот видите! – торжествующе воскликнула Карина. – Так неужели вы пожалеете этот самый гусиный пух для наших ребят на фронте? Ни за что не поверю!

– А откель я его возьму? – спросила всё ещё ничего не понимающая бабка Матрёна.

Карина показала на гусей, окружавших старуху.

– А они на что?!

Бабка Матрёна возмущённо ахнула.

– Так это что, я их забить должна?

Гуси жалобно загоготали, словно поняли её слова.

– Не бывать этому! – гневно пророкотала бабка Матрёна.

– Зачем забивать? – возразила Карина. – Сбор пера и пуха после убоя птицы – это поистине средневековое варварство. Гусей можно ощипывать во время естественной линьки, когда старое перо и пух заменяются новыми. Причём это безболезненная операция для птицы, так как старые перья буквально выталкиваются подрастающими.

– Да как же им, бедняжкам, после этого гулять? – уже намного тише спросила бабка Матрёна. – Они же от стыда со двора не выйдут.

– Так ведь ощипывают гусей не по всему телу, а только определённые участки, – успокоила её Карина. – Самый ценный пух, обладающий наилучшими теплоизоляционными свойствами, собирают с нижней части живота и задней части спины. Никто даже не заметит.

– Это если не приглядываться, – буркнула под нос бабка Матрёна, но уже едва слышно.

– Максимум полчаса работы – и мы имеем сорок грамм пуха с каждой птицы, – сказала Карина. – А сколько их у вас? Вот и подсчитайте сами, какое количество бойцов можно будет согреть в самые лютые морозы, ощипав одну эту стаю. А ведь за вами, Матрёна Степановна, потянутся и другие жители Куличков. Как говорится, пример заразителен. И если в каждом дворе появится своя стая гусей, мы сможем одеть в тёплые вещи сотни бойцов, а то и тысячи. И все они будут идти в бой, благодаря вас, Матрёна Степановна.

– Эк тебя понесло, деваха, – ворчливо сказала бабка Матрёна. Но в её голосе уже не было злости. – Они и знать-то обо мне не будут.

– Узнают, Матрёна Степановна, обязательно узнают, – заверила её Карина. – Это я вам обещаю. Я сама повезу тёплые вещи на фронт, и, передавая их бойцам лично в руки, буду каждому говорить: «Это тебе из Куличков, от бабки Матрёны и её гусей». И, кстати, хорошо, что они у вас почти все серые.

– Это ещё почему? – спросила невольно польщённая суровая старуха.

– Серый гусиный пух грубый и густой, а это обеспечивает ему повышенную прочность и долговечность, – пояснила Карина. – Так что вещи от бабки Матрёны будут не только самыми тёплыми, но и носиться будут долго.

Неприкрытая лесть возымела своё действие. Бабка Матрёна уже почти сдалась, но по инерции продолжала возражать:

– Так ведь от меня только пух, а кто и где будет эти вещи делать – поди-ка знай!

– А вот и ошибаетесь, Матрёна Степановна, – торжествующе улыбнулась Карина. – Делать их будут в Куличках. Мы организуем цех по производству зимнего воинского обмундирования на гусином пуху. Для этого моя сестра Марина и её муж даже передают нашему патриотическому комитету здание новой школы, которая была построена на их деньги. На первом этаже будут плести маскировочные сети, на втором разместится швейный цех.

– Так что же ты мне сразу про Марину не сказала? – спросила с укоризной бабка Матрёна. – Разве бы я стала возражать, зная, что моя касатушка в этом деле участвует.

Карина почувствовала в сердце укол ревности и захотела сказать что-то грубое. Но превозмогла себя и улыбнулась.

– Я обязательно передам сестре ваши слова, Матрёна Степановна, – сказала она. – Ей это будет приятно. А не говорила я, потому что меня сама Марина об этом попросила. Не хотела, чтобы её имя оказало на вас психологическое воздействие. Так и сказала – Матрёна Степановна сама должна принять решение, чтобы потом меня не вздумала винить.

– Уж больно мудрёно ты говоришь, деваха, – посетовала бабка Матрёна. – Вроде слова слышу, а смысла их не понимаю. А Марине передай, что я её в гости жду. А то совсем забыла старуху.

– Обязательно передам, – пообещала Карина. – Как только увижу. Только это будет не скоро.

– Может, в дом зайдём, чайку выпьешь? – предложила бабка Матрёна. – Матвей любит гостей.

– Особенно молодых женщин? – не удержалась, чтобы не съязвить Карина. Но заметив, что старуха снова начинает хмуриться, поспешила сказать: – Спасибо, Матрёна Степановна, но как-нибудь в другой раз. Через полчаса начинается заседание патриотического комитета в поселковой администрации, не могу опаздывать. Будем обсуждать насущные вопросы, в том числе и тот, который мы с вами порешали.

Бабка Матрёна, устрашённая словами «патриотический комитет» и «поселковая администрация», а ещё больше тоном, которым они были произнесены, не стала настаивать. И Карина ушла, сопровождаемая грустным взглядом старухи, продолжавшей сидеть на колоде, и растерянным гоготанием гусей, которые не могли поверить, что им не удастся пощипать гостью за ноги, преследуя её до калитки.

Когда Карина скрылась за воротами, бабка Матрёна перевела взгляд на гусей и неожиданно всхлипнула.

– Сиротинушки вы мои! – жалобно причитала старуха, вытирая бегущие из глаз слёзы могучей рукой. – Простите меня, бога ради…

Глава 8. Первое заседание Комитета спасения

Нине Осиповне пришлось постараться и немало побегать, чтобы к назначенному времени собрать в своём кабинете тех жителей посёлка, которые могли, по её мнению, противостоять планам Карины по привлечению в Кулички «специалистов» из ближнего зарубежья. Чести стать членами «комитета из числа наиболее уважаемых жителей посёлка» удостоились те, кому она доверяла. Помимо капитана Трутнева, это были начальник почтового отделения и её подруга Оксана Павловна, отец Климент, водитель автобуса Георгий и директор-продавец универсального магазина Клавдия.

На последнюю Нина Осиповна возлагала особые надежды. Клавдия была рослой и могучей бабой, а, главное, чрезвычайно горластой. Когда она начинала выяснять отношения с покупателем, рискнувшим проявить недовольство каким-либо товаром, и тому, и всем остальным, находящимся в магазине, приходилось замолкать, потому что их всё равно не было слышно. Мало в чём ей уступал и Георгий, привыкший к постоянным жалобам пассажиров на стиль его вождения и умевший найти убедительные оправдательные доводы на самые каверзные претензии. Эти двое были тараном, который мог проломить любую стену, возведённую из здравого смысла и логики. В свою очередь, переспорить отца Климента было невозможно, потому что в критическую минуту, когда все его аргументы иссякали, и поражение казалось неизбежным, он призывал к себе на помощь самого Господа Бога и в результате одолевал любого оппонента. На капитана Трутнева Нина Осиповна могла влиять через его жену Полину, которая дружила с Клавдией. А Оксана Павловна была её неизменной наперсницей, которой она поверяла свои сокровенные мысли и тайны, и даже редкие ссоры не могли повлиять на их единодушие.

Это была настоящая армия, способная противостоять любому врагу, посягнувшему на суверенитет Куличков и право его жителей самим определять, как им жить. И её полководцем, обладающим непререкаемым авторитетом, была Нина Осиповна. Эта маленькая женщина имела поистине исполинский дух, который был несокрушим, когда речь шла о благе Куличков или её личных убеждениях.

Все оживлённо разговаривали, обсуждая последнее событие, потрясшее Кулички, когда в кабинет главы администрации посёлка вошла Карина. И сразу воцарилась тишина, нарушаемая только монотонным жужжанием бьющегося о стекло шершня, невесть как залетевшего в комнату. Это было похоже на затишье перед бурей, которой предстояло разразиться в скором времени.

Любой другой на месте Карины почувствовал бы невольную робость под направленными на неё, словно жерла орудий, взглядами, в которых можно было увидеть всё, кроме дружелюбия и сочувствия. Однако Карину это не смутило. Утверждение, что один в поле не воин, было не про неё. И отец Климент мог бы многое про это порассказать, сославшись на опыт своих предыдущих встреч с ней, если бы он не был так опечален постигшей Кулички бедой, которую он воспринимал как личную трагедию, и более того – как божью кару. Поэтому отец Климент никого заранее не предупредил, с кем им придётся иметь дело. А сейчас было уже поздно.

Нина Осиповна подала Карине исписанный крупным ровным почерком бумажный лист.

– Это имена и некоторые другие данные тех, кого я пригласила, – пояснила она. – Место работы, должность и тому подобное.

Карина бегло прочитала список, который начинался с отца Климента, и тот ей не понравился. Но она ничего не стала говорить. Аккуратно сложив лист, она положила его в карман куртки, чтобы позже ознакомиться с ним более внимательно.

– Мы…, – начала Нина Осиповна.

Но Карина не дала ей договорить, решив с самого начала перехватить у главы администрации инициативу и дать понять, кто здесь главный.

– Всех приветствую, – сказала она громко и властно. – Уверена, что Нина Осиповна заочно представила меня, поэтому обойдёмся без долгой прелюдии. Сразу начнём говорить о главном – о том, что война пришла в Кулички. И о том, какой вклад в победу над врагом могут внести жители посёлка.

Она обвела пристальным взглядом всех, кто был в комнате, и спросила:

– Надеюсь, никто из присутствующих не сомневается в нашей победе? Если такой человек есть, то прошу его встать и выйти. Ему не место в наших рядах.

Каждый, на ком останавливался взгляд Карины, невольно вздрагивал, словно ожидая услышать обвинение в нелояльности. Однако никто не встал и не ушёл. А Нина Осиповна, от волнения слегка запинаясь и коверкая слова, заверила Карину:

– Таких здесь нет! Да вы пройдите весь посёлок, и то не найдёте.

– Я вам верю, – лучезарно улыбнулась Карина. – В противном случае, я уверена, Илья Семёнович отправил бы предателя в камеру, а отец Климент не отпустил бы ему грехи на исповеди. Ведь так?

Капитан Трутнев и отец Климент почти синхронно кивнули, повинуясь настойчивому взгляду Карины, а ещё больше той угрозе, которая прозвучала в её голосе. Все остальные молчали. Тишина уже не предвещала бурю, а стала гнетущей, как это бывает, когда в комнате находится покойник. Наконец Нина Осиповна снова попыталась заговорить:

– Мы в ваше отсутствие обсудили…

– Ситуация несколько изменилась, – прервала её Карина. – Я говорила с вами, Нина Осиповна, только о цехе по изготовлению маскировочных сетей, но появилась возможность организовать цех по шитью зимней одежды на гусином пуху для наших воинов. А это, как вы понимаете, уже другой масштаб, в том числе финансирования, человеческих ресурсов и прочего.

Нина Осиповна согласно закивала, как будто она и в самом деле понимала, о чём говорит Карина. Остальные просто молча слушали, надеясь, что чуть позже всё разъяснится.

– В школе уже не будет места под общежитие. Нам всё-таки придётся строить многоэтажный дом для ценных специалистов, которых мы привлечём для плетения сетей и шитья одежды. Я думаю, что единственное место в посёлке, где его можно построить – это площадь, которую вы все видите из окна этого кабинета.

Все растерянно переглянулись. Напор Карины ошеломлял людей, привыкших к тихому течению деревенской жизни. Только отец Климент попытался возопить:

– А как же храм божий?!

– Храм сносить никто не собирается, – успокоила его Карина. – Вы будете как прежде служить молебны, батюшка. Только хотелось бы больше молитв о победе русского воинства.

– Исправно читаю молитву ко Пресвятой Богородице о воинах, на поле брани сущих, – сказал отец Климент, перекрестив свою густую и окладистую бороду, которая придавала ему солидности, но сильно старила.

– Этого мало, – заявила Карина. – Недавно я говорила с митрополитом Павлом, вам хорошо известным. Так он перечислил мне, по меньшей мере, десяток подходящих молитв. Кроме Пресвятой Богородицы можно обращаться к Иисусу Христу, Михаилу Архангелу, Георгию Победоносцу, Николаю Чудотворцу и прочим святым. И это, на мой взгляд, даже лучше. Тот же Александр Невский был прославленным полководцем, и от него можно ждать больше помощи на поле брани, чем от Пресвятой Богородицы, мало разбирающейся – надеюсь, батюшка, вы не будете с этим спорить? – в искусстве войны.

Отец Климент, казалось, потерял дар речи от изумления. Если даже он и хотел что-то возразить, то не смог произнести ни слова. Приписав молчание батюшки тому, что его убедили её слова, Карина обратилась к главе поселковой администрации:

– Нина Осиповна, вам придётся в самые кратчайшие сроки подготовить постановление поселковой администрации, разрешающее строительство на территории посёлка. Я возьму на себя все необходимые согласования с вышестоящими ведомствами, чтобы избежать, насколько это возможно, бюрократической волокиты. Будем надеяться, что уже к концу лета начнётся стройка, а к новому году дом будет сдан.

– А на какие средства? – только и смогла спросить Нина Осиповна, растерявшая к этому времени всю свою самоуверенность. Она совсем недавно просматривала бухгалтерский отчёт и ещё не успела забыть его неутешительный баланс.

– Я уже говорила и сейчас повторю – Общественный патриотический комитет, который я представляю, возьмёт на себя львиную долю расходов, – сказала Карина. У неё был недовольный вид, словно ей было жалко времени, которое приходилось тратить на то, чтобы растолковать нерадивому ученику азы грамоты. – Ну и, разумеется, пожертвования. Придётся обратиться, в том числе, и к жителям Куличков, которые больше других заинтересованы в том, чтобы их посёлок процветал. Не говоря уже о том, что им предоставляется возможность внести свой вклад в нашу победу.

– Но они уже жертвуют на новый колокол для храма, – робко произнесла Нина Осиповна. – Вы же знаете, что произошло…

– Знаю, – подтвердила Карина. – Но колокол – это не самое важное на сегодняшний день. То, что его нет, не мешает отцу Клименту служить молебны.

И она назидательно закончила:

– Надо уметь расставлять приоритеты, уважаемая Нина Осиповна. Вы всё-таки пока ещё глава администрации, а не рядовой житель Куличков. И должны понимать: всё, что делается для нашей победы – это первостепенно.

– Да, разумеется, – растерянно произнесла Нина Осиповна.

Вид у неё был самый жалкий. Нину Осиповну поразил в самое сердце намёк на то, что она может лишиться свой должности. Она уже боялась спорить с Кариной, предвидя, что на все её возражения последует всё тот же аргумент. Карина нашла её слабое место и била по нему без промаха и жалости.

Нина Осиповна с надеждой посмотрела на свою лучшую подругу, словно призывая её на помощь. И Оксана Павловна не замедлила вступиться за неё.

– Православный храм для Куличков тоже имеет первостепенное значение, – сказала она. – Возможно, вы не знаете, уважаемая Карина Викторовна, что местные жители имеют склонность к язычеству. И если православие уступит свои позиции хотя бы на йоту, их сразу займёт языческая вера. А это ведь тоже война, только на духовном фронте.

– Грош цена той вере, которая утверждает себя в душах прихожан только звоном колоколов, – усмехнулась Карина. – Вы хотите сказать, что если не услышите малинового звона, то пойдете вместо храма в языческое капище? И будете петь и плясать вокруг идола?

Оксана Павловна не знала, что ответить на это. Она растерялась так же, как до этого Нина Осиповна. И не менее беспомощно, чем та, взглянула на Клавдию, которая всё это время помалкивала, словно берегла силы. Заметив этот взгляд, Клавдия незамедлительно вступила в схватку, как спущенная с поводка бойцовая собака.

– Я вот не буду водить хороводы вокруг поганого идолища, хоть озолоти меня, – сказала она задиристо и так громко, будто находилась на другом берегу реки и хотела, чтобы её услышали. – Но считаю, что колокол на храме нужен. Он нечистую силу отпугивает, особенно зимой.

Клавдия понизила голос, словно боясь, чтобы её не услышал тот, о ком она заговорила, и, оглянувшись по сторонам, перекрестилась.

– Всю зиму земля находится под властью бесов – это вам любая старуха в Куличках скажет. Теперь эти анчутки, пользуясь своей безнаказанностью, заполонят весь посёлок. И как прикажете нам без колокола зиму пережить?

Отец Климент коротко простонал, но ничего не сказал, только метнул грозный взгляд на женщину. Зато Карина понимающе покачала головой, словно соглашаясь с Клавдией.

– А вам и не придётся, – сказала она самым серьёзным тоном. – Как я уже говорила, к зиме многоэтажный дом будет построен. И мы всем миром начнём собирать пожертвования на новый колокол для храма. А, возможно, Общественный патриотический комитет, приславший меня в Кулички, возьмёт на себя все расходы. Не могу обещать, но я буду стараться убедить тех, от кого это зависит, что колокол необходим Куличкам, поскольку он будет консолидировать все здоровые силы общества в едином порыве, направленном на достижение нашей победы.

Из всего сказанного Клавдия поняла только то, что Карина не возражает ей. А это было самое главное. Она успокоилась и замолчала, готовая по первому знаку Оксаны Павловны или Нины Осиповны снова вступить в разговор, который, по правде говоря, казался ей скучным и бессмысленным. Всё это время она почти не слушала тех, кто говорил, не сводя восхищённого взгляда с Карины. Клавдии нравилось в этой молодой женщине всё – элегантный костюм из кожи, модная городская причёска, независимая манера держаться. Глядя на неё, Клавдия думала, что если бы она сама была такой, то давно бы уже вышла замуж и народила четырёх или пятерых ребятишек, о чём давно мечтала. И перестала бы обливать по ночам слезами подушку, в бессильной тоске кусая до крови губы…

Когда умолкла Клавдия, Георгию тоже захотелось высказаться, и он заявил:

– А зачем ждать зимы? Обратимся к хозяину Усадьбы волхва, и проблема будет решена. Ведь это же он подарил храму предыдущий колокол. Что ему стоит приобрести новый?

Услышав это, отец Климент вздрогнул, словно его ужалил шершень, переставший биться о стекло и с тем же монотонным гулом летающий под потолком. И пророкотал своим красивым, могучим баритоном, который сотрясал стены храма во время молитв и приводил в восторг паству:

– Никогда!

Все разом смолкли, поражённые глубиной чувства, которое отец Климент вложил в это единственное произнесённое им слово. Даже Георгий понял, что он сказал что-то не то, и попытался исправиться:

– Да и верно! Зачем нам колокол? И вообще, мне кажется, мы говорим совсем не о том, для чего нас сюда позвала Нина Осиповна.

Его слова были встречены ещё более глубоким молчанием, чем возглас батюшки. Они были сказаны явно невпопад. Однако сам Георгий принял это за поощрение и продолжил:

– Ни к чему нам в Куличках чужаки. От них только и жди беды.

Глаза Карины гневно сузились, словно у дикой кошки.

– Вот уж не думала, что встречусь с подобным проявлением ксенофобии, – произнесла она голосом, не предвещающим ничего доброго. – Такая нетерпимость заслуживает оценки с точки зрения закона. Илья Семёнович, напомните нам, пожалуйста, статью уголовного кодекса, предусматривающую наказание за деяния такого рода.

Капитан Трутнев неохотно ответил:

– Да, в уголовном кодексе предусмотрена ответственность за действия, направленные на возбуждение ненависти либо вражды. Вплоть до пяти лет лишения свободы. Но вы сами сказали – деяния. А в данном случае не было никаких деяний или действий, только неосторожное высказывание.

Перетрусивший Георгий дрогнувшим голосом подтвердил:

– Это точно – сдуру ляпнул! Не подумавши…

– Так надо думать, прежде чем говорить, – строго сказала Карина. И предупредила: – Это относится ко всем присутствующим. Каждый должен помнить, что разжигание национальной, расовой, религиозной или социальной розни – это тяжкое преступление.

Её голос зазвенел как сталь:

– Мы не позволим раскачивать лодку государственной политики. Мы знаем, кто и зачем пытается это сделать. Враг многолик. Есть внешний, а есть внутренний враг. Кто из них более опасен?

Задавая этот вопрос, она смотрела на Георгия. И тот, не зная правильного ответа, испуганно пожал плечами, опасаясь снова попасть впросак. А Карина почти торжествующе заявила:

– Опасны все! И так же, как наши ребята сражаются с внешними врагами на фронте, мы будем сражаться с внутренними врагами в тылу. Это всем понятно?

За всех торопливо ответил Георгий, спеша снять с себя обвинение:

– Да!

– Вот и хорошо, – сказала Карина, удовлетворившись одиноким ответом и не настаивая на том, чтобы ответил каждый. – Так и предлагаю записать в протокол. Будем считать, что первое заседание нашего Комитета спасения прошло успешно. Была намечена стратегия его работы. Что же касается тактики… Коротко перечислю основные направления, которые нам предстоит обсудить в ближайшем будущем.

Она начала загибать пальцы, говоря:

– Это, во-первых, организация в Куличках цехов по производству маскировочных сетей и пошива зимней одежды для армии. Во-вторых, привлечение специалистов для работы в этих цехах. В-третьих, строительство многоэтажного дома для этих специалистов и членов их семей. В-четвёртых, сбор пожертвований для приобретения нового колокола для православного храма.

Когда остался единственный не загнутый палец, Карина задумчиво посмотрела на него, словно недоумевая, как так получилось, а потом сказала:

– Если у кого-то есть ещё предложения, прошу высказаться.

Капитан Трутнев деликатно кашлянул, привлекая к себе внимание. И когда Карина взглянула в его сторону, произнёс:

– Это не то чтобы предложение, скорее дополнение по четвёртому пункту. Возможно, не будет необходимости собирать пожертвования. И даже ждать зимы.

– Поясните, Илья Семёнович, – потребовала Карина. – Я вас не понимаю. Думаю, что и остальные тоже.

Капитан Трутнев снова откашлялся, на этот раз звучно, и заговорил хриплым от волнения голосом:

– Прошлым летом в Куличках пропали два местных жителя – Егор Иванович Калиткин и Николай Александрович Жуков. Все, наверное, помнят эту историю.

– Точно, Егорша и Колян, – подтвердил Георгий. – Сгинули бесследно!

– Розыскные мероприятия ничего не дали, – продолжил после небольшой паузы Илья Семёнович, досадливо поморщившись из-за того, что его перебили и нарушили ход мыслей, выстроить которые в стройную, логически связную цепочку ему стоило большого труда. – Такое в наших местах бывает. Лес кругом да болота, а в лесу, как известно, медведь хозяин…

– А в болоте водяной, – снова вставил Георгий, не удержавшись. И сник под направленными на него гневными взглядами. – Молчу, молчу!

– Когда это произошло, я в присутствии понятых, которыми выступили находящиеся здесь Нина Осиповна и Георгий, произвёл обыск в доме, где проживали пропавшие Калиткин и Жуков.

Георгий усиленно закивал, но на этот раз не проронил ни слова. Нина Осиповна тоже качнула головой, подтверждая слова участкового.

– До этого Калиткин и Жуков по собственной инициативе ходили по домам жителей Куличков и собирали пожертвования на строительство новой школы…

Но Карину уже утомил долгий и нудный, с мельчайшими подробностями, рассказ участкового, и она раздражённо спросила:

– Уважаемый Илья Семёнович, а позвольте узнать, бога ради, какое отношение это имеет к нашему протоколу?

При упоминании всуе бога отец Климент шумно вздохнул, выражая своё неодобрение. А капитан Трутнев сдержанно заметил:

– Осталось немного, потерпите… Так вот, при обыске мною была найдена крупная сумма денег, которую я позже передал Нине Осиповне как главе администрации. Я полагал, что эти деньги были собраны с жителей Куличков на строительство школы и, следовательно, должны пойти по предназначению.

– Я могу отчитаться до последней копейки, на что и куда эти деньги были потрачены, – вставила Нина Осиповна.

Но капитан Трутнев не обратил на её слова никакого внимания. Он уже подошёл к самому главному в своём рассказе и не собирался отвлекаться на пустяки.

– Кроме денег в доме было найдено вот это.

И участковый достал из своего неизменного потёртого кожаного портфеля, который он всегда носил с собой, золотой самородок и протянул его Карине.

Глава 9. Забытый протокол

В первое мгновение Карине показалось, что это тот же самый самородок, который лежал в багажнике её мотоцикла. И она едва удержалась от гневного возгласа, собираясь обвинить участкового если не в краже, то в превышении должностных полномочий. Но вовремя опомнилась. Ей пришла в голову мысль, что самородков всё-таки два, просто они похожи как близнецы.

«Как я с Мариной», – подумала Карина. И неприятно усмехнулась, потому что это сравнение ей не понравилось.

– Я так думаю, что этот золотой самородок, как и деньги, Калиткин и Жуков получили от кого-то из местных жителей, – сказал капитан Трутнев. – Как пожертвование на новую школу. Следовательно, администрация посёлка может распорядиться им на законных основаниях.

– То есть? – настороженно спросила Нина Осиповна. – Поясните свои слова, Илья Семёнович!

– Продать самородок, а на вырученные деньги закупить новый колокол для храма, – ответил участковый. – Школу-то ведь уже построили. Думаю, никто не будет возражать. Даже отец Климент.

Но лицо батюшки выражало сомнение.

– Хотелось бы знать, откуда взялось сие злато, – произнёс он. – Не дьявольского ли оно происхождения?

– А не всё ли равно? – возразил капитан Трутнев. – Дело-то благое.

– Благими намерениями выстлана дорога в ад, – мрачно произнёс отец Климент. – Сам не ступлю на этот скорбный путь и другим не позволю по мере своих слабых сил.

– Эк вас занесло, батюшка, – досадливо поморщился капитан Трутнев. – Если опасаетесь, так освятите этот самородок. Дьявол и отступится.

Отец Климент не успел ответить, ему помешала Карина. Неожиданно она поддержала батюшку, сказав:

– А я думаю, что отец Климент прав. Мне и самой интересно, кто это в Куличках вместо денег жертвует золотые самородки. Лично у вас, Илья Семёнович, есть догадки на этот счёт?

Сама Карина догадывалась, кто это мог быть. Но она хотела услышать подтверждение от участкового, который отличался здравомыслием и лучше неё знал всех жителей Куличков.

– А что гадать-то? – сказала Оксана Павловна, не сводившая всё это время заворожённых глаз с самородка. – Бабка Ядвига это. Кому как не этой старой ведьме разбрасываться золотом, ввергая в соблазн порядочных людей?

– У вас есть основания для подобного утверждения? – переходя на официальный тон, спросил капитан Трутнев.

– Я свечку не держала, когда бабка Ядвига договор с дьяволом подписывала, – ответила Оксана Павловна. – Но вы, Илья Семёнович, спросите любую старуху в Куличках…

– Если оснований нет, то ваше заявление можно рассматривать как ложный донос, – не дав ей договорить, резко произнёс капитан Трутнев. – Со всеми вытекающими из этого последствиями. Подумайте об этом.

– Нельзя забывать о том, что заповедовал Господь людям, – поддержал участкового отец Климент. – Ибо сказано было: «Не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего».

Оксана Павловна смешалась под таким дружным натиском и не стала настаивать на своём утверждении.

– Может, и не бабка Ядвига, – пробормотала она едва слышно. – Мне-то откуда знать…

– Тогда кто? – неумолимо потребовала ответа Карина.

Ей было важно это знать. Ведь если этот золотой самородок был также из Усадьбы волхва, значит, Олег обманул её, сказал, что нашёл только один в лесу. Но если самородков не один, а два, то почему их не может быть больше? А если продолжать логически мыслить, то возможно предположить, что и о находке в лесу Олег соврал. А на самом деле это был не лес…

Но всё это были догадки, которые следовало проверить, прежде чем делать какие-то выводы.

«И уж точно о них не стоит говорить вслух, – подумала Карина, глядя на членов спешно созданного ею в Куличках патриотического комитета. – Они тут же разнесут мои слова по всему посёлку».

Поэтому, противореча самой себе, она не стала дожидаться ответа от участкового, а предложила:

– Давайте не будем гадать. Это бессмысленно. Боюсь, что эту загадку нам никогда не разгадать.

Отец Климент пророкотал:

– Положимся на Господа Бога! Ибо сказано в святом евангелии: нет ничего тайного, что не сделалось бы явным, ни сокровенного, что не сделалось бы известным и не обнаружилось бы.

Карина покачала головой и сказала:

– Предлагаю не полагаться на бога, а поступить по-другому. Как я понимаю, мы стоим перед выбором – можно ли продать этот золотой самородок и потратить вырученные деньги на благотворительность, или необходимо сдать его, куда следует. Я посоветуюсь в городе с компетентными людьми, и они подскажут правильное решение.

Сказанные ею слова «куда следует» и «с компетентными людьми» произвели должное впечатление, и никто не рискнул возразить ей.

Карина обратилась к участковому:

– Илья Семёнович, доверите мне ваше сокровище?

Капитан Трутнев был только рад избавиться от золотого самородка. Весь последний год участковый хранил его в сейфе вместе с табельным оружием и порядком извёлся. Он часто обращался к начальнику районного отдела полиции, майору Ивлеву, с просьбой забрать у него «Христа ради» самородок, но тот неизменно отказывался, говоря:

– Пока дело о бесследном исчезновении последних владельцев самородка не будет прекращено на законном основании, вещественное доказательство, которым данный самородок является, будет оставаться по месту возможного совершения преступления.

В переводе с официального на общепонятный язык это значило, что участковый должен был отыскать Егоршу и Коляна живыми или мёртвыми, а до тех пор избавиться от золотого самородка у него не получится.

Поэтому сейчас капитан Трутнев, чувствуя огромное облегчение, сразу же согласился отдать самородок, но потребовал с Карины расписку.

– Мол, такая-то взяла у такого-то под личную ответственность то-то, – продиктовал участковый текст расписки. – Обязуюсь обеспечить сохранность. Дата, подпись.

Карина написала то, что от неё потребовал участковый, и обменяла расписку на золотой самородок. И сразу же произошла удивительная метаморфоза. Лицо Ильи Семёновича украсила довольная улыбка, а Карина нахмурилась. Могло показаться, что самородок обладал сверхъестественной способностью лишать владеющего им человека положительных эмоций…

Спрятав самородок в карман своей кожаной куртки, Карина сказала:

– Предлагаю на этом наше заседание закончить и разойтись по домам. Времени уже много, а мне ещё добираться до города.

Карина была взволнована и спешила. И она позабыла о протоколе заседания, в результативную часть которого сама же ранее предлагала вписать четыре пункта. Но никто не напомнил ей об этом. Протокол так и остался ненаписанным.

Об этом вспомнила Оксана Павловна, когда все уже начали расходиться. К тому времени Карины давно не было в кабинете главы администрации, и Оксана Павловна ничем не рисковала, спросив:

– А протокол-то?!

Нина Осиповна, заметно осмелевшая после того, как над ней перестал зависать дамоклов меч отстранения от должности, которым ей постоянно угрожала Карина, с вызовом произнесла:

– И хорошо, что так! Я бы его в таком виде всё равно не стала подписывать.

Её дружно поддержали остальные члены комитета. Неожиданно оказалось, что никто из них не согласен со вторым и третьим пунктами резолюции, в которых говорилось о привлечении в Кулички специалистов извне и строительстве для них многоэтажного дома.

– Ещё и для членов их семей, – возмущённо голосила Клавдия. – Это как понимать? Ладно бы одинокие, а с жёнами и детьми зачем?!

– Заполонят весь посёлок, – поддакивал ей Георгий. – И кончится наша прежняя спокойная жизнь.

Оксана Павловна задумчиво заметила:

– А если они не православной веры? Строить многоэтажный дом, населённый иноверцами, рядом с храмом…

Эти слова вызвали гневный протест отца Климента.

– Не позволю! – пророкотал он. – Костьми на пороге лягу, а подобного не потерплю.

Только сидевший в дальнем углу на стуле капитан Трутнев помалкивал, не желая расстраивать земляков. Полагаясь на свою интуицию, которая его никогда не подводила, Илья Семёнович предвидел, что Кулички в скором времени ждут большие потрясения, и далеко не всё будет зависеть от желания коренных жителей. А, быть может, и совсем ничего…

Глава 10. Список дел Карины

Разгорячённое лицо Карины приятно охлаждал холодный ночной ветер. Выехав из Куличков, она сняла шлем, в котором ей было душно и нестерпимо жарко. Дорога в этот поздний час была пустынной, и она выжимала из мотоцикла всё, на что он был способен.

Мотор ревел, как разозлённый дикий зверь. Ветер свистел в ушах. Свет от фары, как огненный клинок, пронзал тьму. Слившаяся с мотоциклом Карина была похожа на одну их тех падающих звезд, которые по ночам пролетают над землей, оставляя за собой в тёмных небесах сияющий след. Она и чувствовала себя такой звездой.

Ощущение полёта пьянило Карину. Не меньше возбуждал её и смертельный риск, неизбежный при ночной гонке по плохой трассе, изобилующей крутыми поворотами и выбоинами. Ничто не могло сравниться с теми ощущениями, которые она испытывала в эти минуты, даже физическая близость с любимым мужчиной. Сейчас она была по-настоящему счастлива, не осознавая этого. И всей своей душой и плотью Карина отдавалась этому счастью, не думая о последствиях.

Она кричала словно в экстазе:

Ночь сойдет с ума,

Звездопад взъярится.

Я приду сама

Дикой кобылицей.

А ветер срывал звуки с её губ и уносил в непроглядную тьму, откуда они возвращались эхом, отразившись от верстовых столбов, деревьев, звёздного неба.

Все запреты сняв,

Обнажу я горе.

И, мольбам не вняв,

Со скалы да в море.

Это было любимое стихотворение Карины, которое она когда-то сама написала – как манифест, провозглашающий её жизненные ценности и отношение к самой жизни.

Лишь всплеснёт вода,

Горькая, как слезы.

Знаю, никогда

Не воскреснут грезы.

Пусть в твои глаза

Ввек не насмотреться,

Холодна слеза,

Сердцу не согреться.

Ни тепло, ни радостно

От любви минутной.

Горестно и тягостно

На душе распутной.

Мне ли одиночество

Звать или бояться?

Над лихим пророчеством

Мне ли не смеяться!

Но путь до города был долог. И когда ночная тьма стала бледнеть, а острота чувственного восприятия притупилась, Карина начала размышлять, чтобы разогнать скуку, вызванную однообразным пейзажем.

Мысли злыми пчёлами роились в её голове. Карину до глубины души оскорбил обман Олега, в котором она, сопоставив факты, уже не сомневалась. Она не понимала, зачем он придумал эту историю про подобранный в лесу самородок. Он ведь мог сказать ей правду…

«А вместо этого он посчитал меня доверчивой дурочкой, которая может поверить любой выдумке», – думала Карина. – «И ведь он оказался прав!»

Эта мысль злила её больше всего. Она знала, что в жизни случается всякое. Саму Карину за несколько лет до этого бабка Ядвига, приревновав к своему сыну, обратила в русалку. После чего поселила в Зачатьевском озере, где она в силу своего нового естества заманивала проходящих людей, чтобы утопить их. Тогда её спасли Олег и Михайло, называвшие себя жрецами Велеса и Перуна, проведя языческий обряд превращения русалки в человека. История поистине невероятная, и расскажи её Карине кто-то другой, она просто рассмеялась бы, сочтя за нелепую выдумку. Сама она ничего не запомнила из своего недолгого русалочьего существования, те несколько месяцев оказались словно вычеркнутыми из её жизни. Но она поверила на слово Михайло, зная, что тот не умеет врать. А ещё больше – ничем не объяснимому, почти животному, или, выражаясь языком современной науки, подсознательному страху перед его матерью, бабкой Ядвигой, который она начала испытывать с тех пор.

И если было возможно такое, то находка в лесу россыпи золотых самородков уже не могла показаться чем-то фантастическим. Поэтому она, не подвергая сомнению, поверила рассказу Олегу. Как и в то, что он взял только один самородок, а когда захотел вернуться за остальными, то не нашёл их, заблудившись в лесу.

Что было на самом деле, Карина не знала, но воображение услужливо нарисовало ей множество картин – от найденного, подобно Эдмону Дантесу, впоследствии назвавшегося графом Монте-Кристо, бесценного клада, до тайной золотодобычи в промышленных масштабах в окрестностях Куличков. Допускала Карина даже то, что Олег, разузнав тайну философского камня, научился превращать простые камни в золотые самородки.

«Волхвов во времена Древней Руси считали колдунами», – вспомнила Карина. – «Может быть, Олег только притворяется обыкновенным человеком, бывшим школьным учителем, а в действительности он маг и чародей. И печёт золотые слитки как блины».

После этого Карине стало ещё обиднее. Дав ей только один самородок, Олег тем самым приравнял её к заурядным попрошайкам, какими были Егорша и Колян, которым он также дал золотой самородок. А ведь она всё-таки сестра его любимой жены, и он мог бы проявить по отношению к ней больше щедрости.

«А любит ли он Марину?» – промелькнуло в голове Карины. – «Может быть, также только притворяется».

Дав себе слово подумать об этом на досуге, она начала представлять, что сделала бы, будь у неё не один, а несколько золотых самородков. От открывающихся перспектив у Карины захватило дух. Помимо задуманного, можно было бы организовать в Куличках производство тех же беспилотных летающих аппаратов для армии. Затем построить не один, а несколько многоэтажных домов, потому что тогда потребовалось бы намного больше специалистов. После вырубить лес вокруг посёлка и проложить современную скоростную автотрассу до районного центра, а затем и до города. Да и мало ли что ещё…

Карина даже радостно засмеялась, представив себе всё это. Это был уже совершенно другой уровень в сравнении с какими-то жалкими цехами по плетению маскировочных сетей и шитью зимней одежды. Её обязательно заметили бы. Общественный патриотический комитет стал бы только первой ступенькой на той иерархической лестнице, которая ведёт к заоблачным высотам власти. А уж оказавшись на самом верху, она сумела бы ухватить мифическую жар-птицу за хвост и выдернуть из него золотое перо, приносящее счастье. Ведь жар-птицы только там и летают, а в остальных местах – одни воробьи и прочие мелкие серые птахи…

«Вот так-то, Михайло», – злорадно подумала Карина. – «Ты ещё будешь себе локти кусать, что пренебрёг мною».

Однако она снова вспомнила о самородке, и её приподнятое настроение сразу исчезло, будто испарилось под первыми лучами восходящего в эти минуты солнца. А затем и надежда на лучшую жизнь будто ухнула в бездонную пропасть отчаяния. Осталось только разочарование. Сейчас Карина почти ненавидела Олега, который, как ей казалось, был виноват в том, что её мечты не сбудутся. Ведь он дал ей всего один золотой самородок, будто кинул подачку. Тогда как у самого их множество…

– Ну, это мы ещё посмотрим, – произнесла вслух Карина, будто отвечая своему внутреннему голосу, который всю дорогу настойчиво твердил ей о том, что её обманули и предали. – Я так просто не сдамся!

Это было похоже на клятву. И если бы её услышала Марина, хорошо знавшая свою сестру, она начала бы всерьёз беспокоиться о своём муже…

Вдали показались многоэтажные дома. Это уже был город. Карина даже удивилась, что преодолела такое большое расстояние и при этом почти не устала. Она подумала, что раздумья сократили ей путь, как будто заставив время течь быстрее. И пришла к выводу, что нет ничего быстрее мысли, опережающей даже скорость света. Мысленно можно в одно мгновение оказаться в любой точке Земли и бескрайнего космоса, словно мысли и есть те самые «кротовые норы», существование которых предвидят учёные и отрицают невежды. Когда-нибудь люди с их помощью будут путешествовать по вселенной. И это не более фантастично, чем обращение человека в русалку и превращение обыкновенного камня в золотой слиток.

Рассуждая так, Карина въехала в город. Её встретили огни, шум и суета, которые после патриархальной тишины, спокойствия и мрака Куличков стали для неё чем-то вроде глотка живой воды, обладающей способностью возвращать к жизни мёртвых. В Куличках Карина чувствовала себя словно в могиле, в городе она сразу будто ожила. Она любила город всей душой, и всегда смеялась над сторонниками философии Жан-Жака Руссо, которые утверждали, что природа спасёт цивилизацию, а мегаполис её погубит. Карина не представляла свою жизнь вдали от города, и она не понимала свою сестру, добровольно заточившую себя в глуши, а по сути – в темнице под названием Кулички. Это казалось Карине странным, почти безумием, но после нескольких безуспешных попыток уговорить Марину переехать в город она сдалась, сказав самой себе, что сумасшествие не лечится. Какое-то время она не понимала, что их любовь с Михайло обречена, потому что он, словно истинный леший, не мыслил своего существования вне леса. А её восторженные рассказы о жизни в городе вызывали у него скуку, страх и отвращение, в зависимости от того, о чём она говорила. Но потом она прозрела и изгнала эту глупую, приносящую только страдания, любовь из своего сердца…

Каждый раз, когда Карина вспоминала о Михайло, у неё портилось настроение. Случилось так и на этот раз. Радость от возвращения в город померкла, уступив место усталости, которая словно долго выжидала, чтобы напомнить о себе. И это было не только физическое изнеможение, но и душевное. Но если от первого можно было избавиться, погрузившись в сон, то второе давно уже преследовало её даже в сновидениях, и оно было намного тяжелее. Поэтому Карина решила не тратить время на отдых, а сразу направилась в офис Общественного патриотического комитета, который занимал весь верхний этаж одного из старинных зданий почти в самом центре города.

Карина подумала, что так будет даже лучше. Если увидят, что она, утомлённая долгой дорогой, покрытая дорожной пылью, изнемогающая от усталости, поехала не домой, а в офис, чтобы без промедления доложить о результатах своей поездки, то её рвение обязательно оценят. Далеко не каждый способен жертвовать собой ради общественного блага. А если её спросят о мотивах, она скажет, что по-другому не может и быть, когда идёт война между добром и злом, и от неё, в том числе, зависит, чтобы свет победил тьму…

Карина представляла, как она это говорит, и, словно глядя со стороны, сама восхищалась собой – молодой, красивой патриоткой с горящими глазами, в которых нет и тени эгоизма, зато есть бескорыстная любовь к своей родине. Как сказал бы отец Климент, «нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих».

Вспомнив батюшку из Куличков, Карина рассмеялась. Её всегда забавлял этот похожий на напыщенного павлина поп, постоянно с важным видом к месту и не к месту изрекающий пафосные фразы. И она дала себе слово сегодня же встретиться с митрополитом, чтобы обсудить с ним дальнейшую судьбу отца Климента, не сумевшего молитвами уберечь храм от вражеского беспилотного летающего аппарата и собирающегося потратить пожертвования прихожан на новый колокол вместо того, чтобы перевести их на счёт епархии…

А после посещения епархии Карина решила навестить ведомство, которому подчинялось почтовое отделение в Куличках. Она не забыла демарша Оксаны Павловны во время заседания комитета и того развязного тона, которым та поучала её, объясняя опасность язычества. И не собиралась прощать эту глупую курицу. Наверняка без труда можно найти более достойную кандидатуру на должность начальника почты в захолустном посёлке, которая будет понимать, как и с кем надо разговаривать, и что лучше помалкивать, чем говорить.

То же самое и с главой администрации Куличков. По мнению Карины, та не соответствовала своей должности даже в прежние времена, не говоря уже о тех, которые предстояли Куличкам. Нина Осиповна должна была кануть в небытие и не путаться под ногами прогресса со своими доморощенными взглядами на жизнь. А добровольно или по принуждению – это решать ей самой. Карина знала, куда ей следует обратиться, чтобы решить эту проблему.

Следующим в списке, который Карина, коротая время, мысленно составляла на ближайшие дни, стоял начальник территориального управления Министерства внутренних дел, в чьём подчинении находились участковые уполномоченные полиции и, в частности, капитан Трутнев. Участковому, который без малого год держит в своём сейфе золотой самородок и не расследует таинственное исчезновение его владельцев, легко будет вменить в вину профессиональную непригодность, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Обновляемым Куличкам нужен новый участковый, который не будет вставать на защиту коренных жителей посёлка в случае их конфликтов с приезжими специалистами. А в том, что такие ситуации будут возникать, Карина не сомневалась. Разность менталитетов, обычаев и привычек была тому порукой.

Оставались Клавдия и Георгий, но их Карина решила привлечь на свою сторону, а не искоренять, как сорняки, подобно остальным членам комитета спасения, созданного по её инициативе в Куличках. Это были простые, глуповатые, без лишних амбиций люди, которые, Карина не сомневалась, будут ей благодарны за то, что она их выделила из толпы, и потому беззаветно преданны. Они станут костяком нового состава комитета, который на этот раз она будет создавать сама, уже никому не доверяя. И этот комитет будет безоговорочно, не споря и не умничая, принимать решения, которые нужны ей.

– Только название оставим, – сказала Карина, обращаясь к самой себе. – Комитет спасения.

Она несколько раз повторила его с разной интонацией, чтобы убедиться, что оно звучит красиво. И осталась довольна.

Ожидание Карины затянулось, зато она успела во всех деталях обдумать план будущего завоевания Куличков, которые должны были пасть к её ногам, чтобы она могла, перешагнув их, завоевать весь мир. Поэтому Карина не скучала. Она даже не заметила, как пролетело время. И когда, наконец, двери офиса Общественного патриотического комитета распахнулись перед ней, Карина была во всеоружии. Она чувствовала себя голодной, весёлой, бесстрашной и непобедимой. А случалось, что авантюристы достигали своей цели и с меньшим арсеналом…

Глава 11. Оплошность Карины

Карина вошла в кабинет, обставленный мебелью янтарного цвета. Древесина с причудливым рисунком переливалась как перламутр. Это была карельская берёза, ценная не только своей красотой, но также редкостью в природе и малым сроком жизни. Её называли «царским деревом», и Карина понимала почему. При одном взгляде на письменный стол, словно изваянный из глыбы мрамора, было очевидно, что сидящий за ним человек обладает почти безграничной властью. А то, что он был невзрачен на вид, узкоплеч и тщедушен, не имело значения. Мановением своего пальца он мог стереть в пыль горы и осушить море, если бы те встали на его пути, мешая достижению поставленной им перед собой цели. В одном этом пальце было больше силы, чем у легендарного древнерусского богатыря Ильи Муромца. Поэтому Карина не замечала худосочности этого человека, он представлялся ей могучим и величественным, каким только и может быть вершитель судеб, от которого зависела и её собственная судьба. Звали его Павел Павлович, и в свободное от решения важных государственных задач время он возглавлял Общественный патриотический комитет. Между собой сотрудники комитета называли его Пал Палыч, тем самым подчёркивая своё уважительное отношение к нему.

Подняв голову от груды бумаг, лежавших перед ним на столе, Павел Павлович проницательным взглядом посмотрел на Карину и лаконично спросил:

– Как наши дела в Куличках?

Карина поразилась тому, что человек, который привык мыслить масштабами страны и мира, запомнил название крошечного, затерянного в глуши посёлка, не отмеченного ни на одной из географических карт. Это казалось непостижимым и со всей очевидностью говорило о его истинном величии. Для великих людей нет мелочей. Они «в пепелищах прозревают лаву, в отголосках – мощный ураган». Когда-то Карина восхищалась Коко Шанель, утверждавшей, что настоящая женщина из ничего может сделать три вещи – салат, шляпку и скандал. Теперь точно так же, и даже больше, она восторгалась Павлом Павловичем, который, в чём она не сомневалась, был способен превратить любой пустяк в грандиозное событие.

И ярким примером тому были Кулички. Как только до Павла Павловича дошли слухи, что вражеский БПЛА долетел до этого посёлка, находящегося вдали от линии боевого соприкосновения, он тотчас распорядился послать туда представителя Общественного патриотического комитета, который должен был всё разузнать и доложить ему об истинном положении дел. А если получится, то и вернуться с конкретными предложениями, как комитет может использовать эту ситуацию для своих долгосрочных целей. Карина знала, что при этом Павел Павлович назвал её имя, и была чрезвычайно взволнованна этим. Уезжая, она дала себе слово оправдать его доверие. И теперь Карине казалось, что ей это удалось. Поэтому она на заданный ей неопределённый вопрос с гордостью ответила:

– Дела обстоят лучше некуда.

Однако Павел Павлович не понял её, и его лицо поскучнело.

– Значит, это был только фейк? – спросил он. И, снова переводя взгляд на бумаги, машинально произнёс: – Жаль, жаль…

Но это прозвучало двусмысленно, Павел Павлович сам понял это и тут же поправился:

– Жалко, что вы напрасно потратили своё время и силы.

Но Карина возразила:

– Это было не ложное сообщение. Вражеский беспилотник действительно долетел до Куличков и повредил православный храм. Правда, никто из местных жителей не пострадал, но настоятель храма получил психологическую травму. Из-за повреждения психики он теперь целыми днями молится, считая случившееся божьей карой за его грехи.

Павел Павлович мимолётно улыбнулся:

– Видимо, много нагрешил в своей жизни батюшка…

Но тут же его лицо стало серьёзным, и он с удивлением спросил:

– В таком случае я не понимаю ваших слов о том, что дела – лучше некуда. Лично я не вижу ничего хорошего в том, что разрушен православный храм, а его настоятель сошёл с ума.

– Это плохо, – согласилась Карина. – Но я имела в виду не Кулички, а наш Общественный патриотический комитет.

– Вот как? – в глазах мужчины появилась заинтересованность. – В таком случае поясните, чтобы я вас понял.

– В Куличках я не теряла времени даром, – звонким от волнения голосом проговорила Карина, спеша исправить свою оплошность. – За то короткое время, что я там пробыла, мне удалось создать из числа местных жителей Комитет спасения, который уже на первом заседании принял резолюцию, состоящую из четырёх пунктов. – В её голосе прозвучали просительные интонации: – Если позволите, я кратко изложу их.

Павел Павлович грустно посмотрел на свои бумаги, но всё-таки согласился.

– Хорошо, – сказал он. И строго предупредил: – Но только кратко. Как говорили наши предки, не растекайтесь мыслью по древу.

– Не буду, – пообещала Карина. – Первый пункт – это организация в Куличках цехов по производству маскировочных сетей и пошива зимней одежды для армии. Последующие два подразумевают привлечение специалистов со стороны для работы в этих цехах и строительство в посёлке многоэтажного дома для них и членов их семей.

– Многоэтажный дом – это хорошо, – удовлетворённо кивнул Павел Павлович. – А вот где найти специалистов, готовых переехать из города в этот медвежий угол, учитывая катастрофическую нехватку рабочей силы в стране?

– Привлечём из дружественных нам стран ближнего зарубежья, – не задумываясь, ответила Карина. – Если пообещать им ускоренное получение гражданства вкупе с социальными льготами, то, уверена, недостатка в желающих не будет.

– Пожалуй, вы правы, – кивнул Павел Павлович. – Причём это поможет решить сразу две задачи. Кадровый голод и…

– Демографическая проблема, – быстро закончила Карина. – Я об этом также подумала.

Павел Павлович благосклонно взглянул на неё.

– Я рад, что не ошибся в вас, – сказал он.

Карина смущённо потупила глаза, но не смогла скрыть счастливой улыбки. Некоторое время мужчина рассматривал её, словно оценивая. И, видимо, остался доволен результатом, потому что неожиданно произнёс:

– А почему вы стоите? В ногах правды нет. Присаживайтесь!

Карина с облегчением опустилась на мягкий стул, скорее похожий на комфортное и очень уютное кресло. Ноги у неё действительно устали и слегка дрожали от напряжения. Она мысленно поразилась способности своего собеседника подмечать даже такие мелочи и проявлять человеколюбие, которого от него было трудно ожидать, принимая во внимание подчинённое положение Карины. Она была уверена, что человек такого уровня, как Павел Павлович, не мог заинтересоваться ею как женщиной, несмотря на её молодость и красоту. А, следовательно, его внимание проистекало не из низменных побуждений, а из истинной заботы о ней. Карина почувствовала, как тёплая волна благодарности омыла её сердце.

– Спасибо, – с чувством произнесла она. – Вы не представляете, как я…

Но Павел Павлович, явно не желая, чтобы его благодарили, перебил её, спросив:

– Кажется, вы говорили о четырёх пунктах, а упомянули только три?

Карина в очередной раз изумилась его феноменальной памяти и быстро ответила:

– Последним пунктом стоит сбор пожертвований на новый колокол для храма. Прежний был повреждён взрывом.

– А нельзя починить старый? – спросил Павел Павлович. – И отчеканить на нём, что тогда-то и при таких-то обстоятельствах этот колокол был изувечен вражеским беспилотным летательным аппаратом, а позже восстановлен на средства Общественного патриотического комитета.

Карина с сожалением вздохнула.

– Увы, не получится. Я лично его осмотрела – колокол восстановлению не подлежит.

– Быть может, тогда этот пункт просто вычеркнуть? – задумчиво проговорил Павел Павлович. – И избавить себя от этой головной боли.

– Не выйдет, – опять возразила Карина, чувствуя себя виноватой в том, что она вынуждена противоречить своему собеседнику. – Для членов комитета это принципиальный пункт. Я и вписала-то его потому, что иначе они вряд ли согласились бы на всё остальное. Вы не представляете, что это за люди! Достаточно сказать, что в кабинете главы администрации посёлка нет ни одного портрета руководителей нашего государства и даже президента. Стены завешены какими-то пейзажами. Представляете?

Павел Павлович осуждающе покачал головой, но промолчал, не желая обсуждать эту тему. Вместо этого он деловито спросил:

– У вас есть список членов этого комитета?

Достав из кармана список, Карина подала его Павлу Павловичу, сгорая от стыда за его непрезентабельный вид. Бумага помялась и кое-где на ней даже появились грязноватые пятна. Но всё-таки это было лучше, чем сказать, что никакого списка нет, она это понимала.

Пока Павел Павлович читал, привычно делая на листе какие-то пометки, Карина напряжённо размышляла. Заметив, что бумага прочитана, она осторожно сказала:

– Но ведь можно ту же самую фразу отчеканить и на новом колоколе. И просто состарить его.

Увидев, что во взгляде её собеседника появилась заинтересованность, Карина пояснила:

– Я однажды собирала материал для газетной статьи и беседовала с экспертами. Они говорили, что подобное можно сделать при помощи азотной кислоты, и даже обычного уксуса и соли, смешав их в нужных пропорциях.

Павел Павлович одобрительно заметил:

– Да вы просто кладезь заний! Хорошо, я подумаю над этим.

И сердце Карины учащённо забилось от радости.

– Просто удивительно, как много вам удалось сделать всего за один день, – почти восхищённо сказал Павел Павлович. – И вы говорите, что все эти пункты внесены в протокол?

– Все до единого, – подтвердила Карина.

Павел Павлович протянул руку.

– Разрешите взглянуть?

Его рука повисла в пустоте. На этот раз Карина не могла дать ему даже мятую и испачканную бумажку. Она с ужасом вспомнила, что протокол заседания так и не был написан, а уж тем более подписан. Взволнованная разговором про золотой самородок и спеша в город, она напрочь забыла об этом.