Евгений Старшов
Любовь, страсть, интриги византийских императриц

© Старшов Е.В., 2024

© ООО «Издательство «Вече», 2024

* * *

Глава 1. Византийские императрицы. Чувственный мир византиек

Византии, павшей под ударами турок-османов, нет уже почти шесть веков, но ее призрак, проступающий сквозь мистический церковный туман, пленяет по-прежнему сильно – как и в те незапамятные годы, когда великий город Константинополь, для русских – Царьград, столица великой страны, был центром мира, притягивая взоры и мысли народов – ближних и дальних, алчных и восхищенных. Расчетливый арабский купец, привозя драгоценные восточные товары, исподволь примечал, в каком состоянии находятся стены византийской столицы; покинувший свою суровую и неплодородную родину скандинав нанимался в элитный корпус гвардии императора, входя в число «варангов», которых местные жители за их неуемную страсть к вину называли «винными бурдюками василевса»; подавленный увиденной роскошью первый крестоносец уже помышлял о том, как бы всем этим овладеть, а русские ладьи везли вдоль побережья Понта Эвксинского как тароватых купцов, так и воинов, могших прибить свой щит на вратах Царьграда и на века внушить кровавый ужас, запечатленный бойкими перьями византийских хронистов… Всякое бывало за одиннадцать веков.

Олицетворением мощи и власти своей империи был византийский император, василевс. Практически земной бог, разве что не называемый таковым – все же религия Византии – христианство, не те времена, когда эллинистического царя или римского императора именовали богом… Хотя многое от старой психологии и обычаев в этом отношении все же осталось. Неудивительно, коль скоро византийский василевс – прямой преемник диадохов Александра Македонского (а значит, и его самого) и римских цезарей. Византию очень метко охарактеризовали как сложный синтез трех составляющих: римского права, восточной веры и греческой культуры. Так оно и было со всеми вытекающими отсюда достоинствами и недостатками. Факт воцарения снимал с нового василевса все грехи, включая, например, цареубийство предшественника: тогдашние византийцы не мудрствовали – если старый василевс свергнут и убит новым, значит, от него отступился Бог, слава новому царю-батюшке. Христос, Царь Небесный, был соправителем царя земного, и для этого существовал видимый знак – трон василевса был двойным, и шесть дней в неделю он восседал справа, в то время как по воскресеньям – слева, уступая почетное место невидимому Христу. Своего рода напоминанием о бренности жизни и правления служил и мешочек с прахом земным под названием «акакия», который вручали василевсу при коронации. Он часто держал его в левой руке при различных важных церемониях, которыми был столь богат византийский двор… Один арабский историк зафиксировал следующий ритуал с «акакией»: «Царь кладет земли внутрь золотого ларца и держит его в своих руках. Когда он сделает три шага, визирь (такими, привычными ему категориями мыслит автор. – Е.С.) обращается к нему со словами “Памятуй о смерти!” После этих слов царь открывает ларчик, смотрит на ту землю, целует и плачет». «Акакия» была не просто символом, она на самом деле была преисполнена зловещего содержания: из порядка 88 византийских императоров лишь 36 умерли от естественных причин, и то эта цифра может быть и уменьшена, если отравители искусно замели свои следы. В бою пали всего 4, а насильственно устранены – 20; 18 изувечены; 12 свергнутых закончили жизнь в заключении или монастыре, некоторых просто уморили… Издержки профессии!

Но, как известно, за каждым мужчиной стоит женщина. Жизнь и деятельность византийских императриц («василис») по своему драматизму нисколько не уступает деяниям их мужей, благо византийские хронисты и историки не обходили их вниманием, предлагая своим читателям материал равно интересный и нравоучительный. Финал их царствования был, как правило, менее трагичен, чем у их мужей, – по большей части овдовевших или опостылевших василис ждал монастырь, из убитых можно припомнить лишь несколько имен. Не все, правда, мирились с подобной перспективой и вступали в новые браки, сотворяя, таким образом, из очередных мужей новых императоров Византии, но и такие случаи единичны; при этом не было особой разницы, была ль это императрица по крови, как Зоя «Могучая»[1], или по первому (и второму) мужу, как Феофано[2] – дочь простого трактирщика, чьи истории мы расскажем подробно.

Трапезундский император Алексей III Великий Комнин с супругой Феодорой Кантакузиной. Средневековое изображение

Сразу следует отметить, что сюжет сказки «Золушка» был широко применим по отношению к византийским императрицам. И дело здесь не просто в любви «принца» к бедной девушке; это неудивительно потому, что сами многие императоры происходили из низов, и некоторые из них возводили на трон своих жен, не менее простых: типичнейшая пара – неграмотный иллирийский воин Юстин (дядя Юстиниана), некогда купивший себе в наложницы варварку Лупакию (Лупицину), которая стала императрицей Евфимией, когда и ее супруг стал василевсом Юстином I. Кстати, не исключено, что Лупакия – это не имя, а прозвище, тем более «говорящее», указывающее на ее, скажем так, профессию. Ведь римляне называли проституток «волчицами», «волчица» по-латыни – Lupa, отсюда и «публичный дом» – lupanar. Достаточно вспомнить фрагмент из Тита Ливия, в котором он трактует воспитание полумифических близнецов Ромула и Рема вовсе не знаменитой Капитолийской волчицей, а падшей женщиной: «Рассказывают, что, когда вода схлынула, оставив лоток с детьми на суше, волчица с соседних холмов, бежавшая к водопою, повернула на детский плач. Пригнувшись к младенцам, она дала им свои сосцы и была до того ласкова, что стала облизывать детей языком; так и нашел ее смотритель царских стад, звавшийся, по преданию, Фавстулом. Он принес детей к себе и передал на воспитание своей жене Ларенции. Иные считают, что Ларенция звалась среди пастухов “волчицей”, потому что отдавалась любому, – отсюда и рассказ о чудесном спасении» («История Рима от основания города», I, 4, 6–7).

Императрица Феодора I. Фрагмент мозаики базилики Сан-Витале, Равенна, Италия

Если кому-то это покажется домыслом, следует вспомнить историю Феодоры I, подробно изложенную Прокопием Кесарийским в его «Тайной истории». Сюжет, ставший поистине классическим – артистка-проститутка, ставшая византийской императрицей; все попытки и известного византиниста Ш. Диля, и псевдоисториков «от православия» обелить ее, очернив таким образом Прокопия как источника сведений, не выдерживают критики, ибо даже, скажем так, сторонник Феодоры, историк и еретический епископ-монофизит Иоанн Эфесский упоминает о ней в своей «Истории» не иначе как о Феодоре «из борделя». Приведем фрагмент из сочинения Прокопия – не для «клубничного смакования», «ни в суд или во осуждение», но для прекрасной иллюстрации византийского общества того времени; не жалея дегтя в своей палитре, Прокопий (между прочим, секретарь полководца Велизария, близкий ко двору и посему все прекрасно знавший) тем не менее дает справедливое описание того, как именно социальная несправедливость и нищета подвигли будущую императрицу на торговлю собой:

«Таков был нрав Юстиниана, насколько нам удалось передать это словами. В жены же он взял себе ту, о которой я сейчас расскажу: как она родилась и воспитывалась и как, соединившись брачными узами с этим человеком, она до основания потрясла государство римлян. Был в Визáнтии[3] некто Акакий, надсмотрщик зверей цирка (его называют медвежатником), принадлежавший факции прасинов, “зеленых”, одной из двух главнейших партий Византии, другая – венеты, “голубые”, изначально цирковых, а позже – политических. – Е.С.). Этот человек в то время, когда державой правил еще Анастасий, умер от болезни, оставив трех малых детей женского пола: Комито, Феодору и Анастасию, старшей из которых не было еще семи лет. Жена его с горя сошлась с другим мужчиной, который, как она рассчитывала, впредь разделит с ней заботы по дому и по ремеслу умершего мужа. Но орхист прасинов по имени Астерий, подкупленный кем-то другим, отстранил его от этой должности и без особых затруднений назначил на нее того, кто дал ему деньги. Ибо орхисты могли распоряжаться подобными вещами, как им заблагорассудится. И вот, когда женщина увидела, что весь народ собрался в цирке, она, надев трем девочкам на головы венки и дав каждой в обе руки гирлянды цветов, поставила их на колени с мольбой о защите. В то время как прасины не обратили никакого внимания на эту мольбу, венеты определили их [женщину и ее мужа] на подобную должность у себя, поскольку и у них недавно умер надсмотрщик зверей. Как только дети стали подрастать, мать тотчас пристраивала их к здешней сцене (ибо отличались они очень красивой наружностью), однако не всех сразу, но когда каждая из них, на ее взгляд, созревала для этого дела. Итак, старшая из них, Комито, уже блистала среди своих сверстниц-гетер; следующая же за ней Феодора, одетая в хитончик с рукавами, как подобает служаночке-рабыне, сопровождала ее, прислуживая ей во всем, и наряду с прочим носила на своих плечах сиденье, на котором та обычно восседала в различных собраниях. Феодора, будучи пока незрелой, не могла еще сходиться с мужчинами и иметь с ними сношение как женщина, но она предавалась любострастию на мужской лад с негодяями, одержимыми дьявольскими страстями, хотя бы и с рабами, которые, сопровождая своих господ в театр, улучив минутку, между делом предавались этому гнусному занятию. В таком блуде она жила довольно долго, отдавая тело противоестественному пороку. Но как только она подросла и созрела, она пристроилась при сцене и тотчас стала гетерой из тех, что в древности называли “пехотой”. Ибо она не была ни флейтисткой, ни арфисткой, она даже не научилась пляске, но лишь продавала свою юную красоту, служа своему ремеслу всеми частями своего тела. Затем она присоединилась к мимам, выполняя всяческую работу по театру и участвуя с ними в представлениях, подыгрывая им в их потешных шутовствах. Была она необыкновенно изящна и остроумна. Из-за этого все приходили от нее в восторг. У этой женщины не было ни капли стыда, и никто никогда не видел ее смущенной, без малейшего колебания приступала она к постыдной службе. Она была в состоянии, громко хохоча, отпускать остроумные шутки и тогда, когда ее колотили по голове. Сбрасывая с себя одежды, она показывала первому встречному и передние, и задние места, которые даже для мужа должны оставаться сокрытыми.

Отдаваясь своим любовникам, она подзадоривала их развратными шутками и, забавляя их все новыми и новыми способами половых сношений, умела навсегда привязать к себе распутные души. Она не считала нужным ожидать, чтобы мужчина, с которым она общалась, попытался соблазнить ее, но, напротив, своими вызывающими шутками и игривым движением бедер обольщала всех без разбора, особенно безусых мальчиков. В самом деле, никто не был так подвластен всякого рода наслаждениям, как она. Ибо она часто приходила на обед, вскладчину сооруженный десятью, а то и более молодцами, отличающимися громадной телесной силой и опытными в распутстве, и в течение ночи отдавалась всем сотрапезникам; затем, когда все они, изнеможенные, оказывались не в состоянии продолжать это занятие, она отправлялась к их слугам, а их бывало порой до тридцати, спаривалась с каждым из них, но и тогда не испытывала пресыщения от этой похоти.

Однажды, говорят, она явилась в дом одного из знатных лиц во время пирушки и на виду у всех пировавших, поднявшись на переднюю часть ложа, там, где находились их ноги, начала бесстыдно сбрасывать с себя одежды, не считая зазорным демонстрировать свою распущенность. Пользуясь в своем ремесле тремя отверстиями, она упрекала природу, досадуя, что на грудях не было более широкого отверстия, позволившего бы ей придумать и иной способ сношений. Она часто бывала беременной, но почти всегда ей удавалось что-то придумать и с помощью ухищрений вызвать выкидыш.

Часто в театре на виду у всего народа она снимала платье и оказывалась нагой посреди собрания, имея лишь узенькую полоску на пахе и срамных местах, не потому, однако, что она стыдилась показывать и их народу, но потому, что никому не позволялось появляться здесь совершенно нагим без повязки на срамных местах. В подобном виде она выгибалась назад и ложилась на спину. Служители, на которых была возложена эта работа, бросали зерна ячменя на ее срамные места, и гуси, специально для того приготовленные, вытаскивали их клювами и съедали. Та же поднималась, ничуть не покраснев, но, казалось, даже гордясь подобным представлением. Она была не только самой бесстыдной, но и самой изобретательной на бесстыдства. Часто, скинув одежды, она находилась на сцене среди мимов и то наклонялась вперед, выпятив и изогнув грудь, то старалась попасть в зад тех, кто уже испробовал ее, и тех, кто еще не был с ней близок, гордясь тем из гимнастического искусства, что было ей привычно. С таким безграничным цинизмом и наглостью она относилась к своему телу, что казалось, будто стыд у нее находится не там, где он согласно природе находится у других женщин, а на лице. Те же, кто вступал с ней в близость, уже самим этим явно показывали, что сношения у них происходят не по законам природы. Поэтому когда кому-либо из более благопристойных людей случалось встретить ее на рынке, они отворачивались и поспешно удалялись от нее, чтобы не коснуться одежд этой женщины и таким образом не замарать себя этой нечистью. Для тех, кто видел ее, особенно утром, это считалось дурным предзнаменованием. А к выступавшим вместе с ней актрисам она обычно относилась как лютейший скорпион, ибо обладала большим даром злоречия.

Позже она последовала за назначенным архонтом Пентаполиса Гекеболом из Тира, угождая его самым низменным страстям. Однако она чем-то прогневала его, и ее оттуда со всей поспешностью прогнали. Из-за этого она попала в нужду, испытывая недостаток в самом необходимом, и далее, чтобы добыть что-то на пропитание, она стала, как и привыкла, беззаконно торговать своим телом. Сначала она прибыла в Александрию. Затем, пройдя по всему Востоку, она возвратилась в Визáнтий. В каждом городе прибегала она к ремеслу, назвать которое, я думаю, человек не сможет, не лишившись милости Божьей, словно дьявол не хотел допустить, чтобы существовало место, не испытавшее распущенности Феодоры.

Так эта женщина была рождена и вскормлена, и так ей было суждено прославиться среди многих блудниц и стать известной всему человечеству. Когда она вновь вернулась в Визáнтий, в нее до безумия влюбился Юстиниан. Сначала он сошелся с ней как с любовницей, хотя и возвел ее в сан патрикии. Таким образом Феодоре удалось сразу же достигнуть невероятного влияния и огромного богатства. Ибо слаще всего было для этого человека, как это случается с чрезмерно влюбленными, осыпать свою возлюбленную всевозможными милостями и одаривать всеми богатствами. И само государство стало воспламеняющим средством для этой любви» («Тайная история», 9, 1—33).

Сословие трактирщиц, из которого вышла не только Феофано – жена Романа II и Никифора II Фоки, но и мать Константина I Елена, также приравнивалось к проституткам, что будет подробно рассмотрено в соответствующем месте. Все это делается вовсе не из некоего смакования, просто – наглядная иллюстрация тезиса о том, что не только всякая кухарка может управлять государством… Как не оценить тот величайший урок власти, который бывшая блудница Феодора дала императору, – когда Константинополь охватило грозное восстание «Ника» (532 г.) и Юстиниан был уже готов бежать из Константинополя! Прокопий пишет: «Василевс Юстиниан и бывшие с ним приближенные совещались между тем, как лучше поступить, остаться ли здесь или обратиться в бегство на кораблях. Немало было сказано речей в пользу и того, и другого мнения. И вот василиса Феодора сказала следующее: “Теперь, я думаю, не время рассуждать, пристойно ли женщине проявить смелость перед мужчинами и выступить перед оробевшими с юношеской отвагой. Тем, у кого дела находятся в величайшей опасности, не остается ничего другого, как только устроить их лучшим образом. По-моему, бегство, даже если когда-либо и приносило спасение, и, возможно, принесет его сейчас, недостойно. Тому, кто появился на свет, нельзя не умереть, но тому, кто однажды царствовал, быть беглецом невыносимо. Да не лишиться мне этой порфиры, да не дожить до того дня, когда встречные не назовут меня госпожой! Если ты желаешь спасти себя бегством, василевс, это не трудно. У нас много денег, и море рядом, и суда есть. Но смотри, чтобы тебе, спасшемуся, не пришлось предпочесть смерть спасению. Мне же нравится древнее изречение, что царская власть – прекрасный саван”. Так сказала василиса Феодора. Слова ее воодушевили всех, и, вновь обретя утраченное мужество, они начали обсуждать, как им следует защищаться» («Война с персами», I, 24, 32–38).

Происхождение будущей императрицы мало волновало константинопольский двор и в более поздние времена – когда, например, Роман Лакапин, тесть Константина Багрянородного, в Х в. искал невесту своему внуку Роману, когда тому было только еще 5 лет. Он решил остановиться на Берте, дочери короля Италии Гуго. Вот как об этом пишет и особенно как комментирует знаменитый своими записками о Византии епископ и дипломат Лиутпранд Кремонский: «Константинопольский император отправил вместе с послами короля Гуго своих собственных послов, сообщив, что даст ему корабли и всё, что он пожелает, если он отдаст свою дочь замуж за его малолетнего внука, сына Константина, носившего одно с ним имя… Король Гуго, выслушав это посольство, опять отправил к Роману послов, сообщив, что не имеет дочерей от законной супруги, но если [императора] устроят дочери его от наложниц, он может отправить ему одну из них, славную своей красотой. И так как греки при выяснении знатности рода обращают внимание только на то, кто был отцом, а не матерью, император Роман тотчас же приготовил суда с греческим огнём, отправил великие дары и [велел] сообщить, что [согласен] на то, чтобы её выдали замуж за его внука» («Антаподосис», 5, 14). Имя наложницы было Пецола, а современный греческий автор Э. Калделлис вообще именует ее проституткой.

Император Юстиниан и Феодора перед придворными во время мятежа Ника. Художник А. Дюрансо

Достоверно известно о своего рода «конкурсах красоты» VIII–IX вв.[4], где роль судьи исполняли отец или мать холостого наследника престола или, в случае Феофила, самого василевса, получившего трон ранее, чем жену (и об этом будет особый разговор). Такого рода мероприятия тоже могли возвести на трон империи вполне провинциальную «золушку». Джудит Херрин пишет (пер. с англ. – Е.С.): «Одним из ключевых моментов конкурсов красоты было держать в тонусе все провинциальные семьи, чьи дочери достигли нужного возраста. Они явно понимали, что лишь одна из многих тысяч могла быть избрана, такова статистика! Но даже беднейшие представители провинциальной аристократии, каждая мать, да и большая часть отцов, надеялись, что по этому случаю красота их дочери обернется к славе и удаче всей семьи. Кроме того, они справедливо полагали, что “сошедшим с дистанции” тоже кое-что достанется. Те, кому не посчастливится быть избранными, могут все же найти выгодный брак при дворе, и таким образом войти в высшее византийское общество. Ибо семьям, желавшим обеспечить карьеру своим мужским представителям, возможности от показа своей дочери при дворе также были весьма выгодны. Так что независимо от того, реализовалась возможность [брака с василевсом или наследником] или нет, идея этакого шоу невест вдохновляла семьи провинциалов на возможность обрести столичную славу. Функция этой византийской адаптации суда Париса заключалась в обеспечении лояльности элит, направляя их взоры [и надежды] на Константинополь, как важнейший центр, где можно получить покровительство и выдвинуть себя. Эта концентрация внимания на императорский двор, где за единую ночь можно было обрести счастье, была характерна для всех амбициозных провинциальных родов». Сходство с судом Париса было неслучайным – жених предлагал избраннице золотое яблоко. Византийское «Житие Филарета Милостивого», написанное его собственным внуком Никитой в конце VIII в., предлагает нам одну интересную деталь – императорские посланцы обладали некоторым шаблоном красоты, которому должны были соответствовать избранницы: «Царствовавшая в это время христолюбивая императрица Ирина, которая правила вместе со своим сыном Константином (потом она же его и ослепила, см. ниже. – Е.С.), по всей ромейской земле, от восточных до западных ее пределов, разослала послов искать невесту императору Константину. Побывав всюду, но не найдя достойной девушки, они пришли в пределы Понта, в самое сердце Пафлагонии, деревню, где жил Филарет Милостивый… И когда послы императорской мерой стали мерить рост первой девушки, он оказался точь-в-точь, и размер ее головы тоже, и длину стопы они нашли такой, как нужно». О том же сказано у Клавдия Клавдиана в «Эпиталамии на брак Гонория Августа». «Царской не ревновал я той утехе и нраву, // Чтоб портрета искать, – чтоб, красу указуя для браков, // Сводней картина прошла по Пенатам неисчислимым» (23–25). Это позволяет судить о древности традиции, т. к. император Западной Римской империи Гонорий вступил в брак в 398 г.

«Житие» Филарета беспристрастно свидетельствует о том, что сейчас принято называть «договорняком» среди конкурсанток: «Мария просила своих товарок, говоря: “Сестры, давайте уговоримся друг с дружкой так: та из нас, которая по Божией воле станет императрицей, пусть не оставит своей заботой остальных”. А дочь стратилата Геронтиана ответила: “Я точно знаю, что владыка выберет меня, так как я самая из вас богатая, знатная, красивая лицом и обликом; вы же – нищенки и не имеете ничего, кроме прелести лица, которой красуетесь, и потому должны оставить надежду”». В другом «Житии», св. Феофании, рассказывается о том, как одна афинянка, попав в состав 12 «финалисток» для Льва VI, предложила другим погадать: они все разуются и сядут на пол, а когда войдет василевс, встанут, завяжут сандалии и поклонятся императору; та, которая успеет все сделать первой – победит. Тот же источник добавляет интересную подробность, что трех последних финалисток осматривала в бане голыми мать наследника, выбирая наиболее красивую и без изъянов.

Суд Париса. Художник П.-П. Рубенс

Возвращаясь к житию Филарета, отметим, что победила, разумеется, Мария, его внучка, и излишне говорить о том, что все семейство Филарета вкатилось в столичные роскошества, словно сыр в масло, что было сочтено божественной наградой праведнику. «Пристроенными» мгновенно оказались все три внучки Филарета: «Император Константин, императрица Ирина и первый при дворе человек Ставракий, увидев поразительную красоту женщин, дивились их скромности и стыдливости, а также благородной осанке, и потому император выбрал Марию, внуку[5] праведника, вторую внуку взял в жены один из его вельмож, по имени Константинакий, почтенный титулом патрикия, а третью вместе с богатыми дарами отправили в жены славному лонгобардскому королю Аргусу[6], ибо Аргус этот хотел, чтобы ему сосватали девушку из Константинополя, пусть бедную, но красивую». Но если Феофан Исповедник прав, обвиняя Никифора I, человека, вообще-то, довольно аскетического нрава, то была у имперского «конкурса красоты» и порочная сторона – как и у всякого другого подобного, уже в наши дни: «20 числа декабря месяца[7] Никифор после долгого выбора девиц во всем своем царстве, чтоб женить сына своего Ставракия, нашел наконец невесту, родственницу блаженной Ирины, и хотя она уже обручена была за мужа, с которым часто разделяла брачное ложе, но он развел их, и выдал ее за несчастного Ставракия, бесстыдно нарушая закон, как всегда, так и теперь; нашлись еще две девицы, прекраснее этой. Он, скверный, в самый день брака пред всеми растлил их и подвергся общему посмеянию».

Окончательный выбор невесты отделял от брака довольно длинный период времени, в случае Ирины, супруги Льва Хазарина, например – полтора месяца. На это время невеста вручалась под надзор огромному количеству «мамок-нянек» самого разного ранга, которым надлежало за отпущенный срок подготовить молодую к прохождению всех положенных церемоний – помолвки, коронации, венчания и т. п. (об этом подробнее – ниже), при этом, что характерно, ей не нужно было заучивать каких-то речей или фраз – все вершилось в ее безмолвии, но вот позы, жесты, поведение – все было крайне регламентировано. Как быть облаченной в тунику и принять на главу корону от василевса и жениха; когда стоять; когда, как и куда идти; как и когда повернуть, поклониться, остановиться; как перенести целование колен всем двором – словно Маргарита на балу у Воланда, откуда, видимо, М.А. Булгаков и заимствовал описание этой процедуры – сначала мужчинами, а потом женщинами согласно придворным рангам – от патрикий первого ранга до протикторисс и кентархисс пятнадцатого ранга, получить от них всех «аккламацию» – обрядовое одобрение («Много хороших лет!»), равно как и от представителей народа в виде цирково-политических партий «зеленых» и «голубых», устраивавших на ипподроме аккламацию в виде целого многоактового действа в форме диалога – в частности, пелось (пер. с англ. – Е.С.): «Это – великий день Господа, это – день спасения ромеев (так называли себя византийцы. – Е.С.), этот день – радость и слава мира, в который корона империи достойно увенчала твою главу. Слава Богу – владыке всего сущего! Слава Богу, Который сделал тебя императрицей! Слава Богу, Который увенчал короной твою главу, и пусть Тот, Который короновал тебя, Своей собственной рукой, хранит тебя в пурпуре (цвет императорской власти. – Е.С.) много лет, на славу и возвышение ромеев!» Да что там – даже как новой императрице свечи запалить и поставить перед крестом на трибунале ипподрома при склоненных императорских штандартах и инсигниях, и то был подробный инструктаж. Немудрено – она ведь в центре всеобщего внимания! По возвращении с ипподрома новую молодую хозяйку аккламировали уже евнухи, причем, что интересно, на латыни – «Bene, bene!» – «Хороша, хороша!» – даже когда латынь уже практически вышла из употребления двором в VII в., при Ираклии[8]. За этот же срок шился и подгонялся гардероб на все случаи жизни. Определенный курс молодой жены, наверняка, тоже преподавался, учитывая, что невеста, как правило, была девственной.

Мученицы, изображенные в виде византийских придворных дам. Мозаика базилики Сант-Аполлинаре-Нуово, Равенна, Италия. Фото Е.В. Старшова

Император Константин Багрянородный в X в. оставил в своей книге «О церемониях» подробное описание многоэтапной царской свадьбы, вот, к примеру, как проходила помолвка: «Вечером приходят две партии (“зеленые” и “синие”, о них уже упоминалось ранее. – Е.С.) с собственными органами каждая, и, когда приходит невеста и ее приветствует толпа и музыканты с кимвалами, а она, подъехав на лошади, останавливается, два полухория возглашают: “Прекрасен приход твой, раба благочестия!” Народ трижды повторяет: “Прекрасен приход твой!” Канторы: “Прекрасен приход твой, провозвестница милосердия!” Народ четыре раза повторяет: “Прекрасен приход твой!” Канторы: “Святый Господи, помилуй жениха и невесту! Святой Дух, помилуй их близких! Свят, трижды свят, помилуй спутников невесты!” И поют в тоне первом: “Собрала я цветы в поле и поспешила в свадебный чертог. Видела я солнце на золотом брачном ложе; все благословляет желанный союз. Пусть радость будет союзником их ослепительной красоты, пусть они видят розы и красоту, подобную розам. Пусть радость сияет над золотой четой!”» (гл. 81).

Интересно, что державное бракосочетание следовало за коронованием, а не предшествовало ему. В этом отношении ценны комментарии Ш. Диля: «Императрица приобщается всемогуществу вовсе не потому, что она жена императора; вовсе не от супруга получает она как бы отражение власти. Она облекается верховной властью актом, предшествующим бракосочетанию и не зависящим от него, и эта верховная власть, какой она облекается, подобно императору, как избранница самого Бога, вполне равна власти василевса. Это наглядно видно из того, что и народу не император представляет новую императрицу. Когда через возложение на нее короны она облеклась высшею властью, она идет не сопутствуемая императором, а лишь в сопровождении своих камергеров и женщин; медленно, меж живыми стенами, образуемыми при ее прохождении охранной стражей, сенаторами, патрикиями, высшими сановниками, проходит она рядом комнат во дворце и поднимается на террасу, вокруг которой внизу выстроились войска, высшие сословия государства и народ. В роскошном царском наряде, сверкающем золотом, она показывается своим новым подданным и торжественно признается ими. Пред ней склоняются знамена, великие мира и чернь падают ниц, простершись во прахе, вожди партий выкрикивают свои освященные обычаем приветствия. Она же, в строгой торжественности, с двумя свечами в руках, склоняется сперва перед крестом, потом кланяется своему народу, и к ней летит его единогласный крик: “Боже, спаси августу!”»

Бракосочетание происходило в храме Св. Стефана, после чего, как продолжает тот же автор, «супруги в сопровождении всего двора, мужчин и женщин, направляются в брачные покои. При их проходе народ стоит стеной и, приветствуя, обращается с пожеланиями к новой василисе: “Добро пожаловать, августа, избранная Богом! Добро пожаловать, августа, покровительствуемая Богом! Добро пожаловать, ты, облеченная в порфиру! Добро пожаловать, ты, для всех желанная!” И толпа допускалась в самые брачные покои, к самой императорской золотой кровати, и тут еще раз новобрачные должны были выслушать от нее приветствия и пожелания счастья и согласия. Наконец, вечером за свадебным пиршеством самые важные придворные сановники, так называемые друзья императора, и самые знатные дамы обедали все вместе в триклинии Девятнадцати аккувитов в обществе монархов. И что в особенности поражает во всем этом церемониале – это то, до какой степени мужчины и женщины бывают вместе при этом дворе, по общему мнению, таком недоступно строгом, и как мало похожа на затворничество жизнь этой императрицы, которой сам церемониал предписывает как первый акт ее высшей власти являть свое лицо перед всей собравшейся Византией… Когда через три дня после бракосочетания новая императрица выходила из супружеских покоев, чтобы принять ванну в Магнаврском дворце, в садах, через которые проходило шествие, придворные и горожане стояли сплошной стеной. И когда, предшествуемая служителями, несшими на виду у всех пеньюары, коробочки с ароматами, ларцы и сосуды, сопровождаемая тремя придворными дамами, державшими в руках, как символ любви, красные яблоки с жемчужной инкрустацией, царица появлялась перед глазами зрителей, раздавались звуки механических органов, народ рукоплескал, придворные шуты отпускали свои шутки, а высшие государственные чины сопровождали царицу до входа в ванную и ожидали ее у дверей, чтоб торжественно отвести ее потом обратно в брачные покои».

Император Иоанн II Комнин и его жена Ирина. Мозаика храма Cв. Софии, Стамбул, Турция

Правда, такой «высочайший» брак как финал «конкурса невест» – да и не только – не гарантировал счастья, в чем убедилась сама Мария, внучка Филарета, когда была обвинена в попытке отравления мужа, которому она родила уже двух дочерей. Насколько справедливо – сказать сложно, уж очень скоро Константин женился на своей любовнице. Также в итоге «конкурс красоты» не удовлетворил Михаила III и Льва VI, они предпочли завести любовниц, нежели жить с женами, выбранными для них матерями. Интересен также случай с императором Феофилом, изменившим своей жене Феодоре II[9] со служанкой, а потом извинившийся за это перед супругой – дескать, это было лишь разок, как пишет анонимный Продолжатель Феофана: «Как рассказывают, и сам он, плененный красотой одной из служанок Феодоры, прелюбодействовал с ней и жил легкомысленно. Но, когда понял свои прегрешения и что Феодора обо всем знает, сохнет, печалится и страдает, открылся ей и, воздевая руки к Богу, поклялся страшной клятвой, что только единственный раз оступился, и просил прощения у жены» («Жизнеописания византийских царей», III, 8). Пример Льва IV показателен, что с женой можно перестать жить из-за политических и религиозных разногласий: Лев был иконоборец, а его жена Ирина – тайной иконопочитательницей. Долгое время фрагмент хроники XII в. авторства Кедрина, в котором хронист поведал о том, что Лев перестал жить с женой, уличив ее в иконопочитании, считался поздней фантазией, пока не оказалось, что он воспользовался подлинными материалами VIII в. И главное – статистика: после Константина, будущего несчастного василевса, ослепленного матерью, молодая и вполне фертильная пара перестала рождать детей! И так продолжалось 8 лет, до смерти Льва – причем его ранняя смерть, объясненная хронистами весьма туманно, позволяет некоторым историкам говорить о возможном его устранении Ириной при помощи медленно действующего яда, в то время как иные видят его угасание «плодом» сексуального воздержания. Конечно, можно бы предположить некоторые физиологические моменты, приведшие Ирину к бесплодию после первых родов (есть данные о мозаике, выложенной по поведению Ирины в храме Богоматери Источника, якобы давшего ей исцеление от кровоточивости; теория Д. Херрин об абортах не выдерживает критики, это и так-то считалось страшнейшим грехом, а для василисы – особенно), но к чему, если есть готовое объяснение, причем историческое?.. Заковыка, правда, в том, что после рождения наследника еще три года был жив грозный свекр, Константин V – как вот он бы ко всему этому отнесся? Вряд ли он такого бы не знал и вряд ли такое потерпел бы, живо сослал бы невестку в места, не столь от Константинополя отдаленные… Или просто ему было не до того как раз в три последних года жизни, в очередной раз усмиряя болгар? Вопрос… По крайней мере, для версии остаются 5 лет самостоятельного правления Льва Хазарина.

Византийская императрица имела собственный двор (памятна равеннская мозаика, изображающая Феодору I со своими придворными и знатными дамами) с весьма сложной организацией, в принципе почти зеркально отражающей двор василевса; дворцом и его хозяйством заведовал евнух-препозит «священной спальни», которому подчинялись такие же евнухи, как он сам: протовестиарий (заведующий гардеробом), доместик стола (заведующий трапезами), виночерпий, референдарии (секретари, доставляющие прошения и т. п.), силенциарии (поддерживали покой и порядок во дворце), протоспафарии (высокопоставленные военные и гражданские чины) и меченосцы. Женским штатом всех уровней, от «фрейлин» до служанок, заведовала опоясанная патрикия при помощи женщины-протовестиарии, при этом положение каждой женщины в сложнейшей иерархии строго определялось саном или должностью ее мужа, сохраняясь и после смерти такового. При этом двор василисы вовсе не был отделен от двора василевса, словно султанский гарем – дамы были вхожи к императору, а не лишенные мужского достоинства брадатые чины – к императрице. При этом в гинекее могли укрываться преследуемые высокопоставленные враги государства или еретики (патриарх Анфим, которого все уже считали умершим, прожил у императрицы «за печкой» 12 лет!), там же плелись заговоры, в результате которых император прощался с троном, а то и жизнью (читатель увидит это в истории Феофано). Императрица играла важную представительскую роль в византийском государстве – как писал один из византийских историков, «когда нет августы, невозможно устраивать празднества, давать пиры, предписываемые этикетом». Добавим сюда непременное – по державной обязанности – посещение многочисленных церковных служб, совместный с василевсом прием иноземных послов и т. п. По мудрому замечанию Д. Херрин, рука и совет императрицы чувствуются во многих делах – например, женщина гораздо лучше разберется, какой именно отрез шелка следует послать в дипломатический дар арабскому халифу.

Императрица Феодора I с придворными дамами и евнухами. Мозаика базилики Сан-Витале, Равенна, Италия

В первую очередь благополучие новой императрицы и, скажем так, удержание ею занимаемого места зависели от того, сумеет ли она, и притом насколько быстро, дать жизнь престолонаследнику. В этом отношении показательна трагичнейшая история Льва VI Мудрого, родить которому сына смогла лишь четвертая жена. Пусть читатель не думает, что все было для него очень просто, раз он был император и самодержец, ибо нельзя скидывать со счетов Церковь. Лев, хоть и император, обязан был (по крайней мере, формально) исполнять церковные законы, а там четко прописано: за второй брак уже налагается епитимия – отлучение от Церкви на год-два, за третий – от трех до пяти лет (это уже называется «нечистота в Церкви», многоженство и блуд; как писал св. Василий Великий: «О многобрачии (имеется в виду, конечно, не полигамия, а ряд последующих браков. – Е.С.) отцы умолчали, как о деле скотском и совершенно чуждом роду человеческому. Нам же сей грех представляется тягчайшим блудом»), четвертый же брак был просто невозможен. Как писал св. Григорий Богослов, друг и современник св. Василия: «Первый <брак> есть закон, второй – снисхождение, третий – беззаконие. А кто преступает и сей предел, тот подобен свинье». Что же у императора Льва? За 9 лет, с 892 по 901 г., он похоронил трех жен (причем с первой путем и не жил – она была красивой, но слишком для такого дела благочестивой, истязала свою плоть и спала на полу на циновке), а наследника так и не завел. «Лимит» же браков был исчерпан. Зная, что он не бесплоден (третья жена умерла при родах вместе с ребенком), Лев завел любовницу, Зою Карвонопсиду – «Огненноокую», и стал испрашивать у Церкви разрешение на 4-й брак. Ему было отказано, более того, один церковный фанатик, Стилиан, ударил его в храме Св. Мокия палицей по голове, чуть не убив. Тем временем Зоя наконец-то подарила ему сына, будущего императора Константина VII Багрянородного. Передо Львом стояла тяжелая задача – обеспечить незаконнорожденному права на престол, тем более что жесткий и упертый патриарх, Николай Мистик, отказывался даже крестить младенца (пообещав сделать это, если Лев расстанется с его матерью). Явно решить все проблемы мог только официальный брак. Идя против патриарха, Лев дал притворное согласие расстаться с Карвонопсидой, окрестил сына, а потом не только не выгнал Зою, как того требовал Мистик, но обвенчался с ней и провозгласил августой, собственноручно короновав. Мистик лишил сана обвенчавшего Льва священника, а самого императора подверг отлучению. Лев запросил поддержку у глав церквей Рима, Александрии, Антиохии и Иерусалима, и двое последних иерархов тут же высказались в его пользу, затем и Рим высказался благожелательно. Главное, Льву удалось установить связь патриарха с сирийским мятежником Андроником Дукой, и уличенный Мистик оставил кафедру и удалился в ссылку, а собор 907 г. признал брак императора законным, равно как и все права Константина как престолонаследника. Тоже – та еще любовная драма! Но мы несколько отвлеклись, поскольку речь шла о рождении наследника.

Император Лев VI Мудрый. Современная мемориальная доска на построенном им храме Cв. Лазаря в Ларнаке, Кипр. Фото Е.В. Старшова

Тот самый сын Льва, Константин Багрянородный, с таким трудом появившийся на свет, оставил в своей «Книге церемоний» и описание многодневных празднеств, связанных с рождением престолонаследника. Такое событие праздновал не только двор, но и весь Константинополь. Это была череда аккламаций и недельного повального пьянства. Дело начиналось с церемонии наречения имени, в которой императрица по состоянию здоровья не участвовала. Сенат поздравлял императора, процессия шла в Великую церковь, где патриарх молился за счастливое разрешение от бремени. На ипподроме вывешивался флаг в знак того, чтоб народ на следующий день собирался смотреть гонки в честь нового Порфирогенита, т. е. Багрянородного (так именовали законного наследника престола, рождавшегося в особой Порфирной палате дворца, обустроенной при Льве III или Константине V) – именно там, перед народом Константинополя, называлось имя новорожденного. После этого следовали аккламации и гонки.

После этого наставал черед напитка, известного, как лохозема, дословно – «бульон колыбели». Во дворце им потчевали придворных по рангам в Зале Девятнадцати Лож, а в городе лохозему в течение недели выставляли для бесплатного народного употребления вдоль главной улицы – Месы, от Бронзовых ворот дворца до Форума Быка. Причем этот напиток выставлялся всякий раз, когда императрица рожала сына.

Руины константинопольского ипподрома. Гравюра по рисунку Оттавио Панвинио 1580 г.

Следующая важная церемония совершалась на восьмой день от рождения, и теперь ее главным действующим лицом становилась императрица. Ее спальня роскошно украшалась пурпуром и светильниками, и весь двор, естественно, группами и рангами, шел поздравлять счастливую мать, державшую на руках сына. Сначала поздравляли евнухи. Потом – женщины, при этом интересно отметить, что им давалось преимущество перед мужчинами – этим подчеркивалась особенность именно «женского праздника», и, к примеру, вдова мелкого чиновника опережала сенатора. Только после женщин шли на поклон мужчины, начиная с сенаторов и кончая последними чинами. При этом каждый нес маленький подарок.

Поскольку, по тогдашним воззрениям, женщина 40 дней после родов почиталась нечистой, именно на этот, сороковой, день приходилась церковная церемония очищения императрицы, после которой она допускалась к причастию, и тогда уже она могла участвовать в церемонии крещения сына, совершаемой патриархом в храме Св. Софии.

Однако, несмотря на всю эту помпу и великолепие, современники отлично осознавали, что у ребенка гораздо больше шансов быть ослепленным и оскопленным (по византийским воззрениям, калека не мог быть василевсом) и закончить мучительное существование в каземате, нежели наследовать трон. И все по причине постоянных государственных переворотов и цареубийств. Как в львином прайде – когда новый лев одолевает старого, он первым делом загрызает его львят во благо своих собственных будущих детей…

В случае, если императрица была бесплодна или не могла родить наследника, производя на свет лишь дочерей, скорее всего, ее – в государственных интересах – ожидал развод; впрочем, если василевс действительно любил свою василису, как Юстиниан Феодору, он мог поставить личное счастье выше задачи порождения сына. Другие законные поводы к разводу венценосной четы – доказанное (!) прелюбодеяние или покушение на убийство (то и другое – со стороны императрицы, разумеется). В последнем случае вполне могла быть применена смертная казнь.

Но в целом участь императрицы, как правило, заключалась в скончании дней своих в монастыре, причем не столь важно, отправлялась ли она туда как вдова свергнутого и убитого императора, или же, овдовев естественным путем, просто давала дорогу новой молодой венценосной паре – вдовство моментально понижало ее в ранге по сравнению со становившейся полновластной императрицей невесткой, и мало кто мог вынести это испытание. Разница заключалась лишь в том, что усопшая вдова «правильно» умершего мужа получала право покоиться рядом с ним в императорском мавзолее, вдовы свергнутых императоров, как правило, погребались в монастырях, по которым были прежде разосланы новой властью. Бывали, впрочем, и неунывающие вдовы, предпочитавшие новый брак монастырскому уединению, но это являлось скорее все же исключением из неписаного правила. Такова в общих чертах жизнь византийской императрицы – от брачного ложа до гробовой доски. А что же в частностях?

Галерея византийских императриц представляет нам самых разнообразных женщин, со своими достоинствами и пороками. О деяниях некоторых из них будет рассказано подробно далее. Понятно, что обладание властью и особенно стремление удержать ее подталкивало их порой на страшные преступления, и даже за иконными ликами прославленных в лике святых византийских императриц порой виден львиный оскал. Прокопий Кесарийский писал о своей современнице: «Что касается Феодоры, то ее разум непрестанно и прочно коснел в бесчеловечности. Она никогда и ничего не совершала по чужому внушению или побуждению, но с непреклонной настойчивостью всеми силами осуществляла свои решения, и никто не отваживался испросить у нее милости для того, кто стал жертвой ее недовольства. Ни давность времени, ни удовлетворенность от наложенного наказания, ни всякого рода мольбы, ни страх перед смертью… не могли склонить ее к тому, чтобы унять свой гнев. Одним словом, никто никогда не видел, чтобы Феодора примирилась с тем, кто досадил ей, даже после его смерти, но и сын умершего, словно нечто другое, принадлежавшее отцу, заполучив в наследство вражду василисы, передавал ее до третьего колена. Ибо ее пыл, крайне расположенный возбуждаться для того, чтобы губить людей, был совершенно не способен к умиротворению» («Тайная история», 15, 1–5). Не колеблясь, она устроила убийство готской королевы из одного лишь опасения, что ее державный муж, Юстиниан, посредством брака захочет присоединить к Византии королевство ост-готов в Италии: «Когда Амаласунта в своем нежелании обитать среди готов решила переменить и саму свою жизнь, задумав отправиться в Византий, как мной рассказано в прежних книгах (имеется в виду “Война с готами”. – Е.С.), Феодора призадумалась над тем, что эта женщина была знатного происхождения, к тому же царица, очень хороша собой и необыкновенно изобретательна в путях и средствах к достижению желаемого ею. Ее великолепие и исключительно мужской склад характера возбуждали в ней [Феодоре] подозрения, в то же время она боялась непостоянства своего мужа. Свою ревность, однако, она проявила не в пустяках, но решила злоумышлять против той, не останавливаясь и перед ее убийством. Тотчас она убедила мужа отправить послом в Италию Петра, причем только его одного. Посылая его, василевс дал ему поручения, о которых я рассказал в соответствующем месте моего повествования. Но из страха перед василисой я не мог открыть тогда истину о том, что произошло. Сама же она потребовала от Петра лишь одного – чтобы он как можно скорее убрал Амаласунту из числа живых, обнадежив его, что он будет осыпан великими милостями, если исполнит ее поручение. Тот, оказавшись в Италии (ибо природа этого человека не ведала, что значит испытывать колебания, готовя подлое убийство, когда имелась надежда заполучить какую-то должность или большие деньги), убедил Теодата (мужа и соправителя Амаласунты. – Е.С.), не знаю уж какими посулами, умертвить Амаласунту. Так-то он и дошел до чина магистра и удостоился, как никто иной, величайшей власти и величайшей ненависти. Таков был конец Амаласунты» («Тайная история», 16, 1–6; о ее убийстве см. у того же автора: «Война с готами», I, 4).

Императрица-регентша Ирина, прославляемая церковниками за свое «благочестие», не дрогнув, в 797 г. отдала приказ ослепить собственного сына – Константина VI, чтобы остаться у власти, как сообщает Феофан Исповедник: «В сем году[10] царь с матерью своею отправился в Прузию пользоваться теплыми водами; а 7 октября, 5 индиктиона, родился у него сын, которого назвали Леоном. Царь, получа о том известие, оставил мать на теплых водах со всею царскою свитою и с чиновниками, а сам на быстром корабле возвратился в город. Пользуясь сим случаем его мать переговорила с начальниками легионов и склонила их дарами и обещаниями низвергнуть сына ее и сделать ее единодержавною; иных она сама улестила, других чрез своих приближенных, и всех привлекши на свою сторону, выжидала только благоприятного дня к совершению своих замыслов. Между тем в Риме, по смерти папы Адриана, рукоположен был Леон, муж честнейший и во всяком отношении достоуважаемый. В марте месяце царь отправился против аравитян, имея при себе Ставракия, патриция, и прочих приближенных матери и двадцать тысяч отборного войска составленного из двух легионов. Ставракий и его соумышленники, видя мужество войска и самого царя, боялись, чтоб он не одержал победы; тогда и не успели б они в злоумышлении своем; и потому, задаривши стражу, заставили ее солгать, будто сарацины бежали. Царь, огорчившись сею неудачею, возвратился в город; а 1-го мая умер сын его Леон и он горько оплакивал его. 17 же июня, индиктиона 5, когда царь с конского ристалища возвращался во дворец святого Маманта, вышли против него начальники легионов, чтобы схватить его. Узнавши об этом, он сел в свою ладью и переплыл в Пилас, чтобы бежать в восточную провинцию. При нем находились друзья матери, которых он не знал; жена его также вышла к Тритону. Злоумышленники, друзья матери, посоветовавшись между собою, сказали друг другу: если соберется к нему войско, то уже невозможно будет овладеть им, и мы от него не скроемся, но он накажет нас. Между тем мать, собравши упомянутых начальников, с которыми она сговорилась, вошла во дворец, но узнавши о стечении войска к царю, пришла в великий страх, думала уже послать к нему епископов просить у него честное слово и остаться частною в своем доме; но тайно писала к друзьям своим, которые при нем находились: если вы не успеете в своем деле и не предадите его, каким бы то ни было образом, то я объявлю ему все, о чем с вами говорила. Они убоявшись схватили его во время молитвы, и посадивши в ладью, прибыли в город рано по утру 15 числа того же месяца и заключили его в порфирной зале, а в девятом часу страшно и безжалостно выкололи ему глаза по воле матери его и советников ее, что он едва-едва не умер. Солнце помрачилось на 17 дней и не давало лучей своих; корабли во мраке плавали наудачу; все говорили и сознавались, что солнце утратило свои лучи за ослепление царя. Таким образом его мать сделалась единовластною».

Были у василис и иного рода занятия в зависимости от их склонностей. Афинаида-Евдокия занималась философией и литературой, о чем потом будет рассказано подробнее. Феодора I пыталась направить блудниц на путь истинный и обеспечить их существование праведно зарабатываемым куском хлеба: об этом весьма сумрачно пишет Прокопий, равно как и о том, что некоторые предпочитали смерть «дому трудолюбия»: «Феодора, однако, радела и о том, чтобы придумать наказания для тех, кто грешил своим телом. И вот, собрав более пятисот блудниц, которые торговали собой посреди агоры за три обола – только чтобы не умереть с голода, – и отправив их на противолежащий материк, она заключила их в так называемый монастырь Раскаяния, принуждая их переменить образ жизни. Некоторые же из них ночью бросились с высоты и таким путем избавились от нежеланной перемены» («Тайная история», 17, 5–6). Тароватая армянка Феодора II тайком от мужа, Феофила, приторговывала, о чем также поговорим подробнее позже.

Золотой солид с изображением Константина VI и его матери Ирины

Хорошо пишет известный французский византинист Ш. Диль: «Обыкновенно довольно неверно представляют себе образ жизни цариц Восточной греческой империи. Бессознательно припоминая идеи, определившие положение женщины в Древней Греции, в средневековой России и на мусульманском Востоке во все времена, в византийских императрицах часто видят вечных малолетних, вечных затворниц, заключенных в гинекее под строжайшим надзором вооруженных евнухов, принимающих только женщин и “безбородых мужчин” (то есть евнухов), как выражались в Византии, да старых священников, показывавшихся публично лишь при самых редких церемониях, и то под плотными покрывалами, скрывавшими их от нескромных взглядов, содержавших свой особый женский двор, строго отделенный от двора василевса, словом, ведущих в христианском обществе жизнь мусульманского гарема. Хотя такое мнение об образе жизни византийских цариц очень распространено, тем не менее оно не вполне основательно. Немногие государства отводили женщине столько места, предоставляли ей более значительную роль и большее влияние на политику и правительство, чем Византийская империя. Это, по верному замечанию Рамбо, “одна из отличительных черт греческой истории Средних веков”. Не только было много императриц, пользовавшихся всемогущим влиянием на своих мужей в силу обаяния своей красоты или превосходства ума, это ничего бы еще не доказывало, так как все любимые султанши делали то же самое. Но в империи, основанной Константином, почти в каждом веке встречаются женщины или царствовавшие сами, или, что еще чаще, полновластно распоряжавшиеся короной и поставлявшие императоров. Этим царицам принадлежало полновластие и торжество церемоний, в которых проявляется внешним образом блеск власти, и те торжественные акты, в которых сказывается реальная власть. Даже в интимной жизни гинекея находишь следы всемогущества, которым законным образом пользовались византийские императрицы, а в общественной жизни, в той политической роли, какую ей отводили ее современники, это всемогущество выступает еще ярче».

Отсутствие императрицы у императора (в случае ее смерти, развода) воспринималось как страшная аномалия, нарушение миропорядка, и посему «свято место» немедленно должно было быть заполнено. С другой стороны, в случае смерти императора василиса выступала в роли хранительницы власти до передачи ее новому императору, причем императрицы нередко не только пользовались правом выбора нового василевса (как вдова Зенона Ариадна в V в., сделавшая это по требованию народа, например, или Зоя «Могучая» в XI в.), но и пытались узурпировать власть, удачно (Ирина в конце VIII в.) или не очень (Мартина в начале 640-х гг.). Вполне допустимо было, что вдова становилась регентшей при малолетнем сыне (та же Ирина, Феодора II, Зоя Карвонопсида, Феофано) или даже пасынке (Евфросинья при Феофиле на рубеже 820—830-х гг.), и при этом была практически столь же всемогуща, как василевс, и в этом – интересная особенность: императрица-вдова становилась могущественней, нежели была при жизни супруга. Интересные мысли высказывает Д. Херрин по поводу того, что императрица порой обладала властью, вполне равносильной власти императора, если использовала в качестве проводника своих идей и исполнителя замыслов патриарха (пер. с англ. – Е.С.): «От византийских императоров ожидалось исполнение двух особенных аспектов управления: им приходилось вести свои войска в бой и играть значимую роль как главы Церкви. Но всегда находились [императоры], правившие “с кресла”, подобные Юстиниану, и использовавшие искусных полководцев – таких, как Велизарий и Нарсес – для исполнения военных задач. Женщины-правительницы в этом отношении не были ущемлены, поскольку тоже могли использовать полководцев, чтоб те вели их войска в бой. Но в случае с Церковью женщина-правитель была лишена возможности действовать из-за своего пола: [ведь] женщины не могли быть священниками, не допускались они и в святое пространство храма, окружавшее жертвенник (т. е. в алтарь, хотя это не совсем справедливо для ранней Византии – см. в след. главе конфликт Пульхерии с Несторием по этому поводу. – Е.С.). В этом отношении женщинам-правительницам пришлось претворить в жизнь новые методы, [заключавшиеся] в сотрудничестве с патриархом, который, как церковный руководитель-предстоятель, был им более-менее удобен [для их целей]».

Итак, если у кого-то и был в мыслях образ византийской императрицы, как бесправной затворницы императорского гинекея – кишевшего злобными и алчными евнухами[11] – и молитвенницы, то он, полагаем, рассеялся. Интересно было бы оценить, как в них уживалась христианская вера с подобного рода преступными деяниями, но вряд ли современному человеку это под силу: для этого самому надо быть полностью византийцем – коварным и многоликим, слабые руки которого уже не могут держать меч, но еще достаточно сильны для того, чтобы орудовать кинжалом и палочкой для письма. Опять же: что верно для одного исторического периода, будет совершенно неверным для другого. Византию никак нельзя рассматривать, как нечто застывшее – а порой именно так, к сожалению, и поступают. Чтобы наглядно показать ошибочность такого воззрения, достаточно провести параллели с собственной историей – разве Русь эпохи Всеволода Большое Гнездо, Ивана Грозного и Екатерины Великой – одно и то же? В первую очередь, касательно идей, не говоря уж о внешних формах? Конечно, нет. Если Византия эпохи расцвета считала позорным отдавать своих порфирородных принцесс варварам, то поздние василевсы сами охотно брали в жены латинянок! Или вот извечная аксиома о том, что женщина – немощный сосуд греха, орудие диавола, охотно воспринятая Московской Русью: была ль она верна для Византии, как об этом обычно принято говорить, писать и думать? Что, византийки правда падали в обморок, если ненароком увидят свою нагую грудь? Святость церковного брака – а для кого она, собственно, была?.. Во всем этом следует разобраться, прежде чем рассказывать о наших героинях, а тем более – оценивать их деяния.

Изображение женщины. Ранневизантийская мозаика

Выше уже было отмечено, что одной из составляющих Византии было греко-римское наследие. В нем далеко не последнюю роль играл своего рода культ тела. Здорового, красивого и, естественно, нагого, ибо иначе ни здоровья, ни красоты не увидать. Так вот, прежде, чем начать разоблачать укоренившийся стереотип о войне византийской христианской культуры с наготой, начнем со своего рода культурного шока. Как говорится, обрушим стену обороны лихим таранным ударом, а уж потом пойдем на штурм. В связи с нынешней политической ситуацией читателю вряд ли в скором времени представится возможность попасть в итальянский город Равенну – столицу поздней Западной Римской империи – абсолютно христианского государства, кстати говоря. Но есть книги, видео, фото, все это широкодоступно. Среди сохранившихся ее памятников той эпохи обращаем внимание на два баптистерия, т. е. здания для совершения обряда крещения: баптистерий еретиков-ариан неподалеку от арианского же собора Св. Духа и баптистерий православных, он же баптистерий Неона, около городского собора, выстроенного в XVIII в. на месте древней базилики Урсианы. Так вот, на куполах обоих зданий изнутри прекрасной мозаикой выложены сцены крещения Иисуса Христа в реке Иордан, причем у центрального персонажа яснейше отображено все то, что анатомически отличает мужчину от женщины. Отметим особо: на еретиков не свалишь, у православных – ровно то же самое. При желании количество примеров можно увеличить, но не в этом задача. Могут заметить, что «это не Византия» (что верно для данного исторического отрезка, но неверно в целом – Равенна в VI–VIII вв. была столицей византийского экзархата, и именно равеннские мозаики из базилики Сан-Витале с изображением Юстиниана, Феодоры и их придворных публикуются во всех работах по Византии и даже вплоть до школьных учебников), но суть в другом – показать, что нагота не чужда и тем более не враждебна христианству, бывшему тогда единым для Запада и Востока (тем паче, что С. Иванов указывает на совершенно подобный рельеф с признаками пола крещаемого Спасителя V–VI вв. из собрания Стамбульского археологического музея)[12]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Иногда ей присваивают номер II, считая Зоей I – Карвонопсиду, вдову Льва Мудрого.

Вернуться

2

Иногда ей также присваивают номер II, считая Феофано I – первую жену Льва Мудрого. Но она никогда не правила сама, а «наша» Феофано была регентшей несколько месяцев 963 г.

Вернуться

3

Именно так, в мужском роде, византийцы любили называть свою столицу – Византием город назывался в Античности.

Вернуться

4

Это то, что известно наверняка; сложно сказать, можно ль доверять сведениям средневизантийских «Кратких представлений из хроник», сообщающим о подобного рода мероприятии относительно женитьбы Феодосия II – а тогда эту процедуру вообще можно отнести к первой половине V в.

Вернуться

5

Такая архаическая форма слова «внучка» употреблена в переводе.

Вернуться

6

Вероятно, беневентский герцог Арихис.

Вернуться

7

У автора – 800 г., он, как обычно, «промахивается» на несколько лет, т. к. Никифор занял престол лишь в 802 г. Верная дата этого происшествия – 807 г.

Вернуться

8

Хотя первую попытку осуществил чуть ранее него Маврикий. А аккламации продолжались и далее, особенно при первом выходе императрицы из супружеской спальни в баню на третий день после свадьбы, см. далее.

Вернуться

9

С этой порядковой цифрой мы и будем приводить имя героини третьей главы нашей книги; просто порой Феодорой II считают племянницу Василия Болгаробойцы, одно время правившую самостоятельно. Но ведь и Феодора I, жена Юстиниана, никогда не правила сама – но порядковый номер имеет. «Наша» же Феодора II была регентшей, так что вполне заслуживает порядкового номера. Из-за этого беспорядка и племянница Василия оказывается в различных исследованиях то Феодорой II, то Феодорой III.

Вернуться

10

У летописца ошибочно – 789.

Вернуться

11

Всесильные скопцы были порой настолько ненавистны, что хронист Георгий Кедрин сохранил совет некоего Хрисаора вельможе: «Если у тебя есть евнух, убей его. А если нет, купи и убей» («Обозрение истории», 2, 29). Эвнапий Сардиец в IV в. записал: «Евнух (Евтропий, при императоре Аркадии. – Е.С.) господствовал при дворе и, как могучий змей, обвившись вокруг него, все сжимал и стеснял» (отрывок 69). Про одного из императоров острили, что он при своем евнухе имеет большую силу (возможно, речь идет о тех же Аркадии и Евтропии – привожу по памяти, поэтому не могу утверждать точно). Аммиан Марцеллин писал о придворных евнухах в IV в.: «Придворная клика затянула свою старую песню на нашу погибель… причем направление и поощрение исходило от целого скопища евнухов – всегда безжалостные и жестокие, лишенные всяких кровных связей, они испытывают чувство привязанности только к богатству, как к самому дорогому их сердцу детищу» («Римская история», XVIII, 5, 4). Кроме того, они были чрезмерно развратны – несмотря на увечье, а возможно, именно из-за своего рода психического протеста против такового – Кирилл Александрийский в «Обличительном слове против евнухов» пишет, что «они привыкли… развращать женщин рукой и пальцем», а Анастасий Синаит в 66 «Вопросоответе» (был такой жанр у византийских церковных авторов) писал о евнухах: «Даже если у них нет органов для разврата, они все равно могут блудить своими языками». Константин Багрянородный сетовал в Х в., что евнухов во дворце больше, чем мух по весне в овечьем загоне.

Вернуться

12

Кстати, многие сюжеты ранневизантийского искусства в музее Стамбула, описанные этим автором, совершенно сходны с сюжетами равеннских саркофагов того же времени – Христос с апостолами, воскрешение Лазаря, Даниил во рву со львами и др.

Вернуться