Юрий Лубченков
И жизнь, и слёзы, и любовь дома Рюрика

© Лубченков Ю. Н., 2024

© ООО «Издательство «Вече», 2024

* * *

Введение

По изустному преданию, дошедшему до нас из глубины веков, среди потомков арийцев, пришедших из предгорий Гималаев и расселившихся по Европе и Индии, было три брата – Скиф, Рус и Словен.

Словен поселился в лесу, где протекали реки Эльба, Висла и Дунай. От него и пошли славяне, которых древние историки называли венедами. Согласно их описаниям, славяне были высокого роста, стройные, имели русые волосы. Они выделялись среди других народов ловкостью и смелостью. Поэтому их часто привлекали к участию в войнах в качестве союзников. Славяне в лесах были непобедимы, особенно хорошо они умели устраивать засады.

Славянам не раз приходилось сражаться со своими соседями, они сами не раз совершали военные набеги. Но славяне вообще-то не совершали далеких военных походов. Они предпочитали заниматься земледелием, нежели воевать. Обычно славяне не возражали, если какие-то племена селились среди них. Но затем возникали разногласия, и славяне постепенно уходили подальше от пришельцев.

Однажды внук прямого потомка Словена, великого вождя Вандала, князь Буривой собрал всех славян с запада и с юга и повел их на восток. Там находились малонаселенные земли, реки и пастбища, леса. Славяне постепенно расселились от Балтийского моря до Черного.

Затем предания переходят к деяниям Гостомысла. Дедом легендарного Гостомысла был князь Буривой, который, согласно преданиям, поселился на берегах Балтийского моря, недалеко от озера Ильмень. Здесь находился город Славянск, основанный еще Словеном. Теперь славяне оказались соседями варягов, которые обеспечивали себе достойное существование с помощью войн. Они сначала обложили данью и славян, но Гостомысл прогнал их за море.

Гостомысл долго находился у власти; все соседи при нем признали славян, многих он сам обложил данью.

У Гостомысла родилось трое сыновей и трое дочерей. Сыновья все погибли в боях, и Гостомысл переживал, что славянский народ после его смерти останется без правителя. Но однажды ему приснился сон, будто из живота его средней дочери Умилы выросло большое дерево, которое своими ветвями покрыло всю славянскую землю.

Князь Гостомысл обратился к волхвам и кудесникам с просьбой объяснить свой сон и получил ответ, что сын, который родится у Умилы, будет славянским князем, а его потомки укрепят и прославят всю славянскую землю.

У Умилы родился мальчик, которого назвали Рюриком. Гостомысл созвал князей и старейшин всех славянских племен и велел, чтобы они после его смерти отправились за море к варягам и призвали княжить сына Умилы; последняя была женой одного из потомков Руса, брата Словена. Брак был заключен для укрепления мира между славянами и варягами – русичами.

Гостомысла после смерти сожгли на костре, который сложили на Священном Волотовом поле. Потом на этом месте насыпали высокий холм, который сохранился до наших дней. В народе его называют Гостомысловым холмом.

После смерти Гостомысла между старейшинами и князьями начался спор, кто станет править; Рюрика приглашать они не хотели. В результате начались междоусобные войны, возобновились нападения врагов на государство. Тогда князья вспомнили про наказ Гостомысла и призвали Рюрика на царство.

Славянские князья не все согласились принять Рюрика. Один из внуков Гостомысла, Вадим Храбрый, сам хотел занять княжеский престол. Но Рюрик убил его и стал единовластным князем.

Упоение абсолютом власти, романтизация ее с сильным мистическим оттенком характерна для многих эпох и многих народов. И особенно для их правителей, тех людей, кому судьбой назначено было пригубить из полной чаши этого пряно-хмельного напитка, с которым не сравнимы никакие иные наслаждения в мире.

Подобное упоение переходило вообще все мыслимые границы, когда то, чего так страстно жаждешь, получалось не в наследство-дар, а созидалось при непосредственном (а часть – доминирующем) участии владыки.

Когда получалось все то, о чем мечталось лишь в самых смелых снах, поневоле в голову начинали приходить смелые мысли (которые льстиво-искренне и преданно-горячо подхватывали приближенные), что все происходящее – не случайно, что в этом есть некий высший смысл, который избрал именно тебя из сонма претендентов, дабы вручить тебе, осененному божественными мощью, разумом и предвидением, скипетр великого владыки, призванного управлять многими и многими. Управлять, ибо без этого управления невозможно никакое разумное и творческое деяние в мире, управлять именно тебе, ибо звезды соединили нити твоей судьбы с судьбами державы, и лишь ты можешь дать всем ими желаемое, царя над ними и изливая на них мудрость своего правления.

И это чувство делало все препятствия, встающие на пути, легкопреодолимыми, скучными и неинтересными подробностями обыденности. Или, наоборот, позволяло все обстоятельства использовать в нужном для себя направлении. А если и подчиняться им, то только лишь для скорого восторжествования над ними.

И в этом, без сомнения, наличествует элемент гениальности, ибо лишь подобный человек может выбирать из суммы составляющих единственно верный путь, не искать в тяжелых трудах различные возможности реализации своих планов, а видеть эти возможности – в отличие от остального большинства – видеть их тогда, когда судьбе угодно тебе их показать; увидев, понять, что это – именно шанс, и именно твой. И суметь им воспользоваться.

Так на Руси появились Рюрик и рюриковичи, появился дом Рюрика…

Глава I. Образование государства Рюриковичей

История России, Руси, русских, славян выстраивалась в непрерывную цепочку взлетов и падений, побед и поражений, подвигов и преступлений на просторах Восточно-Европейской равнины, отличающейся холодноватым однообразием. Лето хоть и теплое, но короткое, долгая, холодная зима (снег лежит по несколько месяцев в году); ветры с Ледовитого океана, не встречая преград в виде гор, могут продуть страну холодом насквозь и не только зимой, ветры же с востока также несут зимой обжигающую стужу, летом – испепеляющую сухость зноя. На большей половине территории страны раньше были леса – от непролазных чащоб, вспоминаемых добрым словом лишь при вражеском нашествии, до рощ и дубрав, бывших основными кормильцами человека. Отсюда он брал бревна для дома, охотился, собирал лесные дары, расчищал землю под пашню (сжигал деревья: зола – лучшее удобрение).

Для того чтобы выжить в этих краях, нужно было умение и желание беззаветно трудиться, месяцами в буквальном смысле не разгибая спины, и выжить здесь могли только упорные люди, не падающие духом при каждой неудаче, умеющие радоваться каждому малому подарку природы, будь это лишний солнечный день или грибной дождик, выпавший вовремя, и издавна привыкшие работать, навалясь авралом, действуя споро и быстро, но зачастую без надлежащей тщательности и без большого желания работать качественно, а главное – долго (короткое лето и долгие зимы создавали особый ритм и почерк труда).

Здесь у человека неминуемо должно было развиться доброе отношение к соседу, с которым они попеременно выручали друг друга, дружелюбие и доброта, ибо человек не переставал быть другом, даже если его дом сгорел или урожай побил град – нет, ему следовало помочь, ибо в совместном противостоянии природе они, неродные по крови люди, уже стали братьями, скрепив свое братство общими заботами, общей работой, общим потом во имя своей семьи и своих детей.

Жилье восточных славян. Художник С. В. Иванов

А иногда и общей кровью, ибо земля, где жили наши предки, не была раем для ленивых и беспечных. Нет, это была земля, продуваемая всеми ветрами – и теми, что рождаются высоко в небе, и теми, что начинаются в далекой земле, когда незнакомые тебе люди алчно начинают думать о том, насколько скучно работать и насколько веселее – грабить.

Посмотрев же на карту, легко заметить, что Восточно-Европейская равнина, привольно раскинувшаяся на тысячи и тысячи километров, не прерывается-прикрывается ни морями, ни горами. Внутри огромного предела, ограниченного с севера океаном, с юга – Черным морем и Кавказом, Уральским хребтом на востоке и Карпатами на западе, была, по сути дела, единая бесконечная равнина.

Именно через эту равнину на протяжении веков и веков перемещались бесчисленные народы Европы и Азии, особенно – Азии, бесконечные волны конных племен которой раз за разом шли на запад, то проходя всесжигающей лавой и растворяясь где-то за горизонтом, то оседая на какое-то время, найдя здесь хорошие пастбища и народы, за чей счет можно жить. Ни одно государство Европы не знало такого многовекового давления на свои границы, пожалуй, только Испания, вынужденная в эпоху Средневековья бороться с надвигающейся арабской угрозой.

Постоянная угроза нашествия, смерти, плена, разорения воспитывала особый характер живших здесь людей, пахарей, живших всегда с мечом в одной руке, требовала особых усилий для защиты, когда на многое другое зачастую не хватало ни времени, ни сил, ни средств, особой организации жизни, когда власти подчинялись не из-под палки, а добровольно, зная, что лишь общими усилиями можно сдержать очередное бедствие, наплывающее на границы твоего мира. Но эта же открытость мира на все стороны света облегчала распространение наших предков на новые слабозаселенные территории. Целью их перемещений было не завоевание народов, а поиск новых, лучших земель. Встречаясь на них с местными жителями или с пришельцами иных племен и народов, пращуры начинали жить бок о бок с ними, обучая их всему, что знали сами, и в свою очередь учась у своих новых соседей. Отсюда берут истоки славянская и русская терпимость к иным народам, их дружелюбие, отсутствие желания покорять и властвовать. Именно это позволило слить в едином Древнерусском государстве многие языки и народы и построить Россию – крупнейшее государство мира – как государство многонациональное.

Подобное движение во все стороны, до самого предела, большой воды (будь то Тихий океан, Ледовитый, моря Балтийское и Черное), облегчалось наличием большого количества рек, больших и малых, которые, переплетаясь между собой, образуют единую кровеносную систему того древнего мира, из которого явились мы все. По рекам можно было быстро пересечь гигантские расстояния – от Балтики и Ледовитого океана до Черного и Каспийского морей, до практически всех земель, лежащих между ними. Реки связывали отдельные и зачастую не знающие друг друга древнеславянские племена в единое целое и до середины ХIХ века будут одними из основных средств общения и основным способом перевозки грузов.

Оказавшись там, куда принесло их речное течение, люди осматривались, неторопливо, с умом, ибо приходили сюда надолго, жить и работать. Они попадали в схожие с их старым, вчерашним домом природные и погодные условия – равнина была бесконечна для них. И – привычна, что немаловажно, когда затеваешь жизнь на новом месте.

Не нужно учиться на новых ошибках, каждая из которых может оказаться последней, лучше припомнить старые. Человек начинал заниматься делом во многом схожим с тем, что приходилось ему делать еще недавно, но вдали от этих мест. И поэтому были похожи жилища, организация хозяйства, орудия труда, обычаи и традиции, хотя, конечно, бывали и отличия, особенно в последнем, когда, придя на новое место, древний славянин встречал здесь местного жителя, который, учась всему ему нужному и новому у нашего предка, посвящал его в тонкости местной жизни. Ближних соседей поучить было можно – дальних сложнее: земли предков лежали в стороне от мировых океанских и морских путей.

Единственный океан был под боком – Ледовитый, но из него в те времена плыть было особенно некуда. Черное и Балтийское моря были по большому счету морями внутренними, ибо для выхода из них в океан нужно было миновать своеобразные ворота, находившиеся издавна во владении иных племен. (Через много веков ситуация уже для государства – Руси, России – усложнилась: выходы к доступным доселе морям прочно перешли в руки народов, отнюдь не расположенных к русским чрезмерно дружелюбно. Логика была проста – не можешь торговать сам, торгуй с чужой помощью, что почему-то не всегда выгодно. А наступило уже то время, когда без торговли было не прожить.)

И еще одно, также не улучшавшее ситуации обстоятельство – если многие европейские племена и народы были в зоне воздействия древних цивилизаций, то племена, в дальнейшем создававшие государства на территории Восточной равнины, варились в собственном котле и пользовались лишь своей, да случайно услышанной мудростью. А мудрость эта доходила не только с запада и юга, но, бывало, и с непредсказуемого и опасного востока – ибо через равнину проходила весомая часть Великого шелкового пути из загадочного Китая на Запад. Мудрость знания и знание мира неторопливо двигались в переметных сумках бесстрашных торговцев.

Это знание жадно и бестрепетно усваивалось нашими предками, сидевшими на своей родине подобно напряженному соколу, готовому и к отдыху, и к битве, внешне, может быть, и расслабленному, но беспечному – иногда лишь слегка напрягающему когти при порывах ветра и бесстрашно глядящему прямо на солнце. Этот сокол и станет потом любимым знаком древнерусских князей, родовой памятью помнящих, что лишь таковыми могли быть их предки.

Из глубины веков шла вера в добрые и злые силы природы, вера в то, что люди не одиноки в этом мире, но окружены теми, к кому можно обратиться за помощью в трудную минуту, и, естественно (жизнь учила этому прежде всего), теми, кому нужно противостоять с крайним напряжением всех душевных, а иногда и физических сил. Эта вера, эти верования шли из глубины веков, от первых людей, бродивших по необъятным просторам земли и пытавшихся понять окружающий их беспредельный мир. Новые символы-мысли возникшие в результате новых обстоятельств не отбрасывали старое, но включали в единое целое. Так мир потусторонний, невидимый небесный все более и более обживался. Там, по мыслям человека, начинала происходить своя сложная жизнь с привязанностями и причудами, взаимоотношением и взаимовлиянием, со своей иерархией.

Человек старался защититься и предохраниться от всех опасностей и сложностей мира, с которым ему приходилось сталкиваться. Так что еще ко временам палеолита и мезолита относятся заговоры против сил чудовищ, заговоры от зла упырей-вампиров, поклонение берегиням, призванным, как это ясно следует из наименования высшей силы, защитить и оберечь. Культ медвежьей лапы, богатыря Медвежье Ушко, образ получеловека-полумедведя – для славян, питомцев леса, это не удивительно. До сегодняшнего дня доживет прозвище медведя – «хозяин». Сохранились в племенной памяти и образы богатырей, одетых в шкуры, и то, как опоясывали огнем некое хоботистое чудовище, – охотников древности и объекта их охоты, может быть, мамонта.

Поклонялись древнейшие и древние славяне богу Роду и рожаницам (поначалу Хозяйкам Мира, Небесным Хозяйкам, которые порождают всех животных, рыб и птиц, необходимых человеку для охоты, и, стало быть, жизни). Позднее, когда для праславян главным делом становится не охота, а земледелие, то Хозяйки – мать и дочь – станут покровительницами урожая, дарительницами своевременно нужного зерну для роста дождя. Тогда же рождается и вера в главное женское божество, олицетворяющее общую силу рождающей земли, прародительницу всего живого – прежде всего членов самого племени (от времен палеолита доходит образ Великой Матери охотников), и мать сыру землю, которая в силу этого становится главной покровительницей урожаев.

Зооморфный славянский оберег

У славян всегда почетное место занимала богиня Макошь – мать урожая. Рожаниц же, часто изображаемых в виде лосих (у древних славян созвездия Большая и Малая Медведица именовались Лосихой и ее теленком), звали старшую Лада, а ее дочь – Леля. Они были связаны прежде всего с весенне-летним пробуждением природы.

Позднее, когда на смену первобытному и первоначальному матриархату (общественной организации, где главенствовали женщины: женщины были главными собирателями плодов дикой природы, берегли огонь, вели основное хозяйство в племени, дети поначалу были лишь детьми матери и всех мужчин рода, который также определялся по потомкам и предкам – женщинам) приходит патриархат (люди стали больше получать от природы, роль охотников, пастухов, землепашцев резко возросла, отцы захотели передавать созданное имущество прежде всего своим детям, а не всему роду), то возрастает и роль бога Рода, небесного бога, пребывающего в воздухе и вдувающего жизнь во все живое.

Рядом с Родом, возможно сливаясь с ним, но отличаясь лишь по имени, находится Святовит (свет и жизнь). Тут же и небесный бог Сварог и сын его Сварожич-огонь, второй его сын – Даждьбог, бог солнца и света, податель благ. Главными богами (слово-понятие «бог» пришло от скифов, до этого верховных существ славяне называли «дый», «див» – как варианты единого индоевропейского языка. Со скифами связана замена древнего наименования Сварога Стрибогом, который в дальнейшем будет считаться повелителем ветров, появление его сына Даждьбога и почти его синоним, чисто иранскозвучащий Хорст, бог светила солнца) становятся боги-мужчины, так же как в роде, в племени главную роль занимают основные добытчики и защитники – мужчины.

Последним из богов в мир славян пришел Перун – бог грозы и молнии, покровитель воинов и князей. Сословие воинов-дружинников возникнет гораздо позже охотников, пахарей, скотоводов. Для этого нужно было определенное развитие общества, способного содержать и прокормить нелегкий для себя груз – многих молодых, здоровых и не работающих на племя мужчин. И таковых становилось больше и больше, если опасность для племени со стороны соседей была близка и конкретна.

Постоянное давление Степи обеспечит рост влияния Перуна. Да и сами члены этого сословия были не прочь прибрать к рукам дополнительные привилегии и власть – благо они были реальной силой. С их усилением возрастает и значение дружинного бога Перуна. Незадолго до создания единого Русского государства культ Перуна стал государственной религией державы и еще целых два века (IX–X вв.) будет ей оставаться.

В это время князья Руси способствуют укреплению языческой религии во всей ее сложности и блеске. Происходит возрождение даже начавших отмирать обрядов и верований. Язычество из естественных попыток объяснить мир и войти с ним в гармонию, становится почти обязательным взглядом на мир. Объясняется это более настойчивыми попытками окружающих народов привнести свою веру на Русь. Верхушка Хазарии исповедовала иудаизм, арабы-мусульмане все укрупняли и укрупняли свое государство, которое вскоре станет одним из величайших в мире, расширяясь во все стороны, в том числе и на север. Византийская империя – православная – то воевала, то торговала со славянами.

Все более крепли на западе Европы католические государства. Такое резкое противопоставление язычества монотеистическим религиям (т. е. таким, где единый бог – создатель и регулятор всех проявлений жизни и космоса, природы, и человека) периодически вступало в противоречие с вполне понятным желанием властителей опереться в своем правлении и на неземную власть. Но язычество – это прежде всего вера в силы природы и надежда приспособить их к конкретным ежедневным нуждам, стержнем которого была заклинательная магия, направленная на облегчение главного занятия человека на земле – земледелия. Более же поздние монотеистические религии уже были способны построить на основе своих главных положений более жесткую систему взаимоотношений между правителем и его подданными, объявляя всякую власть священной.

Может быть, отсюда и идет периодическое желание князей славян принять новую веру, призванную подкрепить власть. А может быть, им с высоты положения было видно дальше и лучше других? Во всяком случае некий князь руссов крестится в Суроже, расположенном на юго-восточном берегу Крыма, в 790 году н. э., новгородский князь Бравлин в Амастриде в 842 году, киевские князья Аскольд и Дир – в 860 году, княгиня Ольга – в 957 году (все трое – в Константинополе), князь Владимир крестится в 988 году.

Именно с этой даты берет свое начало крещение Руси. Как и большинство князей, крестившихся до него, Владимир принял этот обряд по византийскому православному образцу – слишком тесно, не в пример с другими государствами и народами, Русь была связана с Византией. Но, думается, сыграли свою роль и отличие одной веры от другой, даже внутри первоначально единого христианства.

Крещение князя Владимира. Художник В.М. Васнецов

К этому времени уже было явственно заметно, что католическое римское христианство было для Руси по идеологическим и психологическим мотивам дальше, нежели православие.

Католицизм был менее озабочен поисками внутреннего единства, более сосредотачиваясь на делах политических. Недаром православные первосвященники никогда не претендовали на светскую власть, в отличие от римских пап, видящих в этом одну из своих главных задач на протяжении многих веков. Для православия соединяющей силой земного и небесного порядков была власть светского владыки, для католичества – духовного. Своеобразие бытия древних славян не предусматривало иного вождя, кроме государя-полководца, объединяющего усилия общинников.

В этом же контексте, возможно, стоит рассматривать и признание непогрешимости папы в делах веры в католицизме, и большая внутренняя свобода православия, выражавшая свое учение не посредством посланий одного человека – папы – но вселенских соборов, на которых право голоса, хоть и совещательного, имели и низшие церковные чины, и миряне. Вечевая общинная традиция далеких эпох военной демократии могла найти здесь большее воплощение для славян, привыкших многие самые важные вопросы жизни решать сообща.

Именно православие, принятое Русью, через поколения и поколения придает своеобразие тем чертам русского характера, изначально сформированного природой и географическими особенностями жизни, который ныне легко отличают во всем мире.

Именно этот характер позволит Руси, задавленной на долгие века чужеземным игом, все же встать в полный рост, поднять свои города и пашни из пепла и в считаные века на глазах неприятно удивленной Европы и иных государств создать великую империю…

Упоминавшиеся ранее 790, 842, 860 годы, как годы крещения отдельных русских князей, кроме того – и прежде всего – годы-этапы активизации восточнославянских племен, их попытка и стремление посмотреть мир и себя показать. Кроме этих дат-вех, скупые строки различных летописей зафиксировали еще несколько дат: в 813 году славяне осуществляют поход на остров Эгину в Эгейском море, а в 839 году посольство восточных славян прибывает к императору Византии в Константинополь и германскому императору в Ингельгейм. Кроме войн и дипломатии способом общения с миром всегда была торговля – к началу IX века купцы из славянских земель наведывались не только в Константинополь, но и в земли хазар, и в Багдад, и в Раффельштедт: Европа и Азия были им равно доступны, интересны и нужны.

Здесь стоит отметить, что и на Западе, и на Востоке знали славян как народ «росов», «русов», а тем не менее такого племени среди славян нет. В IX–X веках в верховьях Днепра, Волги и Западной Двины живет племя кривичей (часть которых, поселившись по течению реки Полоты, стала называться полочанами). На озере Ильмень и на Волхове живут славяне, между Припятью и Березиной – дреговичи, между Сожью и Ипутью – родимичи; по Десне, Сейму и Суле – северяне, по Оке, начиная от ее верховья, – вятичи (именно здесь, на земле вятичей, спустя десятилетия возникнет сначала поселение, а затем и город Москва, по обеим берегам Днепра, в среднем его течении – поляне, по течению Тетерева и Ужа – древляне. Рядом жили их соседи, тоже славяне: на Волыни – дулебы (волыняне, или бужане), по склонам Карпатских гор – хорваты, а уличи и тиверцы – от Побужья и низовьев Днепра до устья Дуная.

Все же источники недвусмысленно указывают на восточнославянских «русов» применительно к данным событиям. Правда, есть и еще масса упоминаний о каких-то других «русах», живущих в Европе – на Балтике, в Прикарпатье, Приазовье, Прикаспии, в Подунавье и в некоторых других местах, но везде тех, где некогда жили древние славяне, еще с древних времен выбравшие красный цвет в качестве боевого. Недаром «русый» первоначально означал багряный, т. е. красный; красные щиты отмечают у славянских воинов все неприятели, а все названия Руси, упоминаемые в западноевропейских хрониках, объясняются из разных языков, но означают одно и то же – «красный», «рыжий».

Стоит также отметить, что когда древнерусский летописец в скором времени поведет рассказ о создании государства Киевская Русь, то там будет идти речь о слиянии двух главных политических центров восточных славян. В Новгороде во главе этого процесса будут стоять приглашенные с берегов Южной Балтики, с тех земель, откуда некогда часть славян ушла к Ильменю, варяги, в Киеве – поляне. И тех и других летописец называет наряду с собственным племенем еще и «русью». И только их.

Славяне на Днепре. Художник Н.К. Рерих

В этом контексте может быть интересно и отметить, что поляне – это предки тех славян, что долгое время жили под властью скифов и в дальнейшем принимали одними из первых все удары Степи. А приглашенные варяги жили на западе, среди все более усиливающихся чуждых им по происхождению племен. Не является ли в этом случае понятие «рус» самоназванием славянских племен, живущих среди чужих языков и народов, – для большего противопоставления себя всем окружающим и для большего подчеркивания своих корней? Изначальным обозначением понятий «мы», «люди», не особенно нужным тем, кто проживал в родственном окружении? Действительно, какой смысл каждый день называть себя русским русскому же соседу – он и так это знает, он сам такой, а вот географическая привязка (современные – москвич, костромич, туляк) нужна ему в повседневной жизни больше – так и в названиях восточнославянских племен больше привязок к местности, чем объяснений происхождения. А вот если ты попал куда-нибудь в Африку – там ты уже не подольчанин, но русский. Может быть, это объясняет схождение термина «рус» из совершенно двух различных географических пунктов, разделенных тысячами километров – с Южной Балтики и Среднего Поднепровья?

К этому времени, к моменту образования единого государства Киевская Русь, восточные славяне прошли большой и сложный путь в своем развитии – некогда свободные охотники стали оседлыми земледельцами, среди которых в результате ума, воли, энергии, храбрости, силы, удачи выделился правящий слой – прежде всего вожди родов и племен и их ближайшее военное окружение. В их руках сосредоточились основная власть и основные богатства общины территориальной, ибо почти постоянно вынужденные искать спасения от степняков славяне периодически уходили с плодородных, но опасных земель в более глухие, лесистые, но безопасные места и там смешивались с местным населением, потом – иногда – возвращались на старые земли, и здесь происходило новое смешение (то, что к этому времени у славян преобладает территориальная, а не кровнородственная община, видно и из тех же названий племен, в то время как у большинства европейских и азиатских народов племена прозваны по языковому, родовому признаку).

В результате связи между родственниками-кровниками разрывались, начинались налаживаться связи между соседями. У славян это произошло раньше и прочнее, у иных народов – позже и не в такой мере, хотя община, основанная не на общем родстве, а на общей территории, более свойственна земледельческим народам.

Подобная община больше способствует образованию государства (у славян земля и власть обозначается одним и тем же словом). И поначалу помогала простому человеку приспособиться к этой власти, ибо между ним и правителем стояло то, что долго еще будут называть «мир» – община, которую нельзя было ни отменить, ни переступить через нее, ибо на ней, ее труде держалось все государство. Но со временем она же станет тормозом развития общества, не желая принимать то новое, что может привести к ее разрушению.

Почти все славянские племена жили к IX–X веках подобными общинами. Это легко прослеживается по ряду признаков. Как правило, принадлежность человека к определенному племени, обществу, цивилизации в древности определялась по нескольким критериям, важнейшими из которых, без сомнения, могут считаться – помимо происхождения и языка – религия, обряды погребения и брачные обряды. И это вполне объяснимо, ибо они, если разобраться, затрагивают важнейшие стороны жизни любого человека – как древнего, так и современного.

Отношение к высшим существам, взаимоотношения этих существ и человека, группы людей; вечная жизнь человека после его смерти (ибо каждая религия предусматривает для своих последователей иную, нематериальную, бесконечную жизнь – обитание не на земле, но в других сферах), отсюда все вопросы, связанные с похоронами, являются для человека важнейшими, так как от их правильного исполнения зависит его будущее существование: будет ли он мучиться, прозябать или наслаждаться. Поскольку же существование после смерти религия обещала гораздо более долгое, чем сама жизнь, то зачастую вся жизнь и состояла из подготовки человека к моменту смерти, с тем чтобы наиболее правильно выполнить все ритуалы. Брак же, отношение мужа и жены, детей и родителей, как вопросы, связанные с продолжением рода, также был в числе важнейших для жизни людей. Брачные обряды показывали, какую форму совместного проживания выбирают люди, но так как всеми поступками людей, по их мнению, управляли высшие существа, то люди, решая вопросы возобновления своего племени, следовали определенным советам своих покровителей. Боги были заинтересованы в существовании конкретного племени, поскольку его члены поклонялись этому конкретному божеству, приносили ему жертвы и поэтому строго следили, чтобы люди строго исполняли все обряды, необходимые для продления их жизни, наказывая отступников. Так что брачные обычаи – это тоже некий договор между людьми и высшими существами, а подобные договоры надлежало соблюдать.

Религиозных символов и изображений высших покровителей до наших дней дошло очень мало, особенно с древних времен: первое время люди не могли, да и не осмеливались изображать своих богов. В дальнейшем же эти изображения были почитаемы, а потому редки. Жили же люди, женились, умирали везде, поэтому ученые-археологи, объясняющие историческое прошлое по раскопанным в наши дни остаткам жилищ, различным предметам – оружию, домашней утвари, одежде – прежде всего в своей работе обращают внимание на могилы и особенности жилищ древних людей: как хоронили и какими семьями жили. Ответив на эти вопросы, можно сказать, какая религия была у этого племени, этого народа. Изучив же останки человека, воссоздав по скелету его облик, можно узнать, к какой расе и к какому типу племен он принадлежал.

Именно так ученые исследовали ту территорию, где могли впервые появиться славяне, где могло родиться и в дальнейшем родилось Древнерусское государство, и определили, насколько глубоко в прошлое уходит корнями наша славянская история и кто стоял у истоков создания государства, во многие времена бывшего одним из самых больших в мире. Дополнением к археологическим раскопкам жилищ и могил, антропологическому изучению останков древних людей послужила письменная история, весомым, но лишь дополнением, ибо она родилась значительно позже начала событий и могла лишь записывать устные предания, которые, твердо помня названия племен – самое главное, с их точки зрения, зачастую переносили происшедшие события во времени и пространстве: поколение за поколением, повторяя эти предания, кое-что забывали, желая восстановить, добавляли от себя, и так века за веками понемногу менялся смысл, оставляя в неприкосновенности суть. Что некое племя, родоначальник ныне существующего, жило некогда, было бесстрашно и удачливо и завещало своим потомкам нести свою кровь, свою веру в грядущее…

Идолы. Эскиз. Художник Н.К. Рерих

Эта письменная история дала нам наименования всех тех племен, усилием которых и родилась Русь, привычное к тому времени название для всех стран на Востоке и Западе. Ибо это уже была история близкая. Летописи же и подтвердили, что поляне-русь, славянского рода, отличались от иных прочих племен.

Во многом, но не в главном – язык один и племя одно. Так, у иных славян была малая семья, свидетельствующая о главенстве общины территориальной – семья из родителей и детей в состоянии прокормить себя на земле. Было у них и многоженство, при котором, однако, жена не была в полном подчинении у мужа.

Основным методом захоронения было сожжение умершего.

Такого же обычая придерживались и варяги-русь. У полян-руси же все было иначе – они жили большими семьями при кровнородственной общине, имели одну жену и своих покойников хоронили в земле. Кажется, что совсем иной народ. Но точно такие же русы-варяги все делают по-славянски, за плечами же полян, не забудем, предки – скифы-пахари. Приняв власть скифов, славяне – предки полян – примут и их образ жизни, хотя те же кочевники-скотоводы также не чужды многоженству. Тут может быть иное: кровнородственная община полян – не подражание скифам-кочевникам, а попытка не растерять свою самобытность под властью скифских царей, отсюда же и обычай иметь одну жену.

Похоронный же обряд сродни и древнеславянскому, но более тяготеет к кочевникам: в степи достаточно сложно сжигать умерших сородичей – деревьев можно и не напастись.

Ко времени основания Руси подобные процессы происходили во всей Европе – Северной, Центральной, Восточной.

Схожие пути исторического развития многих племен и народов, которые, как и славяне в свое время, выделились из единой индоевропейской общности, определили почти одновременность образования государств у многих народов. Так, в первой половине IX века создается Великоморавское княжество, в середине этого же столетия идет объединение польских племен вокруг двух центров – княжеств вислян и полян (аналогичных восточнославянским Киеву и Новгороду), что во второй половине X века завершится созданием древнепольского государства. В девятом же веке складывается государственность в Хорватии и появляется объединенное англосаксонское королевство – Англия. На рубеже этого и следующего столетий возникнет Чешское княжество, а в следующем, Х веке, – Датское королевство.

Бой славян со скифами. Художник В.М. Васнецов

В эти же годы – в середине IX века – киевские князья Аскольд и Дир, кроме Византии, ходившие походами на Южный Каспий и в дунайскую Болгарию, начинают борьбу с появившимися впервые из восточных степей печенегами. И именуются, также как и их могущественные восточные соседи, каганами, что ни в коей мере не оспаривалось весьма болезненно относящимися к титулатуре соседями. Другие же славяне – с Балтики, с острова Рюген, где было также весьма мощное государственное образование, – имели столь же бесспорно признаваемых всей Европой своих королей. В дальнейшем, после создания Киевской Руси, ее князья всегда будут именоваться согласно западной титулатуре «королями», польские же князья – лишь «герцогами». Каждому воздавалось по заслугам предков и делам его.

Считается, что государство (это понятие включает в себя организацию власти и управление, организацию самого общества, объединение рядом и совместно проживающего населения-народа), как общественная структура, может быть привнесено извне конкретного общества – но тогда оно вряд ли будет прочно, ибо те, кого покорили, естественно, попытаются от подобной опеки избавиться.

Но бывает, что подобная власть порождается внутри самого народного организма, и тогда она будет несравненно более крепка и прочна: это как если веточка на стволе растет из образовавшейся здесь же, на стволе, почки – она дает потом настоящую мощь, тень и защиту самому стволу. Если же к дереву привить черенок, то вырастет ли из него побег, каков он будет и не засохнет ли вообще, сказать сложно.

В Западной Европе в большинстве случаев (и в результате долговременного влияния на ее жизнь Римской империи) государства основывались в результате перемещений-завоеваний различных народов или резкого усиления отдельных родов внутри какого-то племени-победителя. Русь тоже возникнет, по сути дела, из-за усиления влияния и роли двух своих племен – варягов и полян, но она возникнет не в момент общего успеха, а в момент-эпоху общей нужды в этом государстве – из-за внешней опасности с Востока и Юга. Особость власти киевских князей от иных властителей Европы будет видна и в том, что русские князья никогда не будут жить в укрепленных замках, подобных крепостям различных баронов и графов (которые защищали не только от внешнего врага – правда, такого же барона, грозившего не истреблением всего живого, как часто обещала Степь, но лишь выкупом, – но и от своих собственных подданных).

Власть же на Руси не боялась народа – они были здесь своими, природными князьями, защитниками и судьями, князьями по древнему обычаю, придуманному далекими предками живущих, дабы как-то упорядочить и решить хитросплетения все усложняющейся жизни, чтобы было кому защитить народ, который по своему природному естеству любит не воевать, а работать.

Посаженный на власть по обычаю, князь и правил по обычаю, который весьма четко и недвусмысленно определял, где власти есть нужда вмешиваться, а где – нет: владение князя вверенной ему землей не означало, что здесь – его собственность, и здесь – он господин. Скорее, это было формой обязанности, хоть и почетной, и доходной. Обязанности – от слов обязан, долг. Они были призваны следить за порядком и безопасностью, остальная же жизнь шла своим устоявшимся обычаем. Если сравнить общество с величавым зданием, то князь – это кровельщик, призванный следить, чтобы не прохудилась крыша и дождь не попал внутрь хором, должный вызолотить ее – чтобы все видели, что дом прочен и богат, а если нужно – прогнать докучливых ворон и галок, чтобы и они запомнили, и товаркам рассказали: здесь хозяева строгие, нахрапом не возьмешь, хотя, если попросить, то могут и накормить по доброте души. Так будет во времена Киевской Руси – до самого татаро-монгольского потопа. Так было и до ее образования – в веке и десятилетия, предшествующие ее созданию: князьям было поручено общинным миром следить, чтобы земля, их племя процветало, а люди им за умелое и преданное служение оказывали поддержку и почет.

Первым конкретным шагом, приведшим через считаные годы к образованию Русского государства, явилось приглашение новгородцев к себе трех братьев-варягов с Балтики – Рюрика, Синеуса и Трувора. Издавна связанная со славянами Южной Балтики, поскольку в значительной степени была и создана выходцами оттуда, Новгородская земля никогда не прерывала с ними связи и даже платила им дань, как в дальнейшем будут платить поморяне, будущие архангелогородцы, дань-выход самому Новгороду. Даже не дань, а определенный денежный взнос, уплатив который любой человек, поселение, род имели права требовать защиты в случае необходимости и справедливого суда. И который шел на содержание войска и аппарата управления, выгодного и нужного всем, считавшим себя единым народом-племенем, независимо от того, насколько далеко оно живет от князя.

Новгородцы всегда придерживались этого старого обычая. Но в конце 50-х годов IX века, почувствовав свою силу, они, как подросший, но еще не набравшийся достаточно ума сын взбрыкивает против отца, также решили прожить своим умом. И очередную дань-взнос варягам не дали. Те ушли, но Новгородская земля вскоре перессорилась и со своими ближайшими соседями и переругалась внутри себя: все-таки долгая привычка при необходимости обратиться к третьей стороне, равно стоящей на страже справедливости и безопасности, для всех так просто, в один день, не изживается.

Поругавшись, остыли, собрались и стали решать – как же быть и жить дальше. И порешили, что отныне нечего полагаться на далеких защитников-судей. Долго на них полагались, но теперь земля их велика и обильна, и, стало быть, пора заводить и здесь такой же порядок, как у их старших братьев на Балтике. Кого поставить над собой для общего блага, спора не было – конечно тех, кто уже такой опыт имеет, дабы не учился он науке власти за их счет. Так, в 862 году в Новгородскую землю приехали трое варяжских правителей, три брата от корня Гостомысла, старшим из которых был Рюрик, чтобы отныне править-направлять землю Новгородскую, защищать ее – в том числе и от самой себя, когда она, буйная нравом, захочет решить спор не обычаем, но силой.

В самом начале своего владения-служения земле Рюрик сел в Ладоге, земле славян, посадив Синеуса в землях веси на Белоозере, а Трувора – у кривичей в Изборске. Их опыт в науке правления, их дружины, приведенные с собой и набранные из достойнейших уже здесь, на месте, стали залогом спокойствия и процветания северных племен, в том числе и не только славянских.

Призвание варягов. Художник В.М. Васнецов

Главное тут было иное – они приняли все славянскую правду, славянский обычай жить по уму и по сердцу, не искать особливо трепетными руками чужого, стойко защищать свое, кровное.

Работать и жить сообща на благо всех, сеять хлеб, бить зверя и птицу, развивать ремесла. На это последнее особенно обращал внимание славян Рюрик с братьями – городов было еще здесь пока мало, искусные в ремесле люди зачастую работали лишь в свободное от других хозяйственных дел время, в то время как на родине братьев-варягов и у южных славян были уже многие искусные мастеровые. Рюрик велел-советовал рубить по землям племен малые городки, дабы, живя там, самые рукодельные снабжали бы не только себя, но и окружающие эти грады трудом своего мастерства.

Пройдут десятилетия, и слава ильменцев-ремесленников будет греметь далеко за пределами Новгорода, собирая здесь купцов со всех известных и не совсем ведомых стран мира.

Креп Север, все более становясь вровень с Киевом, князей и дружину которых опасались и уважали уже многие, мастеровитостью которого восхищались и завидовали. Каждый начинал кичиться своей значимостью у славянских племен, желать первого места среди всех. Но многие племена не желали видеть над собой иной власти, кроме власти своих князей-старейшин. Да, честь и хвала Киеву, держащему юг, и Новгородской земле Рюрика (вскоре после его приезда с братьями те умрут один за другим, и Рюрик станет властной рукой держать один все северные племена. Все более властной, когда часть новгородцев, недовольная его делами – такие всегда есть, всем не угодишь, – предложит ему вернуться домой, новый князь, выбранный землей, даст им скорый и жестокий ответ. Ибо хотели этого не все, но лишь малое количество – он же обещал защищать всех и защитить не только от внешнего ворога, но и от внутреннего – усобиц), оберегающему мир в начале славянского пути из варяг в греки, но со своими делами они разберутся сами, без них.

Так, Полоцк западных кривичей, послуживший яблоком раздора между Новгородом и Киевом, поводом-проверкой сил целой войны лишь при правнуке Рюрика – Владимире, войдет в состав долгие годы к тому времени существовавшего единого государства – Киевской Руси. Воистину, двум медведям тесно в одной берлоге, а аппетит приходит во время еды. Званный завести порядок на севере, Рюрик ныне хотел дать его всем рядом живущим славянским племенам. Киев же ревновал, видя в своей старине и славе право на подобный дар, но – с юга. И каждый не хотел большой войны, хотя душа постоянно кипела, однако не было такого обычая. Его время еще не настало.

Неизвестно, сколько было у Рюрика жён и детей. Летописи сообщают только об одном сыне – Игоре. По Иоакимовской летописи, Рюрик имел несколько жён, одной из них и матерью Игоря была «урманская» (то есть норвежская) княжна, норманнская королевна Ефанда, ставшая древнерусской княгиней. Кроме Игоря, у Рюрика, возможно, были и другие дети, поскольку в русско-византийском договоре 944 года упомянуты племянники Игоря – Игорь и Акун. Есть версия, что Игорь Младший был от сына Рюрика, а Акун – от дочери. Братом Ефанды был Олег Вещий, всегдашний ближайший сподвижник Рюрика. Именно ему был доверен маленький Игорь, сын Рюрика. Как позднее Владимира воспитает Добрыня, дядя по матери, по многим древним канонам-обычаям находившийся к ребенку ближе, чем отец.

Посреди своего великого дела – собирания Севера – Рюрик умрет в 879 году, оставив на руках брата жены и своего ближайшего воеводы Олега своего малолетнего сына Игоря. Малолетнего, ибо за множеством дел, что свалились на него по приезде в Ильменскую землю, за их тяжестью все недосуг ему было обзаводиться семейством. Так и протянул – оставив сиротой ныне совсем малого отрока. Хорошо, хоть есть Олег – хоть и не молод, но крепок и кряжист, как дуб, опытен и умен, умен не как все, а как жрецы-волхвы, постигающие за внешней стороной события-предмета его суть. Такой будет добрым учителем сыну в науке властвования, сделает из него хорошего правителя, преемника отца.

Умирая, Рюрик не думал уже о Киеве, в мыслях видя сына лишь властителем Новгородчины – ибо был уверен, что после его смерти никто не сможет вместо него наложить на юг руку власти с севера.

Равно был он уверен и в том, что, когда Игорь войдет в возраст, Олег передаст ему престол – таков обычай: дядья по матери пекутся о племянниках, защищая их от притязаний дядей с другой руки – братьев отца. Но иначе думал сам Олег. Может быть, не сразу по смерти Рюрика, но уже вскоре. Выспрашивая купцов славянского рода и прочих племен, приезжавших постоянно с юга на север, некоторым вновь уезжающим в сторону Киева давая тайные наказы порасспрашивать тамошних жителей, он тонким своим разумом осмысливал услышанное и все более и более приходил к одной, первоначально его самого испугавшей мысли, – объединение Новгорода и Киева возможно. И может оно произойти под его властью.

Ибо время громкой славы Аскольда и Дира, некогда избавивших полян от хазарской дани и грозивших Царьграду (до сих пор лишь греческие купцы, приезжавшие к нему, с внутренним содроганием вспоминали 860 год – когда вдоль стен притихшего Константинополя русы несли на вытянутых руках своих товарищей, грозивших грекам обнаженными мечами, иные, и славянские – о сем молчали) прошло.

Дань-выкуп от греков поступала все более скудная и не каждый год. Поляне, освободившись от зависимости Хазарии, не помогли – не захотели, не было сил? – своим соседям: северянам да радимичам. Князья же с избранной дружиной, приняв иную веру, все более спокойным взором смотрели на Киев, находя утешение сердцу в основном в разговорах друг с другом и в чтении книг, рассказывающих о чужих, неславянских богах.

Три года он сидел так на новгородском престоле, воспитывал племянника, правил по закону и обычаю землей, слушал и думал.

Пока не решил однажды – пора. Пришло то время, когда удается все. Главное – понять, когда оно придет. И не пропустить этого уже никогда не повторимого мига.

Олег, решившись на борьбу с Киевом, как опытный воин, знал, что единственный залог успеха – это быстрота. Собрав большое войско из постоянно приезжавших сначала к Рюрику, а потом и к нему варягов, набрал охотников из новгородских славян, кривичей, чуди и мери – тоже уже почти славян – и скоро двинулся на юг.

По пути сажает своих наместников у восточных кривичей в Гнездове (Смоленске) и в Любече (у северян) и продолжает свое стремительное речное движение к югу. Настолько стремительное, что Киев так ничего и не узнал до самого прихода Олега под его стены – его войско обгоняло гонцов кривичей и любечан, торопившихся с горькой вестью к Аскольду и Диру.

При подходе к городу Олег большой части войска велел отстать так, чтобы их не было заметно с берега, но быть готовым мгновенно двинуться на помощь передовому отряду, как только раздастся условный сигнал. Сам же с несколькими ладьями смело приблизился к берегу. День обычного торга не предвещал никаких неожиданностей, поэтому стража спокойно отнеслась к небольшой флотилии (большинство воинов спряталось внутри судов, оставив только несколько человек – стражей ладьи). Олег, богато одетый, сошел с несколькими своими людьми на берег и объявил подошедшим к нему представителям торга, что он – купец, едущий в Византию по поручению князя Олега и у него есть для киевских князей ценный и тайный подарок, не предназначенный для чужих глаз. Те, ни о чем не подозревая, передали услышанное князьям.

И когда князья вышли к ладьям с малой почетной стражей, то их внезапно окружили выскочившие с кораблей Олеговы люди.

Позднее летописцы напишут, что Олег обличит Аскольда и Дира, что они-де не княжеского рода, в отличие от него, Олега и Игоря, сына Рюрика, которого он им покажет, держа на руках. Но это будет позднее. В скоротечном бою с опытными воинами нет времени на разговоры, как нет в нем места и ребенку. Киевляне все были людьми опытными в боевых искусствах и заводить с ними речи до сечи – заранее проиграть все. Нет, их порубили сразу. Как сразу же был подан сигнал боевым рогом остальному войску. И вскоре против толпы гневных киевлян, среди которых редким вкраплением виднелись дружинники, стояла монолитная стальная стена северных воинов. Вот тогда наступило время речей. Никто не думал – ни свои, ни пока чужие – что человек может быть столь искусен в речи. Таких называют златоустами. Олег сказал все, что слышал сам и о чем думал последние три года. И победил – Киев его простил и принял, признал и наградил, поставив над собой. За что получил тут же от Олега звание-прозвище «мать городам русским».

Убийство Аскольда и Дира Олегом. Художник К.В. Лебедев

Сам же он стал князем, и не простым, а великим всей бескрайней державы – от Балтики до моря Черного, всего Древнерусского государства. Бывшая земля Рюрика отныне лишь была в нем одним из уделов, поэтому и будет править-княжить Олег не до взросления племянника, а до тех пор, пока сам не устанет от бремени власти, бремени основателя и созидателя великого государства.

На следующий год Олег, выполняя обещание принявшей его Киевской земле, идет походом на древлян, враждовавших с полянами за первенство на юге восточнославянского мира, и покоряет их, присоединив к Киеву. В 883–884 годах он присоединит племена северян и радимичей к своей стремительно расширяющейся державе. Платившие дань хазарам-степнякам те, в отличие от древлян, почти не окажут никакого сопротивления, отныне став данниками Киевской Руси.

Это, естественно, не понравилось Хазарии, бросившей против славянского войска свои конные лавы, которые будут разбиты. В последующие годы наступил черед покориться Киеву и Олегу дулебам, хорватам и тиверцам.

На рубеже веков военное счастье ненадолго изменит ему – продвигавшиеся на запад по Причерноморью кочевники-венгры разобьют его войско, привыкшее к победам. Славяне запрутся в Киеве, который неприятелю, несмотря на усиленную осаду, взять не удастся – все поймут, наконец, меру опасности и необходимость общего ей противодействия. Да и степняки, положив под стенами города многих и многих, также остынут, и охотно пойдут на мир с Русью, понимая: что удалось раз, может и не получиться дважды, иметь же за спиной врага хуже, чем доброго союзника. Мир между племенами просуществует около двух веков, во многом влияя на здешнюю политику.

Олег, как умный правитель, понимал, что слабости и поражения вождя быстрее всего забываются, перечеркнутые его же победами. Необходимость победоносной кампании была, всегдашний противник – Византия – тоже. Был и повод – после поражения Олега империя, в начале века пойдя на территориальные уступки усилившемуся Болгарскому царству, испытывая усиливающееся давление арабов, пережив мятеж знати, что все вместе весомо подрывало ее финансы, решила прекратить платить Киеву дань, которую до сей поры Олег брал своевременно и жестко.

Был и союзник – болгары, когда представилась возможность, не отказывались помочь желающим потрепать Византию. Сейчас за ними была сила, а значит – и возможность. Они обещали пропустить русское войско по своей земле, и в 907 году Олег во главе многих тысяч воинов двинул свое войско по Болгарии к Константинополю.

Туда же устремились и многие русские ладьи, также несущие тысячи и тысячи вооруженных славян.

Столица Византии раскинулась по обе стороны залива Золотой Рог, перерезавший город и уходивший далее – за стены. Стены Царьграда со стороны Босфора и с напольной стороны были высоки и, по сути дела, неприступны, однако со стороны внутренней гавани все было совсем по-другому. Здесь город надеялся только на массивные цепи, лежащие в дни мира на морском дне, а в трудное время вытягиваемые с его дна и при помощи башен по обе стороны Рога перекрывавшие в него вход. Иными словами, гавань не поражала неприступностью укреплений. Олег, как и многие другие, не видя возможности преодолеть эти цепи, решил ударить с внутренней стороны залива, для чего предстояло перетащить корабли через перешеек. Он поставил их на колеса, и они, при распущенных парусах и при – проклятье для греков! – попутном ветре двинулись к городу.

Военный прием, не имеющий аналогов и так поразивший обескураженного неприятеля, сразу запросившего мира.

Гениальность Олега и в этом приеме, и в том, что он согласился на мир, чувствуя, что в целой вселенной, которую представлял Константинополь, ему трудно будет сохранить войско, если враг опомнится от испуга и решится дать бой – сил для этого хватало с избытком. Добыча же вряд ли будет больше той, что можно получить миром. Да и союз будет прочнее, если в столице не прольется кровь.

Олег и его воины на кораблях с колесами у Царьграда; предложение греков через послов платить дань Руси. Радзивилловская летопись

Думая, как русскому князю мог прийти в голову ход с кораблями на колесах, разом выигравший всю военную кампанию, можно предположить, что это – от его воспоминаний во время похода из Новгорода в Киев: корабли трудные места преодолевали на волокушах. Мудрость князя – в своевременном воспоминании о всем давно известном под новым углом зрения в неожиданной ситуации. Возможно, это почувствовали и киевляне, принявшие его после убийства Аскольда и Дира, – и не просто потому, что киевские князья не имели потомства и род их все равно пресекся, что не прими они Олега, неизбежной – какая обида нанесена! – была война Киева с Новгородом, но и потому, что своим словом сумел убедить их Олег, что свершенного не воротишь, – если же примут его, Олега, то за ним не пропадет. Ему поверили и не ошиблись.

Не пропало: его поход – самый удачный из всех походов руссов против Византии. Своих потеряли мало, добычи взяли много, мир подписан был выгодный – лучше некуда.

А мир, скрепленный при личной встрече Олега с императором Львом VI, был действительно для Руси выгоден – кроме большой разовой дани сейчас, византийцы клятвенно обещали возобновить и ежегодные откупы; русским же купцам отныне было разрешено беспошлинно торговать на византийских рынках, как и купцам иных народов, получать продовольственное содержание (это же распространялось и на послов русов), и даже – мыться в константинопольских банях, сколько захотят.

Перед уходом домой Олег повесил на воротах города свой щит – как знак окончания войны и наступления мира. Но не показывает ли этот жест – символ многомудрого росича – кого следует отныне грекам видеть своим защитником (щит – защита!) и не предвосхитил ли он рыцарское Средневековье, когда щит, вывешенный на дверях дома в городе, захваченном неприятелем, говорил всем, что дом отныне занят и в нем уже есть новый хозяин?

Через четыре года – в 911 году – империя подтвердит свое намерение, рожденное оторопью, жить с Русью в мире и заключит с Олегом первый в истории Восточной Европы письменный мирный договор, конкретно рассказывающий о том, как грекам надлежит себя вести со славянами – в торговле и в политике.

По возвращении из Константинополя Олег почувствовал, что устал – тридцать лет власти не прошли бесследно. Тогда были иные времена – и правитель не всегда цеплялся костенеющей рукой за трон, понимая: нельзя жить вечно, нельзя унести в собой в могилу, что здесь ты привык считать своим. Некогда он отодвинул в тень племянника-отрока, который так и не стал новгородским князем. Ныне Олег отдавал уже зрелому мужу великое и могучее государство. Решивший прожить последние дни на родной Балтике и ушедший на север, он умирает, не дойдя до своего некогда покинутого дома в Ладоге. Так в 912 году великим князем стал Игорь, сын Рюрика.

Глава II. Первые князья: Рюрик и Рюрикович

Говорят, и, как правило, совершенно справедливо, что ребенок – это мягкий воск или глина в руках искуссных лепщиков, прежде всего отца с матерью. Первые впечатления, полученные будущим взрослым в раннем детстве, могут во многом сформировать его на многие годы вперед, содействовать окончательному становлению его характера, его отношению к будущим событиям и новым, входящим в его с каждым днем все более и более разную и сложную жизнь.

Отношение это может быть двояко – или ребенок примет как свое пример родительский, или резко от себя его оттолкнет-отторгнет, чтобы в дальнейшем поступать всегда с точностью до наоборот при похожих обстоятельствах и сталкиваясь со схожими людьми.

Князь Святослав, сын князя Игоря и княгини Ольги, первый из князей Киевской Руси подлинным и великим делом доказавший всем – и славянским своим подданным, и внешнему, огромному миру – что государство его, что его власть великокняжеская существует не зря, не напрасно его государство протянулось от моря и до моря с севера на юг и вольно раскинулось на восток и запад, пошел по первому пути. В основном…

Рассказы о походах своего отца и потрясение от его смерти, месть матери за эту смерть – месть неотвратимая и беспощадная, породившая новые, многие, смерти – навсегда войдут в его душу символами веры, должными к подражанию, осмысленному подражанию.

Но запомнит он и иное – несправедливость отца по отношению к людям, ставшим именно поэтому, из-за нанесенной неправедной обиды, поправшей стародавний обычай, причиной его смерти, коварство матери, мстившей за мужа. И размерами, и свирепостью мести превысившей святое право ответить ударом на удар и взять око за око. Этого он, не приняв раз детским сердцем, не сможет принять уже никогда. И никогда не пожелает и не сможет поступать так, как – он решил еще в раннем отрочестве – поступать нехорошо, нельзя.

Он войдет в историю как князь-полководец, князь-воин, предупреждавший врагов о скором своем приходе и грядущих битвах всегда загодя – его знаменитое «Иду на вы!» станет с тех пор боевым кличем славян, прямых и храбрых, сильных и искренних. Он верил в себя, свято чтил свое слово. И верил чужим клятвам, не желая для себя принимать ту скользковатую, но практичную мысль, что слово изреченное есть ложь. Слово, он считал, часть твоей души, твоей совести и, раз произнеся его, дело всей твоей чести держать его, не жалея для этого ничего. Ибо нет ничего драгоценнее на свете, чем правда, чем праведное общение между людьми, вместе пришедшими в этот бескрайний мир и вместе здесь призванными жить.

Так понял он учение отца, обучавшего его не словами, но своей жизнью, о подвигах которого долгими вечерами – после тяжкого дневного обучения-науки искусству воина, искусству разнообразного боя – неторопливо рассказывали ему боевые побратимы князя Игоря. Естественно, опуская то, что ребенку знать было еще не положено, рано, и творя тем самым прекрасную волшебную сказку для маленького мальчика, из которой вырастал великий и могучий воин, храбрый и всегда справедливый. Один лишь только раз, сокрушались рассказчики, отступит он с пути справедливости, нарушит данное им слово – и не своей волей-желанием, но волей-просьбой своей дружины – и тут же будет сурово наказан за это.

Встреча Святослава с византийским императором Цимисхием на берегу Дуная. Художник К.В. Лебедев

Теми, кто призван следить и следит за деяниями людей, отсчитывая каждому свою меру свершаемых грехов и добродетелей. И чем выше человек стоит над другими людьми, тем строже с него спросится. Князь выше всех – с него и спрос особый. Вот отец твой: нарушит слово – и погибнет, хоть и на склоне лет, но не все еще сделав для державы, и несделанное им ныне падет на твои плечи. И ребенок запомнит, что даже раз отступив с прямого пути служения миру, ты можешь погибнуть. И даже если не погибнешь телесно – не будешь ли ты умирать ежечасно, готовясь к воздаянию за свершенное.

Нет, надо жить с собой в ладу, жить по совести: и тогда смерть – не наказание, но лишь миг, когда тебе не повезет в бою, когда твое воинское искусство столкнется с искусством большего мастера и ты это поймешь лишь в самый последний миг. Или не успеешь понять, как уже уйдешь туда, куда до тебя уходили многие поколения твоих предков и где ты встретишь отца, благодарного тебе за то, что своей сыновьей жизнью ты искупил его невольную слабость. И он подтвердит тебе, что человек сам выбирает и решает свою судьбу, сам себя судит и сам себе, по сути дела, выносит приговор, ибо это – у него в сердце, боги лишь наблюдают, соизмеряя его, твое сердце, с общими жизнями всех, и выстраивая их все, включая и твою, в единую цепь, опоясывающую мир и протянувшуюся от земли до неба. И самое страшное для человека, а уж тем более для князя, – это потерять веру в себя, в свою правоту, в справедливость тобой свершенного.

Ибо ты – звено в цепи твоих предков, твоих богов, богов твоих сородичей и прародителей, коим они поклонялись доброй волей, видя в них свое.

Рано лишившись отца, сохранив о нем лишь смутные воспоминания и зная его лишь по разговорам-думам других, Святослав всегда будет считать его для себя примером, примером служения Руси, которую Игорю, прозванному Старым за долгие годы державной работы и за те годы, в которые он сел на киевский стол-престол, пришлось в эти годы многожды строить, крепить, защищать.

С самых младых ногтей Игорь будет находиться в самой гуще, в самом центре войны и политики, неотделимых еще в то время для Руси. Именно его, малого возрастом, покажет Олег киевским князьям Аскольду и Диру на днепровском берегу, и малыш станет свидетелем жестокой расправы с князьями и преданной им дружиной, рано – наверное, чересчур даже рано – начав постигать жизнь, со всей ее жестокостью и кровью. И науку власти, когда сладкоречивому воину-мудрецу, недаром прозванному в дальнейшем Вещим, т. е. ведающим, знающим то, что скрыто от глаз обычных людей, удалось убедить киевлян принять его владычество после умерщвления их природных князей.

При Олеге, будучи его ближайшим подручным и официальным преемником, Игорь будет сопровождать великого князя Руси во многих походах, и Святослав, слушая уже почти былины об их подвигах, прежде всего запомнит – это поразит его и останется с ним навсегда – даже не то, как использовали руссы окружающее их, переделывая под себя (те же корабли на колесах у стен Царьграда), но – удивление и беспомощность неприятеля перед неожиданностью, перед воинской сметкой, помноженной на росскую доблесть.

Использование «греческого огня». Миниатюра мадридского списка Хроники Иоанна Скилицы

Приняв власть после Олега, Игорь продолжит его дело: вооруженной рукой смирит древлян, понадеявшихся, что после смерти первого великого князя они могут вновь стать независимыми от Киева, смирит уличей, установит мир с печенегами, вновь появившимися на границе Руси из глубин Степи (пока лишь благодаря искусству дипломата, но через пять лет – в 920 году – склонив их к миру уже и силой оружия). Через год после вокняжения он организует поход на Каспий, окончившийся неудачей из-за двуличия хазар, бывших в данном случае временными союзниками. Вскоре русские поселенцы, поддержанные военной мощью Киева, начнут продвижение к устью Дона, создадут колонию на Таманском полуострове, недалеко от Керчи, приблизившись тем самым к границам Хазарии и византийским колониям Крыма.

Византия, видя такое, сразу вспомнит, что хазары – ее старинные союзники, и не откажет им в просьбе построить на Дону сильную крепость Саркел, ориентированную своими защитными бастионами на запад (позднее, когда Святослав разгромит каганат, там будет существовать русское княжество). Кроме того, Византия начнет и прямое противодействие усилению Руси, раз за разом нарушая договор с ней, заключенный Олегом.

И в конце концов терпение Игоря лопнуло – в 941 году во главе большого войска он выступил, как и многие до него, походом на Константинополь, вновь морем и сушей. Но на этот раз русские ошиблись в расположении болгар – те сообщили в империю о приближающемся противнике, и греки сумели подготовиться.

Пригороды столицы они, правда, и на этот раз не сумели спасти – Игорь прошелся по ним огнем и мечом. Вскоре пришел через руссов узнать силу и ярость огня – «греческого огня», самой страшной тайны империи и самого ее мощного оружия, горючей смеси, секрет которой не был разгадан на протяжении многих столетий.

Выпускавшийся под давлением через специальные медные трубки, он огненной струей поражал всех врагов Византии. От него не было спасения – попадая в воду, он горел и там.

Русские ладьи приняли бой на поражение с флотом византийцев, состоящего из крупных кораблей, вооруженных «греческим огнем». Битва длилась весь день и вечер. Ладьи пытались сблизиться с противником, чтобы взять его на абордаж, и горели, горели. К вечеру большая часть флота, видя тщетность прорыва неприятельской обороны, ушла к побережью Малой Азии, где еще несколько месяцев на мелководье билась с греками. Лишь часть их через год вернется домой. Игорь же, возглавлявший пешее войско, с болью видел, как флот его тает в вечерней дымке. Лишь несколько передовых ладей прорвалось к европейскому берегу. Взяв их под свое начало, князь двинется обратно, громя где можно неприятеля.

Тот мобилизует все свои силы, и конно-пешее его войско будет часто висеть за плечами славян. Только осенью с малыми силами он вернется в Киев. Вернется, жаждя наказать неприятеля, так легко разбившего его рать. Желая и болгарам преподать урок за их излишнюю ретивость.

В это время, забыв о годах, он, как в молодости, будет деятелен, деловит, энергичен. Его молодая жена Ольга будет помогать ему во всех делах, утешая в минуту усталости добрым, умным словом, любящим взглядом, всегдашней готовностью разделить его тяжесть на двоих. Именно тогда у них родится Святослав, их единственный сын.

Решив всем окончательно дать понять, что победы над Русью – дело временное и ненадежное и что она не забывает обид, он перед самым вторым походом против греков посылает сильный отряд воинов опять на Каспий – против Халифата, чьи люди в 913 году разбили русов. На этот раз воины ни с кем не вступали в союз, полагаясь лишь на свои силы, – и трижды разбивают многотысячное войско арабов.

А потом наступил и черед Византии – в 944 году Игорь выступил в новый поход с еще более мощной силой. И опять болгары поспешили доложиться в Византию. Но на этот раз даже это не могло спасти греков. Союзники русских – венгры – также бросили свои лавы под стены Константинополя, и тот решил не искушать судьбу: Руси был предложен мир. Менее выгодный, чем в 911 году в некоторых отношениях, зато Византия признала владения русских в устье Днепра и на Тамани и усовершенствовала великий союз с Русью, направив его против Хазарии. Может быть, этому способствовало и то, что, заключив мир, Игорь оставил приведенных с собой печенегов, главных врагов хазар, в Болгарии, приказав им напомнить болгарам мысль, что длинный язык укорачивает жизнь.

Вернувшись из-под стен Царьграда, Игорь почти без отдыха занялся одной из главных обязанностей правителя – сбором дани с подвластных племен, которая называлась полюдье. Начинался сбор дани всегда с земли древлян, всегда неохотно покорявшихся полянскому Киеву, считая себя равным ему. И на этот раз при встречах с князем звучали такие же речи. Игорь, еще не до конца отдохнувший после константинопольских событий, как-то сразу вспомнил, что именно Древлянская земля пыталась выскользнуть из-под его руки после смерти Олега, и многим ныне за это пришлось поплатиться. Не виноватым, попавшимся под тяжелую руку власти.

Но всему приходит конец – дань вся полностью, как посчитал князь, была собрана, и он уже хотел идти в другие земли, к иным племенам. Но справедливой считал дань лишь князь – его ближняя дружина считала иначе. Они стали просить князя вернуться к древлянам лишь с ними, чтобы вторую дань взять лишь себе. Игорь, не желая спорить, согласился. Но с этим были не согласны древляне, решившие, что если допустить такое раз, то от киевлян тогда никогда не будет покоя и не будет с ними никакого слада.

Правда, поначалу они попытались отговорить князя и дружинников от их намерения, но уже нашла коса на камень: Игорю, только что получившему богатые дары от греков, ничего и не было нужно, но здесь уже стоял вопрос о взаимоотношении власти и подданных. И он пошел вновь.

Древляне во главе со своим князем Малом собрались силой земли и захватили Игоря с дружиной. Приговор был быстр и суров – дружинников казнили железом, князя почтили почетной казнью – размычкой: он был привязан за ноги и за руки к двум склоненным к земле деревьям. Потом деревья отпустили… Смерть по тогдашним европейским меркам почетная и не рядовая (тюрки заимствуют ее у европейцев, но будут применять ее к своим ворам-грабителям – степнякам чужд и враждебен лес, унижающий глаз кочевника своей особенностью скрывать все от его зорких глаз). Для европейцев же, издревле окруженных лесами, это казнь знатных, ибо она происходит при минимальном участии человека, в основном силами природы. И потому, что свершается не в низкой стихии, где таится всякое злое, – в земле или в воде (это понимала и Ольга, в скором времени казня послов Мала), но в чистой и возвышенной стихии воздуха и неба…

Сразу после казни Мал снарядит посольство к жене, а теперь вдове Игоря – княгине Ольге, призванное рассказать ей о гибели мужа, оправдать древлян и предложить ей нового супруга – негоже женщине быть безмужней с ребенком на руках и бременем власти на плечах! – самого древлянского князя.

И смерть князя Игоря, и быстрое посольство древлян весьма показательны – видно, что племя Мала еще видит в Игоре не великого князя Древнерусского государства, но, по сути дела, лишь первого среди равных, т. е. племя полян – пока лишь одно из племен, может быть, более сильное, но ничем не более достойное, с точки зрения древлян, да, думается, и других земель государства.

Именно поэтому князь Мал захочет сам стать великим князем.

Лишь со временем, после ряда заслуг сына Игоря Святослава и его потомков, на Руси будет признано, что есть здесь княжеский род, который только один и может править державой и который стоит выше прочих (подобно самым знатным родам Западной Европы). Но если в Европе к этому времени иерархия родов определилась (основные заслуги их, родов, относятся к эпохе Великого переселения народов, стоящих от деяний Святослава на расстоянии в полтысячи почти что бесконечных лет), то на Руси она только начинала возникать.

Но раз возникнув, только крепла – в Европе были десятки родов, претендовавших и оспаривавших власть в десятках королевств и герцогств, графств и баронств, на Руси же будет только один княжеский род, идущий от общего корня, лишь члены которого, по общему мнению, могли править в государстве по территории, почти не уступавшей всей остальной Европе. Остальные же могли только подчиняться им. Произойдет даже большее, чем в Европе. Там герцог, король, потеряв свои земли, переставал быть и королем либо герцогом, ибо его титул определялся прежде всего его земельными владениями. На Руси же титул князя с десятилетиями приобретет и лишь укрепит родовой смысл – и представители этого рода-семейства, даже не правя в реальных землях (что будет частенько происходить в эпоху феодальной раздробленности), все равно будут князьями.

По всей видимости, подобное положение дел определялось значимостью заслуг рода русских князей из дома Игоря и Святослава. Если заслуги европейских родов – это прежде всего заслуги умелого завоевания новых земель, установления взаимоотношений внутри племени и между племенами, то русский княжеский род сделал большее – он защитил славянские племена от внешней опасности, Степи – хазар, печенегов, половцев – племен, уже живущих на своей земле, начав с того, что избавил от унизительной дани хазарам, добившись, по сути, независимости целого ряда славянских племен. Такое не забывается. Род расширил и земли – на юг и восток, тесня Степь. И, наконец, объединил племена и племенные государства в единое целое государство, самое большое в Европе, обеспечив свободу торговли со всем миром, дав возможность работающим заниматься своим делом со спокойствием, выгодой и уверенностью в завтрашнем дне…

Всему этому пока еще предстоит произойти, ныне же древлянские послы прибыли в Киев. Но здесь уже знали о страшной судьбе своего князя – и княгиня Ольга уже все для себя решила.

Когда посольство древлян прибыло к городу, его встретили с почетом, когда же объявили они о причине прибытия – о смерти киевского князя и желании их князя взять вдову убитого за себя – никакого ропота не послышалось. Лишь дружинники киевские, оказывая сватам особую честь, подхватили их ладью на руки и так понесли на княжий двор. Послы начали успокаиваться, ибо обычай этот свидетельствовал, что сватовство встречено милостиво. Они пребывали в успокоении, однако, недолго, до той поры, пока киевляне не донесли их почти до порога княжьего терема – и тут внезапно сбросили в заранее выкопанную на дворе и прикрытую коврами яму. И тогда над этой ямой, из глубины которой уже туманились дымкой близкой смерти взоры послов, склонилось заледеневшее лицо княгини. Спросив, хороша ли честь оказана древлянам, она даже не сочла нужным слушать их стоны и мольбы и резко взмахнула рукой.

Сверху на ладью и бывших в ней людей обрушились комья земли. Полившись сплошным потоком, они быстро заглушили угасающие голоса. Через двадцать минут яма на дворе исчезла – лишь землекопы утрамбовывали все время проседавшую землю, не смея поднять глаз на правительницу, глядевшую прямо перед собой сухими глазами и одной рукой обнимавшую трехлетнего сына. Когда земля над местом казни сровнялась по крепости с остальным двором, Ольга кивнула дружине и ушла с сыном в дом.

Ушла, не утолив свое сердце местью, и зная, что произойдет это не скоро; до тех пор, пока вся земля древлянская не ответит ей за общесвершенное, не будет ей покоя. Так и произошло – спустя короткое время, пока не дошла до Мала весточка о его сватах, гонец Ольги пустился в путь к главному городу древлян – Искоростеню. Он вез просьбу Ольги прислать еще сватов – знатных мужей и воинов – в Киев, иначе киевляне не отпустят свою княгиню к Малу: надлежит ей выступать в путь лишь с великим посольством.

Мал и его старейшины, желая кончить добром зло начатое, поверили – и от них приехали новые знатные люди земли. Прибыв в Киев, они удивились, что не встречают их приехавшие ранее, но подручные Ольги объяснили им – первое посольство сейчас гуляет в княжеских покоях и их тоже там ждут. Но сначала, по древнему обычаю, надлежит старейшинам древлянским смыть в бане дорожную пыль, дабы не предстали перед глазами княгини усталыми и нерадостными. Древляне послушались – себе на беду: как только последний из них поклонился низкой притолке, входя в духовитый полумрак, дверь захлопнулась на крепкий засов, баню обложили высушенным заранее хворостом – и подожгли. И когда занялся яркий огонь и начали из самого центра огня доноситься отчаянные вопли, на крыльцо терема вышла Ольга с сыном. И вновь смотрела она, не отрывая взгляда, на делавшееся по ее приказу – до тех пор, пока не остались на пепелище лишь обгоревшие бревна, вспыхивающие снопами угасающих искр.

Месть Ольги древлянам. Художник Н.Д. Дмитриев-Оренбургский

После чего новый гонец ушел в Искоростень передать Малу, что едет она к древлянскому князю, но прежде свадьбы желает устроить, по обычаю, тризну по Игорю, чтобы, окончательно расставшись с прошлым, стать княгиней древлянской. Послы же древлянские, живущие с честью в Киеве, пока займутся вместе с ее людьми подготовкой к будущей свадьбе. Мал уважил и эту просьбу вдовы – на месте гибели Игоря установили множество столов и после того, как совершила Ольга ритуальный обряд, поплакала над могилой мужа, все уселись за них, свершая тризну.

Древляне свершали ее с чистым сердцем: сделанного не воротишь – и им казалось, что так же считает и уже смирившаяся с потерей Ольга. Но так только казалось – когда хозяева захмелели, дружина Ольги по ее знаку взялась за мечи. Почти пять тысяч человек окропили своей кровью могилу киевского князя. А Ольга поспешно вернулась в Киев, где ее уже ждало собранное войско – главная месть еще была впереди.

Войско выступило скорым походом – формально во главе со Святославом, на самом деле – с главным воеводой киевским Свенельдом и вторым воеводой, дядькой Святослава – Асмудом. Ибо по смерти Игоря Ольга, взяв все в свои руки, стала править именем сына, провозглашенного великим князем, дабы не нарушать старинной традиции. Поэтому сейчас он возглавлял поход, как до этого, с насупленным взором, невольно вздрагивая от криков, наблюдал казни древлян. И лишь твердая материнская рука удерживала его на том месте, где не следует находиться ребенку.

Но он был властителем, как его отец и мать, и он стоял и смотрел. И плакал, когда оставался один с матерью, уже зная, что лишь перед ней он может показать свою слабость, быть не князем, но лишь сыном. Ольга же утешала, шепча ему и не веря, что он поймет это сейчас, главное – чтобы вспомнил об этом в будущем, что так нужно, что такова его княжеская доля и ничего тут не попишешь – ушел отец, и теперь черед сына подставлять свои плечи под тот груз, что может разом сломать любого. И сломает, если не быть готовым принять эту неизбывную тяжесть, готовым умом и сердцем.

Так что ныне битву с восставшими древлянами по праву князя начинал маленький Святослав, сидевший в первых рядах войска между Свенельдом и Асмудом на смирной лошадке и закованный в ратный доспех, сделанный по его возрасту и росту. Асмуд протянул мальчику копье, скорее даже дротик, и Святослав впервые в жизни бросил оружие во врага. Правда, пока недалеко – дротик лишь пролетел над ушами коня и тут же упал к его передним копытам. Но почин был сделан – как и положено, по обычаю, князь начал битву. И сразу же Свенельд именем Святослава бросил конную дружину вперед. За ней ударил и пеший строй. Древляне дрогнули, а дрогнув – были разбиты, бежав и запершись в своей столице.

Войско киевлян подошло к Искоростеню. Город заперся и приготовился к осаде. Княгиня не хотела класть своих лучших людей под его стенами – и вновь шлет гонца к древлянам, на этот раз прося не крови, а дани – лестной для себя и необременительной для города: птиц, там живущих, как знак вольности древлян, вручаемой великой княгине.

Жители, посовещавшись, решили уступить и на этот раз, надеясь, что в конце концов ярость отпустит сердце женщины.

Птицы были присланы в лагерь Ольги, а ночью она выпустила их обратно, с зажженным трутом, привязанным к лапкам. Те в испуге полетели под родные крыши – и Искоростень, деревянный город, начал гореть. Сначала пожар вроде бы удалось сбить, но с первыми проблесками зари войско Ольги пошло на штурм. Город пал.

Старейшин, еще уцелевших, Ольга велела казнить, ибо они, вместе с также убитым ныне князем Малом, решили судьбу ее мужа. Всех, даже косвенно замешанных в этом деле, она обратила в рабов (включая детей Мала – Малушу и Добрыню, которых княгиня отдала на выучку своей челяди), на остальных наложила строгую дань-урок, отныне дань четко оговоренную, а не как раньше в дни полюдья, когда количество собранного определялось зачастую мерой жадности сборщиков.

На следующий год княгиня Ольга идет со своими людьми в Новгород, оттуда – в Псков, на Десну и затем возвращается в Киев. И везде она свершает уже сделанное у древлян – отменяет полюдье и вводит четко определенный дань-урок в пользу Киева, который должны были собирать ее представители. Так будет до тех пор, пока ее правнук Ярослав Мудрый, усовершенствуя это, не введет еще более четкие нормы взаимоотношения князя и подданных, объединив их в едином Сборнике законов – «Русской правде».

Русь признала ее своей правительницей, державшей землю крепкой рукой от имени сына. Совсем молодой девчонкой из простой семьи привезет ее с севера, из Пскова, князь Игорь, желая оказать уважение тем славянским племенам, что некогда помогли ему и его дяде, князю Олегу, укрепиться поначалу в Киеве, создать единое могучее государство восточных славян. При первом же знакомстве почувствовал тогда немолодой уже князь ее характер и волю, ныне же чувствовала и вся Русь.

Почувствовала, приняла, но долго еще не могла принять открытым сердцем, ибо местью за смерть мужа она преступила общие законы правды, верности слову, гостеприимству, всему тому, чем жили славяне, в своем большинстве не приемлющие холодной злобы и сознательного лукавства. И смиряясь мыслью, что таков удел правителей – идти против сердца – для себя подобной судьбы не хотели. Ее уважительно опасались – и не может претендовать на большее лукавый умом правитель.

И остался на руках матери малолетний сын и заботы о прочности державы, признавшей в ней сильную правительницу. И нет рядом того, на кого можно привычно опереться, кто с вниманием выслушает, поможет участливым словом и заботливым делом. Мужчин вокруг много, но повелителя – извечной мечты, стремления каждой женщины, будь она хоть трижды владычица, – нет; одни лишь подданные. И по ночам не утихает страх не справиться, не совладать с могучей дружиной, которую надо постоянно держать железной рукой в смирении и строгой подчиненности. Может быть, в силу этих причин и рождалась в душе княгини безумная жестокость по отношению к древлянам. Ею хотела княгиня устрашить не столько робких древлян, сколько своих собственных воинов. Страх порождал страх. Его требовалось внушить всем, кто с вожделением посматривал на княгиню, как на существо низшее, которое можно было покорить с легкостью. Кто мог стать заступником ее в этом мире? Измученный взор одинокой женщины уже не в первый раз обращался в сторону богатой и процветающей Византии, обретшей неведомого Бога Христа. Может, в нем спасение и Руси, раздираемой постоянными войнами, набегами половцев, ятвягов, хазар и других диких народов?.. Эти мысли все чаще посещали княгиню, не знавшую, где найти желанную опору своей шаткой власти.

Здесь, в мыслях своих, вылившихся впоследствии в деяния, Ольга шла по пути отказа от привычного, бросая вызов авторитету предков, но что не сделает женщина, вынужденная бороться с судьбой и обстоятельствами и желающая обратить их к себе на пользу!

В том же переломном для нее 945 году Ольга решилась – шепнула нечто купцам-грекам, наезжавшим по осени скупать киевский хлеб. Те не замедлили и быстро донесли о стремлении новой владычицы варваров прислониться к земной и небесной мощи Византийской империи. Там, в императорском дворце, в Палладии помнили прошлогоднее посольство князя Игоря, в составе которого был и посол княгини – Искусеви, наряду с другими стремившийся «утвердити любовь межю Грекы и Русью». Да и люди были в империи образованные – знали из опыта прошлых времен и народов, что стоят женщины на троне – фортуна возносила их сюда редко, но зато каких! И император Константин Багрянородный не колебался – на следующий, 946-й год посольство во главе с самой княгиней прибыло в константинопольскую гавань Суду.

Но извечная привычка-обычай Византии ломать волю всех, вынужденных обращаться к ней, сыграла здесь плохую шутку.

Перехитрили самих себя. Сами же рассчитывали на женскую гибкость русской княгини и сами же оскорбили ее женскую державную гордость – посольство не принималось в Палладии около двух месяцев. Обычно подобная встряска бездельем и величием многотысячного сверхроскошного города хорошо действовала на души варваров, делая их более податливыми к лести и скрытым угрозам, к корысти и пышной роскоши церемониала переговоров. Но тут нашла коса на камень: ее, владычицу, не боящуюся мнения подданных и гнева богов, смеют не принимать, подобно простой челядинке!

И когда, наконец, состоялось свидание княгини с императором, Ольга была сама неуступчивость. Переговоры, поведенные греческой стороной жестко и высокомерно, быстро зашли в тупик, и княгиня россов начала рваться обратно. Империя задумалась – не лучше ли сей дерзкой княгине тихо отойти в мир иной, попробовав какого-нибудь непривычного яства, коли она такая гордая и несговорчивая и не желает гнуть шею пред мощью и величием императорским. Но Ольга, отринув будущую поддержку земного владыки, не забыла о своем намерении обратиться к заступничеству небесного покровителя Византии и попросила отпустить с собой какого-нибудь монаха. Византийский клир с радостью согласился. Ольга благополучно отъехала в Киев, и там вскоре и окрестил ее приехавший с княгиней на Русь отец Григорий. Следуя воле императора Константина, которому Ольга весьма приглянулась, воле, нерушимой для греческого священника даже здесь, на окраине мира, так же, как и в центре императорской столицы, она была наречена Еленой.

Княгиня Ольга. Художник В.М. Васнецов

– Елена? – изломала бровь княгиня.

– Елена, – смиренно подтвердил отец Григорий. – Ибо крещение твое, дочь моя, падает на день, отмечаемый церковью нашей как день памяти равноапостольной царицы Елены.

– А почему именно сей день, а не иной? Я ведь давно говорила тебе, а ты переносил с недели на неделю. Я верю тебе, но Византия и жизнь научили меня искать смысл во всем. Во всем, что, казалось бы, и не должно иметь оного. Так что ответствуй, монах: я спросила – почему? И не лги!

– Я не лгу никогда, ибо вера запрещает мне сие. Я отвечу: такова воля императора Византии.

– Живешь здесь, а делаешь все по старой указке? Хорош! Тогда поясни – зачем сие?

– Равноапостольная царица стала матерью императора Константина I Великого, утвердившего в империи веру Христову.

Наш император – тоже именем Константин – чтит сего достойного мужа…

– Отца или сына? – усмешливо поинтересовалась Ольга.

– Сына, госпожа, – священник сделал вид, что не заметил насмешки.

– Тогда при чем здесь отец? Ты сказал, что он взял Елену в жены и императрицы. А кем она была до того?

– Дочерью начальника Византийской почтовой службы, – побледнев, но пытливо и смело глядя в глаза княгине, ответил отец Григорий.

– Так, может быть, твой император желает видеть сходство в судьбах дочерей начальника византийской почты и начальника лыбутинской переправы? – дерзко заметила Ольга.

– Сие мне неведомо, но неисповедимы пути Господни…

Пот мелким бисером покрыл лицо отца Григория, с трудом выдерживающего пронзительный взгляд княгини Ольги.

– Здесь ты прав. Но мое прошлое – как и мое грядущее – лишь мое. Запомни, монах! Я приму новое имя свое, но горе тебе, если что-то еще ты замышляешь не по моей воле, а по воле своего императора!

– Клянусь, Елена, я…

– Не клянись, побереги словеса для иных случаев. Когда они наступят – я тебе скажу!

Из разговоров со многими, в том числе и с монахом, Ольга выцеживала суть, приведшую ее к мысли о необходимости перемен.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.