Коптильня
Рассказ
Олег Харит

© Олег Харит, 2025

ISBN 978-5-0067-1047-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Отказ от ответственности

Все события, персонажи и места, описанные в рассказе «Коптильня», являются вымышленными. Любые совпадения с реальными людьми, организациями, деревнями, философами или печами – случайны, непреднамеренны и имеют исключительно литературный характер.

Рассказ содержит элементы юмора, сатиры и философской аллегории. Он не претендует на точность философских учений, не является научным трудом и не рекомендуется в качестве практического руководства по копчению, строительству печей или постижению экзистенциальной истины.

Автор не несёт ответственности за возможные попытки философствовать на голодный желудок, коптить пустоту, строить печь без трубы или искать смысл в угле. Любое вдохновение, возникшее в процессе чтения, происходит на риск самого читателя.

Коптите с умом. Думайте с перцем. Живите с огнём.

Глава I. Сначала была печь

Всё началось не с любви, не с поцелуя под акацией и не с кольца, пойманного в пузырьке шампанского. Всё началось с печи. Старой, пузатой, ржавой по углам, с дверцей, которая захлопывалась сама по себе, как усталая вдова в разговоре о вечном.

Эта печь стояла в доме на окраине посёлка Дымовка, где зимой вонь от дымоходов была единственным доказательством коллективного существования. Там родилась и выросла Марта, женщина в которой с юности сочетались устойчивость булыжника и подвижность взгляда, способного прожечь любого председателя на сельсовете.

Считалось, что Марта никогда не любила мужчин. На самом деле, она относилась к ним как к дровам: подбросил и жди тепла, но следи, чтобы не дымил и не развалился в золе. Когда ей исполнилось двадцать два, и соседи стали переходить на другую сторону улицы от чувства вины, что всё ещё не сосватали, она заявила матери: – Буду жить, как печь. Самодостаточно.

Мать, глядя на щеку дочери, закопчённую с малолетства, поняла: спорить не имеет смысла. И молча положила в тесто больше соли.

Но в тот год случилось редкое: в Дымовку приехал философ. Не из тех, что пьют горькое и бормочут о справедливости. Настоящий. С дипломом. В очках, которые постоянно запотевали, и с походкой человека, сбитого жизнью, но упорно собирающего свои части обратно. Звали его Томас. Он приехал по распределению, преподавать в местном училище курс «Основы абсурдизма и деревообработки». В Дымовке сочли, что с деревом у него ещё могут получиться успехи.

Марта увидела его в магазине. Он покупал керосин и пытался рассуждать о ценности горения. – Всё, что горит, стремится к смыслу, – говорил он продавщице, которая протирала стеклянную банку с огурцами и явно была далека от экзистенциальной драмы. – Горит – значит нормальная тяга, – отрезала она. Марта подошла и сказала: – У меня тяга отличная. Хотите – покажу.

Так философ оказался у неё дома. Печь дымила ровно, размеренно, как дыхание быка, давно примирившегося с ярмом. Томас сидел у огня и чувствовал, что впервые в жизни его не судят, не проверяют, не хотят переделать. Его просто кормят солёной селёдкой и предлагают запить самогоном. Он пробормотал: – А вы знаете, что бытие невыносимо в отсутствии выбора? – Так вы не выбирайте. Я уже всё решила, – ответила Марта и закрыла за ним дверцу.

С тех пор он жил у неё. Иногда преподавал, но чаще просто сидел у печи и записывал на полях старых газет свои мысли. Её это не тревожило. Она вставала рано, топила печь, жарила картошку, разговаривала с собакой, вязала бесконечные носки и раз в неделю кипятила бельё в эмалированном тазу. Он пытался понять, почему она никогда не говорит о любви. И однажды, во время дождя, который отбивал чечётку по железной крыше, он не выдержал.

– Почему ты не скажешь мне, что любишь? – А зачем? – Потому что я должен знать. – Ты должен только дрова наколоть. Всё остальное есть произвол.

Он записал эту фразу в тетрадь и поставил подпись: «Феноменология простоты. Часть первая».

Они не женились. Просто начали жить, как две части одного механизма, не зная, кто из них крутит, а кто сопротивляется. Иногда он приводил в дом новых учеников-подростков с глазами мимо настоящего. Они слушали о «тошноте бытия», пока в другой комнате Марта строгала капусту и пела что-то неприличное под нос. Он пытался внушить им, что свобода как нож без ручки, а она потом кормила их пирожками, и всё становилось понятней.

Раз в месяц она выводила его из дома, обтёртого и позолоченного дымом, в центр посёлка, где он читал лекции на площади, пока козы жевали его пальто, а дети выкрикивали: – Дядька, расскажи про ад! – Ад – это отсутствие дров, – отвечал он, почти автоматически.

Так начался их путь. Он копал в себе ямы, а она их закапывала. Он выискивал в ней призрак истины, а она давала ему в руки веник и говорила: – Попробуй лучше вымести угол. Там давно пахнет бессмыслицей.

Вечерами, когда огонь медленно угасал, они сидели молча. Он размышлял о сущности пепла, она следила, чтобы не задуло. И в этом молчании был мир. Без объяснений. Без обещаний. С ароматом копчёного и смысла, которого хватало, чтобы не сойти с ума.

Так в доме, где первой сущностью была печь, родилась любовь. Без цветов, без писем, без свадебных фото. Просто, потому что она держала тепло. И никогда не позволяла погаснуть.

И это было началом. Или концом.

Для философа это не имело значения. Для неё, тем более.

Глава II. Первое мясо

Томас проснулся в доме, где день начинался раньше солнца и продолжался дольше здравого смысла. Марта уже стояла у плиты, в чепце, который держался на голове не благодаря резинке, а из уважения к её упрямству. Воздух в кухне был плотен, насыщен ароматом пережаренного лука, берёзовых дров и философской безысходности.

– Завтрак, – сказала она, не оборачиваясь. – А, где кофе? – спросил он, зевая. – В твоих воспоминаниях о Париже. Здесь только уха. Из вчерашнего.

Он не стал спорить. Не потому, что принял сельскую аскезу, а потому что понял: с Мартой не спорят, с ней договариваются на условиях равновесия между её волей и твоей иллюзорной свободой.

После ухи она достала утку. Не из холодильника, а из вязаной корзины, где дичь, завернутая в газету, лежала как философская притча, но ещё не развернутая.

– Готовить будем вместе, – сказала Марта. – Но я никогда… – Значит, пора. Каждый мужчина обязан однажды запечь мясо, чтобы понять, из чего он сам.

Он надел фартук, завязал его узлом, которым завязывали гордость на дуэлях, и встал рядом. Её движения были точны. Он пытался подражать, но всякий раз, когда он резал, он размышлял, и размышления уводили нож в сторону.

– Не думай. Кости не любят теории. Тут нужен разрез, точный и чистый, как прозрение.

Мясо потрескивало в жаровне, как рассудок на экзамене по метафизике. Он впервые понял, что огонь – это не просто стихия, а строгая педагогика, способная выжечь из тебя лишние слова. Марта поливала тушку рассолом, добавляла травы и смотрела, как он, неуверенно держащий ложку, старательно обрызгивает утку, как крестящуюся ведьму.

– Ты понимаешь, что еда – это форма смирения? – вдруг сказал он. – Нет. Еда – это то, что ты отдаёшь миру, чтобы не получить по шее.

Он записал эту фразу на газете, в которой раньше лежала утка. Так началась его вторая тетрадь.

Когда утка была готова, Марта сняла её с жаровни. Дом наполнился запахом примирения и победы. За окном шёл снег, не просто метеорологически, а как напоминание о вечности. Они сели за стол.

– Сегодня ты впервые приготовил мясо, – сказала она. – Значит, сегодня ты стал не философом, а человеком.

– Я думал, я уже человек. – Ты был идеей о человеке. Сейчас ты мясо солил.

Во время еды он вдруг понял, что мясо есть единственное, что читается на всех языках. Вкус был выразительнее любых слов, а прожарка глубже всякой логики. Он впервые не нашёл, что возразить. Только жевал, проживая мысль о том, что в поджаристой корочке скрыт ответ на «почему».

После ужина Марта вытащила старую банку с квашеной капустой. Открывая её, она сказала: – Запомни. Мясо только для мужества. Капуста только для равновесия. Но, жизни нужно и то, и другое.

Он встал, подошёл к печи, потрогал дверцу. Печь была тёплой, как грудь кормилицы в деревенской легенде. Он почувствовал благодарность. Не к Марте, не к утке, а к простоте, в которой всё уже сказано.

В этот вечер он не писал. Он просто сидел. Дым от печи поднимался вверх, не как символ, а как реальность. Томас чувствовал себя частью какого-то странного мира, где всё просто, но ничего не упрощено.

Перед сном он попытался обнять Марту. Она не отстранилась, но и не ответила. Просто сказала:

– Не спеши. Утка была только началом. Первое мясо не есть повод для поцелуев, а только возможность привыкнуть к огню.

Он понял: их история не будет романсом. Она будет копчением. Долгим, терпеливым, проникающим в кости.

Когда он лёг, потолок показался ему выше, чем днём. А печь в углу была старейшиной. И он понял, что был принят в клан тех, кто знает цену дыму.

Глава III. Дым пошёл

Зима в Дымовке была не погодой, а системой убеждений. Снег не просто лежал, он устанавливал иерархию: кто идёт, кто скользит, кто сидит дома и смотрит в окно с видом человека, давно понявшего тщетность любых начинаний. Печь в доме Марты и Томаса гудела с таким достоинством, что старики, проходя мимо, кивали ей, как участковому, который не берёт взяток, но знает всё.

С тех пор как Томас приготовил своё первое мясо, в нём что-то изменилось. Он стал по утрам заправлять постель, по вечерам уносить ведро с золой и раз в неделю сам предлагал почистить трубу. Он утверждал, что это практика. Это очищение вертикали между адом топки и небом вывода. Марта не спорила. Она только сказала: – Пока ты полезешь на крышу, я заварю чай. Если не вернёшься, будет крепче.

Но Томас возвращался. Весь в саже, с глазами, светящимися уверенностью человека, понявшего устройство тяги. Он всё чаще говорил фразы, не пригодные для цитирования в академической среде. Например: – Смысл легче усваивается на жире. Или: – Истина без соли – это просто концепт.

Он начал вести дневник «Коптильная метафизика». В нём были главы: «Этика копчения», «Диалектика маринада», «Дым как пространство перехода». Марта однажды заглянула и сказала: – Ты пишешь, как жаришь. Слишком долго с одной стороны.

Дым в их доме стал постоянным гостем. Он выходил не только из печи, но и из мышления Томаса. Лекции в училище приобрели запах бересты. Ученики жаловались, что после его уроков хочется есть. Он отвечал, что это знак пробуждения бытия.

Однажды Томас устроил веранду. Настоящую, с лавкой, столом и сушёной рыбой на верёвке. Он утверждал, что философу нужно место для обзора. – Обзор чего? – спросила Марта. – Границ своего бессилия. – Суши рыбу молча, – сказала она.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.