Леонид Наумов
Митридатовы войны

© Наумов Л.А., 2024

© ООО «Издательство «Вече», 2024

* * *

Предисловие

Начать свое исследование я хочу с одного, может быть, на первый взгляд, неожиданного сюжета. В книге одного из первых западных биографов Сталина Исаака Дон Левина есть такой эпизод:

«Однажды весной 1939 года я случайно встретил в Нью-Йорке Бертрана Рассела, который прогуливался по 64-й улице. Английский философ был одним из первых западных ученых-историков, посетивших в 1920 году Советскую Россию, и в своем докладе “Практика и теория большевизма” уже тогда предсказал возможность советских экспансионистских устремлений в Азии и возрождение традиций Чингисхана и Тимура.

Обменявшись взглядами относительно большой чистки и показательных процессов с их фантастическими признаниями обвиняемых и о крайне искаженных представлениях Сталина о современной и хорошо известной истории, я спросил Рассела:

– Известен ли вам в истории человечества другой такой феномен, как Сталин?

– Да, – ответил он, – в данный момент мне на память пришла одна историческая параллель. Этот человек был из числа парфянских прародителей Сталина. Я имею в виду Митридата Великого. Ведь родина Сталина – Грузия – входила в состав Древней Парфии.

…Возвратившись домой я решил посмотреть в энциклопедии о Митридате, бывшем единственным правителем, который на протяжении восемнадцати лет сдерживал натиск Римской империи в Малой Азии. И вот что я записал:

“Историки древности окружали личность Митридата ореолом романтики. Его мужество… его способность есть и пить… его проницательный ум… возносились почти до небес. Получив поверхностное греческое образование, он совмещал в себе одновременно коварство, суеверие и упрямство представителя Востока… Он раздавал награды выдающимся поэтам и лучшим едокам… Он никому не верил. Он убил свою мать, сыновей, сестру, на которой был женат. Пытаясь не допустить захвата врагами своего гарема, он умертвил всех наложниц, а его самые верные сторонники никогда не чувствовали себя в безопасности”».

Конечно, Бертран Рассел говорил о Митридате VI Евпаторе, царе Понта. Правитель государства на севере Малой Азии в конце II – нач. I вв. до н. э. присоединил к своей державе Северное Причерноморье, Западную Грузию и западное побережье Черного моря. Возникла огромная Всепонтийская держава, для которой Черное море стало практически внутренним озером. Митридат провел с Римом три войны, которые на поколение остановили движение легионов на Восток. Все, что сказано («восемнадцать лет войн с Римом», «ореол романтики», «ум и коварство», «убийство близких» и т. п.), относится именно к нему. Да и Колхида входила в состав Понтийского царства, а не Парфии. Почему английский философ считал Митридата «парфянином», сказать трудно. Может быть, это показатель его эрудиции, может быть, что-то напутал Дон Левин, а может быть, – переводчики. Интересно другое – два либеральных интеллигента накануне Великой войны сошлись в том, что Митридат – «прародитель» Сталина. Кажется, что это одно из самых ярких проявлений, с одной стороны, огромного интереса к личности великого царя – в ней ищут начало многих трагедий XX века, а с другой стороны – штампов и стереотипов, которые доминируют в сознании многих античных (да и современных) историков, описывающих этого человека.

Современная историография эпохи Митридата огромна, и в данный момент нет возможности делать ее подробный анализ. Советская историческая наука некоторое время пыталась применить для интерпретации этих событий классовый подход. Общая парадигма исследований, с одной стороны, строилась на описании борьбы народов против агрессивной политики Рима. С другой стороны, деятельность Митридата помещалась в контекст социальных конфликтов, которыми так богаты II–I вв. до н. э.[1] Историкам неизбежно приходилось описывать противоречивую ситуацию, при которой «глава рабовладельческого государства» выступает в роли организатора социального протеста. Бывает, что оба тезиса соединяются даже в одном абзаце. Так Е.А. Разин пишет, что «Митридат VI выступал против Рима под лозунгом освобождения угнетенных римлянами народов. Он, как и его союзник Тигран II, вел войны с целью ограбления и порабощения населения переднеазиатских стран, прикрываясь лозунгами освобождения их от римского ига», и тут же вынужден признать, что «Митридат объявил об освобождении греков от римского ига. Освобожденными рабами он усилил свое войско, но освобождение рабов в завоеванных областях напугало рабовладельцев, которые перешли на сторону Рима и в дальнейшей борьбе способствовали победе римлян над армией Митридата»[2] (выделено мной. – Л.Н.). Остается только догадываться, почему Митридат не понимал этой опасности. Вместе с тем вывод о том, что социально-экономическая верхушка в странах Восточного Средиземноморья («рабовладельческие классы») склонялись к «сознательной капитуляции перед Римом как наиболее надежной гарантии сохранения рабовладельческой общественной системы», кажется, не стоит забывать.

В 50-е годы ХХ века, после того как в советской исторической науке прошла т. н. дискуссия об эллинизме, утвердилась доминирующая и сейчас концепция понимания эллинизма «как конкретно-исторического феномена, сущность которого состоит в основном во взаимодействии греко-македонских и местных (преимущественно восточных) начал во всех областях общественной жизни государств, возникших на территориях Балканского полуострова, Переднего и Среднего Востока» после походов Александра Македонского[3]. Теория К.К. Зельина позволила в 70—80-е гг. ХХ века отечественным историкам постепенно уходить от однозначных социологических интерпретаций деятельности Митридата.

Наиболее полно новые подходы были развернуты в докладе замечательного историка и археолога Дмитрия Борисовича Шелова, которого называли отцом отечественного митридатоведения[4]. С его точки зрения «создание державы Митридата явилось закономерным завершающим этапом подготавливавшегося издавана объединения всех припонтийских земель в рамках одного политико-экономического целого»[5]. Подчеркивая, что сила царства Митридата основана на поддержке как варварских племен, так и античных городов[6], Шелов в первую очередь говорит о «эллинской основе» царства. «Было бы ошибкой полагать, – пишет он, – что именно варварские племена были определяющим элементом для жизнеспособности державы Митридата. Основную цементирующую силу этого государства составляли, очевидно, торговые припонтийские города»[7].

Основные постулаты этой концепции на десятилетия определили развитие отечественного митридатоведения и сейчас сохраняют свою актуальность. Споры вызывала и вызывает роль городов Северного Причерноморья в державе Митридата. Кажется, что в работах Шелова заинтересованность их в единстве Понтийского царства несколько преувеличена. Кроме того, ряд исследователей пытались более подробно обозначить роль «варварских начал» в державе Митридата. Так П.О. Карышковский обращал внимание на то, что царь (по крайней мере, на Боспоре) титуловался «царем царей», и высказывал мысль, что со временем социальная база его борьбы с Римом менялась: «Ведь Митридат начинает с того, что он ведет борьбу против варваров. А кто был его последней опорой в борьбе с Римом?.. Это силы именно варварского мира»[8].

В этой связи следует учитывать, что в начале XX в. сложилась еще одна исследовательская парадигма. Знаменитый российский историк Михаил Иванович Ростовцев предложил рассматривать события, происходившие в Причерноморье, через призму взаимодействия и конфликта «иранских и эллинских начал». Постепенно все больше советских и российских исследователей прямо или косвенно опирались на парадигму Ростовцева, что совершенно естественно: собранный богатый археологический и нумизматический материал намного продуктивнее интерпретировать, опираясь на дуализм эллинских и варварских культур, чем искать «классовые корни», а концепция К.К. Зельина не противоречила этому. Кажется, что на известном III симпозиуме 1982 года этот подход фактически уже доминировал. И в настоящее время фактически в рамках именно этой концепции работает один из ведущих специалистов по этой эпохе Сергея Юрьевича Сапрыкин. С его точки зрения дуализм «филэллинизма» и «иранства» (часто он называет его «митридатовскими традциями») – основная «интрига» истории Понта: «в ходе войн с Римом рельефно проявились открытое филэллинство и исконное проиранство царя как две главные линии в антиримской борьбе. Вокруг них строилась и его внутренняя политика»[9]. Причина неудачи Митридата, по мнению исследователя, в том, что «греки поняли, что под маской их друга и союзника скрывался обычный восточный деспот, который стремился установить свое господство в лице сатрапов, тиранов и прочих ставленников из собственного окружения. А после перенесения Митридатом военных действия в Европу и вовсе стало очевидно, что на первый план выдвигаются не привлекательные идеи объединения наследственных земель под властью монарха-филэллина, а заурядное стремление к территориальным захватам»[10]. Иными словами, в политике Митридата имело место механическим соединение двух линий, которое не могло быть прочным и долговечным. По сути С.Ю. Сапрыкин продолжает развивать мысль Карышковского об изменении социальной базы политики Митридата – правда, он делает акцент на роли не столько варваров Северного Причерноморья, сколько коренного населения Понтийского царства и военных поселенцах (см. ниже).

Правда, в последнем исследовании С.Ю. Сапрыкина наметился некоторый отход от концепции дуализма «эллинства» и «иранства». В работе «Религия и культы Понта» он пытается показать, что, «несмотря на то что понтийские Митридатиды позиционировали себя как наследники персидских царей… как преемники Ахеменидов… в идеологии Понтийского царства прослеживается отчетливая тенденция использовать именно греческие культы для провозглашения величия царей»[11]. По мнению историка, эта тенденция стала наиболее заметна именно при Митридате Евпаторе. Когда царь, «получивший эпитет “Дионис” и объявленный богом, находился на вершине власти, то почитание греческих богов вообще стало подавляющим»[12]. Кажется, что это шаг в сторону тезиса Шелова о преобладающем значении филлэллинского принципа в политике Митридата.

Несколько десятилетий продолжаются исследования Евгения Александровича Молева. В работе «Властитель Понта» автору удалось найти удачное сочетание научной глубины и доступности для широкого круга читателей[13]. Работа Молева построена на анализе событий военной истории – Митридатовых войн. Была ли обречена его борьба с Римом на неуспех изначально, или была возможной альтернатива? – задается вопросом Е.А. Молев и сам же отвечает на него: «Мощь римской республики была неизмеримо выше. А политика Рима на Востоке не оставляла Митридату выбора. Подчинение и превращение во второстепенного правителя, послушного исполнителя, каковыми уже стали его соседи, – вот была его перспектива, с одной стороны, и борьба за подлинную независимость своего государства – с другой. Он избрал последний путь. Но, поступи он иначе, он не был бы тем Митридатом, образ которого оказался столь привлекательным как для минувших, так и для нынешних поколений и который, именно благодаря этому своему выбору, навсегда останется в истории»[14].

Новые подходы к истории Митридатовых войн намечены в работах Кирилла Львовича Гуленкова. В его статьях[15] намечены ключевые точки, которые позволяют найти в событиях неожиданные, на первый взгляд, аспекты. Собранные вместе, они по сути формируют неожиданную концепцию и личности великого царя, и всей эпохи. Историк акцентирует внимание на том, что «Понтийское царство при Митридате VI Евпаторе по своему политическому устройству отличалось как от соседних с ним эллинистических государств Сирии, Пергама, так и от Парфии и Великой Армении. Социальной основой власти царя было не греческое население (как в других эллинистических государствах) и не могущество местной знати, а синтез этих двух начал»[16]. Гуленков ставит крайне интересную проблему – размеры и источники богатства Митридата. Хорошо известно, что царь считался обладателем огромного состояния[17], но как оно сформировалось? «При перечислении и анализе традиционных источников дохода выяснилось, что ни военная добыча, ни накопления предыдущих понтийских монархов, ни налоги не могли составить экстраординарного состояния Митридата VI Евпатора. Главный особо доходный источник был иным – это были торговые пошлины… В результате успешных военно-дипломатических действий Митридату VI Евпатору удалось создать большую державу, уникальное положение которой позволило ему стать «хозяином» всех транзитных торговых путей из Индии и Китая». По мнению исследователя, «монопольное» право Митридата VI Евпатора на обладание торговыми путями вытекало из его владения землями, по которым они проходили. Все возможные торговые пути, связывающие Восток и Запад, проходили через территорию Понтийского царства. Расширив пределы своей державы, Митридат VI Евпатор тем самым перехватил все торговые пути и стал своеобразным генеральным посредником между Востоком и Западом. Теперь ни один товар, провозимый с Востока на Запад (или наоборот), не мог миновать владений Митридата VI Евпатора.

Однако деньги сами не воюют – на смерть идут люди. История Митридатовых войн, на первый взгляд, кажется хорошо изученной темой, но это не совсем так. Военная история неотделима от детального анализа военно-политической ситуации, от изучения соотношения сил, планов сторон. И здесь мы сталкиваемся с большой трудностью: дело в том, что у античных авторов содержится подробная информация о численности понтийской армии, но цифры, которые они приводят, кажутся завышенными. С их точки зрения Митридат командует огромными полчищами варваров, которые терпят поражения от немногочисленных римских легионов. Правда ли это? На первый взгляд трудно проверить истинность этих сообщений. Даже если мы сомневаемся в них, исходя из логики и здравого смысла, – как узнать правду? Например, историки могут сомневаться, что у понтийского полководца Архелая при Херонее было 120 тыс. человек. Сомневаются, потому что трудно представить, как он разместил свои «полчища», каких размеров был лагерь, на какую длину должна была растянуться колонна на марше, где найти продовольствие, чтобы кормить эту армию, и т. п.? Сомнения могут быть обоснованы, но как узнать реальную численность понтийской армии? Допустим меньше 120 тыс., но сколько именно?

Е.А. Молев указывает, что накануне Первой войны у Митридата было 150 тысяч[18]. Численность армии Архелая при Херонее он определяет по Мемнону – в «60 000 человек. Из них 10 000 составляли всадники. Кроме того, в армии было 90 боевых колесниц»[19]. Накануне Третьей войны, пишет он, «общая численность его (Митридата. – Л.Н.) войска составила 140 000 пехотинцев и 16 000 всадников. Кроме того, в состав армии вошли 120 колесниц»[20]. Традиционных взглядов на численность армии Митридата придерживается и К.Л. Гуленков. Иногда авторы отдают предпочтение даже цифрам Аппиана[21].

Кажется все же, что отечественные историки понимают: цифры Аппиана и Плутарха завышены и вызывают сомнения, но других-то все равно нет. Около ста лет назад известный военный историк Ганс Дельбрюк пытался доказать, что ситуация выглядела совершенно иначе. С его точки зрения «возможно, что римляне не только качественно, но и количественно имели перевес»[22]. Дельбрюк даже убежден, что сражения при Херонее не было: «вероятно, все это сражение – плод фантазии»[23].

Аргументы его, на первый взгляд, просты: «Митридат был настолько умен, чтобы не выводить на поле сражения массы, которые требовали питания и не могли ничего дать взамен. Содержать же способных наемников много лет на военном положении слишком дорого – тем более что Митридат имел не только сухопутное войско, но и флот»[24]. Иными словами, знаменитый военный историк апеллирует к логике военной экономики. С его точки зрения, преувеличена численность и персидской армии Ксеркса, вторгшейся в Элладу, и армии Дария, сражавшейся с Александром Македонским.

Кроме того, он пытается применить к рассказам Аппиана и Плутарха методы литературного анализа и доказать, что «рассказы о войне Мария против кимвров и тевтонов и о войне Суллы против Митридата» похожи, как две капли воды. «Однотипность рассказов основана не на подражании, а на психологии. Чтобы усилить впечатление от славных подвигов, рассказчики затемняют основные исторические моменты и при разных полководцах в разных войнах выдвигают общие типы и картины, решительно похожие одни на другие; иногда только различаешь, что тут идет речь о грубом солдате Марии, там – об изнеженном аристократе Сулле; тут – о грубых сынах Севера, там – об азиатском царе Митридате»[25]. Что произошло на самом деле, мы не знаем и, по-видимому, не узнаем, считает Дельбрюк: «Как эта победа досталась, мы подробностей не знаем, так как описания ее не имеют большей цены».

Недавно исследователями была сделана еще одна попытка определить численность понтийской армии (правда, только в Первой войне)[26]. Сталкивая традиционную» точку зрения (Е.А. Молев, Н. Ломоури, С.Ю. Сапрыкин и др.) и «критическую» (Г. Дельбрюк и Й. Кромайер[27]), Д.С. Одинцов утверждает, что «отрицать действительно большую численность армии [Митриадата] было бы гиперкритикой», и считает, что с учетом гарнизонов в захваченных городах Азии и Эллады общую численность армии Понта в Первой войне следует определить в 70–80 тыс.

Может быть, у нас все-таки есть некоторые возможности для поиска истины. В этой работе я попытаюсь использовать прием, который пока не применялся в военно-исторических исследованиях, – анализировать не то, как античные авторы определяют общую численность армии Митридата, а то, с каким противником римляне вступают в реальное столкновение. Не то, какую цифру назвали перебежчики или какая цифра попала в донесение, направленное в сенат, а кого и сколько увидели перед собой на поле боя. Это позволит реальнее определить военный ресурс понтийского царя. Отталкиваясь от полученной информации, можно попытаться реконструировать военные замыслы Митридата и проверить реальность сообщений античных авторов.

Выше уже приводилась мысль Е.А. Молева о том, что война с Римом – это столкновение Митридата с заведомо превосходящими силами врага. Именно вызов Судьбе и придает образу царя притягательноть. Однако историки постоянно сомневаются в предопределенности поражения понтийского царя. «Ведь сумели же парфяне остановить римскую экспансию, где собственно доказательство того, что поражение Митридата не имело альтернатив?» – задавал вопрос себе и коллегам П.О. Карышковский[28]. В этой связи закончить вступление хочется очень точным наблюдением Юрия Алексеевича Виноградова: Митридатовы войны наполнены «славными подвигами и кровавой резней, примерами воинской верности и гнусного предательства»[29], которое хорошо иллюстрирует замысел настоящего исследования. Самостоятельный прием, который попытаюсь применить, – анализ информации о том, что римские и греческие авторы считали ошибками своими, а что – ошибками Митридата, где, когда и в чем они видели предательство? Попытаемся вслед за историком определить, что «смог и чего не смог сделать» Митридат, что в его неудаче «объективного» и что «субъективного». Представляется, что это может дать нам ответ и на вопрос о границах применения той или иной научной концепции.

Настоящее исследование сопровождается публикацией классических источников по Митридатовым войнам:

Аппиан. Митридатовы войны. Публикуется по изданию: Аппиан. Римские войны. Сирийские дела. Пер. С.П. Кондратьева. Вестник древней истории, 1946, № 4.

Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Жизнеописание Суллы, Лукулла, Помпея. Публикуется по: Плутарх. Сравнительные жизнеописания. В 2 т. / Изд. подг. С.С. Аверинцев, М.Л. Гаспаров, С.П. Маркиш. Отв. ред. С.С. Аверинцев. (Серия «Литературные памятники»). Издательство АН СССР. М., Наука. 1994.

Страбон. География. Публикуется по изданию: Страбон. География. Перевод Г.А. Стратановского под общей редакцией проф. С.Л. Утченко. М.: Наука, 1964.

Мемнон. О Гераклее. Публикуется по изданию: Мемнон. О Гераклее. Пер. В.П. Дзагуровой. Вестник древней истории, 1951, № 1.

Юстин. Эпитома сочинения Помпея Трога «Historiae Philippicae». Публикуется по изданию: Юстин. Эпитома сочинения Помпея Трога «Historiae Philippicae». Пер. А.А. Деконского и М.И. Рижского. Вестник древней истории, 1954, № 2–4; 1955, № 1.

В приложении есть также актуальная редакция статьи «Скажите этой лисице», которая была опубликована в журнале «Альфа и Омега». Статья является прологом ко второй книге серии, посвященной царству Аршакидов.

Хочу высказать огромную благодарность иерею Георгию Павловичу и жене Г.И. Наумовой за помощь в выпуске этой книги.

Пролог. «Messige Митридата»

Появление Митридата Евпатора было ознаменовано космическими явлениями: четыре часа ярче солнца светила комета, занимающая четверть небосклона. Эта комета светила семьдесят дней – столько же, сколько и правил Митридат. Причем удивительным образом комета появлялась дважды и в год рождения царя, и в год начала его правления[30].

Детство Митридата окружено легендами. Известно, что его отец, Митридат Эврегет, был убит заговорщиками. Большинство историков считают, что в дворцовом перевороте была замешана его жена – царица Лаодика Старшая[31]. Лаодика – селевкидская принцесса, которую считали дочерью знаменитого селевкидского царя Антиоха IV Эпифана. Того самого, которого пророк Даниил отождествлял со «зверем», его считали предтечей Антихриста. И современники Митридата во II в. до н. э., и историки XX–XXI вв. предполагают, что за «заговором Лаодики» стояли римляне. Когда это произошло?

По свидетельству древних авторов, Митридат правил 57 лет (App. Mithr. 112; Cass. Dio. XXXVII. 10; Oros. VI. 7.1)[32]. Год его смерти датируется по консульству Цицерона достаточно точно – 63 г. до н. э. (Cass. Dio. XXXVII. 10; Oros. VI. 6.1). Именно на этих двух датах базируется традиционная хронология Митридата, утверждающая, что его отец был убит около 121/120 г. до н. э. Данные расчеты подтверждаются астрономическим наблюдениями. По сообщению Юстина (Помпея Торга) (XXXVII. 2), в год рождения и в год вступления на престол Евпатора появились кометы, что, по вычислениям астрономов, имело место в 134 и 120 гг. до н. э. По сообщению Страбона (Strab. X. 4.10), Митридату VI было 11 лет, когда он взошел на престол, согласно Мемнону – 13 лет (Memn. XXII. 2)[33]. Следовательно, он мог родиться в 133 или 131 г. до н. э., а Митридат V был убит в 120 г. до н. э.[34]

Можно понять, что заговорщики пытались избавиться от неудобного для них наследника престола: «они сажали Митридата на дикого коня, заставляли его ездить на нем и в то же время метать копье» (Just. XXXVII, 2.4.). Однако царевич был силен и ловок не по годам. Юного Митридата пытались отравить, но также безуспешно, так как он, «опасаясь отравы, постоянно принимал противоядия и так надежно сумел предохранить себя от этих покушений при помощи специально подобранных лекарств» (Just. XXXVII. 2. 6.).

Споры существуют и вокруг того, что происходило в период между смертью отца и реальным приходом Митридата к власти. Стремясь избавиться от постоянной угрозы покушений, Митридат покинул дворец и притворился увлеченным охотой. По рассказу Юстина, Митридат скитался: «В течение семи лет он [ни одного дня] не провел под крышей ни в городе, ни в деревне. Он бродил по лесам, ночевал в разных местах на горах, так что никто не знал, где он находится» (Just. XXXVII. 2. 7–8).

Современные историки спорят и по поводу реальности самого факта «исчезновения» Митридата между 120 и 113 гг. до н. э.[35] В отечественной историографии Е.А. Молев и С.Ю. Сапрыкин опираются на свидетельство Юстина, в то время как К.Л. Гуленков сомневается в реальности данной истории[36].

Нет единства и относительно страны, где юный царь мог скрываться. Как уже говорилось выше, Юстин считает, что Митридат прятался «в горах». Е.А. Молев убежден, что юность царь провел в Малой Армении: «Царь Малой Армении Антипатр, не имеющий, по-видимому, собственных прямых наследников, вскоре принял Митридата под свое покровительство. Он позаботился о его воспитании, а когда Митридат достиг совершеннолетия, помог ему вернуть власть в отцовском царстве. При этом он добровольно передал ему и свои владения. В результате этой поддержки Антипатра Малая Армения сохраняла особое положение в составе Понтийского царства в течение всего правления Митридата Евпатора. В отличие от других районов, захваченных им в разное время, которыми управляли наместники из числа «друзей царя», Малой Арменией перед первой войной против Рима управлял сын Митридата – Аркафий. Готовясь к войне с Римом, Митридат построил в Малой Армении многочисленные крепости, где хранил свои сокровища. Воины из Малой Армении на первом этапе деятельности Митридата принимали активное участие в его походах»[37].

Более 30 лет назад известный писатель и историк Александр Иосифович Немировский высказал предположение, что Митридат Евпатор некоторое время находился в Пантикапее как воспитанник боспорского царя Перисада[38]. Гипотеза Немировского вызвала бурную дискуссию и в 70—80-е гг. ХХ в. не нашла поддержки у большинства историков[39]. Однако в 1990-е С.Ю. Сапрыкин предложил вернуться к этой версии и привел свои аргументы в пользу того, что Митридат мог провести юность на Боспоре[40].

Митридат вырос удивительно крепким и сильным человеком. Как известно, до самой своей смерти он скакал на лошади, метал копье и активно участвовал в боях. Молодость в горах не оказала отрицательного влияния на его духовное развитие. Всю жизнь царь был окружен философами, художниками и поэтами, очень любил эллинскую культуру и музыку, известен написанный им медицинский трактат[41]. Феномен Митридата в том, что огромная физическая сила и железная воля были тесно сплавлены в единое целое с мощным интеллектом и глубоким погружением в эллинскую культуру. «Духом он, даже в несчастиях, был велик и не поддавался отчаянию». С другой стороны, римские и греческие авторы убеждены, что Митридат был жесток и вероломен, – «был склонен к убийству и свиреп по отношению ко всем». Такова античная традиция, традиция римлян и эллинов[42]. Мы не знаем, каким был великий царь в глазах скифов, армян, каппадокийцев, персов…

Чтобы выяснить, каким видели Митридата эллины и римляне, надо понять, в какой культурно-исторический контекст они помещали царя и его деятельность.

Круг первый – расширение Римской республики. Победа над царем Понта принесла «римлянам величайшую выгоду: благодаря ей они раздвинули пределы своего владычества от Крайнего Запада до реки Евфрата» (Арр. Mithr. 119). Иными словами, Митридат рассматривается ими как великий противник, победа над которым – славная страница римской истории. Само по себе это определяет подход к описанию событий. Но считал ли себя сам царь «вторым Ганнибалом»?

Круг второй – борьба Запада и Востока, которая, по мнению Геродота, идет со времен Троянской войны. В самом деле, на первый взгляд, Митридат однозначно позиционируется как азиатский владыка, двинувшийся на Запад. Нарушая «приказ», который Рим дал царям Азии, «никогда не переходить в Европу», владыка Понта сначала захватил Херсонес, а потом вторгся в Элладу. В первом «преступлении» его обвиняют вифинцы перед римским сенатом. Во втором «преступлении» Митридата обвиняет Сулла при заключении Дарданского мира: «Ты переправился в Европу с огромным войском, хотя мы запретили всем царям Азии даже ногой ступать на почву Европы» (Арр. Mithr. 58). Для римлян, людей Запада, Митридат был азиатским деспотом, который «подготовил к боям против Рима весь Восток» (Just. XXXVIII. 3. 7).

А кем видел себя царь в этом глобальном противостоянии? Начало деятельность Митридата воспринималось многими как продолжение походов Александра Македонского. Помпей Трог пишет: «Благодаря невероятно счастливой судьбе он [Митридат] покорил скифов, до него никем не побежденных, скифов, которые некогда уничтожили полководца Александра Великого Зопириона» (Just. XXXVII. 3. 2.). Речь идет о попытке македонского наместника Фракии покорить скифов около 331 г. до н. э. Как известно, этот поход в Северное Причерноморье закончился неудачей, и Зопирион погиб.

Практически эту же логику развивает и Страбон, который уподобляет полководцев Митридата полководцам Александра: «Ведь Александр открыл для нас, как географов, большую часть Азии и всю северную часть Европы вплоть до реки Истра, а… Митридат, прозванный Евпатором, и его полководцы познакомили нас со странами, лежащими за рекой Тирасом до Меотийского озера и морского побережья, которое оканчивается у Колхиды» (Strabo. I. II.11).

Речь идет о знаменитых Диофантовых войнах. В 111–108 гг. до н. э. понтийский полководец Диофант, сын Асклепидора, сначала разгромил Скифское царство в Крыму, а затем уничтожил войско союзных скифам роксоланов: «Любая варварская народность и толпа легковооруженных воинов бессильны перед правильно построенной и хорошо вооруженной фалангой. Во всяком случае роксоланы числом около 50 000 человек не могли устоять против 6000 человек, выставленных Диофантом, полководцем Митридата, и были большей частью уничтожены» (Strabo. VII. III.17).

Конечно, это убедительная победа: полководец Александра Зопирион погиб, сам великий македонец провел несколько лет в безуспешной войне со скифами Средней Азии, а Диофант, говоря словами декрета Херсонеса, «обратил в бегство скифов, считавшихся непобедимыми, и (таким образом) сделал то, что царь Митридат Евпатор первый поставил над ними трофей». Первый! То есть решил ту задачу, которую поставил, но не смог (не успел?) решить великий Александр. В ходе успешных войн в Северном Причерноморье Диофант также добился присоединения к Понту Боспорского царства и подавил антипонтийское восстание скифов под руководством Савмака. Однако подробный анализ этих событий лежит за пределами данной работы.

Кажется, что мы, анализируя разные источники (Помпея Трога, Страбона, декрет Херсонеса), сталкиваемся в данном случае с одним кругом идей – официальной идеологией Митридата. Собственно, и сам царь говорит об этом: «Ни Александр Великий, покоривший всю Азию, ни кто-либо из его преемников или их потомков не завоевал ни одного из этих народов». (Just. XXXVIII. 7. 1.). В данном случае Митридат имеет в виду не только скифов, но и то, что «ни один из народов, ему подвластных, не знал над собой чужеземной власти, никогда не подчинялся никаким царям, кроме отечественных, взять ли Каппадокию или Пафлагонию, Понт или Вифинию, а также Великую и Малую Армении» (Just. XXXVIII. 7. 2.). Он как бы объединяет их все по одному признаку и показывает, что Понтийское царство включает народы, которые никогда никем не были покорены.

Кажется, что это не просто стилистические приемы, и сам Митридат относился к сравнению его с Александром Великим очень серьезно. «Войдя во Фригию, он завернул в стоянку Александра, считая для себя счастливым предзнаменованием, что там, где остановился Александр, там стал лагерем и Митридат», – рассказывает Аппиан. (Арр. Mithr. 29). У Митридата, «как говорят», хранился плащ («одеяние») Александра Македонского (Арр. Mithr. 117). Все эти примеры не случайны – нумизматический материал лучше всего показывает, что образ Александра был тем архетипом, на основе которого выстраивалась вся идеология Митридата Евпатора. По мнению С.Ю. Сапрыкина, уподобление царя Александру началось в конце II в. до н. э., когда на понтийских монетах изображение Персея—Аполлона (или Митры – Мена) сменилось реалистическим портретом царя как типично эллинистического правителя[43]. По всему Средиземноморью разошлись его статеры и тетрадрахмы с портретом в образе Александра—Геракла. Эту же идею отражает и самый известный бюст понтийского царя, который хранится в Лувре. На нем Митридат изображен как решительный и целеустремленный воин, которого отличает высокая степень одухотворенности, свойственная всем посмертным изображениям Александра и его наследника – царя Понтийского царства»[44].

Впечатление общности образов возникает и при сравнении взаимоотношений Митридата с солдатами. Описывая ранение царя во время победносного сражения при Зеле, Аппиан пишет: «Среди сражающихся возникло смятение и недоразумение… возник страх, нет ли чего ужасного с другой стороны; узнав, наконец, в чем дело, солдаты окружили тело Митридата на равнине и шумели, пока врач Тимофей, остановив кровь, не показал его с возвышенного места. Так было и с македонянами в Индии, испугавшимися за Александра: Александр показался перед ними у храма выздоравливающим» (Арр. Mithr. 89).

Кажется важным подчеркнуть, что Митридат в своей борьбе пытался совместить эллинское и иранское начала. Он подчеркивал, что «среди предков со стороны отца он может назвать Кира и Дария, основателей Персидского государства, а со стороны матери он происходит от Александра Великого и Селевка Никатора, основателей Македонской державы». (Just. XXXVIII. 7. 1).

Побежденные скифы, служили в его армии (Just. XXXVIII. 3. 6–7, XXXVIII. 7. 2). Это важно учесть, для того чтобы правильно понять планы Митридата. Представая в образе Александра—Диониса, Митридат в то же самое время носил ахеменидский титул «царя царей». Как уже говорилось выше, эта «двойственность» Митридата часто воспринимается современными исследователями как коварство и двуличие. Однако необходимо вернуться к тому, как понимали замысел Александра и его современники, и потомки в конце I тыс. до н. э. Представляется, что в отечественной историографии наиболее развернутый анализ планов македонского полководца дан Г.А. Кошеленко в исследовании «Греческий полис на эллинистическом Востоке». С точки зрения историка, в политике Александра можно выделить два аспекта: 1) смешение населения во вновь основанных городах, включение в него македонян, греков, местного населения; 2) отсутствие полисного устройства, единоличная власть поставленных Александром гипархов. По мнению Г.А. Кошеленко, эти особенности градостроительной политики македонского царя полностью отражают суть его замысла – политику слияния эллинов и варваров в единой автократической державе[45]. Иллюстрирует свою мысль отечественный историк речью Александра (в изложении Курция Руфа (VIII. 10–13): «…Я пришел в Азию не с целью погубить народы и превратить половину света в пустыню, но для того, чтобы не роптали на мою победу те, кто покорен мной в войне. Поэтому они сражаются вместе с вами, проливают кровь за вашу власть; а если бы мы с ними обращались, как тираны, они бы взбунтовались. Кратковременно обладание, добытое мечом, признательность же за благодеяния долговечна. Если мы хотим Азией обладать, а не только пройти через нее, нам нужно проявлять некоторую милость к этим людям; их верность сделает нашу власть прочной и постоянной… Действительно, я прививаю их обычаи македонцам! Я и у многих народов вижу то, чему нам не стыдно подражать. Столь большим государством нельзя управлять, иначе как передавая кое-что этим народам и учась у них»[46].

Описанию градостроительной политики Митридата и изучению земельных отношений в Понтийском царстве в отечественной историографии посвящены работы С.Ю. Сапрыкина. По его мнению, царские крепости строились по всей стране и представляли собой военные поселения – катойкии. Появление этих городов и укреплений диктовалось, прежде всего, военными и политическими соображениями. Они предназначались для сбора дани и продовольствия для царских войск, контролировали обширные территории царской земли и были центрами военно-административных областей. Важно также учесть, что и состав гарнизонов крепостей и военных поселенцев был интернациональным. Кажется, что в основных своих принципах политики Александр Великий и Митридат Евпатор исходили из общего круга ценностей.

На это обстоятельство обратил внимание К.Л. Гуленков. Он пишет, что «великому македонцу пытались подражать очень многие исторические персонажи, из современников Митридата VI Евпатора наиболее нагляден пример Гнея Помпея. Однако каждый из подражающих брал в этом образе что-то свое, наиболее ему близкое, что же привлекло Митридата VI Евпатора? В первую очередь, он взял ту же направленность в социальной политике, курс на слияние верхушек двух этносов»[47].

Правда, исследователь тут же оговаривается, что, с его точки зрения, это характерно в первую очередь для раннего этапа политики понтийского царя: «Неслучайно, что, как только Митридат VI Евпатор в ходе Первой войны с Римом пересек границу анатолийских государств и вступил на территорию римской провинции Азия, он резко сменил свой “образ”. Видимо, остановка на месте бывшего лагеря Александра Македонского, столь красочно описанная Аппианом (Мithr. 20), была своеобразным прощанием с его юношеским идеалом. В 88–85 гг. до н. э. в Пергаме было создано новое иконографическое изображение царя, которое вскоре вытеснило все остальные. Это идеализированное патетическое изображение не имеет ничего общего ни с Александром, ни с Дионисом, оно изображает зрелого мужчину (часто даже в новом образе Геракла). Вне всяких сомнений, это было сделано не из-за возрастных особенностей царя, а из политической конъюнктуры. Ведь в исконно эллинистических областях, где власть греков была неоспоримой, идея слияния этносов, конечно, не могла быть выигрышной»[48].

Оговорка эта не кажется бесспорной. Начнем с того, что политика Александра Македонского в Малой Азии не всегда была направлена на предоставление независимости полисам и носила автократический характер[49]. Но самое главное, что в своей социальной политики в Азии Митридат как раз мог и руководствовался идеями Александра (см. об этом ниже).

Круг третий – Троянский. Нет смысла сейчас подробно обосновывать, что в античную эпоху гомеровский цикл был тем культурным архетипом, через призму которого рассматривалась современность. Уже сама проблематика «Восток – Запад» / «Азия – Европа» выводит к троянскому циклу. Но есть и другие «приметы». Военные действия разворачиваются в том же регионе – Троада. Илион сожжен в ходе войны «армией Запада» – римлянами. Более того, Аппиан считает нужным специально провести параллель: «Некоторые полагают, что это несчастие с ним произошло как раз спустя 1050 лет после разрушения его Агамемноном». Легионеры, как и ахейцы 1050 лет назад, «не щадили ни святынь, ни тех, кто бежал в храмы». Римский полководец срыл стены, и на следующий день он сам все обошел, следя за тем, чтобы ничего не осталось от города: «Илион испытал худшее, чем во времена Агамемнона», – подводит итог историк (Арр. Mithr. 53). Показательно, что и амазонки участвуют в этой войне на стороне Митридата так же, как и одиннадцать веков назад они помогали троянцам: «…В этой битве, как передают, на стороне варваров сражались также амазонки, пришедшие с гор у реки Фермодонта. Действительно, после битвы, когда римляне стали грабить тела убитых варваров, им попадались щиты и котурны амазонок…» (Plut. Pomp. 35; Арр. Mithr. 103). Собственно и Фермодонт протекает в царстве Митридата.

Считал ли царь себя продолжателем «дела троянцев»? Вспомним – он любил и хорошо знал эллинскую культуру. Ассоциации с героями Эсхила не могли не появиться: его детство и юность – скорее детство и юность Ореста. Принца в Городе, где произошло Преступление, в стране, где убили Царя-Победителя, где Жена убила Мужа. Спустя 15 лет он сам окажется в роли Агамемнона. Как и Орест, в молодости он скитался, затем был в Тавриде и т. п.

Здесь важно учесть еще одно обстоятельство. «Троянский круг» выводит нас на эсхатологический контекст войн. Именно на время Митридатовых войн приходилось завершение космического цикла в 10 веков (1100 лет), начавшегося с Троянской войны. О.А. Мень, опираясь на работу Мирче Элиаде «Миф о вечном возвращении», пишет, что это «для римлян означало конец человеческой истории, конечный акт драмы, предначертанной вечными звездами»[50]. Митридат знал об этом и в 85 г. до н. э., во время переговоров с Суллой, Митридат говорил, что война и избиение римлян в Азии начались из-за корыстолюбия римских полководцев и «по воле богов» (Plut. Sulla. 24). На первый взгляд, трудно сказать точно, что он имел в виду под «волей богов». Все, что мы знаем о планах царя по поводу срока начала войны, свидетельствует, что на его решения оказали решающее влияние прежде всего политические соображения, ни о каких предзнаменованиях речь вроде бы не идет. Сулла так и говорит: «Твой коварный замысел уличается, главным образом, временем твоего выступления: когда ты заметил, что Италия отпала от нас, ты подстерег момент, когда мы были заняты всем этим» (Арр. Mithr. 58). Собственно и сам Митридат в своем выступлении на военном совете в Азии говорит именно об этом – союзнической войне, внутренних конфликтах и т. д. (см. ниже). Однако, может быть, именно в описании политических катаклизмов и скрывается ответ на вопрос. Для мировоззрения людей I в. до н. э. характерно причудливое сочетание духовно-нравственных поисков, политики и магии. Важную информацию о том, на что надеялись и во что верили на эллинистическом Востоке в I в. до н. э., можно найти, мне кажется, в «Сивиллиных книгах». Дело в том, что первая из пророчиц, известных под именем Сивиллы, по мнению Павсания, жила в Малой Азии, а четвертая – в Палестине, ее звали Сабба (или Самбета). Во II в. до н. э. в Египте эллинистически образованный иудей начал создание «книг Иудейской Сивиллы». По мнению ряда исследователей, это можно интерпретировать как попытку передать пророческий дух Ветхого Завета языком и стилем эллинской эпохи. Ядро дошедшего до нас корпуса составили III книги (стихи 97—829), и созданы они, видимо, в Александрии.

Стихи 350–362 III книги считаются частью наиболее древних фрагментов «Иудейской Сивилл» и звучат очень актуально для эпохи Митридатовых войн:

Сколько бы Рим ни взял с покоренной Азии дани,
Втрое больше ему возвратить сокровищ придется
Азии, ибо надменным она победителем станет.
Много богатств возьмет с азиатов народ италийский,
Двадцатикратно, однако, он собственной рабскою службой
Должен будет вернуть, в нищете пребывая великой.
В золоте, в роскоши ты, о дочь латинского Рима,
С множеством учеников сколь часто вином упивалась!
В жены тебя отдадут не в пышном наряде – служанкой,
Срежет тебе госпожа копну волос твоих пышных.
Восторжествует тогда справедливость, и с неба на землю
Сброшено будет одно, из праха восстанет другое —
Слишком уж люди погрязли в пороке и жизни нечестной.
Делос невидимым станет, а Самос в песок превратится,
Рим руинами будет – исполнятся все предсказанья[51].

По мнению ряда исследователей, это пророчество прямо может быть отнесено к событиям периода Первой войны. Более того, один из первых исследователей текста Й. Геффкен считает, что и другие пророчества III книги могут иметь связь с этим временем[52]. Обвинения Сивиллы в адрес римлян хорошо перекликаются с обвинениями их в жадности и корыстолюбии, характерными для официальной пропаганды Митридата (см. ниже).

Понтийское царство поддерживало тесные культурные и политические связи с Птолемеевским Египтом. Известна легенда о статуе Серасписа, которую перенесли из Синопы в Египет еще в III в. до н. э. Египетские культы стали активно распространятся в Понте в I в. до н. э.[53] Предполагался брак между дочерью Митридата и египетским царем, который должен был оформить политический союз между двумя государствами (правда, брак этот не был заключен). Во время войны на о. Кос в руки Митридата попали египетский принц Александр и сокровища Клеопатры. Царевича содержали с соблюдением всех необходимых почестей. Можно догадаться, что среди египетской знати было много сторонников Митридата (кто-то ведь готовил брак), и египетский царь Птолемей отказался помогать Лукуллу кораблями против Митридата. Иными словами, информация о том, что думали в Александрии, у Митридата должна была быть довольно полной.

Интересно, что и римляне ожидали социально-политических конфликтов. Начало гражданской войны и войны с Митридатом совпало с неблагоприятными предзнаменованиями в Риме: «На древках знамен сам собою вспыхнул огонь, который едва погасили, три ворона притащили своих птенцов на дорогу и съели, а остатки унесли обратно в гнездо. Мыши прогрызли золотые приношения, выставленные в храме, а когда служители поймали одну самку, она принесла пятерых мышат прямо в мышеловке и троих загрызла. И самое главное: с безоблачного, совершенно ясного неба прозвучал трубный глас, такой пронзительный и горестный, что все обезумели от страха перед величием этого знамения». Как и положено в таких случаях, обратились к предсказателями, наиболее влиятельными в Италии были в тот момент этрусские толкователи. Они пришли к выводу, что чудо это «предвещает смену поколений и преображение всего сущего»… Особенно воля богов стала ясна, когда «сенаторы, заседая в храме Беллоны, слушали рассуждения гадателей об этих предметах, в храм на глазах у всех влетел воробей, в клюве у него была цикада, часть которой он выронил, а другую унес с собой. Гадатели возымели подозрение, что это предвещает распрю и раздоры между имущими и площадною чернью города (выделено мной. – Л.Н.). Последняя ведь голосиста, словно цикада, а те, другие, – сельские жители, обитающие среди полей» (Plut. Sul. 27). Иными словами, божество предвещало острый социально-политический конфликт. И вскоре этот конфликт развернулся не только в Италии, но и в провинциях.

За 40 лет до Первой войны в Азии вспыхнуло антиримское восстание Аристоника, который «быстро собрал, призвав к свободе, множество неимущих людей и рабов, которых назвал “гелиополитами”» (Strabo. XIV. I. 38). Слово «гелиополиты» связывается с утопией Ямбула «Государство Солнца», в которой описываются «солнечные острова», находящиеся, видимо, в Индийском океане (вспомним путешествие Диониса в Индию). Ямбул рисует мир, в котором люди растут сильными и здоровыми и живут 150 лет, царит равенство и нет места несправедливости. Видимо, именно поэтому сторонники Аристоника называли себя «гелиоплитами» и стремились построить «Государство Солнца»[54]. Интересно, что в III книге Сивиллиных книг вслед за гибелью Рима идут пророчества об установлении социальной гармонии:

В Азии тихий покой воцарится, счастливою станет
В те времена и Европа: блаженную жизнь и здоровье
Небо людям пошлет вместо злого снега и града,
Даст оно много зверей и птиц и ползших в достатке…
О, сколь счастливы те мужи и жены, которым
Жить доведется в тот век, похожий на дивную сказку.
Благозаконие и справедливость со звездного неба
К людям придут, и тогда воцарится всем смертным на пользу
Мудрое мыслей единство, а с ним – любовь и доверье,
Гостеприимства законы блюсти станут люди; при этом
Вовсе исчезнут нужда и насилие, больше не будет
Зависти, гнева, насмешек, безумства и преступлений;
Ссоры, жестокая брань, грабеж по ночам и убийства[55].

Для нашего сюжета сейчас интересно, что реализация социальной программы Митридата связывалась с эсхатологическими ожиданиями. Именно поэтому победы понтийцев в Азии сопровождались учреждением «новой («пергамской») эры». Дело в том, что историкам известны монеты царя в образе Диониса, которые датированы по особенной эре, «причем известны эмиссии первого, второго и четвертого годов, которые обычно сопоставляются с 89/88—86/85 гг. до н. э.»[56]. Исследователь видит в этой эмиссии особенный выпуск, посвященный освобождению Азии.

Предзнаменования сбывались и потом: 6 июля 83 г. (по доюлианскому календарю) храм Юпитера Капитолийского, главная римская святыня, сгорел по невыясненным причинам, и это было сочтено знаком падения республики. Интересно, что предсказал Сулле это событие «раб некого Понтия» (Plut. Sul. 27).

Около 106 г. до н. э.[57] Митридат «с несколькими друзьями тайком покинул свое царство и, исходив ее [Азию] всю, узнал расположение всех городов и областей, причем об этом никто не подозревал. Отсюда он переправился в Вифинию и, точно был уже владыкой ее, наметил удобные [места] для [будущих] побед» (Just. XXXVII. 3, 5–7)[58]. «С несколькими друзьями…» Кто были эти «друзья царя», которые сопровождали его, кто давал ему убежище? Какие они давали ему советы? Ясно одно: Митридат прошел по тем местам, где еще тридцать лет назад бушевало восстание Аристоника. Были живы свидетели борьбы «гелиополитов», которые также провозглашали идеи социального равенства и свободы. Трудно отказаться от предположения, что именно там и тогда, за 15 лет до начала войны, у царя возник замысел использовать социальный протест против Рима. По крайней мере, Юстин настаивает именно на том, что тогда, в 106 г. до н. э., Митридат начал планировать войну с Римом. Именно тогда царь понял, что «Азия ждет его, Митридата, с таким жадным нетерпением, что взывает к нему громким призывом: такую ненависть к римлянам вызвали там хищность проконсулов, поборы публиканов, злоупотребления в судах» (Just. XXXVIII. 3, 9).

Была ли какая-то политическая или религиозно-философская организация, которая могла поддержать Митридата? Известны имена афинских философов и политиков, которые поддерживали царя. Посидоний рассказывает об ученике Аристотеля Афинионе, который в 88 г. до н. э. был главой афинского посольства к Митридату[59]. Были и другие афинские перипатеки, которые были на стороне царя, – так афинскую экспедицию на Делос возглавил Апелликон. Затем руководителем промитридатовой партии в Афинах становится эпикуреец Аристион[60]. Как можно понять из рассказа Павсания, он был представителем Митридата, который убеждал греков поддержать царя. Можно предположить, что он пользовался известностью в Элладе, иначе трудно объяснить выбор именно его в качестве посла царя. Известно, что в Афинах он опирался на демократические круги: «Он убедил не всех, но только простой народ, и из простого народа особенно беспокойную часть». Правда, известно, что в Афинах на стороне Митридата была часть аристократии[61].

Аппиан сообщает также, что Аристион «прошел эпикурейскую школу», и разражается неожиданным отступлением о том, что если философы начинают вмешиваться в политику, то становятся тиранами. В качестве отрицательных примеров Аппиан приводит Крития, пифагорейцев, ионийцев. Как можно понять, в учении философов историк видит прежде всего социально-политический смысл: «Становится неясным и подозрительным, вследствие ли высоких нравственных достоинств или вследствие бедности и того, что им не удалось пристроиться к государственной деятельности, они философию сделали себе утешением. Так и теперь многие из них, оставаясь частными людьми и бедными и, вследствие этого, по необходимости предавшись философии, высказывают горькие упреки по адресу богатых и стоящих у власти, заставляя подозревать в них не столько презрение к богатству или власти, сколько проявление зависти» (App. Mithr. 21). Так и не ясно: школы философов, вторгающиеся в политику, были только в прошлом, или и Аристион был участником какой-то группы? Важно учитывать, что философы часто выполняли ответственные политические поручения Митридата. Так во время Второй войны он отправил к римлянам послов, которые были «эллинами по происхождению и философами по образу жизни» (Memn. XXXVI). Затем еще спустя 10 лет мы узнаем про Метродора из Скепсия, «человека немалой учености и не чуждого красноречия, который при Митридате достиг такого влияния, что его называли “отцом царя”» (Plut. Luc. 22).

Следует указать и на еще одну организацию, которая относилась к царю с симпатией, – союз технитов Диониса. По сообщению Посидония, афинские техниты назвали вестником Нового Диониса посланника Митридата Афиниона, устроили в его честь общее пиршество с жертвоприношениями, возлияниями (V. 212. 48). Цицерон негодовал, что греки Азии назвали Митридата «богом, отцом, спасителем Азии. Эухием, Нихием (это все эпитеты Вакха), Вакхом, Либером» (Pro Flacco. 25). По мнению исследователей, деятельность этого союза была не только профессиональной: «Религиозные празднества занимали большое место в дипломатической деятельности полисов и монархов. В это время, когда еще не сложились основы чисто светского “дипломатического церемониала”, договоры скреплялись клятвами с призывами к тем или иным богам. Безопасность лиц, приезжавших в чужие края, также обеспечивалась с помощью соглашений, освященных религией. В этих условиях роль празднеств выходила за рамки чисто религиозных и культурных мероприятий. Они использовались для укрепления связей между полисами и между полисами и монархами. Общегреческие празднества были одним из тех важных факторов, которые обеспечивали единство греческого мира на всей обширной территории Средиземноморья. Они были освящены религией и традицией и уже в силу этого давали какие-то гарантии безопасности грекам, съезжавшимся на празднества, а его хозяевам – своего рода нейтралитет, хотя бы на время празднества, но чаще на более длительное время. Священные посольства, неприкосновенность которых признавалась всеми, разъезжали повсюду и устанавливали контакты с полисами, монархами. За религиозной оболочкой всей этой деятельности скрывались иногда важные политические мотивы, побуждавшие к установлению оживленных связей посредством проведения празднества»[62]. Кажется, что многие функции союза технитов Диониса могли быть важны для Митридата во время его путешествия.

Как уже говорилось, Аппиан писал, что Митридат Евпатор знал и любил эллинскую культуру и участвовал в эллинских религиозных обрядах. Хорошо известно, что его звали Дионисом, причем это обращение, судя по нумизматическому материалу, прослеживается, видимо, не позже чем с 102 г. до н. э.[63] Впервые он так именуется в делосской надписи жреца Гелианакса из Афин[64]. По мнению современных исследователей, культ Диониса имеет двойственный смысл. С одной стороны, выделяется усиление в позднеэлинистическую эпоху хтонического характера Диониса, «который нашел выражение в почитании этого бога, в качестве покровителя душ усопших, умирающего и воскресающего божества, способствующего плодородию земли и связанного с погребальным культом»[65]. С другой стороны, на Боспоре культ Диониса тесно связан с царской властью еще со времен Спартокидов, и Митридат использовал сложившуюся ситуацию для укрепления своего влияния (возле царского дворца в Пантикапее во II в. до н. э. существовал храм Афродиты и Диониса). Вместе с тем интересно понять, почему Митридат Евпатор в конце II в. до н. э. хотел отождествить себя и свою политику именно с этим богом. Один мотив кажется очевидным и лежащим на поверхности: опять подражание Александру Великому, который также видел в путешествии Диониса на Восток прообраз своих походов. Царь Понта рассматривал покорение Скифии как продолжение «дела Александра», явно заигрывал с этим образом, и в этой связи появление формулы «Митридат Евпатор Дионис» кажется совершенно естественным. Но, кроме того, важно учесть, что культ Диониса был запрещен в Риме (за пределами стен города, на виллах в частном порядке его отправляли). Возможно, что имя Диониса могло ассоциироваться с враждебными Риму силами. Ограничивается ли все этими причинами? Надо помнить, что образ Диониса многозначный и, как уже говорилось, связывается прежде всего со смертью и воскресением. Кажется, что в биографии Митридата есть эпизод, который можно связать именно с Дионисом как символом воскресения. Как уже говорилось, Юстин сообщает, что около 106 г. до н. э. царь с группой друзей совершил тайное путешествие в Азию и Вифинию. Дальше историк пишет многозначительную фразу: «После этого он вернулся в свое царство, когда все считали его уже погибшим (выделено мной. – Л.Н.)» (Just. XXXVII. 3, 5). Неизвестно, что именно произошло в Азии или Вифинии, о чем собственно говорит Юстин. Вероятно, конечно, что миссия Митридата была сопряжена с различными опасностями, возможно, он участвовал в каких-то таинствах. Так или иначе, оказывается, что Митридат уже «умирал», а потом «воскрес», по крайней мере для своих подданных. Может быть, именно поэтому царь видел особое покровительство Диониса по отношению к себе. Следует помнить при этом, что Дионис связывался с Фригией и Лидией – т. е. именно с теми местами, где Митридат тайно путешествовал, «умер» и «воскрес».

Войне с Римом предшествовала активная пропагандистская кампания Митридата: его послы и агенты действовали по всему Средиземноморью. О том, что они говорили и что называли официальной причиной войны, мы можем узнать и из рассказа Аппиана о посольстве Пелопида, из речи царя на военном совете в 88 г. до н. э. в Азии и по тому, как Архелай и Митридат обозначали официальную позицию Понта на переговорах с Суллой. Уточним: это не то, что царь говорил, – конечно, никто не вел стенограмм. Это то, что, по мнению античных авторов, он мог (должен?) был говорить. В речах Митридата и его друзей есть несколько основных линий.

С одной стороны, это было напоминание о том, что Рим представляет общую угрозу для всего Восточного Средиземноморья. С другой стороны – указание на военную мощь Митридата. С точки зрения понтийских политиков Римом движет только жадность. «То, в чем можно было бы упрекнуть большинство из вас, римляне, это – корыстолюбие», – обвиняет Митридат Суллу. Жадность и алчность – родовые качества Римского государства: «Основатели их государства, как сами они говорят, вскормлены сосцами волчицы. Поэтому у всего римского народа и души волчьи, ненасытные, вечно голодные, жадные до крови, власти и богатств», – говорит он своим офицерам в 88 г. до н. э. в Азии (Just. XXXVIII. 3, 8).

Жадности римлян он противопоставлял справедливость и щедрость наследственных царей. Щедрость и справедливость Митридата – альтернатива жадности и коварству его противников. Римляне, с его точки зрения, ставят своей целью искоренить сильных монархов, потому что боятся их: «Поистине римляне преследуют царей, не за проступки, а за силу их и могущество» (Just. XXXVIII. 6.1). В качестве примера он приводил коварство и неблагодарность по отношению к потомкам нумидийского царя Масиниссы, который помог разгромить Ганнибала и взять Карфаген. «Несмотря на то что этого Масиниссу считают третьим спасителем Города… с внуком [этого Масиниссы] римляне вели войну в Африке с такой беспощадностью, что, победив его, не оказали ему ни малейшего снисхождения, хотя бы в память его предка, заставив его испытать и темницу и позорное шествие за колесницей триумфатора» (Just. XXXVIII. 6,7). Аналогичным образом они оказались неблагодарны и наследнику своего единственного союзника на Востоке, пергамского царя Эвмена. Как можно догадаться, Митридат думал о себе и о своих наследниках. Несмотря на то что его отец помогал римлянам, считался другом и союзником римского народа, они организовали его убийство, а потом и нарушили свое обещание и отняли у Понта Фригию, которую цари уже считали своей. Впрочем, про убийство отца Митридат, конечно, не говорит – это невозможно доказать и это порочит его мать. Кроме того, Митридат думает о судьбе своего царства – сейчас, может быть, и можно избежать войны с Римом, но пройдет 10, 20, 30, 40 лет, и римляне все равно нападут: «Римляне вменили себе в закон ненавидеть всех царей».

Понятно, что все эти аргументы имели силу, только если были обращены к монархам. При обращении к греческим полисам (не говоря уже о рабах и метеках) они теряли свою убедительность. Итак, в рассказах римских и греческих авторов официальная пропаганда Митридата рисует его образ как могучего, справедливого и щедрого наследственного царя, который борется с жадными, корыстолюбивыми римлянами – республиканцами. Обратим внимание: в официальной пропаганде почти отсутствует пафос социального освобождения. Повторюсь: это не стенограмма речей оратора, это то, что думали античные авторы о словах Митридата.

20 Лет: между победой над Скифией и первой войной

Древние авторы считали, что присоединение Северного Причерноморья с самого начала мыслилось Митридатом в контексте подготовки войны с Римом. Об этом сообщает Страбон, который говорит, что правитель Понта «хотел стать во главе варваров, обитавших за перешейком вплоть до Борисфена и Адрия. Это были приготовления к походу на римлян» (Strabo. VII. IV. 3). С точки зрения великого географа, просьба Херсонеса о помощи в войне со скифами дала Митридату необходимый предлог для вмешательства. Впечатление, что так же понимал планы Митридата и Помпей Трог: «Понимая, какую серьезную войну он разжигает, разослал послов к кимврам, галлогрекам, сарматам и бастарнам с просьбой о помощи, [давно] замыслив войну с Римом, Митридат еще раньше сумел привлечь на свою сторону все эти племена разными знаками милости. Он приказал также прибыть войску из Скифии» (Just. XXXVIII, 3, 7). Следует заметить, что свидетельства двух разных, видимо, не зависимых друг от друга источников должно вызывать уважение.

Здесь мы сталкиваемся с серьезной исследовательской проблемой: действительно ли Митридат планировал борьбу с Римом с момента прихода к власти? Этот вывод в ХХ веке казался очевидным, но в последнее время у исследователей появились сомнения в правильности данного наблюдения. «Давая оценку политической ориентации Митридата VI и Тиграна II, сложно согласиться с нередко постулируемым положением об их изначально существовавшей антиримской позиции. Целью обоих царей было создание крупных держав, но по возможности они старались избежать столкновения с Римом. Изображение Митридата и Тиграна “прирожденными” римскими врагами является следствием ретроспективного анализа их ранней политики сквозь призму последующей борьбы с Римом, но объективный анализ первых этапов их политической деятельности такие оценки не подтверждает», – считает современный исследователь[66]. Неизбежность конфликта можно рассматривать с точки зрения и политики Понта, и политики Рима. Кажется, что позицию римлян А.Р. Панов описывает правильно: «Римляне не стремились приблизить войну, но в то же время были готовы к эскалации конфликта: окончательный выбор делала скорее другая сторона. Фактически римляне поставили обоих правителей перед альтернативой: остаются ли они в русле проримской политики либо решаются на борьбу с Римом. Предоставляемый выбор включал в себя либо добровольное признание римского превосходства, либо войну, в случае победы в которой римляне навязывали свое господство, но уже в более жесткой и грубой форме»[67].

Иное дело – анализ планов Митридата. Историки давно пытаются разобраться в хитросплетениях военно-политических конфликтов между 110 и 89 гг. до н. э. Споры вызывают и хронология событий, и мотивы, которыми руководствуются стороны. Видимо, в этом ключ к ответу на вопрос, входил ли изначально конфликт с Римом в планы Митридата, можно ли верить свидетельствам античных авторов. Сообщения Страбона и Помпея Трога вызывают сомнения прежде всего потому, что им противоречит очевидно осторожный характер борьбы Митридата за Каппадокию в 103—90 гг. до.н. э. Царь соершает атаку и тут же отступает при первом давлении римлян. Отсед

Попытаемся кратко разобраться в этих событиях. Как уже говорилось, где-то около 106 г. до н. э. он совершил путешествие в Азию и Вифинию, «намечая места боев с римлянами», то есть готовился к войне с врагом на Западе. Вслед за этим в 105 г. до н. э. он вместе с царем Вифинии Никомедом захватывает Пафлагонию[68].

А затем начинается затяжной конфликт вокруг Каппадокии. События развивались следующим образом. Понтийские правители давно воспринимали Каппадокию как свою сферу влияния. Митридат Эврегет выдал дочь за каппадокийского царя Ариарата VI и фактически осуществлял протекторат[69] над этой страной. Около 116 г. до н. э. в Каппадокии возник заговор, во главе которого стоял вельможа Гордий, и Ариарат VI был убит. Помпей Трог пишет, что «царя Каппадокии Ариарата, он [Митридат] еще раньше коварно умертвил при помощи Гордия» (Just. XXXVIII. 1, 1). У власти осталась его вдова Лаодика, которая правила как регент при малолетнем Ариарате VII. Около 103 г. до н. э. царица Лаодика (каппадокийская) заключила союз с царем Вифинии Никомедом III (вышла за него замуж), и в страну вошли вифинские войска. Ответным шагом Митридат изгнал их из страны и восстановил на престоле сына Лаодики Ариарата VII (своего племянника). Затем между ними произошел конфликт, который чуть не закончился войной. Но около 101 г. до н. э. Митридат убил племянника во время переговоров, и Каппадокия была оккупирована понтийцами[70], а на престоле оказался сын Митридата, получивший имя Ариарата IX. Реально страной управлял все тот же убийца Ариарата VII, пропонтийски настроенный вельможа Гордий[71].

Правление этой группировки вызвало вспышку гражданской войны, в которой проримская группировка выдвинула своего претендента на престол – Ариарата VIII (другого сына Ариарата VI), который воспитывался в Римской Азии. Митридат вмешался в этот конфликт: «Митридат начал войну и против него, одержал над ним победу и изгнал его из Каппадокийского царства. Вскоре после этого молодой человек с горя заболел и умер» (Just. XXXVIII. 2, 2).

На этом этапе в события прямо вмешались римляне, в Каппадокию приехал Марий. Плутарх рассказывает так об этом событии: «Ища возможностей для новых подвигов, он надеялся, что если ему удастся возмутить царей и подстрекнуть Митридата к войне, которую, как все подозревали, тот давно уже замышлял, то его выберут полководцем и он наполнит Рим славой новых триумфов, а свой дом – понтийской добычей и царскими богатствами. Поэтому, хотя Митридат принял его любезно и почтительно, Марий не смягчился и не стал уступчивее, но сказал царю: “Либо постарайся накопить больше сил, чем у римлян, либо молчи и делай, что тебе приказывают»[72]. На этом этапе Митридат уступил, его сын покинул Каппадокию, в стране были организованы выборы царя, на которых победил сторонник Рима – Ариобарзан Филоромей. В формулировке Помпея Трога это звучит так: «сенат назначил им царем Ариобарзана» (Just. XXXVIII. 2, 8). Это произошло около 99/98 г. до н. э.

Однако Митридат от борьбы не отказался. В 95 г. до н. э. на престоле Армении утвердился Тигран Великий. Понтийский царь заключил с ним союз, скрепленный династическим браком (дочь Митридата Клеопатра стала женой Тиграна). В 94 г. до н. э. Евпатор «при посредстве Гордия подбил Тиграна завязать войну с Ариобарзаном… При первом же появлении армии Тиграна Ариобарзан, захватив с собой свои сокровища, поспешил уехать в Рим. Таким образом, благодаря Тиграну Каппадокия снова оказалась под властью Митридата» (Just. XXXVIII. 3, 2–4). На этом этапе противостояния в 92/93 гг. до н. э.[73] снова происходит прямое вмешательство Рима. По свидетельству Плутарха, «Суллу посылают в Каппадокию, как было объявлено, чтобы вернуть туда Ариобарзана, а на деле – чтобы обуздать Митридата, который стал не в меру предприимчив и чуть ли не вдвое увеличил свое могущество и державу. Войско, которое Сулла привел с собою, было невелико, но с помощью ревностных союзников он, перебив много каппадокийцев и еще больше пришедших им на подмогу армян, изгнал Гордия и водворил на царство Ариобарзана» (Plut. Sulla. 5). Однако через год войска Митридата и армянские военачальники «Митраас и Благой выгнали из Каппадокии того Ариобарзана, который был водворен здесь римлянами, и посадили в ней Ариарата» (Арр. Mithr. 10). Римляне снова восстановили Ариобарзана на престоле Каппадокии (а Никомеда IV в Вифинии, см. ниже.), но не позже 89 г. до н. э. Митридат снова изгнал Ариобарзана (Арр. Mithr. 15).

С 94 г. до н. э. борьба за Каппадокию шла одновременно с гражданской войной в Вифинии. После смерти царя Никомеда III к власти пришел его внебрачный сын, Никомед IV, но Митридат подержал другого претендента на престол, тоже внебрачного сына Никомеда III–Cократа Хреста. При помощи понтийских войск Сократ овладел большей частью Вифинии, а Никомед IV бежал в Рим. Победа промитридатовых сил в Вифинии произошла одновременно с вторжением Митрааса и Благоя в Каппадокию и изгнанием Ариобарзана в 91 г. до н. э. В результате в руках Митридата оказалась большая часть Малой Азии и его владения вплотную приблизились к границами римской провинции Азия. Как уже говорилось, около 90 г. до н. э. римляне восстановили статус-кво и стали готовиться к вторжению в Понт.

Острожность, которую Митридат проявлял в борье за Каппадокию, отечественные исследователи объясняют его дальновидностью и стремлением с пропагандистскими целями, выставить себя жертвой римской агрессии[74]. В данном случае, мне кажется, важно обратить внимание на еще один аспект проблемы: причины, по которым Митридат начал борьбу за Каппадокию в 104 г. до н. э. Ответ на этот вопрос не такой очевидный, как может показаться. Античные авторы убеждены в экспансионистских планах Понта. Помпей Трог пишет, что «Митридат страстно жаждал завладеть» Каппадокией (Just. XXXVIII. 1, 1), а Аппиан дает понять, что Митридат продолжал политику своего отца, который «сделал вторжение в Каппадокию, как будто это была чужая земля» (Арр. Mithr. 10). Так же рассуждают и современные историки. Сапрыкин пишет о стремлении понтийских царей добиться «выполнения главной исторической миссии династии Митридатидов – реставрации в полном объеме всех наследственных владений предков Отанидов и Ахеменидов в Малой Азии»[75].

Может быть, это и правильно, но кажутся странными некоторые обстоятельства. Начнем с вопроса о времени и обстоятельствах убийства Ариарата VI. В отечественной историографии почти не ставится под сомнение причастность Митридата к этому убийству. Бикерман датировал смерть Ариарата VI – 111 г. до н. э.[76] – в этом случае можно говорить о возможном участии царя Понта в заговоре. Однако, опираясь на нумизматический материал, исследователи определили дату убийства Ариарата VI – 116 г. до н. э.[77] Дело в том, что известны монеты 15 года его правления, и так как он вступил на престол в 131 г. до н. э., то последний год его жизни – 116 г. до н. э. Это сразу вызывает логическое противоречие – в этот период Митридат Евпатор еще не мог определять политику Понта, а в Синопе до 113 г. до н. э. правила Лаодика Старшая. Учитывая это обстоятельство, Сапрыкин предлагает считать датой смерти Эврегета 123 г. до н. э., а приход Митридата VI к власти датировать 117 г. до н. э.[78] Есть, правда, и другая возможность – усомниться в свидетельстве Помпея Трога о причастности к убийству Ариарата именно Митридата[79], и предположить, что каппадокийская Лаодика, по разным причинам, решила следовать примеру матери, Лаодики Старшей, и избавиться от мужа. Если мы откажемся от хронологии С.Ю. Сапрыкина и вслед за Е.А. Молевым[80], О.Л. Габелко[81] и К.Л. Гуленковым[82] будем считать, что Митридат пришел к власти около 120 г. до н. э., то надо так и сделать. Но в этом случае мы не увидим никакой изначально экспансионистской политики Митридата по отношению к Каппадокии.

Но главное другое. Около 106 г. до н. э., как уже говорилось, Митридат совершает поездку в Азию и Вифинию, и это вписывается в его гипотетические планы по борьбе с Римом. Затем понтийский и вифинский цари вместе захватывают Пафлагонию, что также вписывается в общий замысел Митридата – движения на запад, к Фригии и проливам. И попытка Митридата в 91 г. до н. э. посадить на престол Вифинии своего ставленника, Хреста, тоже кажется логичной. Но вот длившийся более 10 лет конфликт вокруг Каппадокии не совсем согласуется с этим курсом. Борьба отвлекала на себя много времени и сил, и, на первый взгляд, непонятно, что она давала Митридату. Пока римляне контролируют Азию и Киликию, прочный контроль понтийцев за Каппадокией все равно невозможен, а изгнание римлян из Азии неизбежно приведет к обладанию и этой страной.

Кажется, что Митридат понимал это – вторжение понтийцев в Каппадокию произошло, только после того как царица этой страны неожиданно заключила союз с Никомедом. Во-первых, это означало, что «друг Рима» царь Вифинии разорвал соглашение с Понтом, которое было у него в 106–104 гг. до н. э. Во-вторых, фактически это нарушало сформировавшееся к тому времени разделение сфер влияния. Иными словами, получается, что конфликт за Каппадокию начал не Митридат, а Никомед III и Лаодика. В чем реальная причина этого конфликта? О.Л. Габелко предполагает, что каппадокийская царица, с одной стороны, руководствовалась нежеланием допустить окончательное подчинение своей страны Понту, а с другой – опасалась за свою личную судьбу, страх «ей могла внушить чрезвычайная жестокость Митридата в отношении своих близких» (к тому времени он убил свою мать, брата и жену)[83]. Собственно, исследователь в данном случае идет вслед за Помпеем Трогом, который пишет, что «Митридат, начав со злодейского убийства жены, решил, что необходимо уничтожить сыновей другой своей сестры, тоже Лаодики», жены царя Каппадокии Ариарата (Just. XXXVIII. 1,1).

В принципе это возможно, но следует помнить, что все эти убийства – по всей видимости, результат борьбы в Синопе между проримской и антиримской группировками, о чем сам же Помпей Трог и сообщал (Just. XXXVII. 2,4; 3.7). Получается поэтому, что, выстраивая связь между этими событиями в Синопе и союзом Лаодики с Никомедом III, мы вынуждены признать, что и выступление царицы Каппадокии против своего брата – часть более общего конфликта в этой семье между сторонниками и противниками Рима. Если сказать точнее, то это отражение политической борьбы в правящих кругах и Понта, и Каппадокии, и Вифинии, и причина этого конфликта – в том, что курс Митридата на подготовку к войне с Римом должен был вызвать размежевание в политических элитах государств Малой Азии. Только так можно объяснить, почему царь Понта оказался втянут в борьбу за Каппадокию, в которой он первоначально не участвовал.

Перед началом войны царю удалось заключить союз с Тиграном: «Узнав об этом, Митридат заключил с Тиграном союз, намереваясь вести войну против римлян. Союзники договорились между собой, что города и сельские местности достанутся Митридату, а пленники и все, что можно увезти с собой, – Тиграну» (Just. XXXVIII. 3,7). «Другом Митридата» Пелопид признает и царя Парфии Аршака. Кроме того, было хорошо известно о планах заключить союз с Птолемеями и Селевкидами: «царям Египта и Сирии он все время посылает посольства, старясь привлечь их на свою сторону». Как известно, его дочери были просватаны за царей Египта и Кипра. В апокрифическом письме Митридата Аршаку Саллюстий пишет о союзе понтийцев и критян. Наконец, известно о союзе Митридата с фракийцами и бастранами. Иными словами, «Митридат подготовил к боям против Рима весь Восток».

Первая война

Компания 89–88 года до Н.Э

Ход Первой Митридатовой войны подробно описан Плутархом и Аппианом. Последний рассказывает, что к началу Первой войны у Митридата «его собственного войска было 250 000 и 40 000 всадников» (Арр. Mithr. 17). Кроме того, вспомогательные войска привел к нему сын самого Митридата Аркафий из Малой Армении – 10 000 всадников и Дорилай… выстроенных в фаланги, а Кратер – 130 боевых колесниц» (Арр. Mithr. 17)[84].

Противники Понта собирали войско из «Вифинии, Каппадокии, Пафлагонии и из галатов, живших в Азии», в результате они были разделены на три корпуса, которыми командовали три римских полководца: «Кассий [стоял] в середине Вифинии и Галатии, Маний – там, где Митридату был наиболее легкий путь вторжения в Вифинию, а Оппий, второй военачальник, – у границ Каппадокии, имея каждый из них по 4000 всадников и пехоты около 40 000». Кроме того, у вифинского царя Никомеда (союзника Рима) было 50 000 пеших и 6000 всадников (Арр. Mithr. 17). Иными словами, всего 170 тыс. пехоты и 18 тыс. конницы.

Трудно понять планы римских полководцев. Решения римляне принимали спокойно и дефицита времени не испытывали: «Когда у них их собственное войско, которое было у Люция Кассия, правителя Азии, было уже готово и собрались все союзные войска, они разделили всю массу солдат и стали тремя лагерями» (Арр. Mithr. 17). С одной стороны год назад вифинские войска уже вторгались в Понт, и Митридат отступил без боя – можно было ожидать, что он сейчас прибегнет к той же тактике, тем более что официально война сенатом и народным собранием еще не была объявлена. В этом случае можно предполагать, что Никомед и Маний планировали нанести главный удар, а армия Кассия – наносить удар по Понту с фланга. Оппий должен был очистить Каппадокию от войск сына Митридата Ариарата, который к тому времени снова захватил эту страну.

Учитывал ли этот план возможность, что Митридат перейдет в наступление первым? Текст Аппиана допускает такую возможность: Маний стоял «там, где Митридату был наиболее легкий путь вторжения в Вифинию». Мемнон утверждает, что главные силы понтийцев, расположеные на равнине около Амасии, были нацелены на вторжение через Пафлагонию (Memn. XXXI. 1). В этом случае расположение римских войск кажется ошибкой: они разделили свои силы перед превосходящей армией противника. А было ли у понтийских полководцев численное превосходство? Римские авторы описывают полчища Митридата, но это всегда вызывало сомнение: нет ли здесь преувеличения?

Осенью 89 г. до н. э. война началась с вторжения Никомеда в области Блаена и Домантида. Рядом расположена высокая и труднодоступная гора Ольгассия с многочисленными пафлагонскими святилищами. За горой расположена долина, выводящая к Синопе. Через Домантиду протекает Амнейон, на берегах которого, собственно, и произошло первое сражение.

Сражение у Амнейона между Никомедом и полководцами Митридата Архелаем, Неоптолемом и царевичем Аркафием описано Аппианом. Из рассказа историка следует, что у царя Вифинии Никомеда было 56 000 воинов. Со стороны понтийцев в бою приняли участие легковооруженные пехотинцы, конница и колесницы («Неоптолем и Архелай [вывели] только легковооруженных и тех всадников, которых имел с собою Аркафий, и несколько боевых колесниц» (Арр. Mithr. 18)).

Численность армии Архелая называет Мемнон: «Митридат передал стратегу Архелаю 40 000 пехоты и 10 000 конницы, приказав ему предпринять поход против вифинов» (Memn. XXXI)»[85]. Но можно ли ему верить, ведь он общую численность армии Митридата определяет в 200 000? Конница была из Малой Армении («вспомогательные войска привел… сын самого Митридата Аркафий из Малой Армении – 10 000 всадников» (Арр. Mithr. 17). Аппиан несколько раз подчеркнул, что вифинцы намного превосходили понтийцев численностью.

Сражение началось со столкновения за холм, который, по мысли Неоптолема, должен быть стать опорным пунктом обороны. Без захвата этого холма Никомеду было трудно окружить войско Митридата. Поскольку мы знаем, что Архелай командовал правым флангом, а боялся окружения Неоптолем, то можно предположить, что он стоял на левом фланге, а конница Аркафия – в центре. Это логично и с точки зрения политической (где еще должен стоять царевич?), и с точки зрения военной: конница – самая сильная часть понтийского войска. Колесницы стояли на правом фланге. Построение понтийского войска выглядит достаточно неожиданно – конница не стоит в центре эллинистических армий. Скорее всего, различные отряды (Архелая, Аркафия и Неоптолема) не были единым корпусом и подходили с разных сторон.

В самом начале сражения Никомед захватил холм, опираясь на который Неоптолем строил свою оборону. Тогда понтийской полководец перешел в контратаку, «приглашая вместе с собой и Аркафия» (Арр. Mithr. 17). Фраза эта представляется понятной: Неоптолем не мог приказать сыну царя. Но Аркафий правильно понял ситуацию и тоже перешел в атаку. Однако она была неудачной, потому что полководцы Митридата атаковали намного превосходящие силы противника («Никомед, обладая большими силами, стал одолевать»).

Архелай атаковал вифинцев с правого фланга, отвлекая их на себя. Цель его была дать Неоптолему и Аркафию возможность остановить бегство своих войск. Им удалось привести солдат в порядок. Так как главные силы Никомеда были сосредоточены теперь против Архелая, то Неоптолем и Аркафий оказались у них в тылу. В решающий момент Архелай бросил в атаку «колесницы с косами, стал их рубить и рассекать кого на две, а кого и на много частей. Это обстоятельство повергло в ужас войско Никомеда, когда они увидали людей, разрезанных пополам и еще дышащих, или растерзанных в куски, а их тела повисшими на колесницах. Вследствие отвращения перед таким зрелищем, скорее, чем вследствие поражения в битве, они в ужасе смешали свои ряды» (Арр. Mithr. 17). Именно в этот момент Аркафий и Неоптолем атаковали вифинцев с тыла. Войско Никомеда было окружено и пыталось сопротивляться («долгое время защищались, повернувшись против тех и других»). Царь Вифинии смог прорвать кольцо и уйти, но большая часть его армии была уничтожена.

Хочется обратить внимание на использованный Архелаем тактический прием: атака колесниц с фронта и армянской конницы (которую поддерживают легковооруженные пехотинцы) – с тыла. Вообще, по справедливому замечанию А.К. Нефедкина, битва у Амнейона – одно «из тех немногих сражений, где серпоносные квадриги действовали относительно успешно»[86]. Исследователь высказывает разные предположения о том, почему Митридат решил восстановить в своей армии этот род войск. Возможно, что сыграли роль ахеменидские корни понтийских царей, а ведь именно персидские цари широко применяли колесницы. Кроме того, А.К. Нефедкин предполагает: «Митридат, вероятно, надеялся на успешное (главным образом, психологическое) действие таких колесниц против римлян, которые до этого столкнулись с данным оружием лишь однажды, в битве при Магнезии, и еще не умели успешно с ним бороться»[87]. Не оспаривая правомерности всех этих предположений, хочу сказать, что, может быть, сыграл свою роль и личностный фактор: царь, как известно, любил колесницы, единолично правил колесницей, запряженной сразу 16 лошадьми, и несколько раз побеждал на состязаниях.

Сделаем первый вывод. В начале войны в понтийской армии сражаются всадники из Малой Армении, легкая пехота и колесницы. Правда, Аппиан дважды подчеркивает, что у Митридата была еще фаланга, но она не успела на поле боя. Победу одержало «войско немногочисленное над превосходящим его намного численностью, не вследствие какой-либо сильной позиции или ошибки неприятеля, но благодаря военачальникам и храбрости войска» (Арр. Mithr. 19). Скорее успех Митридата определяется тем, что его полководцы начали военные действия быстрее, чем ожидали противники, даже не дождавшись подхода тяжеловооруженной пехоты. Несмотря на отсутствие численного превосходства, им удалось разгромить Никомеда до подхода римлян. Иными словами, с военной точки зрения успех кампании 89 г. до н. э. – в быстроте удара.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

Восстание рабов в Сицилии, движение Аристоника, «восстание Савмака», восстание Спартака и др.

Вернуться

2

Разин Е.А. История военного искусства. СПб., 1999. Т. 1. С. 362.

Вернуться

3

Зельин К.К. Некоторые основные проблемы истории эллинизма // СА, 1955, т. XXII. С. 99—108; Зельин К.К. Основные черты эллинизма. ВДИ, 1953, № 4.

Вернуться

4

Причерноморье в эпоху эллинизма. Тбилиси, 1985. С. 635–636.

Вернуться

5

Шелов Д.Б. Понтийская держава Митридата Евпатора // ПЭЭ. Тбилиси, 1985. С. 552–553.

Вернуться

6

Там же. С. 569.

Вернуться

7

Там же. С. 570.

Вернуться

8

Карышковский П.О. О титуле Митридата VI Евпатора (к вопросу об иранских и эллинских традициях в Понтийской державе)» / ПЭЭ. Тбилиси, 1985. С. 572–579, 637.

Вернуться

9

Сапрыкин С.Ю. Понтийское царство М., 1996. С. 205.

Вернуться

10

Там же. С. 205.

Вернуться

11

Сапрыкин С.Ю. Религия и культы Понта. М., 2009. С. 410.

Вернуться

12

Там же. С. 414.

Вернуться

13

Молев Е.А. Властитель Понта. Нижний Новгород,1995. С. 142.

Вернуться

14

Молев Е.А. Властитель Понта. Нижний Новгород, 1995. С. 142. Примерно так же эту альтернативу рисует и А.Р. Панов. Взаимоотношения Рима с государствами Северного Причерноморья и Закавказья в период поздней республики – ранней империи. Автореферат на соискание ученой степени доктора исторических наук. Иваново, 2009.

Вернуться

15

Гуленков К.Л. Дарданский мир: об одном аспекте политики Суллы // Античность: политика и культура. Казань, 1998; Гуленков К.Л. Матримониальная политика Митридата Евпатора // Средневековая Европа: проблемы идеологии и политики. М., 2000; Гуленков К.Л. Состояние Митридата VI Евпатора // Новое в истории и гуманитарных науках. М., 2000; Гуленков К.Л. Митридатовы войны в освещении Аппиана // Античность: эпоха и люди. Казань, 2000; Гуленков К.Л. «Северный» торговый путь во времена Митридата VI Евпатора // ПИФК. Вып. 10. 2001; Гуленков К.Л. Ориенталистическое и эллинистическое в семье Митридата Евпатора // Античность: общество и идеи. Казань, 2001; Гуленков К.Л., Короленков А.В. Союз Митридата и Сертория // Античность: общество и идеи. Казань, 2001; Гуленков К.Л. Битва за Пирей. Para Bellum, № 15, 2001; Гуленков К.Л. «Особые подразделения» в армии Митридата Евпатора // MNHMA. Сборник научных трудов, посвященный памяти профессора Владимира Даниловича Жигунина. Казань, 2002; Гуленков К.Л. Эфесская вечерня // Studia historica. Вып. II. М., 2002.Гуленков К.Л. Третья Митридатова война: кампания 71 г. до н. э //«Studia historica» (2003), Гуленков К.Л. Вторая Митридатова война и ее последствия // Studia historica. 2004.

Вернуться

16

Гуленков К.Л. Основные экономические проблемы внешнеполитического подъема державы Митридата VI Евпатора. М., 1998. С. 174.

Вернуться

17

Гуленков определяет его в 60 тыс. талантов.

Вернуться

18

Молев Е.А. Властитель Понта… С. 64. Постоянный оппонент Е.А. Молева С.Ю. Сапрыкин опирается на те же цифры и указывает, что в начале войн у Митридата было 190 000 пехоты и 10000 конницы (Сапрыкин. Понтийское царство…, С. 200).

Вернуться

19

Молев Е.А. Властитель Понта… С. 73.

Вернуться

20

Молев Е.А. Властитель Понта… С. 92.

Вернуться

21

250 тыс. пехотиы и 40 тыс. конницы. См. Короленков А.В., Смыков Е.В. Сулла. М., 2007. С. 153.

Вернуться

22

Дельбрюк Г. История военного искусства. М., 1999. Т. 1. С. 317.

Вернуться

23

Там же. С. 317.

Вернуться

24

Там же. С. 318.

Вернуться

25

Там же…

Вернуться

26

Одинцов Д.С. Проблема численности понтийской армии во время Первой Митридатовой войны// Antiquitas Iuventae. Саратов, 2008. С. 83–97.

Вернуться

27

Й. Кромайер определял численность армии Архелая в 40–50 тыс.

Вернуться

28

Карышковский П.О.… // Причерноморье в эпоху эллинизма. Тбилиси, 1985. С. 636.

Вернуться

29

Виноградов Ю.А. «Там закололся Митридат…» Военная история Боспора Киммерийского в доримскую эпоху. СПб., 2004. С. 160.

Вернуться

30

Считается, что это кометы 134 и 120 гг. до н. э. См. Сапрыкин С.Ю. Понтийское царство. М.,1996. С. 103.

Вернуться

31

Ее надо отличать от царицы Лаодики Младшей, сестры и жены Митридата VI.

Вернуться

32

Поздний римский историк Евтропий пишет, что Митридат VI Евпатор царствовал 60 лет.

Вернуться

33

К.Л. Гуленков предлагает считать датой рождения 131 г. до н. э. (по свидетельство Страбона) и предполагает, что цифра Мемнона восходит к придворной историографии, которая пыталась задним числом связать рождение царя и комету.

Вернуться

34

С.Ю. Сапрыкин предлагает более позднюю дату убийства Митридата Эврегета – 123 г. до н. э. Он отталкивается от даты рождения царя 134 г. до н. (по комете), а возраст его в момент убийства отца предлагает определить по сообщению Страбона – 11 лет. См. Сапрыкин С.Ю. Понтийское царство… С. 103.

Вернуться

35

В сообщении Помпея Торга молодость Митридата удивительным (и подозрительным) образом напоминает молодость основателя Персидской империи, великого царя Ахеменида – Кира Великого. Следует помнить, что официальная пропаганда считала понтийских царей Ахеменидами. В этом случае понятно, почему биография самого знаменитого правителя Понта так похожа на биографию Кира.

Вернуться

36

Гуленков К.Л. Основные экономические проблемы внешнеполитического подъема державы Митридата VI Евпатора… С. 30–32; Молев. С. 24; Сапрыкин. Понтийское царство. С. 124–125.

Вернуться

37

Молев. Властитель Понта… С. 24.

Вернуться

38

Немировский А.И. Митридат Евпатор, Боспор и восстание скифов // Византиноведческие этюды. Тбилиси, 1978.

Вернуться

39

Виноградов Ю.Г. Вотивная надпись дочери Скилура из Пантикапея и проблемы истории Скифии и Боспора во II в. до н. э. // ВДИ. 1987. № 1; Молев. С. 41.

Вернуться

40

Сапрыкин С.Ю. Понтийское царство. С. 142–145.

Вернуться

41

Ляшенко Ю.Н. Предание о Митридатовых ядах и противоядиях: опыт естественно-научного анализа исторических свидетельств // Древности Боспора. М., 2007.

Вернуться

42

При этом следует помнить, что позиции римских и греческих авторов далеко не совпадают.

Вернуться

43

Об иконографии Митридата см.: Сапрыкин. Религия и культы… С. 275–317; Неверов О.Я. К иконографии Митридата VI: феномен портретной глиптики эллинизма. Труды Государственного Эрмитажа, 1972. С. 13.

Вернуться

44

Сапрыкин С.Ю. Религия и культы Понта эллинистического и римского времени… С. 275–317.

Вернуться

45

Кошеленко Г.А. Греческий полис на эллинистическом Востоке. М., 1979. С. 214.

Вернуться

46

Перевод А.А. Вигасина (см. Руф К.К. История Александра Македонского. М., 1993). Г.А. Кошеленко использует другой перевод, не меняющий смысла речи. По мнению С.И. Ковалева и Г.А. Кошеленко, речь Александра не подлинная, но «чрезвычайно четко отражает его (Александра) программу, в некоторых пцунктах, может быть, яснее, чем мог сформулировать ее он сам». (Кошеленко, 215)

Вернуться

47

Гуленков К.Л. Основные экономические проблемы внешнеполитического подъема державы Митридата VI Евпатора. М., 1998. С. 75.

Вернуться

48

Там же. С. 76.

Вернуться

49

Кошеленко Г.А. Указ. соч. С. 215–217. Хотя, конечно, реальные шаги Александра Великого к началу I в. до н. э. могли быть забыты.

Вернуться

50

Мень А. На пороге Нового Завета. Брюссель, 1983. С. 455, 718.

Вернуться

51

III. 350–362. Цит. по: Книги Сивилл. Перевод М. Витковской и В. Витковского. М., 1999.

Вернуться

52

Там же. С. 191.

Вернуться

53

Сапрыкин С.Ю. Понтийское царство… С. 417–418.

Вернуться

54

Кажется лишним напоминать, что Митра – бог Солнца.

Вернуться

55

Книги Сивилл. Кн. III. Стихи 367–379. Здесь, мне кажется, важно учитывать, что автором кн. Пророка Исайя основатель династии Ахеменидов Кир Великий одно время рассматривался как возможный Мессия.

Вернуться

56

См. об этом в отечественной историографии. Карышковский П.О. О титуле Митридата VI Евпатора (к вопросу об иранских и эллинских традициях в Понтийской державе) // Причерноморье в эпоху эллинизма. Тбилиси, 1985. С. 575.

Вернуться

57

По мнению С.Ю. Сапрыкина, который предлагает «поднять» традиционную хронологию Митридата на два-три года, это было в 109–108 гг. до н. э. См.: Сапрыкин С.Ю. Понтийское царство… С. 188.

Вернуться

58

Уже одно это качественно отличает ментальность Митридата и Сталина: вождь СССР, придя к власти, никогда уже не покидал территорию, контролируемую его войсками. Может быть, в энциклопедии, которую читал Дон Левин, нет этого факта?

Вернуться

59

См. об этом: Хабихт Х. Афины. М., 1999. С. 300–301.

Вернуться

60

Ряд исследователей допускают, что Афинион и Аристион – одно и то же лицо. См. об этом: Хабихт… С. 300.

Вернуться

61

Хабихт. С. 300–301.

Вернуться

62

См.: Фролов Э.Д., Никитюк Е.В., Петров А.В., Шарнина А.Б. Альтернативные социальные сообщества в античном мире. СПб., 2002. С. 246–247.

Вернуться

63

Так знаменитый обол «Дионис-горит» царской чеканки датируется сейчас 100—75 гг. до н. э., а не 81–75 гг., как раньше. (Горит – футляр для лука и стрел у древних греков, скифов и др.)

Вернуться

64

Сапрыкин С.Ю. Религия и культы Понта… С. 117—118

Вернуться

65

См. подробнее: Кузина Н.В. Культ Диониса в античных государствах Северного Причерноморья: содержание, социально-политический аспект, локальная специфика. Автореферат. Иваново, 2008; Русяева А.С. Региональные особенности культа Диониса в Причерноморье / Русяева А.С. Боспорские исследования. Симферополь—Керчь, 2005. Вып. IX. С. 65–83. Так же понимают смысл этого культа в Понте С.Ю. Сапрыкин и А.А. Масленников.

Вернуться

66

Панов А.Р. Взаимоотношение Рима с государствами Северного Причерноморья и Закавказья в период поздней республики – ранней империи. Автореферат на соискание ученой степени доктора исторических наук. Иваново, 2009.

Вернуться

67

Там же. С. 20.

Вернуться

68

Габелко О.Л. История Вифинского царства СПб., 2005. С. 360.

Вернуться

69

Сапрыкин С.Ю. Понтийское царство… С. 188.

Вернуться

70

Дата устанавливается на основании нумизматического материала.

Вернуться

71

Сапрыкин предполагает, что можно говорить о его армянских корнях. Сапрыкин С.Ю. Понтийское царство… С. 125.

Вернуться

72

По мнению С.Ю. Сапрыкина, Марий на самом деле лишь «изучал возможность войны, но не стремился вызвать ее во что бы то ни стало» (Понтийское царство. С. 193). См. также: Молев Е.А. Встреча Митридата с Марием в плане развития военной доктрины Понта // ANTIQUITAS IUVENTAE. Казань, Нижний Новгород, Саратов, 2005. № 1.

Вернуться

73

Сапрыкин. Понтийское царство… С. 196, Короленков А.В., Смыков Е.В. Сулла. М., 2007. С. 100–101.

Вернуться

74

Сапрыкин С.Ю. Понтийское царство… С. 195–197; Молев… С. 61.

Вернуться

75

См. об этом: Молев. Указ. соч. С. 54.

Вернуться

76

Бикерман Э. Хронология Древнего мира. М., 1976. С. 200.

Вернуться

77

См. об этом: Сапрыкин С.Ю. Понтийское царство… С. 188.

Вернуться

78

Сапрыкин С.Ю. Понтийское царство… С. 125.

Вернуться

79

Так поступают А.В. Короленков и Е.В. Смыков, см.: Короленков А.В., Смыков Е.В. С. 98.

Вернуться

80

Молев Е.А. Властитель Понта… С. 25.

Вернуться

81

Габелко О.Л. История Вифинского царства. С. 345.

Вернуться

82

Гуленков. Диссертация… С. 27–28.

Вернуться

83

Габелко О.Л. Вифинское царство… С. 358.

Вернуться

84

Греческий историк Мемнон, правда, называет другие цифры: 190 тыс. пехоты и 10 тыс. конницы (Memn. XXXI, 1).

Вернуться

85

Если принять эту версию, то получится, что в отряде Аркафия, Архелая, Неоптолема была сосредоточена вся понтийская конница.

Вернуться

86

Нефедкин А.К. Происхождение и история серпоносных колесниц. «Para Bellum», № 2, 1997, № 9, 2000. http://www.xlegio.ru/armies/nefedkin/scythed_chariots.htm.

Вернуться

87

Там же.

Вернуться