# Размышления Иды

Ида Пресс

Автор этого романа нисколько не стремился к документальному изложению событий, о которых раздумывает его главный герой и повествователь Ида Кушнер. Но так уж получилось, что большая часть событий, свидетелем которых была героиня, произошла в реальной, а не в выдуманной жизни.

Давно уже, в начале 80-х гг. прошлого века, Рахель (Рая) Кушнер, бабушка Джареда Кушнера, небезызвестного зятя нынешнего президента США, дала интервью одному нью-йоркскому телеканалу. В начале его она упомянула о своих родственниках, которые сумели выжить в Белоруссии в период Холокоста. Их оказалось немного: её отец, сестра Лея и две двоюродные сестры. Если бы она знала, что выжили не только её кузины! Но этого Рахель знать просто не могла… Двое её двоюродных племянников, тогда ещё дети, вместе со своей мамой успели эвакуироваться из объятого огнём Пскова. Эти дети – Ида и Юваль Кушнеры.

И сейчас в небольшом подмосковном городке живут родственники Джареда Кушнера. Это невероятно, но …правда.

Благословенна земля

под ногами наших матерей.

Цените каждый час, проведённый

с ними, чтобы после их ухода

вспоминать это время с

радостью.


От автора


Первое большое путешествие


Летний день заканчивался для меня и братика Юваля как обычно: мама позвала нас пить молоко с гренками, и мы с охотой побежали на кухню. Наш кот Васька, огромный пушистый сибиряк с глазами, полными одновременно и отваги, и хитрости, и презрения к любому труду, который не вел к получению чего-нибудь прекрасного, вроде колбасы или рыбки, ринулся за нами, урча и взъерошивая шерсть на бегу, как будто его, а не нас позвали к вкусному ужину. Но мы не обиделись на этого лежебоку и хитрюгу и первым делом, сев за стол, дали и ему по ломтику, смоченному в молоке. Васька съел свою порцию моментально, а затем вылез из-под стола и нахально уставился на нас, прося ещё чего-нибудь. Мама, увидев это и оценив Васькин хитрый манёвр, замахнулась на него полотенцем и притворно сурово приказала убираться из кухни. Васька, конечно, всё понял, поэтому и не думал убираться, а мы засмеялись. За шкафом в гостиной у него была припрятана целая куриная грудка, стащенная с кухонного подоконника накануне, но он по обыкновению рассчитывал ещё какой-нибудь вкуснятиной разжиться.

Как же нам было весело! Жизнь вообще состоит из одного счастья, и почему мало кто из людей это понимает?

Это лето было полным-полно радости, и я с непонятным воодушевлением выбегала по утрам на улицу, где меня уже поджидали сплочённая в мелком хулиганстве ватага мальчишек и примкнувшая к ней девичья отчаянная троица; все они – и мальчики, и девочки – были такие же, как и я, пакостники и шлемазлы, как называли членов нашей банды некоторые кумушки во дворе. А мне было всё равно, как они нас называют, потому что дальше грозных окриков и обещаний надрать уши за очередное озорство дело никогда не шло. В соседских палисадниках мы обирали смородиновые кусты, распихивая по карманам незрелую ягоду, не готовую к поеданию, но вполне пригодную к запуску из рогаток, на реке устраивали засады малькам и много чего ещё делали, совсем не из хулиганских побуждений, а для того чтобы набраться житейской мудрости.

Лето для того и существует, чтобы я и Юваль не переставали удивляться каждому жаркому дню, дарившему бесконечное ощущение красоты и сказки. Сегодня мы решили идти на Великую, чтобы раздобыть снетков и плотвичек, а после в консервной банке сварить уху. Я позвала Ваську на реку, крикнув, что оставлю часть улова лично ему. Он по стародавней привычке вылез на балкон и лениво наблюдал за нами с любимой своей табуретки, и, конечно, ухом не повёл в ответ. Проходимец, он знал прекрасно, чем закончится наша рыбалка и что ему, собственно, ничего не перепадёт, – так зачем же лапы мять? Читалось в его взгляде: вот придёте вы с реки чумазые и голодные, а я к тому времени что-нибудь вкусное обязательно выпрошу у хозяйки.

Да, моя мама, красавица Роза, очень Ваську любила. Всё так и случилось, как думал кот: мы пришли несолоно хлебавши, измазавшись и поцарапавшись о прибрежный кустарник, а кое-кто из нашего двора получил ещё и взбучку от родни за порванные шорты и рубашки. Я и Юваль, оглядев себя и не найдя повода для взысканий, открыли тихонько дверь и на цыпочках прошли в свою комнату. Мама уже сварила борщ, и его невозможный аромат не позволил нам сидеть спокойно на месте. Мы по очереди выглядывали в гостиную, разделявшую нашу комнату и кухню, и гадали, с чем сварен борщ, – с говядиной или курицей?

Наконец мама, усмехаясь, позвала нас обедать. Борщ оказался с говядиной и был вкусен до умопомрачения; кроме того, на столе была густая сметана в креманке, ароматный коричневый хлеб, который мы посыпали солью и зеленым луком, таким крупным, что его белые крепкие головки размером были чуть ли не с наши кулачки.

Вечером из мастерской пришёл папа и сообщил нам с таинственным видом, что завтра очень рано мы все вместе поедем в Гдов навещать бабушку и дедушку. Ура! Я ещё никогда не выезжала на автомобиле за город. Про Гдов, который стоял вблизи какого-то чудного озера, мы слышали от родителей много раз, поэтому горели желанием посетить его, но у них всё не находилось для этой поездки времени. И вот это время настало! От радости мы так орали и скакали по комнате, что маме пришлось накричать на нас на своем ужасном шипящем польском, который она применяла только тогда, когда у нее «заканчивались нервы», как она говорила.

Оба моих родителя удивительные люди. Папа работает в часовой мастерской, копается там до самого вечера, а его родня, приходя к нам в гости по воскресеньям, дружно качает головами и перешёптывается, – из этого шушуканья я однажды поняла, что папины кузины и кузены, а также всякие дядья с тётками недовольны тем, что он, сын раввина, нашёл-таки на свою голову какую-то краковскую аферистку и пленился ею настолько, что взял в жёны.

Мама, как с гордостью я отмечала про себя, чихать хотела на выпады и тайные происки папиной родни, потому что она была статная красавица и одевалась по моде, так что все соседки от зависти лопались. Без всяких усилий свела она с ума мужскую половину нашего начальственного дома. Папа однажды чуть не подрался с ней из-за сущей ерунды: он ей в гневе крикнул, что вела бы она себя скромнее и лучше бы прикидывалась дурочкой, а не панной со шляхетскими замашками. «И так, – он орал, – на нас все косо смотрят, потому что ты на самом деле дура! В доме одни партийные чины морды кривят, их жёны деревенские бабищи, и ты для них как красная тряпка для быка! Бог мой, лучше бы я в Могилёве остался! Там, по крайней мере, все свои». Мама искренне не понимала, чего он так разошёлся, и решила в ответ промолчать, поэтому папа постепенно успокоился и уже вечером шептался с ней на кухне совсем любовно, будто и не было между ними ссоры.

Какой папа наш чудак! Он жалеет, что переехал из Могилёва, поддавшись на уговоры мамы, у которой в Гдове, что рядом с волшебным Псковом, жили родители. Могилёв я и Юваль совсем не помнили, да и чёрт с ним, – ведь лучше Пскова на земле нет ничего! Мама, когда речь заходила об этом давнем переезде, загадочно улыбалась и спрашивала папу примерно об одном и том же: почему же его родня вслед за ним притащилась из чудесной Могилёвской губернии в Псков, что ей на месте-то не сиделось? А теперь эта орава ходит к нам в гости, строит из себя невесть что и пьёт её кровь, как будто больше у папиной родни и дел никаких нет на земле. Истинную правду говорила мама. Но папа не сдавался, хотя, по правде говоря, аргументов в защиту своей родни у него было негусто. Он упирал на то, что не все его родственники подверглись маминому влиянию и покинули родные места. «Ах, боже ты правый! – восклицала мама перед тем, как перейти в наступление на именитый папин клан, расселившийся по всем большим и малым городам от Гродно до Витебска, – я ведь, по-твоему, даже и расстраиваться не смею из-за того, что сама пани Рая Кушнер, первая шляпница и модница, нос от меня воротит. Было бы из-за чего расстраиваться! Вечно пыхтит, как будто я ей задолжала кучу злотых и не отдаю». Мама эту Райку, двоюродную сестру папы, поднимала на смех всякий раз, когда он заводил разговор о своей родне. Разве могла эта Рая, которая кое-что шила у себя в местечке, сравниться с ней, с Розой, работавшей у самого Пилсудского?

Кто такой Пилсудский, я не знала и не понимала, – вероятно, это очень значительный человек, раз мама о нём говорит. Родительские баталии всегда заканчивались яркими мамиными победами. Я, слушая эти споры, не придерживалась ничьей стороны, потому что, говоря откровенно, до папиной родни мне не было никакого дела.

Почти деревенский Гдов не произвел на меня и Юваля никакого впечатления, тем более что бабушку Иду, в честь которой меня назвали, и дедушку Иосифа мы видели когда-то очень давно и никакими воспоминаниями не были с ними связаны. Городок показался нам совсем крошечным и почти необитаемым. По улице вдоль ровных заборчиков ходили вразвалку и сонно квохтали куры, во дворах мычала и хрюкала живность, и лишь изредка, тренькая звонками, катили мимо нас мальчишки на велосипедах.

Ну и скука здесь – хуже, чем на поминках! Бабушка подарила Ювалю шерстяной яркий свитер, который он с боем позволил надеть на себя, но тут же и снял, с рёвом заявив, что тот кусается и ходить в нём невозможно. Мне была подарена металлическая трубка непонятного назначения, в которой что-то гремело. Я стала вертеть её и так и сяк, не понимая, что с ней нужно делать.

Наконец мне это надоело, и я спросила дедушку, для чего эта штука вообще нужна. Но дедушка по-русски, кажется, ни слова не понимал, и пришлось объяснять всё папе. «Это очень занимательная вещь, – заговорил он, – а называется она “калейдоскоп”. В него надо смотреть, а не в руках вертеть. Направь его на свет и поверни цилиндр вокруг оси». Я так и сделала. Боже мой! Передо мною чередой пошли волшебные узоры, один чудеснее другого, и я закричала в полном восторге от увиденного. Юваль, обиженный бабушкиным свитером, тут же вцепился в мой подарок и стал вырывать его у меня из рук. «Ну-ка, артисты, прекратить бодаться сейчас же! – шутливо прикрикнул на нас папа. – Ишь развоевались! Будете смотреть по очереди, а не то отниму и больше никому не дам».

Рано утром мы поехали обратно в Псков. Я покинула дедушкин дом без сожаления. И подумать я не могла, что вижу родных мне людей последний раз в жизни.

Люди наивно считают, что всё в их руках. Нет. Сюрпризы могут быть такими скверными, какими их даже самый прожжённый жизнью ловкач вообразить себе не сможет.


ХХХ


Самолётики, самолётики летят! Ох, сколько же их много!

Я стояла на балконе, прижимая к себе Ваську, который почему-то истошно орал и вырывался, и с интересом разглядывала стаи металлических птиц, пролетавшие над нашим домом. Я даже помахала им приветственно, но они, как мне показалось, совсем не заинтересовались мною, что было обидно.

Совсем недавно мы вернулись из скучного Гдова, а как всё изменилось вокруг! Две недели назад что-то такое случилось, от чего все наши соседи и даже родители с ума посходили. Взрослые говорили о какой-то войне. Я не знала, весело это или не очень, и поэтому решила родителей не спрашивать ни о чём. По всему видать, в наш дом поселилась какая-то женщина по имени Война, и соседи от нечего делать судачили, что от неё можно ожидать; наверное, ничего хорошего ожидать не приходилось. Наверняка характер у этой женщины был такой же суровый, как у тёти Берты с первого этажа, которая ругалась с утра до вечера со свекровью, а если выходила во двор, то непременно чем-то была недовольна, всё равно чем, и устраивала скандал на пустом месте.

Васька вырвался и удрал в комнату. Я услышала, как хлопнула входная дверь, а затем увидела испуганные лица родителей. Мама, заметив детскую фигуру на балконе, охнула и подскочила ко мне, сгребла в охапку и понесла, как куклу, в коридор, где усадила на банкетку, строго приказав сидеть смирно и не мешать ей собираться. Юваль сидел на кухне, раскачиваясь на высоком стуле, болтал ногами и строил мне страшные рожи. Ну погоди же, братец! Вот я с тобой поговорю вечером. Я ему в ответ показала язык и фыркнула с возмущением, понимая, что он без зазрения совести пользуется ситуацией. Он ведь прекрасно слышал, что сказала мама, – сидеть смирно и не мешать ей.

Родители сначала громко обсуждали, что маме нужно взять с собой в дорогу, а затем, видимо, устав ругаться друг с другом из-за этой вредной тётки Войны и боясь испугать меня и Юваля, перешли на шёпот. Но всё равно их было хорошо слышно.

Папа говорил:

– Роза, прекрати истерику. В военкомате сказали: взять с собой продуктов на пять дней и не больше чемодана вещей на семью. А потом опять все вернутся в город.

– Моисей, какой чемодан на семью? Куда мы едем, тебе сказали? И как я могу не волноваться, когда со мною дети? Ты можешь хотя бы что-то конкретное сказать?

– Да что я могу тебе сказать сейчас? Ну, военком сказал, что ситуация сложная, но не нужно устраивать панику. Отгоним немцев, – это три-четыре дня, не больше – а к тому времени подойдут части из округа и всё наладится.

– Какие ещё части из округа?! Что ты мне голову морочишь? Почему же тогда нельзя на машине выехать? Ведь это проще!

– Я не знаю! Умоляю тебя, собирай быстрее детей и не копайся с тряпками! Отъезд сегодня, другой возможности выехать уже не будет.

Я вообще ничего не поняла, но меня охватила радость: ура, мы опять куда-то едем!

Через два часа мы с мамой уже стояли на станции, а перед нами носились взъерошенные горожане и кричали друг другу на ходу, что надо искать свои вагоны. В толпе я не увидела своих друзей, и меня это страшно огорчило, но я почувствовала, что не стоит сейчас говорить об этом маме. Она стояла бледная и испуганная и явно не знала, что ей делать и куда идти.

Решение принял Юваль.

Он потянул маму за рукав и уверенно сказал:

– Мама, скажи этому дяде в форме, что мы живём около Кремля, и спроси, какой вагон наш.

Мама так и сделала. Мы залезли в деревянную теплушку, в которой было полным-полно народу, и разместились почти у входа, – хорошие места, которые, как я определила, находились у окон, все уже были заняты.

Общая нервная обстановка должна была подействовать и на нас, детей, но не подействовала, потому что я и Юваль искренне не понимали, отчего это всем так невесело. Ведь мы куда-то едем, это же настоящее путешествие! Даже наше незавидное место почти у самых дверей нас не смущало: какая разница, в самом деле, где сидеть, ведь главное ехать!

Только некоторое время спустя я поняла, что жизнь и смерть одинаково жульничают и не упускают возможности надуть друг друга. К этому выводу я пришла под давлением обстоятельств: при первом же страшном налёте на наш поезд мы успели выскочить из вагона, а те счастливчики, что сидели у окна, сгорели заживо.


ХХХ


Поезд отъехал от станции спустя где-то час. Не успели мы покинуть наш чудесный Псков, как опять стал слышен гул самолетов, – наверное, это были те самые чёрные птицы с блестевшими на солнце боками, которых я видела утром. Они прилетели проводить нас!

На этот раз гул их был отчётливее и громче, и некоторые из взрослых, сидевших в вагоне, вскочили со своих мест и заметались, словно им пришла охота куда-то бежать. Поезд наш тащился и до прилёта самолётов еле-еле, а теперь и вовсе встал и зачем-то страшно загудел, совсем как старый дед Натан, наш сосед по площадке, – он, когда хотел откашляться, сначала надувался, как индюк, а потом с грохотом и свистом выдавливал из себя воздух. Выходило это у него через раз из-за древности и сердечной болезни.

«Воздух! Все из вагона!» – заорал дядька из середины толпы, метавшейся бестолково по кругу, и люди, подчинившись ему, все как один ринулись к дверям.

Мы, конечно, тоже повскакали со своих мест, иначе нас всех троих непременно смяли бы. Выпрыгнули мы удачно, угодив не на острую щебёнку и кочки, а на песчаную насыпь. Мельком я увидела, что девчонке лет четырнадцати с огромным мешком, который она зачем-то волочила за собой, повезло меньше: она упала неловко, прямо на какие-то булыжники, а затем ещё и перекатилась раза три, так что всё её лицо и грудь были в крови. Она завыла страшно, стараясь отползти подальше от покалечивших её камней, но выходило это у неё с трудом, потому что она ещё и ногу повредила, – кажется, у неё был сильный вывих.

В этот самый момент я поняла, что происходит с нами нечто ужасное, а никакое не удивительное приключение. Как во сне я поднялась и с силой и быстротой, каких и не подозревала в себе, побежала к редкому ольшанику, росшему невдалеке, а за мной бежали мама и вцепившийся в её платье Юваль. Этот рывок спас нас. За спиной мы слышали взрывы и угадывали всполохи жуткого пожара, но не оборачивались и не сбавляли шага.

Налётчики, на протяжении десяти-пятнадцати минут беспрерывно бомбившие и обстреливавшие поезд, летали по кругу и заходили на очередной обстрел со стороны пылавшего во многих местах города. Картины разрушений я себе не представляла, но почему-то подумала, что и наш милый дом погиб, а вместе с ним погиб и Васька, – от этой ужасной мысли я заревела так отчаянно, так горько, что мама прижала меня к себе, успокаивая и гладя по голове.

– Мама, а Васька ведь тоже сгорел! – причитала я, и слезы горькими ручейками стекали с моего лица.

Возможность погибнуть самой я в тот момент не то чтобы отметала, а просто не считала это важным по сравнению с Васькиной смертью.

– Ну что ты, дурёха моя! – говорила мне с улыбкой мама. – Разве наш Васька таков? Да он раньше нас удрал из города, можешь не сомневаться!

– Правда?

– Да конечно же правда! Ещё бы он не понимал, какая опасность ему грозит. Ты вспомни, как он ухитрился утащить со стола целого цыплёнка, пока я чистила картошку в раковине, – это же надо было так изловчиться!

Я поверила в Васькино кошачье счастье и успокоилась. Мы вернулись к поезду и обомлели: на месте нашего и двух соседних вагонов было почерневшее месиво, а одна искорёженная платформа сползала с лязгом вниз, к ручью в камышах. Вокруг валялись догоравшие деревяшки, людские обугленные тела и пожитки. Чуть поодаль от полотна, ближе к леску, из которого мы возвратились, трупы погибших были целыми и не обгоревшими, – это лежали те, кто не сгорел в вагонах, но кого настигли осколки и пули. Мама застыла на месте и прижала нас к себе, но я успела увидеть несколько картин, которые навсегда остались в моей памяти. Одна из них была особенно жуткая. Ребёнок, ещё грудничок, ползал по телу убитой женщины и ревел исступлённо, хватая её ручками за грудь.

В эту минуту я утратила связь с реальностью и словно провалилась в яму, где не было времени и событий, где ничего не происходило, а стояла только лишённая смысла тишина.

Очнулась я уже в пути, в другом вагоне, набитом людьми ещё плотнее, чем в нашем первом, сгоревшем дотла. Прошло достаточно много времени с момента бомбёжки, день и ночь, – я это поняла, увидев, что утренний свет пробрался внутрь теплушки. Я всё ещё не могла оторваться от безвременья и пустоты, прицепившихся ко мне, – в этом, как я осознала позже, было моё спасение и избавление от страха, и за это я должна была благодарить судьбу, провидение, бога или чёрта, а может быть, и обоих сразу.

Юваль сидел на краешке маминой длинной кофты и раскачивался, как китайский болванчик. Он, может быть, так выходил из ужаса, который мы пережили, или же просто неожиданно проснулся, а сейчас, чтобы не вставать и случайно не пихнуть кого-нибудь из спящих, разминал затёкшее тело на свой лад. Я попыталась сделать то же самое, но быстро устала и опять провалилась в сон.

Меня разбудили долгие протяжные гудки, доносившиеся с улицы. В вагоне стало намного свободнее и сразу как-то уютнее. Даже топчаны, накрытые мешками с соломой, казались уже не такими безобразными. Вот бы поспать на них, а не на полу, на котором мы были всё это время! Но непонятно всё-таки: куда делась почти треть людей? Мама сказала, что их зачем-то пересадили в другой поезд.

Дверь вагона открылась, и мы увидели неказистый полустанок и людей, бегавших по дощатому настилу в поисках кипятка, папирос, какой-нибудь еды или же простого закутка, где можно было притулиться в ожидании очередного состава. Это была почти нормальная жизнь.

Я что-то стала понимать, совсем немного, – меня осенило, что никакой злой тётки Войны нет, а есть, вероятно, война настоящая, которая только входит в мою жизнь.

Мама решила выйти из вагона и «разузнать всё у начальства», как она сказала. Но никакого начальства она не нашла и вернулась расстроенная. Все наши вещи сгорели в погибшем вагоне, кроме сумочки с документами, которую мама всегда носила с собой, и нам даже воды из колонки не во что было набрать. А день, чёрт его побери, начинался жаркий и душный.

К вагону подбежал толстяк в синей форме и грозно потребовал старшего. Какого ещё «старшего» он здесь решил найти? Мы захихикали, разглядывая вспотевшего и красного от натуги дядьку, но мама цыкнула на нас, и мы затихли, гадая про себя, отыщет он старшего или нет. Дядька, видимо, уже не первый вагон посетил, и он-то, надо полагать, и был на этом птичьем полустанке главным начальством, которое мама безуспешно разыскивала. Старшим по нашей теплушке оказался долговязый мужчина в очках. Кто его назначил на эту должность, никто не знал, и все таращились на объявившегося начальника со смесью удивления и надежды: вдруг оказалось, что все мы не предоставлены самим себе и воле случая, а находимся под присмотром руководства, которое знает, что нужно делать. Это успокоило народ, до того момента бестолково спрашивавший друг у друга, куда вообще поезд идёт и долго ли ещё быть ему в пути.

Разговор старшего и толстого дядьки происходил в полной тишине, и по окончании его стало ясно, что дядька сам мало что знает, а только от испуга делает вид, что ему известно всё. Но всё же какая-то определённость наступила: дядька сообщил, что мы уже за линией фронта, что бояться нам нечего, хотя, конечно, опасность окружения существовала, но нашим удалось отогнать немцев.

Кое-кто в теплушке закричал «ура!», и всем сразу стало радостно. Старики и некоторые женщины облегчённо заулыбались, но по лицам остальных взрослых, по их нервным несуразным движениям я шестым чувством поняла, что не очень-то они доверились словам дядьки.

Он торжественно объявил, что в какой-то Русе нас встретят и снабдят всем необходимым, а мы должны до этого времени подготовить списки эвакуированных.

«То есть как это?! Только что говорил, что немцев мы отогнали. Если так, то зачем нам куда-то ехать? Да он сам ничего не знает, враль толстопузый!» – возмущённо размышляла я, всё же стараясь как-то примирить слова дядьки об отогнанных немцах и то, что довелось мне видеть собственными глазами. Сомнения поселились во мне и глухо нашёптывали: как могли мы немцев отогнать, если они летали и летают до сих пор, где хотят, а наших вообще не видно нигде?

Очень может быть, что дядька скрывал секретную информацию, которую нам знать не положено, – иначе откуда он знает о Русе? Неведомая эта Руса воодушевила нас.

Дорога до неё заняла три с половиной дня, в течение которых нас бомбили около десяти раз. Мы уже так наловчились выпрыгивать в нужный момент из вагона, что почти перестали бояться. Единственной неприятностью, с которой мы не могли справиться и которая стала изматывать нас не меньше, чем ожидание очередного налёта, было нарастающее чувство голода. Оно в первые два дня пути нас не особо терзало, поскольку перебивалось полнотой других ощущений. Юваль, который был моложе меня на год, сначала тихо сопел, а затем начал хныкать, вцепившись маме в руку.

Тут-то и возник перед нами старший по вагону, похожий на аиста, и укоризненно выговорил маме:

– Что же вы, гражданочка, так безответственно? У вас дети скоро начнут кусать друг друга. Идите в конец вагона, там в углу бачки с водой и молоком, а хлеб получите вечером. Кружек, стало быть, нет у вас? Ладно, будете пока из моей пить.

Какое ещё молоко? Мама с недоверием смотрела на долговязого, и это его, я думаю, разозлило: он решительно поднял её с тюка, на котором всё наше семейство устроилось, и потащил за собой. Оказалось, что ещё во Пскове в каждый вагон закатили по бочке сгущённого молока, а также дали по ящику концентратов; бачки с водой тоже имелись во всех вагонах, но кружки, котелки и ложки вынужденные путешественники обязаны были иметь свои и сами должны были добывать кипяток на станциях. Всё это маме разъяснил долговязый, а мама втолковала нам.

Необходимость самим добывать кипяток была сущей мелочью в сравнении со всем тем, что довелось пережить нам. Мы с Ювалем затеяли свару, споря, кто из нас на следующей станции побежит за водой.

Юваль ни в какую не желал уступать и даже попытался укусить меня за локоть, но тут не выдержала мама и пригрозила нам, что сама будет бегать за кипятком, а мы будем сидеть как пришитые к этим колючим мешкам с соломой, потому что не умеем себя вести и из-за всякой ерунды устраиваем склоки.

В Русе мы попали в настоящую неразбериху. Оказалось, что ватаг бегающих туда-сюда тёток с детьми, узлами, баулами и чемоданами здесь было ещё больше, чем на предыдущих станциях. Кое-кто из этой бестолковой толпы стал спрашивать у нас, где сейчас немцы. Они, выходит, знали ещё меньше нашего. Мы смотрели на них с превосходством, поскольку уже знали, как жизнь и смерть играют в кости, а им всё это, надо полагать, только предстоит испытать. Это знание прочно угнездилось в нас. Как объяснить этим людям, бегавшим по платформе со своим барахлом, что жизнь дороже всяких тряпок?

Мы выехали из Русы только к вечеру и тащились до следующей остановки чуть ли не сутки. А потом были ещё станции и вокзалы – то целые, то уже разбитые. История эта методично повторялась изо дня в день, и многие стали думать, что фронт ушёл далеко от нас, но только мы оказались не в своём тылу, а уже под немцами. Я читала эти мысли на лицах людей, но помалкивала и ни о чём таком не спрашивала маму. Мы устали гадать, почему наш истрёпанный и побитый поезд постоянно преследуется обнаглевшими немцами. Может быть, они принимали нас за военных, но я понять не могла, почему немцы думают, что наши военные могут от них удирать, – ведь это же невозможно! Червь сомнения точил меня, и я в перерывах между обстрелами размышляла, куда могла подеваться наша армия и почему тех мест, где уже побывали немцы, становилось всё больше и больше. Получалось, что мы не бежали от этой стремительной войны, а тащились за ней.

В сентябре мы проезжали мимо седых полей, которые никто не убирал, и кое-где видели всполохи пожаров и совсем выгоревшие деревни – начисто, до головёшек; потом, в один из по-летнему жарких дней, нас всех пересчитали и велели уплотниться, потому что в нескольких вагонах должны были разместить раненых.

Эта новость потрясла меня. Раненых и убитых гражданских было сколько угодно, но ни одного военного я ещё не видела, и мне было жутко интересно хотя бы одним глазком взглянуть на них. Этому не суждено было сбыться: опять старший наш всё испортил. Он строго приказал из вагона даже и не думать высовываться, иначе ему придётся принять меры к нарушителям и сдать их в комендатуру. Помню, это был какой-то совсем крошечный городишко, зиявший остовами сгоревших домов и пребывавший в полном разорении и ужасе. Это я разглядела через щербину в вагонной стене, после того как погрузили раненых и поезд наш с грохотом отошёл от разбомбленного вокзала, набирая постепенно скорость.

Я была полна гордости за себя и маму, потому что наши соседи как-то сникли, услышав про раненых, а мы отнеслись к этой новости без внутренней паники: я – скорее с любопытством, а мама почти безразлично, как будто речь шла об обычных пассажирах. В самом деле, чего ещё бояться, если мы уже всё видели?

Москву мы проехали ночью, – об этом только спустя два дня нам сказал старший. Никто вообще не знал, что мы миновали столицу; поэтому-то наш поезд в ту ночь пыхтел вовсю, стараясь не сбавлять скорости, чего никогда раньше не делал. Москву я представляла себе только по рассказам взрослых и ужасно была зла на вездесущего старика, старосту нашего. Я вообразила себе, будто он виноват в том, что не довелось мне увидеть этот сказочный город. Теперь всю жизнь придётся жалеть об этом! Я надулась и чуть не заплакала от обиды. Мама, взглянув на меня, поняла причину моих переживаний и, кажется, впервые за всё это время улыбнулась.

Она была очень добрая и умная, моя мама, и всё на свете понимала и могла объяснить, поэтому решила удивить меня:

– Я была в Москве. Ничего особенного, город как город. Когда ты вырастешь, то обязательно побываешь там. В Москве живут твой родной дядя Ефим и его дети.

У меня расширились глаза от этой новости. Юваль тоже навострил уши. Вот это да! А мы и не знали, что в самом красивом городе Земли, в великом городе, у нас имеются родственники!

Я была просто оглушена. Забыв моментально про войну и другие неприятности, мы с Ювалем принялись выяснять, сколько вообще у нас родственников и кто где проживает. Но поскольку знали мы очень мало, то эта затея нам быстро наскучила. Я всего-то насчитала девять душ, включая Юваля и родителей, а мой младший братец взял да и уснул при подсчёте. Какое нахальство!


ХХХ


Я не запомнила, когда нас перестали бомбить. Случилось это, кажется, ещё перед Москвой. Стояли последние дни бабьего лета, яркие и тёплые, в высоком небе проплывали белые плотные облака, а лёгкий ласковый ветер, проносившийся по равнине, наполнял наш вагон пряными запахами с увядающих лугов, мимо которых мы, очарованные этой мирной красотой, проезжали теперь без всякого страха.

На фоне этой божественной чистоты стало понятно, что мы насквозь пропитаны разнообразной вонью. Теплушки пропахли человеческой нечистотой, мёртвой хваткой вцепившейся во всех, но до поры до времени никого не беспокоившей; сейчас же, когда люди перестали прислушиваться к звукам извне, к этим ужасным звукам, нёсшим смерть и ужас, вдруг во весь рост предстала перед ними другая напасть, до этого прятавшаяся в потаённых углах и ждавшая своего часа упорно, с подлым злорадством.

Все в вагоне стали чесаться, а кое-кто просто ополоумел и бегал из угла в угол, яростно хлопая себя по ляжкам и прочим местам и поминая на ходу нечистого и всех прочих врагов людского рода.

Мама обеспокоенно оглядела меня и братца, качая головой и говоря про каких-то гнид. Что это ещё такое? Меня ужасно заинтересовали эти гниды, тем более что и все взрослые про них нехорошо говорили в перерывах между яростными расчёсываниями. Я с любопытством на всё это смотрела, а Юваль от испуга стал тихо подвывать. У брата глаза сделались круглыми и огромными, прямо как у нашего Васьки, когда он что-нибудь планировал стащить, а у него это не получалось, и вместо вкусной добычи он награждался веником по спине.

Наш свихнувшийся поезд приехал в Саранск и там застрял на двое суток. Старший сказал всем, чтобы взяли свои кошёлки и вышли на станцию, а если кто останется, то до самой Сибири не увидит бани. Сколько много новых, неведомых и загадочных слов! Они, как я поняла по маминой реакции, не несли никакой угрозы, а даже наоборот, означали крайне полезные вещи. Мама, услышав про баню, заулыбалась и, взяв меня и Юваля за руки, с охотой пошла за нашим вездесущим стариком-командиром. Вслед за ней и другие женщины повыскакивали из душного вагона.

Чудный этот Саранск был хорош уже тем, что никто не бегал сломя голову по станции. Старший гордо зашагал по хлюпающим доскам перрона, совсем как важный воинский начальник, и временами оборачивался, чтобы посмотреть на свой опаршивевший отряд и прикинуть в уме, все ли идут за ним и не отстал ли кто. Это было излишне: все помнили его грозные слова про Сибирь, до которой ещё нужно ухитриться доехать, да так доехать, чтобы тебя по дороге не съели вши и другая мерзость.

Мы дошли до приземистой хибары, облепленной со всех сторон чёрными от времени сараюшками, – это был пункт санитарной обработки, в котором меня и визжавшего от испуга и злости Юваля мама выскребла до красной кожи. Я вдыхала горячий пар и боялась, что в густой вязкой пелене, пахнувшей хозяйственным мылом, распаренными мочалками, дубовым крепким духом, исходившим от скользких половиц, я просто потеряюсь и мама не отыщет меня. Но всё обошлось.

А затем толстая женщина в огромных очках и белом глухом халате, завязанном тесёмками на спине, ловко орудуя машинкой, обрила меня и Юваля под ноль. Мама не стала бриться, – в общем-то, ей никто этого делать и не предлагал. Случилось другое. Я увидела, как она, взяв у толстой женщины ножницы, распустила тугой узел на затылке и обрезала в три маха чёрную, блестевшую, как воронье крыло, копну роскошных волос, а затем со вздохом кинула её в общую кучу. «Взять-то не хочешь, что ли? – спросила маму толстуха. – Смотри, потом жалеть будешь. Из твоей гривы можно рукавицы вязать. Забирай, дурёха, пока санитары не стащили». Мама, услышав толстухин совет, обрадовалась и забрала свою красоту обратно, положив её в сумку.

Нашу одежду, которая ко дню приезда в Саранск превратилась в отвратительно вонявшие лохмотья, мы больше не увидели. Вместо неё нам выдали серое бязевое бельё не по размеру, отдававшее каким-то гадким запахом, – то ли дёгтем, то ли скипидаром, и стопку верхней одежды; кроме того, мы получили чоботы, как назвала эту обувь мама. Мои башмаки оказались крепкими, словно сшили их из бычьей кожи, и хорошо даже вышло, что они мне были немного велики: мама в них сунула стельки из обрезанного мочала, и я смогла ходить и даже бегать почти легко.

Я и брат приободрились настолько, что даже стали хвастаться друг перед другом своей новой одёжкой. Юваль, разумеется, выглядел нелепо: на нём были широкие суконные брюки, заправленные в боты с высокими голенищами, которые по причине отсутствия шнурков мама обмотала шпагатом и завязала спереди тугим узлом, фланелевая рубашка, явно на вырост, – в неё могли поместиться, как я подметила со смехом, два моих братца, и драповый бушлат неопределенного цвета, такой же бесформенный, как и остальное его одеяние. Мне повезло больше: всё же кофта, юбка, шерстяные рейтузы и ватник, доставшиеся мне, почти подходили по размеру и в общем создавали впечатление такое, что их пусть и небрежно, но подобрали по фигуре.

Мамину стать никакие безобразные тряпки не могли умалить. Ей определены были ватник, из которого в нескольких местах вылезали серые клочья, рубашка, чулки и шерстяная юбка мышиного цвета, которую вместо пояса мама подвязала выпрошенными у толстухи обрезками из солдатских брюк.

Всё это богатство досталось обитателям вагона по ордерам, которые полагались нуждающимся эвакуированным, как вечером рассказали нам сведущие люди. Мы чрезвычайно были рады тому, что нам что-то полагалось, потому что дни раз за разом становились холоднее, зарядили дожди, а по утрам мы часто просыпались в почти промёрзшем вагоне. Слабосильная печка, которую затащили к нам на одной из станций, явно не справлялась со своими обязанностями, хотя пыхтела и трещала что есть мочи.

Пошли за окнами сибирские просторы. Утренние туманы здесь были таинственными, глухими и плотными, совсем не как у нас во Пскове, и это поначалу сильно пугало меня и Юваля. Мы привыкли к ясным осенним рассветам, пусть даже они и не обещали тёплого дня, а здесь всё было не так, всё играло по-другому: промозглый рассвет мог обернуться по-летнему жарким полуднем и затем опять смениться серой пеленой, наступавшей совершенно внезапно.

В вагоне у всех, в том числе и у детей, появились дела. Люди, отошедшие душой от возможности внезапной гибели, караулившей их первые два месяца вынужденного путешествия по взятой врасплох стране, теперь поняли, что придётся жить изо всех сил, бороться за своё пребывание на земле. Никто не жил обособленной жизнью, все с охотой стали помогать друг другу: кто-то чинил обувь, кто-то изготовлял из щепок и проволоки немудрёный инвентарь для шитья и вязания. Как назло, почти ни у кого не оказалось в багаже даже простых иголок, а ведь нужно было подшивать и штопать одежду, доставшуюся по ордерам.

Оказалось, что у нашей мамы есть редкий и очень необходимый людям талант: она могла буквально всё из одежды починить или подогнать по размеру. И вот весь вагон, увидев в один из дней, как ловко мама перешила брюки и рубашку Ювалю, потянулся к ней с заказами на починку и пошив. Несколько женщин, мастериц-вязальщиц, распускали на пряжу некоторые свои вещи и вязали из них носки и душегреи, чтобы затем обменять это добро на что-нибудь пригодное для себя. С грехом пополам этот товарообмен уберёг нас от неминуемых простуд. Начинались нешуточные заморозки по ночам.

В Новосибирске мы пробыли целых три дня. Мимо нас в разные стороны нескончаемым потоком шли составы, а по свободным путям сновали толпы народа в ожидании очередного эшелона, идущего на восток. Мама, присмотревшись к этой суматохе, нахмурилась, о чём-то важном думая, и приказала нам сесть рядом с Натальей Сергеевной, молодой женщиной, с которой она подружилась, увидев в ней сестру по несчастью. Пошушукавшись с ней пару минут, мама вылезла из вагона и направилась к толпе, облепившей бревенчатую развалюшку, – это были барахольщики, которых мы за пару месяцев научились безошибочно определять. Они никуда не спешили и вели себя тихо и обдуманно. При них ничего из вещей и продуктов не было, – всё было припрятано в только им известном потаённом месте, о котором невозможно было догадаться постороннему человеку.

Это был нагловатый и уверенный в себе народ. Мама, собравшись с духом, подошла к тощему вертлявому парню, – он, ничем не выделяясь из общей массы менял, всё же на вид был пронырливей остальных.

Парень глянул на неё прищуренными кроличьими глазками и осведомился:

– Не боишься, тётя? Одна сюда сунулась. У тебя, знать, свисток для милиции припасён, ишь какая бесстрашная.

Мама усмехнулась, давая понять, что и она стреляный воробей.

– А где же я найду ту милицию? Или вы думаете, что я вчера из дома вышла? Я от границы ехала и никого из властей не видела, кроме военных патрулей, молодой человек, – сказала она в ответ.

Она проговаривала каждое слово чётко и уверенно, с усталым безразличием смотря прощелыге прямо в глаза, и тот понял, что обмен состоится с невысоким процентом для него.

Он пробурчал:

– Ладно, пошутить нельзя, что ли? Всё мы понимаем. Всем жить как-то надо. Вообще-то мы эвакуированных не обижаем. Грех это.

Мама сообразила: не стоит этому удальцу говорить, что она едет дальше, сама не ведая куда.

Она обменяла несколько карточек и сережки с аметистами, подаренные папой три года назад, на шмат сала, десяток яиц и пять копчёных увесистых лещей. Сошлись ещё на трёх пачках папирос, которые пригодились бы в дальнейшем, как не зря решила мама.

Парень, довольно шмыгнув носом, поинтересовался:

– А из вещичек что-нибудь надо? Смотри, у нас зимы суровые, а у тебя башмаки скоро каши запросят, да и телогрейка на ладан дышит.

Мама отрицательно покачала головой. Что-то ей подсказывало, что зимние вещи добыть будет легче, чем продукты, и она не ошиблась.

На станциях кое-где стали давать суп и кашу по карточкам. Сибирь оказалась вовсе не так плоха и ужасна, как нам рассказывали о ней те, кто, скорее всего, никогда здесь и не был. Она была сурова, но по-своему справедлива, хотя и встретила нас довольно равнодушно. Крестьяне смотрели на нас оценивающе и примерялись к купле-продаже с хозяйской хваткой, но выжать последнее не пытались, понимая, что наш поезд не последний в их жизни. И мы стали смотреть на них, на широкие их лица, иногда простоватые, иногда с хитрецой, с пониманием, не осуждая и не проклиная их про себя. Да и какой толк был бы в таких мыслях? Всё, что мы видели вокруг себя, что постепенно стали ощущать, – картину великого народного бедствия, тревогу обывателей и сочувствие к нам, без вины виноватым, – одновременно и пугало нас, и поддерживало веру в то, что, бог даст, как-нибудь мы выживем, как-нибудь сумеем обустроиться в этом холодном краю, пока ещё чужом и неизведанном.

На одном из заснеженных полустанков под Красноярском состоялся главный наш товарообмен. Мама обменяла всё своё оставшееся золото, деньги и карточки за две недели на миткалевый отрез, две овчины и три пары валенок. Мы были спасены от жутких в этих местах морозов. За три дня работы получились у неё вполне приличные тулупчики для меня и Юваля, а миткаль, оказавшийся особо ценной вещью, сослужил нам неоценимую службу в будущем.

В середине декабря мы оказались в Иркутске. Это был последний город нашего большого путешествия по стране и ещё, к слову сказать, последний сибирский город, который довелось нам увидеть: в течение последующих пяти лет мы не выезжали никуда с острова, который буряты отрывисто называли Ойхэ, а эвакуированные на свой лад прозвали Ольхоном.

Но попали мы на Ольхон не сразу. По прибытии в заиндевевший от морозов и метелей Иркутск две недели нам пришлось мёрзнуть в поезде. Выходить в город и даже покидать вагоны не разрешалось, и мы все, от мала до велика, были в полном неведении относительно своей дальнейшей судьбы. Это неведение угнетало нас не меньше холода, тесноты и скудного пайка, но мы терпели, радуясь уже одному тому, что остались живы.

И вот в первый же день пребывания в столице Приангарья я увидела низеньких смуглых людей крепкого телосложения, с круглыми плоскими лицами, похожими, как мне подумалось тогда, на блины со сковородки. Движения их, несмотря на тяжеловесное обличье, были быстрыми и ловкими. Среди них довелось нам увидеть воистину богатырей, которые совершали с охапками дров, доставляемых нам, настоящие акробатические трюки. Мы, вначале оробев от их необычной внешности и манеры общения, очень непосредственной, как у детей, вскоре перестали их бояться, поняв, что они искренне расположены к нам. Так мы узнали бурят и впоследствии, живя с ними бок о бок, сдружились настолько, что стали общаться без предубеждений и ложных страхов.

Взрослые спрашивали у бурят, когда же повезут их куда-нибудь, а те в ответ то ли хмурились, то ли улыбались по-своему, но всегда неизменно начинали оживлённо переговариваться между собой, обсуждая один очень важный вопрос, смысла которого никто из нас не понимал. Вопрос, как стало понятно нам через какое-то время, заключался во льде. Этот лёд должен был где-то устояться и не вызывать сомнений в своей надёжности.

Однажды в кипенно-белое от стужи утро, добавившее страху ещё и начавшейся злой пургой, нас посадили на широкие сани, по шесть-семь человек на каждые, и повезли из Иркутска. Дорога, начинавшаяся в плотном лесу, стеной стоявшем по обеим сторонам, стала нырять то в круговерть пологих сопок, то в степь, голую от края до края. Она казалась нам бесконечной и опасной, но мы, глядя на возниц-бурят, внутренне настроились на удачный исход этого путешествия.

Пришлось нам нелегко. На подъезде к большому посёлку, где-то в семи часах езды от Иркутска, вдруг ни с того ни с сего подул ледяной ветер, и нам пришлось пережидать начавшийся буран в больших бараках, которые только казались просторными, – из-за набившегося в них народа вскоре дышать практически было нечем. Нам повезло: мы устроились у оконца, чуть приоткрытого на улицу. Здесь мы переночевали. Нечего было и думать о дальнейшем путешествии в этом снежном аду.

Ветер буянил всю ночь, но под утро всё стихло, и мы продолжили свой путь.

Только к вечеру, когда уже ничего не было видно в нескольких метрах от саней, наш обоз заехал то ли в деревню какую-то, то ли в небольшой городок, – ничего нельзя было разобрать. На этот раз ночевали мы в сараях, пропахших кислым конским духом и солёной рыбой.

Утро выдалось невероятным – солнечным, каким-то по-весеннему ярким и свежим. Мы наслаждались картиной, открывшейся нам. Перед нами, то и дело загораясь всполохами разных цветов, от нежно-голубого до алого, громоздились сбитые в кучи куски льда на берегу, а за ними, блестя ослепительным хрустальным покровом, до невероятно отдалённой линии горизонта простирался прекрасный величественный Байкал.


Наши сибирские годы


Мы ехали по берегу, петляя между обледенелыми сопками. Дороги здесь никакой не было. Но, несмотря на виляния из стороны в сторону, продвигались мы быстро. Буряты обходили сопки уверенно, со знанием дела, и нам оставалось только крепко держаться друг за друга, чтобы не вывалиться из саней на крутых заносах. Часа три мы ехали так, пока наконец не достигли места на берегу, от которого начался наш переход на неведомый остров.

Зимник представлял собою неширокую дорогу, довольно хорошо укатанную, – видимо, ею пользовались часто. Наши буряты вели сани смело и весело переговаривались, не оборачиваясь и узнавая друг друга по голосам. Их настроение передалось всем, кто сидел в санях: уж если возницы, коренные жители этих мест, не видят ничего страшного в путешествии по льду, укрытому снегом, то и им не следует этого опасаться.

Вскоре, однако, наша вера претерпела серьёзное испытание. Это было так неожиданно, что я в первую минуту испытала откровенный ужас и никак не могла поверить, что увиденное мною вовсе не сказка, а самое обыденное дело в этих краях. Метрах в десяти от саней мы увидели вмёрзшую в лёд лошадиную тушу, основательно закоченевшую, – снег на ней не осел, как это было бы, если бы лошадь умерла недавно.

– Мама, что это?! – спросила я, от страха запинаясь.

Затем голос у меня от увиденного пропал, а Юваль так и вовсе зарылся в солому и заныл. Но мама сохраняла спокойствие, хотя я уловила, что эта картина поразила и ее.

Наш возница, молодой улыбчивый бурят, поняв, что всех шокировало увиденное, внёс ясность и успокоил на свой лад народ, – но, кажется, сделал ещё хуже. От его слов кое-кто даже из взрослых оцепенел. «Э, ничего страшного! – скороговоркой заговорил он на русском, который неплохо знал. – Чего испугались? В этом месте опасно, лёд играет. А лошадь издалека видно, не промахнёшься. Мы так талые места помечаем».

– А почему же лошадью? – спросила, поёживаясь, молодая женщина с соседних саней. – Она же сама может утонуть. Или нет?

– Нет, не утонет, чего ей тонуть! – засмеялся в ответ парень.

Видно было, что говорил он искренне и был вполне опытен в зимних переездах по Байкалу. Наши страхи, как он рассудил, нужно было свести на нет подробным разъяснением.

– И все-таки, зачем нужно было лошадь сюда тащить, а не какой-нибудь шест или, скажем, бревно просто воткнуть в сугроб? – не унималась молодуха.

– А лошадь тяжелее, её ветер не утащит. Ветра у нас буйные, дерзкие. И потом, – бревно снег засыплет, и тогда как увидишь, где вода? – спокойно объяснил бурят.

От него исходили невероятная уверенность и спокойствие, и мы все окончательно уверовали в то, что нас ждёт благополучное прибытие на остров.

Темнело быстро. Очертания вблизи дороги становились всё более размытыми, а чуть поодаль и вовсе ничего нельзя было разглядеть. Мороз крепчал, и под санями с хрустом вдавливались в снег мелкие куски льда; от лошадей и от людей шёл густой пар. Начиналась противная позёмка, предвестница большой метели, но буряты были совершенно невозмутимы.

Впереди и по обеим сторонам от нашего обоза, на расстоянии, которое сложно было определить на глаз, вдруг показались прыгающие зелёные огоньки; они хаотично перемещались в густой черноте, накрывшей всё вокруг, и это было так весело и таинственно, что я и братец замерли и не шевелились, чтобы не спугнуть ненароком сказку.

Буряты зачем-то громко стали кричать и свистеть – как мне показалось, угрожающе – и выпустили с передних саней двух огромных лохматых псов, которые замотали свирепо мордами и показали внушительные клыки.

Они ещё и вооружились. Оказалось, что у каждого в санях было припрятано по ружью и по короткому толстому древку с железным острым наконечником, вроде пики. Я с интересом наблюдала за всем этим, никак не связывая приготовления бурят с зелёными огоньками.

Оказалось, что всё-таки эти сцены напрямую были связаны.

Один из взрослых спросил осторожно:

– От кого мы будем обороняться, если не секрет?

Наш молодой бурят хотел было пропустить этот вопрос мимо ушей, как я поняла по его лицу, но подумал и ответил равнодушно:

– Волки бегают. Надо пугать, а то могут близко подойти, лошадей испугают.

Все разом охнули, но молодой опять успокоил:

– Волк не дурак, он нас лучше видит, чем мы его. К саням не подойдёт близко, а будет бегать кругами и высматривать, кто отбился. Ничего не бойтесь.

Он оказался прав. Зелёные огоньки сопровождали нас ещё не менее получаса и отстали только тогда, когда обоз выехал на довольно широкую просёлочную дорогу, ведущую к деревне, очертания которой едва угадывались в темноте. Мы наконец добрались до первого поселения на Ольхоне.

Оказалось, что нас ждали. Разместили нас в двух больших, хорошо натопленных избах, дали каждой семье по тюку, набитому душистым сеном, и по одеялу из козьих шкур. На полу в нашей избе, во всю её ширину, был расстелен войлок, который накануне выбили во дворе, и оттого он пахнул морозом и снегом. Это был просто царский приём. Мы ещё и поужинали: всем досталось по кружке чая, забелённого молоком, из местных каких-то травок, ароматных до умопомрачения, по жареной ржаной лепёшке и по половине неизвестной копчёной рыбы в янтарно-жёлтой коже, с подтекающим под мякоть почти прозрачным жирком, – рыба эта показалась нам до того вкусной, что была сначала объедена до костей, а потом и костей от неё не осталось.

Раздавала еду совсем юная бурятка, по-девичьи хрупкая и тонкая, хотя во всей её фигуре угадывались сила и ловкость, данные этому народу от природы. С её широкого симпатичного лица не сходила улыбка, обнажавшая удивительно крепкие и ровные белые зубы, а в серо-голубых глазах то и дело загорались хитроватые искорки, – совсем как у лисицы, только ещё милее и приветливее. Она отличалась от других бурятских девочек, которых я успела повидать за время, прожитое на вокзале в Иркутске, и мне ужасно захотелось немедленно познакомиться с ней. Повод, чтобы сделать это, я нашла самый бесхитростный и по-детски нахальный. Я смело подошла к ней и попросила ещё чаю.

Девчонка совсем не удивилась, а только рассмеялась. Она подняла с печного приступка один из трёх чайников, огромных, смахивавших на титаны для кипятка, и налила в мою кружку густой красно-коричневый чай, исходивший неведомыми запахами, терпкими и одновременно сладкими. Ничего вкуснее я в своей жизни не пила.

– Не обожгись смотри, чай горячий, – посоветовала девчонка.

Она тоже, надо полагать, не прочь была поболтать.

– А из чего он?

– Я всего не знаю, что дедушка кладёт. Знаю, что там брусника, чабрец, солодка, золотой корень, ещё сушёная голубика. У дедушки спросить надо.

– Так это твой дедушка чай готовит?

– Чай я завариваю, а он сборы делает. Он травник хороший, у него весь посёлок травы на зиму берёт.

Я решила отойти от чайных вопросов и спросила, как её зовут.

– Алтан, – ответила она. – А тебя?

– А меня Ида. У меня есть брат Юваль. А нашу маму зовут Роза.

– О-оо! Какие у вас имена странные. Я таких и не слышала никогда.

Её удивление поставило меня в тупик. Я-то всегда считала, что раз мы так названы, то таких Ид и Ювалей полным-полно должно быть на свете. Ну ничего, я разузнаю у мамы, что за редкость такая на свете мы с братцем.

Алтан уже совсем по-дружески предложила мне:

– Слушай, завтра утром вас расселять будут по домам. Хочешь, возьму вас к нам в дом?

Конечно хочу, она ещё спрашивает! От радости я подпрыгнула на месте. А то попадёшь к какой-нибудь старой ведьме и будешь вечно за печкой сидеть да кряхтение её слушать. То, что Алтан наверняка живёт не одна, я как-то сразу в расчёт не взяла.

Меня ужасно сморило от тепла и горячей еды, и я, едва дойдя до маминого тюфяка, упала на него и тут же заснула.

Не знаю, сколько времени прошло. Сквозь сон я услышала гул голосов, неясные разговоры и поняла, что уже утро. Мама расшевелила меня и Юваля, но мы упорно не хотели подниматься и елозили под тёплыми шкурами, делая вид, что вот-вот встанем. Тут я вспомнила про Алтан, выбралась из-под одеяла, села и заревела.

Но она не забыла про меня. Алтан вошла с двумя какими-то страшными мужиками, один из которых оказался бригадиром неизвестно чего, а другого все называли председателем.

– Вот этих я беру, – сказала Алтан, кивнув в нашу сторону.

– Берёшь так берёшь, не наша печаль, – ответил ей председатель, взглянув на нас равнодушно. – Смотри, нянькаться с ними у тебя времени не будет, ты в бригаде.

– Знаю, Андрей Савельевич, чего напоминать-то, – бойко ответила Алтан и подмигнула мне.

– Ну и ладно. Сейчас отведи их к деду, расскажи да покажи всё как есть, а потом на сетку иди. Да смотри не задерживайся, сами как нить разберутся, где у козы хвост. Вот ведь дела! Был Баир и швец и жнец, а теперь ещё и пастухом станет.

Мама, выслушав этот короткий разговор, улыбнулась Алтан, – она, как и я, сразу поняла, что ей повезло с будущими хозяевами. Вчетвером мы отправились в дом Алтаниного деда.


ХХХ


Дед Баир, кряхтя и охая, сполз с печной лежанки, прошлёпал по половицам сухими шершавыми ступнями к закутку возле каменки, где сушились валенки, и напялил их на ноги, стеная и ругаясь при каждом наклоне. Третий день не отпускала его проклятая поясница. Боль то уходила, то простреливала спину подло, отдаваясь в ногах. Можно было, конечно, тихо перетерпеть эту немочь, но деда злило то, что он моментально был отрезан от привычных дел, которых накопилось уже достаточно.

Баир невзлюбил зиму: летом, если и прихватывало его, можно было живо разойтись под солнечным припёком, а зимой и полена самому не поднять. Поэтому он и уговорил старшего внука отдать свою дочку, Алтан, к нему на прожитие. Внук долго ворчал и отнекивался, кивая на своих двоюродных с детьми: что, мол, на Алтан свет клином сошёлся? Ему в хозяйстве ловкая и работящая дочка самому ох как нужна была. Но делать было нечего: старик не отстал бы от него, да и правда – немощен он стал, и по-родственному следовало его обиходить.

Сколько раз внук звал его к себе в Листвянку, – нет, ни в какую, упёрся и блеял громче стада баранов, что хозяйство оставить не на кого будет. «Так давай своих бычков и корову, и кто там у тебя ещё есть, к нам, – сарай ещё построим, места всей животине хватит. Что тебе одному тут мучиться, зачем?» – уговаривал его внук уже без всякой надежды. Пришлось всё-таки отдать дочку старому упрямцу.

Дед услышал скрип снега под несколькими парами ног и зачесал бороду, размышляя, радоваться ему постояльцам или быть недовольным. О том, что расселяют эвакуированных, Алтан сказала ему вчера поздно вечером. И прибавила, что сама выбрала семью на подселение.

– А что ж ты меня, хозяина, не спросила, прежде чем приводить в дом гнатых? – попробовал было возмутиться дед, но Алтан только фыркнула в ответ.

«Гнатыми» он называл всех без разбору чужаков, оказавшихся на острове. Ими были спецпоселенцы, за которыми следила комендатура, зеки, работавшие на лагерном рыбзаводе, а теперь ещё и убежавшие от войны.

О войне он узнал, когда в сентябре вернулся в посёлок с лесных заготовок: там, в сосновых борах и кедровниках, отделённых от деревень проплешинами солончаков, он вместе с десятком колхозных баб и ребятишек прожил два летних месяца, заготавливая ягоду, грибы, корни и травы, срезая бересту и присматриваясь к близкому кедровому урожаю. Жили в лесу безвылазно, работали с восхода и приходили к балаганам с полными корзинами и заплечными коробами. Сбор сразу обрабатывали, по большей части сушили, а бруснику, которой уродилась громада, ссыпали в сусеки, – девать её было больше некуда. Работа эта считалась у колхозного начальства баловством, и отчасти это было правдой. Ставить неводы, выводить рыбу на берег было трудом даже по мужицким меркам тяжким и сложным, и всякая работа в сравнении с рыбацким промыслом казалась бабьей.

Придя в посёлок с подводами заготовленного добра и узнав о случившейся беде, Баир ушёл в тяжкие раздумья о будущем, которое рисовалось теперь уже окончательно мрачным. И так колхоз этот треклятый все жилы из них вытянул, а нынче и вовсе загонит под камень у Шаман-горы.

Сейчас и подселенцами колхоз наградил. Понимая, что от гнатых не освободиться, Баир решил занять выжидательную позицию, – авось, думалось ему, как-нибудь наладятся дела.


ХХХ


Алтан вошла в дом, обернулась и, увидев, что мы топчемся в нерешительности в дверях, затолкнула нас в горницу, где грохотал простуженным голосом дед.

Он молча оглядел нас. Мама под его взглядом совсем смутилась, не зная, о чём говорить, а дед, поняв это, неожиданно смилостивился и заговорил первым:

– Чего испугались? Не съем я вас. Проходите, верхнее снимайте, сейчас перекусим и поговорим. Как тебя зовут, молодая?

– Роза. А детей Юваль и Ида.

– Ишь ты! Откуда же пригнали вас? Вижу, совсем прозрачные с голодухи. А голодать у нас нельзя: живо лихоманка прицепится, и тогда беда.

– Мы из Пскова, это почти на границе. Нас сильно бомбили, но нам повезло – живы остались. Из нашего вагона при первом налёте меньше половины уцелело.

– Эва как! А я думал, что вы из Москвы побегли. Много сейчас таких в Иркутске, председатель наш сказывал.

– Как?! – испугалась мама. – Разве немцы до Москвы дошли?

В разговор вмешалась Алтан:

– Дед, не говори ерунды! Немцев от Москвы отогнали месяц назад.

– А ты откуда знаешь?

– Комендант узнал, когда в Иркутске был, и Андрею Савельевичу рассказал.

Дед на пару минут сконфуженно затих, но любопытство взяло своё, и он снова принялся расспрашивать маму:

– А ты что же, одна с детьми отправилась? Муж твой, родичи какие – где они?

– Не знаю про них ничего. Может быть, смогли убежать, – не знаю.

Губы мамины затряслись, и мы, смотря на неё, сами готовы были зареветь. Дед виновато зашмыгал носом. Дал он маху, конечно, брякнул, не подумав.

– Рано реветь собралась. Может, они схоронились где-нибудь. Да и зачем немцу со старыми и малыми воевать? – говорил дед уже сам себе.

Мама подавила подступившие слезы. Откуда ему знать, этому старику, похожему на лешего, всю жизнь прожившему в лесу и молившемуся колесу, что именно с детьми и стариками и затеяли войну немцы, в чём убедилась она в первые же дни бомбёжек. Спутать их теплушки с воинским эшелоном можно было в первый подлёт, так ведь они по три-четыре раза заходили и прекрасно видели, кто высыпал из вагонов, спасая свои жизни.

Алтан решила прекратить дедовы расспросы и позвала всех к столу. Поели сорожьей ухи с луком, попили чаю с крутой мучной кашей, которую дед назвал саламатом. Мы наелись на этот раз досыта и блаженно жмурились, прямо как наш Васька после того, как утаскивал из кухни какой-нибудь вкусный кусок и съедал его в укромном уголке.

– Дед, я вчера снега в бочку натаскала. Надо бы нагреть воды, чтобы ребята и тётя Роза помылись и бельё постирали, – сказала Алтан, встала из-за стола и хотела уже идти к каменке.

– Ишь чего удумала! Чтобы после такой-то дороги в корыте бултыхаться, грязь размазывать! – закричал и замахал руками дед. – Нет уж, иди баню топи, а я пока тут прикину, где им разместиться.

Алтан даже присвистнула от удивления. Баня была здесь нечастым и дорогим удовольствием. Всё потому, что посёлок стоял на сухих песках и колодцев ни у кого не было. Зимой топили снег, и в богатые зимы его хватало и на себя, и на скот, но в малоснежье приходилось изворачиваться. Гоняли коров по два раза в день на берег. Чтобы не долбить лунки кто во что горазд, между собой сговорились выгонять хозяйскую скотину в одно время. Кадки с водой обкладывали сеном, чтобы немного её согреть, и прятали под обмазанным глиной навесом, укреплённым для надёжности камнями. Никто воду для скотины во дворы не таскал – накладно и тяжело это было. Воду же для себя таскали, если приходилось, трудно: заполняли бочки на берегу, насаживали крышки на мелкий гвоздь и на санях развозили по домам. Экономили и воду, и дрова: всё доставалось тяжёлым трудом, всё рассчитывалось не на день, а на неделю-другую. Особенно тяжко приходилось колхозному люду, когда завывал на Байкале гибельный ураганный ветер – Сарма, от которого посёлок могло сотрясать днями и ночами напролёт; горе было тому несчастному, кого Сарма настигал в степи, на любом открытом месте, – ветер валил его с ног, облеплял ледяной колючей крошкой за мгновения.

Поэтому-то и удивилась Алтан щедрости деда. Все же зря она иногда посмеивалась над его скупердяйством.

Мама, услышав про баню, прямо расцвела. Старик попал в самую точку: наши немытые тела давно просили горячей воды и пара, а у Юваля, как она недавно заметила, появились кровавые расчёсы, от которых он страдал не меньше, чем от худой еды и вечного холода.

Когда баня протопилась, Алтан позвала нас. Идти меня и Юваля не нужно было уговаривать: мы с воплями, вприпрыжку, понеслись к смешной хибаре позади дома, в которой тускло светилось крошечное оконце. Хибара была совсем древней. Она скособочилась на левый бок, как будто собралась упасть и развалиться, но мы без опаски, буквально пулей залетели внутрь.

От горячего пара, наполненного густым духом распаренной хвои, мы одурели. Мама растёрла нас до скрипа, но мы не сопротивлялись, как было это несколько месяцев назад в саранской помывочной, и с охотой подставляли бока под жёсткое мочало, вместо мыла натёртое золой. Зола оказалась лучше вонючего хозяйственного мыла, – мы и волосы ею промыли, а затем, по совету Алтан, налили в шайки с тёплой водой елового отвара и окатили себя несколько раз с головы до пяток.

Вот это было настоящее счастье! После бани мы, закутавшись в свои тулупчики, залезли на дедову лежанку и там затихли, наблюдая, как на каменке закипает и вспучивается пузырями вода в чане, в который мама побросала нашу одежонку.

Дед после нас пошлёпал париться и нахлестался берёзовым веником до изнеможения.

Придя обратно в избу, оделся в чистое и принялся шутить:

– Эх, летать не умею, а всё ж орёл!

Алтан закрылась ладонями и вся покраснела от смеха.

– Дед, ты скрюченный больше на баклана смахивал. И кхекал как баклан, ну точь-в-точь! – подметила она.

– А и что? Зато сыт и пьян, и нос в табаке. Орёл в зиму что ворона: клювом долбит да объедки ищет.

Хваткий на весёлое и меткое словцо старик перестреливался с Алтан шутками и довёл Юваля до икоты. Из деда вылетали неведомые нам присловья и байки, и даже шустрая правнучка его едва поспевала за ним, – а порою она и не знала, как перебить его остроты.

В женском поставце Алтан, принесённом ею из родительского дома, нашлись ножницы, иголки, суровые нитки, всякие крючки и спицы для вязания. Мама разложила часть этого добра на столе и под любопытными взглядами хозяев принялась шить мне и Ювалю сорочки и трусы из миткаля, каждому по паре. Раскрой у неё был готовый, – она сделала его ещё в Иркутске, когда мы сидели безвылазно в теплушке.

Алтан, наблюдая за работой мамы, качала головой в полном восторге.

И дед, сидевший на лавке у дровника, прислонясь ещё дающей о себе знать спиной к печи, зацокал языком, а потом выдал:

– Вот тебе и городская! А я думал, что ты делать ничего не умеешь. Может, мне по этой части поможешь? Алтан, вишь ты, тоже шьёт и вяжет, но ей не до меня, – на работе целый день, да за скотиной присмотреть нужно.

Маме, видно было, польстила похвала старика. Желая угодить ему и непременно чем-нибудь отблагодарить за искреннее его гостеприимство, она пообещала завтра же заняться починкой его порядком изношенных пожитков.

– А завтра не получится, – вмешалась Алтан как-то виновато. – Тётя Роза, завтра вам на работу вместе со мной.

Мама, вместо того чтобы расстроиться, облегчённо выдохнула и сказала о наболевшем:

– Алтан, я сама не собиралась ни у кого на шее сидеть. И так полгода, пока сюда ехали, маялась от безделья. Что за работа-то?

Алтан оживилась и заговорила быстро, как будто боялась, что в двух словах обо всём не расскажешь и упустишь что-то важное и значительное, о чём непременно надо маме знать:

– У нас женщины зимой почти все вяжут сети для рыбзавода. Сначала будет трудно, для этого сноровка нужна, а потом ничего, – привыкнете. Все привыкают. За план дают карточки, а если перевыполнение, – у нас каждый месяц перевыполнение – то колхоз премирует рыбой и дровами.

Она упомянула, что разговор об эвакуированных был ещё за неделю до нашего прибытия на остров. Это были пустопорожние разговоры. Всё решал не Андрей Савельевич, назначенный на должность сразу после ухода на фронт прежнего председателя, а начальник местной комендатуры, в ведении которого были все прибывавшие на Ольхон. Всё потому, что рыбзавод был на военном положении и подчинялся какому-то оборонному комитету.

Я слушала разговор, запоминала трудные и непонятные слова: комендант, председатель, оборонный комитет – и в итоге поняла, что мама моя теперь на особом счету у кого-то там и что она важный человек.

А она, часто кивая Алтан и во всём соглашаясь с ней, в правой руке держала иголку, а левой выравнивала шов, и со стороны казалось, что эта работа вовсе не трудна. Алтан устала трещать и пошла стирать нашу одежду. На возражения мамы она замахала руками.

Алтан жалела, что колхоз дал только один день на обустройство эвакуированных. Людей некогда было жалеть и входить в их положение, а ведь она видела, что половина из приехавших была больной или доходившей, к тому же у многих с собой ничего не было из тёплых вещей, – лишь только то, что было на них. Им хотя бы три дня дать на то, чтобы отогреться, поесть горячего, а не корок, размоченных в воде, – ан нет, надо сразу на работы. А толк от таких доходяг хоть какой-нибудь будет, подумало это начальство чугунное?

Алтан в сердцах выругалась. Развесив одежду во дворе, – «Пусть морозом подышит, мороз лучше утюга гниль гонит», – объяснила маме – пошла в сарай дать сена быкам, корове, кобыле, овцам, всем по очереди.

Работы она никакой не боялась. Но колхоз отнимал всё время и все молодые её силы, так что если бы не дед, крепко державшийся за остатки когда-то большого хозяйства, то давно бы продала она скотину и ушла к отцу в помощники, – он перед войной ухитрился получить в Иркутске специальность механика-моториста, которая сейчас оказалась на вес золота.

Ну ладно, ещё не вечер. Вот пойдёт путина в апреле, тогда она сама напросится в бригаду на лодку. Считалось, что ставить сети труднее, чем их вязать. Она чувствовала, что в скором времени война приберёт последних крепких мужиков и останутся на рыбе одни бабы и подростки.

Через три часа работы мама выдала нам бельё. День пошёл на спад. Было около четырёх, как сказал дед (у него не было часов, и время он определял «на ощупь», при этом никогда не ошибался), – в этот час он обычно садился обедать.

На этот раз он, оправившись почти окончательно от поясничных прострелов и слегка ожив, заколдовал у печи. Алтан три раза ходила в холодный прируб за припасами, из ледника достала острогой несколько солёных рыбин. На столе, подтекая с боков каплями воды, собиравшимися в тоненькие струйки, уставились в круг глиняные чашки с квашеной капустой, грибами, резаной солониной с луком, неведомыми буро-зелеными круглыми стеблями, от которых шёл густой запах чеснока.

У нас расширились глаза от такого изобилия. Юваль загудел почти басом и засунул пальцы в рот, – ему, наверное, показалось, что еда в таком количестве не может быть настоящей.

Алтан достала из печи чугунок с наваристым мясным супом, похожим на кулеш, и сковородку с картошкой и рыбой.

– Ну-ка, честной народ, слазь с печи есть калачи! – скомандовал дед.

Говорят, что ощущения раннего детства самые стойкие и с годами они становятся только ярче. Это правда. Никогда не забуду я тот поздний обед при свете разбитой керосиновой лампы, под завывания начинавшейся на улице снежной круговерти. Это ощущение блаженства и восторга прошло со мной через годы, и в трудные минуты, когда нужно было собраться и настроиться на лучшее, я вспоминала этот вечер и людей, подаривших нам, детям, надежду на счастье.

После супа, оказавшегося бараньим бульоном с тонкой лапшой и кусочками мяса, я осмелела и спросила старика:

– Дедушка, а вот та рыба, которую нам вчера дали, она из речки или из озера?

– Ишь ты, востроглазая! В самую точку попала, – подивился он. – Омуль эта рыба прозывается, байкальская царица. Только мы её не видим. Колхоз или рыбхозовское начальство если премирует раз в год, то уже радость. Удивляюсь, как вам её дали. Скорее всего, председатель наш выцыганил у рыбхоза в обмен на что-нибудь.

Он вдруг сделался серьёзным и обратился к маме:

– Ты, Роза, запомни сама и мальцам своим строго-настрого накажи: когда начнётся ход рыбы весной – на берег ни ногой. Захочется им рыбку принести, хоть самую завалящую, – срок тебе вкатят. Омуля не разрешают с озера таскать, всего прямо на берегу забирают на завод.

– И совсем-совсем нельзя его? – разочарованно протянула я.

– Отчего ж совсем нельзя? Можно. Только будет мамка твоя на рыбалку ходить с Песчаной под конвоем. У нас с острова не увозят за такие дела. Но двушку дадут запросто.

Я совсем ничего не поняла, а мама помрачнела лицом.

– Что же, Баир Цыденович, вообще нельзя рыбачить? – спросила она.

– Да кто же тебе такое сказал? На омуль запрет есть, это да. Наш колхоз ещё десять лет назад на него рот разинул, да не тут-то было. Ну, смотри, – я тебе этого не говорил, а ты не слышала. По весне, когда Байкал вскроется, вам самим ни до какой рыбалки дела не будет: только успевай поворачиваться на путине да в цеху. А соровую рыбу лови, никто тебе слова не скажет. Бычков собирай, окушков, сорогу, хариуса уди, щуку выводи, – у нас этим все ребятишки занимаются. Я твоих научу.

Мы навострили уши, услышав про предстоящее учение.

А старик продолжал поучать:

– Оно, конечно, власть права. Как сейчас без строгости? Да у нас всю рыбу побьют без строгости, дай только волю народцу. Уж я-то знаю, сам в молодые годы хаживал по Ангаре. Весна, я так вам доложу, – самое пропащее время у нас. Кто учён и не учён, все без разбору на лёд лезут, как будто три жизни себе намеряли. А Байкал этого не прощает. Чтобы рыбу навостриться определять, нужно не пару лет хаживать, а полжизни, и то мало будет.

– Дед, кончай со своей рыбой. Лучше расскажи, что тёте Розе колхоз даст, – сказала Алтан.

– А что тут рассказывать? Коровку на вас троих дадут. Всем будут давать, хитрость впереди нашего правления скачет.

Мама услышала про корову и не поверила своим ушам:

– Как, неужели корову? Это же целое состояние!

– А ты раньше времени не радуйся. На покосы придётся ходить, да мало ли чего ещё. Огород садить, осенью – орех, ягоды, потом лес рубить. Достанется вам, бабы, ох достанется!

За чаем мама спросила, чем же колхоз отличается от рыбхоза. Она со слов Алтан и деда поняла, что придётся ей заниматься преимущественно рыбой.

– Так и есть, – подтвердил старик. – А чем они отличаются, тебе не всё ли равно? Главное дело, не бери в голову ничего: ты с детьми выжила, не убил вас немец, а здесь тем более не пропадёшь.

Остаток дня все провели в хлопотах. Дед расширил лежанку, на которой спала Алтан: прихватил горбылём сосновые кругляки, по четыре штуки в изголовье, в середине и в ногах, накинул сверху доски, забив их в этот трёхрядник, а сверху положил войлок и шкуры. Получилось очень даже неплохо, – у нас теперь была своя кровать! Решено было спать вчетвером, а завтра дед соорудит для Алтан отдельный топчан. Он, умаявшись, полез на печку и через несколько минут захрапел.

Мама и Алтан возились ещё долго, пока обе от усталости не стали заплетать ногами и спотыкаться на ходу. «Тётя Роза, в один вечер всего не переделать», – заявила Алтан и за руку потащила маму к лежанке. Уснули все мгновенно и спали без снов.


ХХХ


На заре небо заполыхало алым и малиновым цветом, бросив на снег нежные отблески; стылый воздух стал прозрачным и гулким, и в нём было слышно всё, от треска веток на соснах до скрипа под ногами.

Я открыла глаза и обнаружила, что мамы и Алтан уже нет. Они до зари ушли на сетевязку, оставив меня и брата на попечение деда.

За несколько часов до полного своего пробуждения, сквозь пелену сна, очень неясно я слышала в комнате мамин голос:

«Баир Цыденович, вы построже с ними. Баловать их нечего, а то на шею сядут. Дайте им работу, чтобы не сидели без дела и ворон не считали».

Старик в ответ проскрипел, что за работой дело не станет.

Да и так было понятно, без маминых указаний, что теперь я и братец основные работники в доме. Во всяком случае, так на это дело смотрела я. А Юваль дрых без задних ног, без зазрения совести, как будто его ничего не касалось. Ишь ты, барин какой!

Я растолкала его и приказала немедленно подниматься и приниматься за работу, на какую укажет дед. Юваль спросонья запыхтел, вытаращив глаза. Он ни в какую не хотел выбираться из-под шкур и вообще покидать тёплую лежанку.

– Эй, мальцы, давай чай пить, – позвал дед.

Вот уж когда Юваля не пришлось долго уговаривать. Но на этот раз дед, посмотрев на нас строго, приказал умыться, причесаться и идти к столу не в исподнем, а одеть свои вещи, которые мама вчера ещё и выгладила.

– Вот, теперь дело, – одобрительно прогудел он, когда мы уселись за стол чистые и прибранные, – хватит уже анчутками ходить.

Анчутками ходить! Старика я иногда совсем не понимала.

– Дедушка, вот ты бурят, а по-русски говоришь почти как мама, – решила выяснить я волновавший меня со вчерашнего дня вопрос. – А почему так?

Старик усмехнулся. Нарезал тонкими полосками вяленый балык, положил его на лепёшки и протянул нам.

Только потом ответил:

– А ты не смотри, что я мохнат и на росомаху похож, как Алтан говорит. Я с детства дружил с русскими – с артельщиками, с охотниками, с купцами даже. Я, между прочим, и грамоте учён. В молодости на всю артель покупные листы писал, так-то вот.

Совсем непонятно старик заговорил. Но я слушала его раскрыв рот, и непонятные старые слова, которыми он сыпал щедро, не заботясь о том, понимаем мы их или нет, старалась запомнить, чтобы потом похвастаться их знанием перед мамой или кем-нибудь ещё.

После чая дед послал нас «в работы». Ура!

Мы оделись и пошли с корзиной во двор, чтобы насобирать снега. Ходили пять раз, замёрзли зверски, но были довольны: началась наконец-то наша трудовая жизнь. Дед одобрительно покрякивал, отмечая, наверное, что мы не ленимся. Вот чудак, видел бы он, как я ловила раков на Великой!

После снега дед развёл нас в разные наряды: брата усадил резать лозу для корзин, а мне достались веник и половая тряпка. Это было обидно. Заготавливать прутики-то гораздо интереснее, – ишь как пыхтит Юваль, складывая их в отдельные горки. А дед хитро посматривал на нас, ожидая чего-то; ждал, ждал и дождался: мы подрались.

– Так дело не пойдёт! В артели нет порядка – считай, пропало пропадом дело! – постановил он строго и усадил меня рядом с собой за стол, чтобы объяснить, как нужно нарезать прутья.

Я и братец совместно стали рубить лозу на разные по длине отрезки, считая, сколько нужно их положить в отдельные кучки, а дед, иногда поглядывая на нас, топил печь, вычищал подзольник, точил на круге ножи, топор и разные крючья, ходил в коровник к бычкам и в прируб за рыбой и делал по порядку ещё множество дел, значения которых мы в основном не понимали.

Я смотрела на него виновато, понимая, что бросила первое же самостоятельное дело, которое было мне поручено. Когда прутки закончились и резать уже было нечего, Юваль пробасил, что он первый справился.

Дед похвалил нас обоих и хитро подвёл к следующей работе:

– Ну вот, сообща-то работа шибче идёт. Вот вам два веника и две тряпки, – кто проворнее выйдет?

Мы бросились в бой, для начала измерив, чей веник толще, а тряпка больше. Работа оказалась не из лёгких: нужно было подмести и вымыть обе половины горницы, сени и ближний прируб для зерна и муки, в котором, как я заметила, того и другого было мало, зато висело на веревках множество пучков сушёных трав, каких-то кореньев в сетках и стояло несколько прикрытых неплотно кадок. Мы, не удержавшись, сунули в них нос: там были сушёные ягоды и коричневые мелкие орешки.

По завершении уборки оказалось, что оба мы герои, за что получили по кусочку жареной рыбы, названия которой дед нам не сказал.

Ближе к обеду пришли к нам две женщины: то ли старухи, то ли молодухи, – не поймёшь, до того они были перетянуты шерстяными платками от пояса до головы поверх тулупов, под которыми угадывалась другая плотная одежда; походили они на расписных деревянных матрёшек, которых я однажды видела в Пскове, в магазине на площади. Они сказали, что настала очередь дедовой Гривке идти на работу.

Старик повздыхал, посокрушался, потом спросил:

– Куда её, голубушку мою?

– На соляную сначала, в чаны лёд возить, а потом сено со стогов для колхоза, – ответила та, что была выше и бойчее.

– Смотри, бабы, не застуди её, холодного пить не давайте. Она ещё с прошлого раза не отошла.

– Да будет тебе причитать, Баир, как будто в первый раз. Не упадёт твоя Гривка с натуги, мы же не на завод её тащим.

– А что, там падала какая?

– Да всякое говорят, мы не видели.

На том и закончился их разговор.

Уходя, молчавшая женщина глянула на меня так, как будто что-то в уме прикидывала, и дед накинулся на неё:

– Что нацелилась? Мала она ещё, не видишь, что ли? Ни на сетку, ни на разделку не поставишь: за ящиком не видно будет.

– Сегодня мала, а завтра в самый раз. Ишь какая глазастая, того и гляди дырку просверлит.

– Глазастая она с голодухи, а не из любопытства. А за своим разом через три года придёшь.

Женщины ушли со двора, а старик наш сокрушённо глядел вслед уводимой ими Гривке, каурой низенькой кобыле, ещё не старой, но уже заезженной постоянной работой.

Юваль покосился на меня, думая, чем же я так заинтересовала этих женщин, и спросил деда:

– А почему они твою лошадку увели, деда Баир?

– Всё она, война проклятущая. Сначала мужиков, которые покрепче, забрала, а потом и лошадки ей понадобились. На нужды фронта да на заводы много коников увели. Те, что остались, за троих пашут.

– Значит, твоя Гривка на фронт работает?

– А как же! Мы сейчас все вроде как на фронте. Только война у нас трудовая. Лениться некогда.

Мы многозначительно переглянулись, поняв, что старик сказал сейчас очень важные слова и что они напрямую касаются и нас. Мне захотелось сейчас же, сию минуту, продолжить трудиться и что-нибудь серьёзное сделать для деда, Алтан и мамы. Детским своим умом я поняла, что прежние беспечные времена ушли навсегда и никогда уже не вернутся. Но я не жалела об этом.

Дед занялся устройством кровати для Алтан, сколотив из оставшихся досок и чурбачков совсем низкий топчан, вроде того, что сделал вчера для нас, только узкий; войлока у него не осталось, и он, поразмыслив, скрепил верёвкой две старые сети и набил в них сухого мха и сена, а сверху бросил древнюю драную шинель, неизвестно откуда взявшуюся в его хозяйстве.

Мы следили за дедом зорко, запоминая, что к чему можно приспособить в той необычной для нас крестьянской жизни, которую мы за два дня успели если не полюбить, то хотя бы проникнуться ею, – это нужно было сделать, нужно было учиться всему быстро и с охотой, которую я вдруг почувствовала в себе.


ХХХ


После обеда старик показал нам, как топить печь и какой запас дров около неё всегда нужно иметь, а потом полез на свою лежанку, решив немного отдохнуть. Он закрыл глаза и вспомнил свою жизнь.

Баир не знал, когда родился, но припоминал: когда в тринадцать лет отец вручил ему первое его ружьё, то сказал, что родился он в один год с царём. Отец и дядья были из зажиточных, но желали большего, чем просто иметь хозяйство и не знать нужды. Для этого требовалось иметь свое обзаведение для промыслов и завязать дружбу с купцами и богатыми промысловиками, которые каждый год по весне прибывали на Ольхон, таща за собой на пароходах и карбасах целую армию жилистой ангарщины – голодранцев перекати-поле, не имевших ни кола ни двора, беспаспортных и прочих всех мастей, а то и беглых, которым от отчаянной жизни было всё равно, как окончить свои дни: утонуть или повеситься. Они нанимались в рыбацкие артели в Иркутске и работали на острове до первого льда, от оглушительно тяжёлого труда и неустроенности спасаясь водкой и крепким табаком. Ангарщина, вечно голодная и крикливая, рассаживалась на берегу, как стая бакланов, спала и ела в дощатых балаганах, сколоченных наспех и продуваемых насквозь, а по вечерам пьяными криками оглашала окрестности. Нередки среди босяков были и драки, доходившие в иных случаях до убийств.

Цыден, отец Баира и брат старосты улуса, смотрел на действия пришлых с практической точки зрения: он понимал, что добывать рыбу, нерпу, пушного и иного зверя, а потом сидеть на всём этом добре, чтобы в конце концов продать за смешные деньги оглоедам из Иркутска, по крайней мере, неразумно. Родовые тони на Малом море стали сдавать в аренду, но с условием, чтобы и самим ставить сети беспрепятственно. В иные годы омуль, сиг, хариус, ленок шёл тучей, и одного этого было достаточно, чтобы на ближних ярмарках закупаться всем необходимым и приумножать нажитое.

Устроили вместе русскими старателями, пришедшими с Лены, с наёмного бестолкового труда, две мастерские – бондарную и корабельную. Это было правильным решением, которое впоследствии оценил весь род. Купцы часто экономили на перевозках и загружались под завязку, что было очень опасно. Они надеялись на русское «авось» и совершенно не учитывали непредсказуемый нрав байкальских ветров, которые творили что хотели не только зимой, но и по весне, когда начинался ход рыбы. После нескольких случаев гибельных крушений спрос на карбасы, сооружённые опытными мастерами Цыдена, вырос в разы, а бочки и без всяких крушений покупали охотно. Цыден разбогател и позволил себе обучение двух младших сыновей в уездном училище, а исправник, купеческий старшина и казачий атаман здоровались с ним за руку.

Любимый младший сын Баир проучился до семнадцати лет; в вакации неизменно уходил с частью родни и русскими охотниками за Малое море, в приангарские зимовья, где учился всему: установке капканов и самострелов, выслеживанию по приметам, подлёдной рыбалке, осенней охоте «на реву», самой сложной и одновременно считавшейся самой добычливой в этих местах. Он и был удачлив во всём, но совершенно не кичился этим, понимая, что только товарищество и взаимовыручка могут принести успех и не позволят сгинуть.

Подзывая изюбря, он нисколько не сомневался, что тот приведёт не одного, а трёх-четырёх своих соперников, которые глупо будут бодаться за самку. Часть охотников оставалась в лесу, а остальные шли к Ангаре стрелять утку, которая шла с перелётов, осаживалась в зарослях близ берега и нагуливала жир к долгой зиме. После сентябрьской охоты промысловики опять разделялись: несколько человек везли на остров солонину, шкуры и копчёную утку, а остальные шли на иркутскую ярмарку, где уже ждали их купцы, чтобы скупить по уговору большую часть заготовленного мяса. Октябрьская ярмарка была самой шумной и хлопотливой. Много чем нужно было запастись, чего на острове не было: крупой, плиточным чаем, табаком, мануфактурой, солью, порохом, сухарями, картофельной мукой, необходимым инструментом и прочим. Баиру нравилось в городе, но лес и озеро он любил больше. Его отроческие годы были прекрасны, а наступившая юность сулила яркое счастье, которое для него заключалось в свободной жизни умелого рыбака и охотника.

Все времена года на Байкале чудесны, все по-своему одаривают неленивого и сметливого. В начале ноября Баир опять перебирался на зимовья – стрелять косулю, кабаргу, зайца, промышлять пушного зверя, в особенности соболя, белку, лису; обильно шёл в капканы горностай, колонок, ласка, попадался и средний зверь – росомаха, поганая в своих привычках и угодная охотнику только поистине царским мехом, ценившимся превыше всякого другого.

В марте всей ватагой сначала уходили в Иркутск пополнять запасы для хозяйства, а потом переезжали на Ольхон и оставались там до августа, выезжая только на култукскую ярмарку. В Култук везли рыбу, нерпичий жир, живых осетров, которых обкладывали снегом и мокрым мхом и по дороге опускали в продушины для «отдыха». Такие путешествия сами по себе были большим искусством и требовали от обозников особой выдержки и крепости духа. Достигнув села, Баир с товарищами на два дня поселялся у местного проводника, дожидаясь того же, чего ждали и все местные жители, – хлебного обоза и контрабанды из Китая. Местным крестьянам продать рыбу было невозможно: они сами ловили её, арендуя тони у архиерейского подворья. Всё сбывалось скупщикам, слетавшимся в Култук со всего Прибайкалья, а также послушникам, которые сквалыжничали и торговались яростно, искуснее самого прожжённого купца в Иркутске. Баира это не смущало нисколько: к двадцати годам он усвоил все местные торговые премудрости и всегда выходил с прибылью.

До вскрытия льда выходил Баир в разведку на озеро, чтобы приметить нерпичьи лёжки. Лов сетью он не любил, думая, что толку от неё мало, и полагался только на надёжное ружьё и свой зоркий глаз. Положить хитрого и осторожного зверя нужно было с первого выстрела, чтобы подранок не нырнул в продушину, откуда достать его было делом невозможным.

Нерпа лежала у продушины, крутя мордой и принюхиваясь к ветру, чтобы при малейшей опасности сигануть в воду. Баир медленно, стараясь не выдать себя скрипом саней, замаскированных белым парусом, подходил на расстояние выстрела и целился в голову. Промахов у него не было. Щенков он не трогал, считая такую охоту подлым убийством, к тому же совершенно бесполезным для хозяйства, а вот обмануть взрослого одинокого зверя было делом серьёзным и уважаемым.

Когда же лёд расступался настолько, что можно было идти на лодке, наступали последние две-три недели ружейной охоты, опасной и для зверя, и для самих нерповщиков, вынужденных доставать трофеи, сходя на нетвёрдые уже ледовые острова.

Баиру полукочевая эта жизнь давалась в молодые годы почти легко; окружённый роднёй и товарищами по промыслам, он чувствовал себя как рыба в воде, понимая, что если подведёт охота или рыбы будет мало, то выручат иные доходы, приносимые крепким хозяйством. Отец, помимо мастерских, держал овец, коров и лошадей, а лес давал столько всякого рода припасов, что сидеть голодом нечего было и думать.

Он женился, но из дома не ушёл, как по обычаю сделали это старшие братья. Годы шли своим чередом, и ход их Баир воспринимал с благодарностью и надеждой, думая, что удача сестра постоянству и что род его ещё надёжнее укрепится в его детях.

Он стал первейшим башалыком в улусе, и слава бежала впереди него. Поговаривали, что Баир может по цвету воды определять ход рыбы, что считалось искусством сродни шаманскому. Он только посмеивался, узнавая от артельщиков про досужие сплетни, разносимые по острову его завистниками или же просто бездельниками, которые таким нехитрым способом оправдывали собственную лень и беспробудное пьянство.

Беда пришла, откуда не ждали. В гибельный шторм завалился на бок карбас, хлебнул воды и пошёл на дно, утянув за собой всю артель, в числе которой был Сухэ, младший сын. Неделю Баир выл и крушил всё вокруг себя, а потом всё же утих, внушив себе, что Сухэ забрал священный дух Байкала. Внука своего, которого успел народить погибший сын, Баир решил по примеру отца отдать в учение и отвадить от промыслов, посчитав, что такой знак дал Байкал.

А потом наступили иные времена, и Баир подумал, что мир за озером поразили все болезни разом. Новости приходили одна нелепее другой, а что было в них правдой, никто из родни поначалу не мог разобрать. Войну, случившуюся на следующий год после трёхсотлетия романовского дома, он встретил с безразличием: из семьи некого было призывать. Две его дочери рано овдовели и жили с детьми у мужниной родни, а старший сын, ставший единственным после гибели Сухэ, не подлежал воинской повинности.

Но вскоре Баир призадумался. Сначала исчезла ангарщина, – её и след простыл, а потом дощатые бараки на берегу напрочь снёс Сарма, как будто почувствовал, что никому они больше не понадобятся. У знакомого трактирщика Баир узнал, что мануфактурщики получили большие подряды на обмундирование и потому перешли с рыбацких сетей на шинели. Пароходный флот, какой имелся, почти весь был отдан военному ведомству, как будто война началась в Иркутске, а не на другом конце света. Рыбу и меха стали брать меньше и с неохотой, хотя доставались они промысловикам всё тяжелее и тяжелее: трудно стало готовить зимовья, делать необходимые припасы, да и рабочих рук почти не осталось.

Баир всё больше и больше хмурился, чертыхаясь почти от каждой новости из губернии. Ему стало понятно, что прежние времена уплыли навсегда, а сюрпризов от новых приходится ждать с опаской. В настоящем же наступили полный бардак и неопределённость. Это было хуже любых дурных, но понятных и устоявшихся времён; никто ничего не знал и не мог с уверенностью сказать, что будет дальше.

Так и случилось. Начались перебои с хлебом, стало исчезать из лавок то одно, то другое, и даже обычная нехитрая контрабанда из Китая приходила с большими задержками, что давало пищу для многочисленных сплетен и кривотолков, с невиданной скоростью распространявшихся по губернии. Обычные мыло, соль, керосин стали редкостью. Баир не охотник был до сплетен, но и ему, приезжавшему иной раз в центр Иркутска по делам, охота было послушать, о чём шумит народ. Несколько раз он заставал крикливых депутатов у офицерского собрания и около городской управы: они с визгливым воодушевлением ратовали за единение славянских народов и за веру народную.

Тогда-то Баир и понял, что дело скорее плохо, чем хорошо. Стало на улицах тише, а в трактирах шумнее; казаки с хмурыми лицами объезжали город и тихо матерились время от времени, – им предстоял призыв, которому мало кто был рад.

В шестнадцатом году действительность, как чёрт из табакерки, всё больше и больше сюрпризов преподносила обывателям, и даже прибайкальские деревушки, которых отродясь ничего не касалось, кроме прибытков от тайги и озера, глухо загудели в нехорошем предчувствии.

Трактирщик опять по секрету шепнул Баиру, что будет ещё призыв, но ему-де волноваться нечего: сына если и заберут, то в запасные, а это всё равно что в денщики к офицерам, – никакой тебе строевой, тем более фронта. Баир слушал, кивал головой, соглашаясь, но лицом всё больше и больше мрачнел.

На этот раз раздумывал он недолго. Приехав с артелью домой и сделав необходимые дела и распоряжения по хозяйству, сказал он сыну, что тому нужно срочно собираться в дорогу: идти сначала до Верхнеудинска, а оттуда идти на Селенгу с монгольским караваном. В караванщиках у Баира был верный друг, и сыну объяснять ничего не надо будет, а лишь сказать, что отец решил присмотреть подходящее место для торговли, потому что в Иркутске дела пошли плохо. Два смышлёных артельщика в помощники сыну согласились идти охотно: Баир не пожалел денег, снаряжения, оружейного припаса и прочего, лошадей дал сильных трёхлеток и наказал провожатым по дороге не трепаться ни с кем о цели похода. Да и без его наставлений всё они поняли.

Через год явился в Култук из самой Даурии ободранный горластый солдат, отставленный по болезни, – «Горлом хрип пошёл, чуть не задохнулся», – врал он в трактире – и возвестил, что в Петербурге скинули царя, а более власти никакой не стало. Солдата взял казачий разъезд: оказалось, что он дезертир и разбойник, которого подельники выкинули за воровство у своих же и напоследок душу вытрясли, избив до полусмерти.

Особых беспорядков в связи с отсутствием законной власти не случилось, разве что разогнали городскую думу и управу и хотели отменить воинское присутствие, но казаки его отбили.

Следующие три года Баир в город не выезжал, посещая только зимовья да посёлки на побережье, в которых ещё кое-какая торговля была жива.

Ничего из того, о чём орали оборванцы всех мастей, наводнившие байкальский берег в надежде как-то перебиться в лесу и избежать голода, погромов, мобилизации, объявлявшейся то Колчаком, то казаками, то анархистами, то большевиками, то вообще откровенными бандитами, душу его не трогало, – эти бесы с их пустопорожними разговорами смотрели только, где что плохо лежит, и при малейшей возможности тащили чужое добро, чтобы продать его расплодившимся в городе спекулянтам, залиться водкой и не думать ни о чём.

Родня, да и он сам, потихоньку перешла на скотину, лесные заготовки, скромные охоту и рыбалку. Дел меньше не стало, – стало, наоборот, труднее, но это было лучше, чем лишиться имущества и самой головы в городе, по которому шастали мародёры, ворьё и экспроприаторы всех мастей.

Баир был доволен, что получал вести от сына, у которого всё-таки пошла торговля, и что в собственном хозяйстве складывались дела неплохо.

А потом свалились на Иркутск и остров комиссары. Эти были хуже весенних волков, а повадки их были сродни росомашьим. В первые годы они просто разбойничали, потому что, как рассудил Баир, совсем не представляли себе, долгой ли будет их сила и не найдётся ли кто-нибудь упорнее и злее их. Но не нашлось таких. Остатки семёновцев и колчаковцев ушли в Монголию, предоставив красным огромный край на растерзание.

Понаблюдав за ними, Баир разделил их на три статьи, каждая из которых мерзка была по-своему. Первая отличалась от прочих тем, что бандиты, её составлявшие, на всякий случай имели в запасе «идею», которая гласила, что трудящиеся всегда правы, а они, вожаки трудящихся, правы вдвойне, поскольку защищают интересы обездоленных. Идейные грабили зажиточных, устраивали оргии и пьянки, в угаре стреляли в зазевавшихся прохожих, а в тёмных проулках так и просто давили машинами. В перерывах между разбоями эта публика выясняла, кто сколько душ отправил на тот свет во имя революции.

Вторая статья «чеки» отличалась от первой только тем, что никакой идеи у неё не было, – пошла она в этот революционный орган исключительно ради того, чтобы самой не голодать и быть на содержании у новой власти. От этих можно было откупиться, но вообще-то и они предпочитали убийства, чтобы не было лишних поводов для беспокойства. Сразу после экспроприаций они расстреливали вражеский элемент, который, по их словам, пытался не только утаить добро, но ещё и скрыться.

Личности, относившиеся к третьей статье, больше всего удивляли Баира. Это были подонки, не отягощённые ни идеей, ни чувством самосохранения, ни здравым смыслом. Они, как понял он окончательно, существовали во все времена и при всякой власти, нечеловеческую свою сущность вытаскивая на божий свет тогда, когда жизнь человека переставала цениться хотя бы сколько-нибудь. Эти убивали с садистским наслаждением, всегда и без всяких исключений.

Определив зверя по повадкам, Баир уберёг самого себя и родню от многих бед, которые постигли неосторожных. В Листвянке, довольно большом прибрежном селе, в котором обосновался Хубдай, сын погибшего Сухэ, донесли заезжему пропойце-комиссару: один зажиточный, якобы охотник, а на самом деле спекулянт, прячет в доме золотой запас, полученный от продажи лазоревого камня. Под вой и стенания родни выволокли бедолагу во двор, угостили шомполами, а потом, связав верёвкой ноги, головой вниз стали опускать в ледник «до полного осознания», которого тот так и не достиг, потому что умер с третьего удара о лёд. Комиссар от обиды перестрелял хозяйский скот и заодно всех мужиков, оказавшихся на свою погибель во дворе или поблизости, а потом неделю заливал горе водкой, клянясь собутыльникам, что изведёт всю контру в селе.

Какая тут торговля, когда чёрт копыта моет. Баир затаился: нет его, нет никаких прибытков, быть бы живу.

Так и таится он по сей день, держа в кармане фигу, а на людях да при власти горой стоит за новую жизнь, которая его обокрала.

В двадцать третьем году пришёл с Селенги сын, сокрытый от царской мобилизации, и поведал Баиру, что женился и четверо детей уже у него, трое из которых сыновья.

– Значит, у меня десять внуков теперь, – порадовался отец, затянулся из трубки, зажмурился и предложил: – Иди к семье скорее. Наш дом не озеро, а вся земля под небом до Китая. Золото, что тебе дам, спрячь надёжно, а ещё надёжнее прячься от чеки и всяких красных. Понял ты меня?

– Чего же не понять, отец. Я хотел сына забрать к себе, поэтому и приехал. Где он?

– Арья живет с матерью у Солонго, двоюродной сестрёнки твоей. Только ни к чему эти мысли, он уже не вольный. Пусть живёт как живёт, а ты живи по-своему и род береги. Золото трать с умом, широко не живи, с женой одной душой будь, – это всегда пригодится.

Непросто было Баиру советовать сыну идти назад одному. Он, насмотревшись на новые порядки, посчитал, что поступает верно с ним. Никогда впоследствии он не пожалел об этом.

Старик открыл глаза, сел на лежанке, свесив ноги, крякнул и довольно огляделся. Полежать бы ещё чуток, да некогда, – заботы завалят с головой, если расслабишься и уговоришь себя на временное безделье.

Он пошёл в сарай, и мы увязались следом. Протопали до двери и остановились, толкая друг друга и не решаясь войти внутрь.

Дед высунул голову, окутанную тёплым паром, мгновенно поднявшимся белым облаком на морозе, и заворчал:

– Чего встали? А ну айда смотреть, как Рыжуха моя копытом бьёт!

Рыжухой дед звал корову. А ещё были три быка и овцы, пять бестолковых созданий, воровавших друг у друга сено. Но дед их любил, полюбили и мы.

Мама и Алтан пришли с работы с почерневшими лицами, затряслись, обняв тёплую печку, и уселись на лавку; несколько минут в оторопи какой-то они бессмысленно оглядывали углы и только после этого сняли ватники, стянули валенки с ног, переобувшись в суконные боты, и сели ужинать.

Я уже знала, что работать придётся и мне, поэтому нужно было быстрее учиться всему тому, что умели делать девочки из бурятских семей. Надо было непременно научиться доить корову, чистить рыбу, варить обед, стирать, шить и вязать. Не знаю, понял ли что-нибудь Юваль. Он сидел совсем обескураженный и готовился зареветь, но я строго цыкнула на него, по примеру мамы.


ХХХ


Мы пережили студёную зиму, пронзительные весенние ветры, нападавшие на наш посёлок со всех сторон, и дождались благословенной летней поры, в которую полнота и безудержные желания природы настолько потрясающи здесь, на Ольхоне, что может показаться человеку, будто и он бессмертен.

Я, Юваль, литовка Лайма, поляки Станислав и Марек, оба старше меня на три года, а ещё Богдана и Христя, которые сами не знали, кто они, потому что мать их спецпоселенка ничего им не говорила и помнили они из прошлой жизни только вишню, вялившуюся на крышах, да васильковый луг у дома, – все мы сошлись в одну банду и шастали по острову от зари до заката, промышляя нехитрыми заготовками.

Под руководством одного из правнуков деда Баира мы быстро обучились всем изначальным премудростям рыбалки и собирательства и были относительно сыты. Всегда мы были при деле: забот по заготовке припасов было много, а ещё нужно было успевать с необходимой работой в доме.

Как и обещалось зимой, дали нам корову, которая поселилась в дедовом сарае на общих для всей колхозной скотинки правах. Сено и зелёнку для всего колхозного стада заготавливала специальная женская бригада, а квартировали бурёнки в стайках у «хозяев», которые имели право дополнительно их подкармливать. За это оставалось во дворах по полведра молока, остальное сдавалось колхозу.

После утренней дойки и других домашних забот собирались мы на окраине посёлка и шли на дело.

Хорошо утром в лесу. Сквозь сиреневую дымку, идущую от земли и поднимающуюся к небу между сосен, в чистом, невероятно ясном и гулком воздухе пробиваются и мелким решетом ложатся на траву первые солнечные лучи. Лес становится от этого прозрачным, воздух дрожит, как будто живёт сам по себе, а лёгкий ветер, идущий с ближних лугов, обходит пригорки, поросшие пурпурно-алым багульником, и гонит его аромат в глубину соснового бора. Сказочно терпким духом наполняется всё вокруг, всё трепещет и словно движется, а мы, очарованные, стоим несколько мгновений в полном оцепенении. Но уже нужно работать. Ищешь в роще островки, плотнее занятые черемшой, а мальчишки срезают лапник для коровников и бань; потом бежим все вместе на кряжистые возвышения и собираем цветы, выкапываем съедобные коренья. В иные дни и по два захода в лес делаем. Уже пошла черника, а за нею скоро придёт черёд подосиновикам, груздям, белым и кислой ягоде.

Затем идём к озеру. Ступаем по мокрому песку легко и высматриваем у камней взбугренные норки, где отлёживаются бычки, – их можно брать просто руками. Удрать они не успевают, потому что сонные.

Пришла мне мысль зачислить в нашу банду двух девчонок из соседней деревни, но дед Баир отговорил, сказав, что кто у шкур, того и мясо. При чём тут шкуры какие-то и мясо?

Спросила я об этом у него, а он ещё хитрее выдал:

– Долго делить будете, что наловите.

– Что наловим?

– А всё подряд. Потом ещё и виноватой окажешься. В большой охоте завсегда самый меткий виноват в том, что собаки не поспевают.

Ну и ну! Поразмыслив, я приняла сторону деда: уж он-то в охоте толк знает. Если я с Ювалем по три раза на дню дерусь, то с чужими и подавно может не сложиться дружбы.

Ох уж этот братец мой. Было дело: вернулись мы из леса с черемшой, много её что-то насобирали. У меня она была в авоське из старой сети, а у Юваля – вот мудрец! – вывалилась во дворе из подола рубахи, завязанной на пузе узлом, а из той кучи юзом вылезла змеюка, тонкая, в две мои ладони длиной. Мы замерли в ужасе, а она, извиваясь на песке крюком, стремительно улепетнула со двора, только мы её и видели. Вечером я рассказала про этот случай деду.

Он хмыкнул и стал поучать:

– Кто в траву голыми руками лезет? Только дурень, и то не всякий. Палка на что? Пошуруй ею, змея не дура – сама уползёт. Это хорошо, что на полоза вы напоролись, а ежели б гадюка там пристроилась?

– Откуда ты знаешь, что это полоз, а?

Дед фыркнул, но объяснил:

– В эту пору только полозята в две твои ладошки. Только, видать, народился. А гадюка, не будь дурой, обязательно укусила бы.

Через неделю Юваль опять учудил. Надо сказать, что мама и Алтан работали почти без выходных, от восхода до заката, в редкие же дни отдыха – колхоз им давал два дня в месяц на «отсып», чтобы кое-как прийти в себя, – они спали обычно до самого обеда, потом вставали и порывались что-то сделать по дому. Дед Баир шумел, громко ругался по-бурятски и загонял обеих сначала в баню, потом обедать и пить чай, затем опять спать.

Мы привыкли к почти полной самостоятельности и многое сами делали по дому, но до дойки дед меня допускал нечасто: силёнки в руках не было ещё. Зато наш Юваль-молодец быстрёхонько пронюхал, где в сарае стоят кринки со сметаной и варенцом, и наведывался туда время от времени. В один из отсыпных маминых дней встала она неожиданно рано, решив сделать саламат и нажарить сырников, и пошла за сметаной, которой оставалось с прошлой недели где-то с полкринки; вступив в темноту сарая, она почувствовала чьё-то присутствие и решила, что это колонок или рыжая шарятся в поисках съестного, и палкой заколошматила по пустым чугункам. Но вместо четвероногих разбойников мимо неё с воем пронёсся Юваль, – в темноте он наткнулся на косу, опрокинул её и распорол пятку до кости, так что кровь тонким ручьём стелилась за ним по траве, а он бежал, не разбирая дороги и подскакивая на бегу от боли и ужаса.

– Юваль, остановись! Остановись, я тебя не трону! – кричала мама что есть силы.

Ногу ему лечили почти месяц, до середины сентября, и он пропустил всё самое интересное. А я с моей бандой увязалась вслед за колхозной бригадой в кедровник и две недели жила в балагане полной дикаркой, за столование помогая в сборе орехов и прочем.

Работа эта только кажется лёгкой. Сначала колотом стряхивают шишку на землю. Мы, ребятня, собираем её и несём к лущильному станку. У станка двое ребят, самых сильных, крутят ручки барабанов, и шишка летит в одну сторону, а орех с шелухой в поддон. Орех ссыпают в грохоты и трясут, а потом ещё и веют: бросают из совка на холстину, натянутую между двух деревьев, с тем чтобы освободить его от последнего сора.

Калить решили тоже на месте. Нечего тащить необработанный орех в посёлок, где дел невпроворот. Прокалённый орешек ссыпали в короба и мешки, – получилось много, даже пришлось в сусеках часть оставить. Обоз из трёх полностью нагруженных телег отправился в посёлок.

Подходили к концу последние мои относительно вольные дни. В октябре меня ждали школа и ученическая бригада. Все мы теперь знали: всё для фронта, всё для победы!


ХХХ


Наше звено из всего класса самое дельное. Остальные просто штаны протирают и сами ничего придумать не могут, головы из сена.

Мы после уроков подшиваем и штопаем колхозные мешки, мальчишки рубят лапник. Потом идём все вместе к трём колхозным лошадям, над которыми у нас шефство. К пяти часам можно расходиться по домам, но никто не уходит. Вместе делаем уроки, подметаем полы и топим печку в свою очередь, а если очередь не наша, то в счёт дополнительных обязательств учимся прясть и вязать, – нашему звену поручено к зиме научиться вязать носки. Трудно же это некоторым даётся!

Жизнь идёт своим чередом. Рано ударили морозы, а ещё все кругом только и говорят: Сталинград, Сталинград. Что за Сталинград? Наконец все узнали, что Сталинград – это котёл. Какой ещё котёл и почему все так радуются? Ничего не понятно.

Ну, ясное дело, наш колхоз и несколько соседних взяли повышенные обязательства, и теперь все соревнуются друг с другом. Да куда им, непутёвым, за нами-то успеть! Напрасные старания.

Весной стало необычно шумно в посёлке. Приехала неизвестно откуда целая орава, молодая, голосистая и без царя в голове, как дед Баир сказал. Это оказались вольнонаёмные, которые подрядились на рыбзавод в надежде убежать от голода, давно поселившегося в их голоштанных колхозах. Нам от этих переселенцев вышел один вред. Сначала подселили к деду трёх девиц, худых, как жердь, и горластых, что твой грач весенний, – они перевернули в доме всё, а делать ничего не умели. А затем нас и вовсе турнули в бараки, сказав, что жить теперь у Баира будут «специалисты». Вот, значит, каких специалистов ценных откопали.

Нам пришлось обживаться на новом месте, в наспех сколоченных сараюхах, которые ни одна печь протопить не могла толком; общими усилиями нескольких эвакуированных с детьми, которых повыгоняли из колхозных изб так же, как и нас, утеплили эту шарабуду и как-то приспособились. Долго мы вспоминали деда Баира и Алтан, с которыми не расстались, несмотря на переселение.

На озере почти сошёл лёд, и зеков погнали к тоням ставить сети. Как-то утром в воскресенье Станислав предложил мне пойти на берег, чтобы посмотреть, как зеки будут вытаскивать омуля: они, стоя по пояс в воде, тянули сеть и ухитрялись съесть, не прячась от конвоя, по три-четыре сырые рыбины.

– А что я там забыла? – спросила я недовольно. – Или ты доходяг никогда не видел? Тоже мне невидаль.

Станислав, долговязый и тощий, в куцем свитерке, из рукавов которого вылезали длиннющие руки, – они вечно молотили воздух бесцельно, как будто жили отдельно от хозяина – задышал прямо мне в ухо и возбуждённо, с присвистом, зашипел:

– Айда смотреть: вдруг какой-нибудь вытащит рыбу на берег? Вот потеха будет!

Это уже было полным свинством. Все мы знали, что зекам позволялось есть омуля, пока тот был в воде, но стоило кому-нибудь из них припрятать рыбёшку, выйти с ней на берег и при обязательном шмоне быть пойманным с поличным, как для такого бедолаги начинались последствия, которые могли на берегу же и закончиться: конвой его бил смертным боем, чем попало, от кулаков до прикладов.

Я возмущённо отстранилась от нахала. Бледное веснушчатое его лицо, острые скулы и тонкий нос, при первом знакомстве позабавившие меня, вдруг стали мне неприятны.

Захотелось уязвить его больнее, и я спросила:

– А когда тебя с мамой везли сюда, ты наверняка в три горла жрал? Небось ещё и отказывался от пайки, если без повидла давали?

Станислава аж затрясло. Мы знали, что его младший брат умер по дороге в Сибирь и на какой-то глухой станции иссохшее его тельце вытащили из вагона и сбросили на сани, на окоченевшие трупы прочих несчастных, умерших голодной смертью в пути, – больше мать и старший брат его не видели.

Он завыл, закружился на месте юлой, сверкая блекло-серыми глазами, которые были у него от природы узкими и колючими, но от внезапной обиды вдруг расширились и прямо заполыхали адовым огнём, и стал по-польски облаивать меня, иногда даже вспоминая про собачью кровь, – думал, наверное, что я ничего не разберу по незнанию. Но я-то от мамы знала немного польский и всё разобрала, поэтому, услышав знакомые выражения, не раз доводившиеся мне слышать в словесных перепалках родителей, мгновенно вцепилась в нечёсаные патлы этого любителя острых зрелищ и с силой выдрала из них клок волос, отчего Станислав застыл сначала, прямо как охотничий кобель деда Баира, а потом взвыл от боли. Я, долго не раздумывая, побежала к баракам, иногда оборачиваясь и показывая Станиславу язык, а он, сначала предприняв вялую попытку догнать меня и отлупить, потом почему-то передумал и только грозился издалека кулаком. Кулаки-то у него были крепкие.

А потом вышел мне случай пожалеть Станислава. Прибыл на остров одноногий капитан в выцветшей шинели, сухой, почти скелет, с каменным лицом, обтянутым бронзовой от ветров и солнца кожей, – ну ни дать ни взять кощей, только железных доспехов ему недоставало. Приехал и тут же шмыгнул к председателю, а из правления они вместе пошли на школьный двор, где мы почти всей школой чинили колхозные сети.

Одноногий не стал никого агитировать и ни с кем из наших мальчишек по отдельности говорить, только после короткого нервного разговора с председателем велел троим бурятским пацанам через неделю быть готовыми к отъезду в Иркутск. Оказалось, что он набирает ребят в ремесленное училище.

– Я на фронт поеду скоро, а не в вашу шарашку подъедаться, – заявил отчаянно самый старший из выбранных.

Одноногий усмехнулся и отчеканил:

– Успеешь ещё навоеваться. Надо, ребятки, и здесь научиться фрицев бить. А кто это сделает, кроме вас? Танки и пушки сами собой не построятся, и сейчас ваш фронт здесь, самый настоящий боевой фронт. Так-то вот, ребятки.

От этих его слов повеяло разумом и человечностью, и наши мальчишки притихли. Случайно я зацепила взглядом Станислава и обомлела: вечно бледное его лицо стало почти пунцовым, весь он сжался, выставив худые острые плечи вперёд. Глаза ему застило горькой солёной пеленой, и оттого он часто-часто моргал, словно хотел вытравить случайную соринку.

Ходу ему с острова не было, как и другим спецпоселенцам, и он это знал. Мальчишки, которых отобрал одноногий, через неделю отправились в Иркутск; мы провожали их всей школой, а они, стоя на берегу в ожидании карбаса, весело и шумно обсуждали обещанные одноногим форму, ботинки и какой-никакой паёк, в котором даже могли быть сахар и сухари.

Наших Станислава и Марека тоже распределили: Марек отправился в столярный цех сколачивать ящики, а Станислава зачислили в «упряжные», как сказал наш председатель; оказалось впоследствии, что упряжная эта должность хуже каторги.

Я уже два раза видела, как лошадки, по две в каждой упряжке, тянут крылья сети из воды, а в ведомых у них выступают мальчишки. Попал в такую команду и Станислав. Со стороны непонятно было, кто кого погоняет: то ли лошадёнки тянут трясущихся от недостатка сил погонщиков, то ли, наоборот, те принуждают идти вперёд, до полного схлёста крыльев, измотанных коняг.

То-то досталось Станиславу нашему. Я с ним помирилась.

В июле явился на остров какой-то неведомый «красный крест». Комендант ходил по баракам и всем эвакуированным велел заполнять карточки: кто откуда приехал, когда, сколько в семье человек, где они работают, кем. Вот чудак. Чего там выяснять, когда в нашем бараке все из Пскова и ехали все в одних теплушках. Примерно каждого десятого в потусторонние миры вознесли немцы, – их убило при бомбёжках, а ещё столько же ушло в пути от разных событий, большей частью от смертельных ранений.

Я видела, как просветлела лицом мама, когда комендант ушёл. Непонятно было, чему она так радуется. Все стали писать эти карточки по очереди, одним химическим карандашом, выданным комендантом. Дела пошли весело: стали говорить, что войне скоро конец, раз уж всех начали переписывать, что прижали Гитлеру хвост, – сдохнет скоро тварь, давно черти на том свете ждут вонючего выродка.

Я и сама воодушевилась, поддавшись всеобщему возбуждению и светлым ожиданиям, – а вдруг мы скоро поедем домой, в милый Псков, вдруг доведётся ещё мне увидеть родных и друзей, оставшихся там? Посмотрела я на маму и поняла, что и она думает о том же самом, только боится почему-то говорить об этом.


ХХХ


Вот уже и весна сорок четвёртого года. Я и Юваль в школу не ходили, потому что учителей не осталось. Их всех призвали или определили на рыбзавод, а потрёпанный сарай, именовавшийся школой, приспособили под засолочную. Вечерами с нами занималась учительница из эвакуированных, которой за труды колхоз определил пособие в виде солонины и молока.

Май выдался жарким, светлым и ярким, и наша банда, приободрившаяся после зимних холодов, иногда, в ставшие редкими часы отдыха, вылезала на берег, чтобы побегать, проваливаясь в вязкий песок и увёртываясь от холодной волны, поорать и побеситься вволю.

Худосочная Лайма, запрокинув голову и стряхнув со лба пряди цвета пшенной крупы, встала на большой камень и заголосила:


Встану я на бочку,

Посмотрю на небо, -

Не идёт ли «Ангара»,

Не везёт ли хлеба.


Вот тоже мне, артистка из погорелого театра. Словно не знает, что «Ангара» эта, ржавая посудина, привозившая на остров муку и прочее, притрюхает ещё не скоро, а в пути успеет отсыреть и провонять плесенью, как будто плыть ей пришлось по меньшей мере из Америки.

Хлеба нам доставалось совсем мало, но спасали озеро и лес, щедрые на рыбу, орехи, черемшу, ягоды. Баирова родня иногда угощала нас ухой и копчёной рыбой, а ещё говядиной.

Вот и сегодня позвала нас Алтан на двор к своему троюродному брату. К назначенному времени мы помчались к нему всей бандой, гадая на бегу, что нам достанется на этот раз. Решили сократить путь: после коровника и сетевязки побежали не через луговину, а повернули к сосновой роще, где колхоз сажал свои худосочные огороды. Из сарая, в котором держали всякий хлам, вроде прохудившихся корзин и ржавых лопат, высунулась и уставилась на меня страшная невообразимая харя: то ли человек, то ли чёрт, в драной лохматой козлиной шкуре, вся увешанная древними склянками и побрякушками. Мне в первую секунду показалось даже, что вместо рук у этой образины копыта, а на башке рога. Образина увидела меня, затрясла башкой и нырнула обратно в сарай, а я, выйдя из остолбенения, с воем понеслась прочь от страшного места, обогнав всю компанию.

Очутившись во дворе у бурят, я осипшим голосом поведала Алтан, что увидела в лесу.

Алтан выслушала меня недоверчиво, затем призадумалась и спросила:

– В шкуре, говоришь, был?

– Да, и с рогами! А ещё копытами бил и башкой тряс, точно как козёл, и рожу мне такую состроил, как будто съесть меня хотел!

– Так может, это и был козёл, а ты с перепугу приняла его за человека?

– Как бы не так! Я что, по-твоему, не могу козла от не пойми чего отличить? Козлы на двух ногах не ходят и двери копытами не открывают.

– Это, по всему видать, шаман тебе встретился. Он ведь может и волком, и козлом прикинуться и напугать до смерти, если случайно ему помешать. Наверное, кормил духов, а ты тут как тут с ребятами, вот он и высунулся из сарая.

– Какой ещё шаман? Это чёрт был, самый настоящий чёрт! Больше никогда через лес этот не пойду.

Алтан рассмеялась, а я в ответ обиженно надула губы, вспомнив ещё раз мерзкую рожу. Эта картина никак не выходила у меня из головы. Она была намного страшнее того, что я увидела затем во дворе, после того как убили бычка.

Буряты молниеносно его зарезали – он и понять ничего не успел – и поднесли к его шее жестянку, наполнившуюся кровью. Они разлили кровь по кружкам и тут же её выпили, став краснолицыми и довольными.

Изумлению моей банды, впервые увидевшей, как пьют кровь только что порешённой животины, не было предела, а я уже несколько раз видела это и оттого осталась равнодушной к странному обычаю бурят.

А потом все мы получили по приличному куску горячей варёной говядины, размером примерно с мой кулак. Съесть сразу сокровище было верхом глупости; все мы имели опыт долгого недоедания, подходившего временами к голоду, и поэтому с рачительностью взрослых, расчётливых до скупердяйства, принялись за дело: отщипывали от куска по чуть-чуть, клали в рот и обсасывали с наслаждением, до конца принимая в себя бесподобный ароматный вкус, и только потом жевали.

На исходе бабьего лета мы, собрав кедровый урожай и вернувшись из леса в бараки, опять повстречались с Алтан, которая сообщила, что уезжает в Иркутск учиться на шофёра. Горю моему не было предела. Расставшись с дорогой моей Алтан, я до вечера проревела в своём углу, а утром сказала маме, что хорошо бы и мне с Ювалем поехать куда-нибудь учиться, ведь война когда-то кончится. Как в воду я глядела.


ХХХ


Объявление о победе в войне я помню хорошо: враз по посёлку прокатился ошалелый рёв, все повыскакивали на улицу, как мы когда-то выскакивали из теплушек при бомбёжке, и забегали словно ошпаренные, крича и плача одновременно.

Председатель объявил выходной и разрешил всем выпить первача. Женщины окружили его и принялись качать, а он тряс счастливо головой и ревел навзрыд, никого не стесняясь.

Никогда я не забуду этот день. Пройдут годы, а я буду помнить его до мелочей: и светлый чистый рассвет, и шелестевшую на ветру траву, и посёлок, содрогавшийся от криков наших родителей, и шумящие сосны на берегу, и пенистые поющие волны, и ощущение великого счастья, охватившего всех нас.

В сорок шестом году, когда разрешили писать всем подряд, а не как в войну – только на фронт, мама решилась искать родню, которая могла невероятным каким-то чудом у нас сохраниться. Она выпросила у председателя почтовые карточки и написала своему брату Ефиму в Москву, надеясь, что он и его семья живы.

Счастливый случай был на нашей стороне, но выяснилось это не сразу.

Я глядела на строчки нехитрого письма, выплывавшие из-под её пальцев, огрубевших от вечной работы, и радовалась каждой букве, появлявшейся на свет, – а вдруг и выйдет что? Вот только адрес совсем странный: Москва, Солянка. Что ещё за солянка?

– Мам, разве дядя Ефим может в солянке жить? – огорошила я её, и она от накатившего смеха выронила карандаш.

– Солянка, Ида, – это такая улица в Москве, очень знаменитая. И твой дядя, между прочим, не последний в Москве человек, раз ему в самом центре квартиру дали.

– Солянка в центре Москвы? Ну и ну! А что он там делает, дядя мой?

– Хватит ерунду болтать! – рассердилась мама.

Моё любопытство на этот раз пришлось ей не по душе.

С того дня всё наше семейство ждало ответа из Москвы, надеясь на чудо. И оно всё-таки случилось.

Письмо от дяди Ефима пришло через две недели после Нового года, но обратный адрес поставил маму в совершенный тупик, потому что в нём значилась не Москва, а какой-то неведомый город Клин. Что это за Клин, даже моя всезнающая мама не знала.

Разъяснилось всё это только спустя четыре месяца в дядиной клинской квартире, когда мы, сидя на продавленной тахте в гостиной, услышали его рассказ о нашем розыске.

Ответить на мамино письмо он никак не мог, потому что в сорок пятом партия направила его в этот самый Клин на оборонный завод – что-то строить и восстанавливать. А он ещё раньше додумался искать нас через Красный Крест и – вот удача! – нашёл-таки. Нашёл на другом конце страны, на Ольхоне, о котором никогда не слышал и который буквально спас нас от голода и бесприютности, как и многих других, кто смог убежать от войны и не был убит по дороге.


Городок с ноготок


«Роза, письмо тебе! Письмо!» – загрохотала Стешка, колхозная учётчица, как ураган влетев в наш барак. Она, выпучив глаза, и без того бывшие у неё навыкате, неслась по проходу и, пока добралась до нашего закутка, переполошила всех, даже почти глухую нашу соседку. «Чего орёшь-то, заполошная? – закаркал с верхних нар дед Максим, считавшийся у нас за старшего по бараку, пока женщины были на работе. – На засолке она, лёд крошит в бригаде. Ишь разоралась, чтоб тебя леший съел!» Стешкин крик сразу прекратился, а мы, побросав дрова, которые складывали горкой у железной печки, рванули к маме на засолочный участок, бывший не близко – на краю посёлка, почти у леса; бежать, а точнее, протаптывать путь до него в плотном оледеневшем снегу нужно было с полчаса, потому что намело за ночь сугробы, высившиеся боярскими шапками, нам по пояс.

«В правление бегите, письмо там!» – заголосила опять Стешка.

Мы её услышали уже на улице.

Вернулись мы в барак только вечером и стали читать письмо дяди Ефима по второму разу, – первый раз прочли маминой бригаде, которая слушала нас в полной тишине, при этом даже бригадирша не возмутилась, что прекратили колотить молотками и возить на тачках ледяную крошку в чаны. Как оказалось потом, наша семья была первой, которую отыскали на «земле», как называли у нас всю земную твердь, что была не на острове.

Дядя написал коротко: велел нам не тянуть со сборами в дорогу и ехать к нему в Клин как можно скорее.

Он сообщил, что осенью сорок первого года его с семьей эвакуировали в Свердловск, через год призвали старшего сына Владимира, который в октябре сорок четвёртого пал смертью храбрых в Польше, а так все живы-здоровы и работают. «О чём же рассказать ещё – всего сразу и не расскажешь… – написал он в конце и подытожил: – Вот приедешь, Роза, и всё сама узнаешь».

Да, скорый на подъём наш дядя. Он считает, видимо, что нет ничего на свете такого, что могло бы задержать человека на месте. Выехать с острова сразу нечего было и думать. Нужно было получить разрешение комендатуры, а потом ждать санного поезда, который раз в месяц отправлялся на большую землю. Полтора месяца мы ещё пробыли на Ольхоне, и только в конце февраля с грузом солёного омуля уехали в Иркутск.

Прошло всего-то пять лет, из них три с половиной пришедшихся на войну, и вот я опять очутилась в бело-голубом звенящем морозном тумане, окутавшем городские дома и ледяной росписью полёгшем на окна.

Неделю мы жили на вокзале в ожидании поезда до Красноярска. По вокзалу ходили обглоданные кочевой жизнью типы с хмурыми лицами, шныряли между узлами и баулами, охраняемыми бабами и ребятишками, и иногда в разных закутках этого человечьего муравейника раздавались перемежаемые оглушительными воплями крики, примерно такие: «Ой, люди, украли! Украли всё, ироды!»

Иногда урок удавалось ловить, и кончалось всё по-разному: одних избивали в кровь, и они, ползая по захарканному полу и выплевывая выбитые зубы, затем кое-как по-обезьяньи приподнимались, выкатывались за дверь и забивались в разные вокзальные закоулки, чтобы отдышаться, а иные, кто сразу после битья вставал на ноги, бежали в свои норы, грозясь навестить фраеров попозже, чтобы поставить их на ножи; некоторые ускользали из общей свалки и оставались невредимыми, и тогда толпа, матерясь и костеря бездеятельную милицию, расползалась по своим семействам и тревожно затихала на время.

Но были и смертные случаи, один из которых мне запомнился. Поймали молодого урку почти в середине зала и принялись в злобном молчании забивать его кто чем: бабы разрывали ногтями лицо и одежду, а мужики с размаху били сапогами – или вместе, или по очереди, не обращая внимания на то, что урка уже даже мычать не мог. Мёртвое тело продолжали молотить до тех пор, пока подоспевший наряд не выстрелил в потолок и матом не разогнал толпу. На полу в луже крови остался лежать труп без лица и с лопнувшим животом, из которого вылезли кишки.

Урки и после этого случая наведывались на вокзал, надеясь на удачу и собственную прыть, закалённую лихой жизнью, – они видели сотни смертей и не боялись ни чёрта, ни милиции, ни голодной толпы. Шептались, что с ленских приисков их убежало немало и что спасались они от лагерных сук каких-то.

Мы и большая белорусская семья решили держаться вместе: дети сели в середину на родительское добро, а взрослые расселись по кругу. Так было легче ходить за кипятком и отоваривать карточки. Хлеб нам удалось получить только один раз, и мама призадумалась: что же такое происходит?

Она вспомнила вечер перед отъездом с Ольхона и в душе ещё раз поблагодарила нескольких женщин, с охотой помогавших ей укладываться, – оказалось, что некоторые их советы помогли нам не остаться ни с чем. Сухари, солёный и вяленый балык, вяленая говядина, кедровые орешки упрятаны были в зашитые сумки, а эти сумки, в свою очередь, были положены в середину двух подушек, набитых для маскировки соломой, – вору трудно будет догадаться, что там есть ценное по нынешним голодным временам пропитание. Больше ничего у нас не было значительного, кроме денег и карточек, которые мама спрятала в потайной карман, пришитый к нательной сорочке.

Были ещё две котомки из козлиных шкур, скреплённых жильной ниткой, – в них была всякая мелочь, нужная в дороге, довоенные фотографии и некоторые документы, которые были всегда при маме и поэтому не сгорели с остальными вещами в первый день эвакуации.

И всё-таки одну из котомок у нас украли. Случилось это в поезде, отошедшем – вот же судьбы насмешка! – из Саранска и ни шатко ни валко дотащившем нас до Москвы. В утащенной котомке были наши метрики, о чём мама сокрушалась больше всего. Она погоревала-погоревала, да и забыла: всё же самих нас урки не тронули и мы почти без потерь доехали до столицы.

Москва, серая, неприбранная, встретила нас, как встречает цыганский табор новую невестку, – суетой и одновременно полным безразличием. Ощущения праздника, которого я так ждала, воображая себе красивый смелый город, не случилось. Радостным было только предвкушение того, что очень скоро я увижу своего умного и доброго дядю и двоюродных брата и сестру, о которых мама мне и Ювалю рассказала по дороге.

Из Москвы мы чуть было не уехали в Калинин. Мама почему-то решила, что конечная станция должна быть в Клину, и если бы тётка-милиционерша, с которой мы сели рядом и разговорились в дороге, не толкнула её, задремавшую, в бок и не сказала, что пора выходить, то оказались бы мы в этот день не у дяди, а опять на вокзале, но уже в Калинине.

Клин с первого взгляда показался мне деревней. Был уже май, и в привокзальном скверике, облюбованном галками и тощими кошками, сосредоточилась такая же тощая и крикливая жизнь: шныряли чумазые оборванцы, по виду цыгане, женщины и подростки на подводах, перекрикивая вокзальный громкоговоритель, обсуждали новости и цены; в этой сутолоке мы расположились прямо на затоптанной траве, чтобы немного отдохнуть.

Я оглядела окрестности и нашла, что Клин только притворяется городом: ни одного многоэтажного здания не было видно с площади, а из каменных построек увидела я только крохотную часовню у самых путей да мрачного вида длинную одноэтажку из тёмного кирпича, прямо за которой и вовсе начиналась какая-то деревенская улочка. Торговли, как в других городах, в которых нам пришлось побывать по дороге в Москву, никакой не было, разве что, как подумала я, магазины и рынок этот хитрый городок спрятал в других местах.

Около нас притулился старик с корзиной, полной молодой крапивы. Несколько раз он выстреливал любопытным взглядом в нашу сторону, желая начать разговор, но не знал, наверное, с чего начать. «А что, сударыня, далеко ли живёте? – наконец решился он заговорить. – Вы вроде не из города, – значит, проездом?»

Ох ты, наша мама «сударыня»! Вот рассмешил дед.

Мама невольно улыбнулась, затем отвернулась от него, чтобы достать дядино письмо, и прочитала адрес дяди Ефима вслух:

«Клин, посёлок Майданово, дом десять, второй подъезд, спросить квартиру инженера Ефима Пресса, – читала она любопытному деду, хотя могла и вовсе не доставать письмо, потому что заучила его наизусть. – Вы не знаете, где этот посёлок?»

Дед аж расцвёл. «Да недалеко он: отсюда, не торопясь, за полчаса дойдёшь, – затараторил он и махнул рукой в левую сторону, откуда начиналась, как мы поняли, главная улица в городе. – Пройдёте по Ямской до конца, упрётесь в перекрёсток и на левую сторону перейдёте, а там всё прямо и прямо вдоль комбината, пока не увидите с другой стороны поворот на Майданово. Ну, а дальше найдёте, где ваш инженер проживает. Что, родственник ваш?» – «Родной брат. Мы к нему из эвакуации, только что с поезда, а куда идти, не знаем, – он в письме не объяснил, только адрес написал». – «Это ничего, заблудиться тут невозможно, вот он и не написал, – участливо ответил дед, поняв, кто мы. – Вот война чёртова, сколько народу побила и раскидала. А ты, дочка, радуйся, что жива и дети при тебе. Перемелется – мука будет!»

Следуя инструкции словоохотливого деда, мы действительно быстро добрались до посёлка со странным названием и разыскали дядин дом – четырёхэтажную кирпичную новостройку в окружении низеньких избушек, довоенных ещё, надо полагать. Напротив стоял длинный сарай-дровник с флигелями по обеим сторонам, в которых тоже кто-то жил. Мы поднялись на самый верх и постучались в пятнадцатую квартиру. Никаких табличек на двери не было: квартирный номер, как и у соседей, был написан мелом.

Из соседней двери высунулся мальчишка и сказал:

– Ефим Иосифович сейчас на заводе, а вам он велел передать ключи и ждать его. Он вечером будет.

Мама изумлённо спросила:

– Откуда же Ефим Иосифович узнал, что мы сегодня приедем? Я же ему в письме написала, что не знаю, когда буду.

– А он и не знал. Он вас уже две недели так ждёт.

Мы вошли, и мальчишка юркнул за нами, объяснив, что дядя велел ему показать квартиру.

Мама спросила, как его зовут. Было видно, что мальчишка важничает, хотя повода задирать нос перед нами у него не было никакого.

Он, фальцетируя безбожно в окончаниях слов, гордо ответил:

– Я Игорь, а вы – тётя Роза и Ида, а ещё Юван… или нет, – он наморщил лоб и замахал руками, вспоминая, как назвал дядя моего братца, – Юлай!

– Юваль я, – заявил обиженно брат и тут же предложил несколько сконфуженному соседу дружить.

Мальчишки и впрямь сошлись сразу, затеяв серьёзный мужской разговор про житьё-бытьё в посёлке, как будто братец мой был тут старожилом и всего лишь отлучился ненадолго по срочному делу. Я послушала их немного и поняла, что оба они из той публики, которая может трепать языками часами, дай только волю и любой смешной повод. Да ну их! Я вместе с мамой стала осматривать дядины хоромы.

Боже мой, тут и ванна имелась! Этого мы совсем не ожидали. Конечно, железная коробчонка, с двух сторон обложенная кирпичной кладкой, не шла ни в какое сравнение с большой чугунной ванной в нашей псковской квартире, но и в ней, изловчившись, можно было помыться. От кухонной печи в ванную шла труба, нагревавшая воду в титане, – роскошь неимоверная! Да мы в рай попали.

Мебели в двух комнатах почти не было. В гостиной посередине стоял круглый стол на кривых ножках, в углу была старая, видавшая виды тахта, а рядом с ней тумбочка, которая вместо дверцы закрывалась кулиской; в другом углу у окна тяжеловесная ширма огораживала место, заставленное чемоданами и корзинами. В комнатке рядом, имевшей отдельный вход из довольно просторного коридора, стояли аккуратно убранная железная кровать с тремя подушками в горку и платяной шкаф, усохший от времени до такой степени, что обе дверцы в нём закрывались не с первого раза и по-старчески кряхтели, если на них слишком сильно нажимали.

Что и говорить – мы были счастливы. Наконец-то закончились наши мытарства, наконец-то повеяло на нас обычной жизнью, не кочевой, а обещавшей постоянство и пусть скромный, но уют. Представила я себе наш ольхонский барак, отчаянную вокзальную жизнь по пути из Сибири и зажмурила глаза, дав себе слово никогда больше об этом не вспоминать.

Вечером пришёл дядя и долго стоял в обнимку с мамой, а она плакала, прижавшись к нему, словно маленькая девочка. За ужином, который мама приготовила из вялой картошки и лука, найденных в ящике под широким кухонным подоконником, взрослые сидели в молчаливом раздумье и лишь изредка перекидывались ничего не значащими словами, – они, наверное, только обдумывали, что скажут друг другу в предстоящем серьёзном разговоре. Так и вышло.

Мы вчетвером уселись на тахту. Дядя Ефим говорил медленно, растягивая иногда фразы, как будто подбирал нужные слова и боялся что-нибудь важное упустить, хотя ничего особенного мы от него не услышали. Ну, это важное мы с Ювалем пропустили, наверное, ещё и потому, что заговорил дядя сначала на языке, похожем на немецкий, а мама иногда ему коротко отвечала. Потом он перешёл на русский, предназначавшийся уже и для наших ушей.

Да, пришлось и ему лиха изведать. Как только начались первые налёты на Москву, он дома почти не появлялся: готовил завод, на который приказом по наркомату был назначен главным инженером, к эвакуации на Урал. Только перед самым отъездом он узнал от жены, что родная её сестра и оба племянника погибли, – в их дом угодило несколько фугасов, всё загорелось моментально, и никто, кто спал, не успел даже к окнам подбежать.

В октябре в столице стало особенно худо. Начались мелкие кражи в магазинах, но поначалу милиция и военные патрули смотрели на потерявших разум мешочников, как на мелкую шушеру, которую можно было разогнать выстрелами в воздух. И только когда повылезала на улицы настоящая уголовщина, стали наводить порядок: в считанные дни разбой и паникёрство прекратились, улицы очистились и замерли в непривычной тишине, словно в городе уже никто не жил. Лишь частые бомбёжки сотрясали и мучили город, по-волчьи ощетинившийся в предчувствии смертельной схватки со зверем страшнее самого лютого волка.

До сорок четвёртого года дядя с семьей был на Урале, в Свердловске, а потом, получив новое назначение, вернулся в Москву. Гибель старшего сына Володи он и тётя Анна переносили молча, отстранив своё горе от потока тяжёлой работы и личной ответственности за производство и план. «Партия приказала мне жить и работать», – так дядя сказал, очень просто, но ёмко. Ничего и нельзя было прибавить к сказанному.

Всю свою взрослую жизнь, начиная с двадцати пяти лет, он считал себя рядовым партийным бойцом, и поэтому, получив назначение в Клин, собрался привычно быстро и без малейших колебаний в душе, понимая, что приказы не обсуждаются. Поехал один, сдав квартиру на Солянке; тётя Анна с детьми, Раей и Эдиком, осталась в Москве, поселившись в коммуналке у бездетного брата. Это было временным выходом из положения. Анна решила, что до тех пор, пока детям, поступившим в институты, не дадут места в общежитии, она к мужу не переедет.

Пока дядя говорил, я разглядывала его и невольно сравнивала с мамой. Дядя был на двенадцать лет старше её, но выглядел не на свои сорок семь, а на все шестьдесят. Был он приземист, коренаст и лысоват и больше походил на какого-нибудь управдома, чем на начальника огромного производства. Простые черты чуть полноватого лица настолько контрастировали с яркой красотой мамы, что поневоле мне подумалось: а родные ли они брат и сестра?

Конечно, родные. В одной семье могут быть красавцы и совершенно невзрачные личности. Природа иной раз ужасно насмешлива.


ХХХ


Мы понемногу начали обживаться на новом месте. Оказалось, что дядя работает на военном производстве, поэтому строгости на нём были неимоверные. Комбинат был номерной, продукция, соответственно, секретной, а оклады и зарплаты выше, чем во всяких мелких лавочках в городе. Он получал полторы тысячи, но толку от них всё равно было мало: половину съедали обязательные займы и всякие добровольные взносы, дрова, керосин и плата за квартиру подводили под ноль треть из остававшегося, да нас было три рта в довесок; к тому же надо было помогать и своей семье, которая тоже не шиковала. Давали, правда, ему как специалисту заводской паёк, и иногда он приносил в дом даже мясо: помню, это была печёнка, которую дядя целым куском бросал почему-то не на сковородку, а на угли в печке, отчего она моментально закипала и темнела, шипя, как потревоженная змея, которую палкой выгоняли из травы. Только спустя месяц мама выяснила суть этого рецепта. Оказалось, что в дядином хозяйстве просто не было сковородки. Вот смеху-то было!

Подступал к середине второй голодный послевоенный год, который многие, по слухам, ползавшим по посёлку, просто не пережили. Несколько человек, наевшись незрелой ягоды и яблок, умерли. Сказали, что они не справились с отравлением, но это было сомнительно. Скорее всего, на тот свет они отправились по причине лютого голода, поселившегося в округе; он дурным серпом жал слабых и увечных или же забирал тех, кто не смог найти работу. Нам, выходит, крупно повезло: мы были на попечении дяди, который имел твёрдый доход.

С хлебом была совсем беда, как, впрочем, и со всем остальным, и мама заявила в начале июня, что больше сидеть дома, считая капустные листы, не собирается.

– Погоди ты, Паша Ангелина, успеешь ещё все рекорды побить, наработаешься, – ответил ей дядя.

– Может быть, ты объяснишь мне, что за причина сидеть у тебя на шее? – вскипела мама.

– Объясню, конечно, объясню! Только ты сама раньше не взорвись от перегрева. А то видишь – уже и пар пошёл.

– Так. Давай излагай, дорогой Ефим, только без фантазий. Я тебе не какая-нибудь деревенщина из Лодзи, перед которой пьяный ксёндз себя апостолом объявил.

– Прописки одной мало, чтобы на комбинат устроиться, – начал он терпеливо объяснять, – тебя должен ещё проверить особый отдел. Без его разрешения у нас даже в уборщицы не возьмут.

– Особый отдел? Что это ещё такое?

– Ну, незачем тебе это знать. Ты же умная у меня, Розочка. Вспомни одну нашу историю перед войной и вопросов таких больше не задавай.

Я видела, как после дядиных слов вдруг побледнела мама, и решила, что она просто злится на него из-за своего вынужденного безделья и нашего общего безденежья.

Она постаралась быстро избавиться от выражения тревоги, тенью лёгшего на её прекрасное лицо и означавшего какие-то горькие моменты прошлого, о которых я ничего не знала и которые, видимо, до сих пор терзали её. Ей это удалось.

– Сколько же ждать, Ефим? И потом, почему ты только сейчас мне сказал об этом? Я сразу бы и пошла в отдел кадров, чтобы быстрее всякие проверки пройти.

После этих слов уже дядя вскипел.

– Да пойми ты, дурочка, что твой брат не слесарем там числится, а в руководящем составе! – стал он маме вдалбливать вещи, казавшиеся ему очевидными. – Если ты сама попрёшься на завод, то у меня могут быть неприятности, да ещё какие!

И начал он с другого конца вести, не с такого обидного для мамы, как думалось ему, – ведь он сначала изложил только видимые причины затянувшегося её безделья.

Оказывается, в анкете он указал только свою семью, а про родственников написал, что ничего не знает о них с начала войны, что было чистой правдой. Но вот беда: как только дядя узнал, что мы живы, так сразу и нужно было в эту особую контору идти, чтобы сообщить о нашедшейся родне. А он просто забыл об этом. Ну да ладно, это дело поправимое. Сейчас пустят новое производство и будут срочно людей набирать. Вот тогда дядя и пойдёт к особистам, чтоб им пусто было, дармоедам.

Сказав последние неосторожные слова, дядя усадил меня рядом с собой и виновато попросил никому об этом разговоре не говорить, даже Ювалю, который где-то на улице шлялся.

Господи, да о чём он просит! Уж не такая я и маленькая, чтобы не понимать, что не обо всём нужно докладывать кому ни попадя.

Да, я не маленькая. Мне уже тринадцать лет, слава богу, и похоже, надо радоваться, что жизнь начала меня учить очень рано, и учить не в нежных объятиях и беззаботности, а показывая, совершенно не стесняясь, и страшное, и прекрасное, что может быть в человеке.


ХХХ


Дядя сделал нам подарок: притащил на кухню непонятного назначения квадратную железную штукенцию, снабжённую двумя баллонами, один из которых был с дырками и помещался в раме, а другой торчал сбоку. Назвал он это страшилище керогазом.

– Вот, – заявил он важно, – теперь не нужно чайник и кастрюли в печь засовывать. Повернул ручку, зажег фитиль, и – вуаля! – обед готов.

– Какое ещё «вуаля»? Ефим, а мы не взорвёмся от этой штуки? Уж больно страшная она, – встревожилась мама.

Никак она не разделяла дядину радость.

– Роза, не убегай от прогресса, лучше постарайся хотя бы не сильно от него отстать. Ты что, никогда керогаз не видела? Темнота!

– Ох ты господи, смотрите на него! Ты не умничай, а лучше покажи, как эта штука работает. И много она масла жрёт?

– Не масла, а керосина. Насчёт того, сколько жрёт, не знаю ещё, но думаю, что в любом случае это лучше и дешевле примуса, а печки и подавно.

Он выучил всех пользоваться безудержным пожирателем керосина; мама для вида поворчала ещё, но я думаю, что она была несказанно рада дядиному подарку.

Её стали манить новые хозяйственные горизонты, и однажды утром она напала на кучу старых чемоданов за ширмой: всё было вытащено из них до последней тряпки и подвергнуто тщательному осмотру. Оказалось, что там половина была барахлом, никуда не годным, но некоторые вещи ещё можно было спасти или что-то другое из них придумать.

Вечером дядя застал меня и маму за вспарыванием и разрезанием на куски своего древнего гардероба. Работа кипела вовсю, и мы даже не заметили, как он встал в дверях, с немалым удивлением глядя на кавардак, в который погрузилась гостиная.

Когда наконец он был замечен, то удостоился от мамы всего одной реплики.

– Ефим, ужин на кухне, – буркнула она, не отрываясь от ножниц.

Я поняла, что дядя очень был доволен маминой затеей, но решил не высказывать вслух своего одобрения. Он весь вечер молчал, пока мы копались, раскладывая последние отвоёванные у заношенного тряпья лоскуты.

– Я думаю, что шить тебе придётся до второго пришествия, – огорошил он маму утром, когда собирался на работу.

Она, естественно, надулась, а он хохотнул довольно и ушёл, больше ничего не сказав.

Через два дня случилось чудо. Открылась дверь, и в квартиру медленно вполз деревянный ящик, а за ним появился дядя.

– Всё, Роза, штрафные работы отменяются. И каменный век тоже, – заявил он выскочившей в коридор маме.

– А это что, дядя Ефим? – я спросила первая, решив, что дядя по своей привычке будет маму долго водить за нос, чтобы позлить её и себя позабавить.

На этот раз он решил сразу выдать все тайны. Ломиком поддел верхние доски ящика и вытащил из него швейную машинку.

– Где ты это чудо раздобыл?! – ахнула она, а дядя сначала распорядился расцеловать себя и только после этого ответил:

– Одна дама, сама умница и красавица, приходится сестрой некоему партийному лоботрясу, с которым я в приятельских отношениях. Машинка ей досталась по наследству, но таланты вместе с ним не передались. Вот, узнала она от брата, какая ты мастерица, и продала бабулин «зингер» мне.

– Дорого?

– А тебе какое дело?

– Как это какое дело? Я всё-таки хочу знать, Ефим. Мы и так тебе всем обязаны, а теперь ещё и целая машинка! Ведь это настоящее сокровище по нынешним временам.

– А ты думаешь, что я теперь слезу с тебя? Как бы не так! Отрабатывать будете. Ишь сколько тряпья мне извели. Будьте любезны теперь новый гардероб сообразить.

Мама фыркнула и не без ехидства заявила:

– Из тех тряпок, Ефим, никакого гардероба не получится, разве что клоунский наряд, и то вряд ли. Я тебе перелицую три-четыре вещи из тех, что отложила, а на большее не рассчитывай.

Он вообще ни на что не рассчитывал и даже растерялся, когда услышал, что получит несколько переделанных пиджаков и брюк.

Надо было радоваться, а он призадумался, потом вдруг неожиданно выпалил «да!» и сказал маме:

– Ладно, Роза, пока починкой займись, а там видно будет.

– Что видно будет? Ты думаешь, что можно из воздуха шить? Где я тебе материал достану? В магазинах шаром покати, а закупаться в нашем коммерческом сейчас могут только Ротшильды, да и то, я думаю, скидку попросят.

– Вот, золотые слова! Ты наверняка думаешь, что твой брат дурак и об этом не подумал.

– Так о чём же мой дорогой брат подумал? – подбоченившись и задрав голову, мама адресовала этот вопрос не дяде, а потолку.

Так она хотела подчеркнуть всю нелепость его хозяйственных воззрений.

Дядя решил дальше не дразнить гусей и ретировался на кухню. На несколько дней этот разговор был забыт. Из отобранных тряпок мама быстро сшила кучу полезных вещей: два лоскутных одеяла, несколько наперников, сумки и крепкий заплечный вещмешок, который дяде особенно приглянулся.

Как-то он поинтересовался, шила ли мама в Союзе что-нибудь.

Она удивилась, что у брата оказалась девичья память, и выговорила ему:

– Да ты что, Ефим? Разве ты не помнишь, о чём отец тебе писал? Я работала в ателье у мадам Гелены, а в Могилёве родню мужа обшивала. И не только её, а ещё и всю улицу. Правда, для себя ничего не выдумывала. У меня было полно вещей из Польши. Ты и это забыл, что ли? Сам мне в Москве всю плешь проел: одевайся, мол, скромнее, ведь видишь, как пялятся на тебя эти маньки коминтерновские, – того и гляди дырку просверлят. Вчера – ты смеялся – репу парила да подолом сажу вытирала, а сегодня в начальники вылезла и в европы метит со свиным рылом, куда там. Это потом ты стал верным партийцем и закрыл рот, а сначала тоже пули отливал!

Дядя приложил палец к губам, и мама, опомнившись, начала отшучиваться. Получилось это у неё с грехом пополам. Для полунамёков и иногда проскальзывавших в разговорах неясностей, на которые специально напускался туман, у взрослых были серьёзные основания, как поняла я, и лучше было не спрашивать их об этой тайной непонятной жизни, в которую мне из любопытства очень хотелось влезть, но никто не пускал, – они сразу замолкали или переводили стрелки.

Потом выяснили, что в Кракове мама и после ухода из ателье иногда шила для себя и подруг, принималась даже за модные жакеты, сложные в раскрое, а выкройки для них брала у знакомых модисток. Конечно, сейчас она вряд ли сможет вспомнить старое, – сколько лет прошло! – но очень хочется иногда тряхнуть стариной, что уж говорить.

– Вот и тряхнёшь стариной, – задумчиво произнёс дядя, – пришло твоё время.

– Ты о чём, Ефим? Опять какие-то тайны. Говори уже прямо и не морочь мне голову!

– Да какие тайны? Девица, у которой я купил машинку, хочет иметь платья, как у Греты Гарбо. Так и сказала, дура, – «как у Греты Гарбо». Давай поможем бедняжке? Денег у неё больше, чем у нашего директора, а язык как помело, – вмиг тебе клиентуру организует. Но это, конечно, строго между нами. Я девице сказал, что сестра подумает, потому что опасно сейчас доходы на стороне иметь.

Мама оживилась и атаковала дядю:

– А перебиваться кое-чем не опасно? Дети опять полуживыми стали, – ты посмотри на Иду. Юваль по ночам плачет, а потом бежит на эту вонючую вашу речку, чтобы наловить ершей и плотвы, от которых даже кошки нос воротят. Я умоляю тебя, Ефим, – приведи эту партийную к нам!

«Партийную» дядя привёл в воскресенье. Она оказалась симпатичной блондинкой, на вид лет тридцати пяти, высокой, дебелой; от неё, как мы с порога почувствовали, пахло устроенной жизнью, в которой не было места отчаянным мыслям и трудным заботам, – к такой жизни когда-то давно были причастны и мы, но всё изменилось за часы. Мама довольно сухо поздоровалась с ней, а дядя, наоборот, был сама приветливость, и непонятно нам было, делает он это из симпатии или просто хочет расположить богатую даму к сестре.

Закончился её визит с пользой для обеих сторон. Заказав две лёгких блузки, платье и жакет, дама одарила меня и Юваля кульком сливочной помадки и удалилась, а мама, что-то не совсем лестное пробурчав в её адрес, принялась за раскрой.

– Мама, Юваль почти всё захапал себе! – я влетела в гостиную, чтобы показать, сколько помадок досталось мне после бандитского дележа, учинённого братцем на кухне.

Юваль, очень довольный, уже успел распихать по карманам конфеты и сидел тихо, как мышь, прислушиваясь к звукам в комнате.

Мама и не подумала реагировать, зато дядя, ни слова не говоря, зашёл на кухню и вытряхнул из Юваля всё припрятанное.

– Берёте сейчас по три конфеты каждый, остальное кладёте в буфет и будете брать только тогда, когда позволит мама, – заявил он твёрдо.

– Так нам ведь подарили! – заревел братец. – Нам дали! А Идка хотела первая всё спереть, первая в кулёк полезла!

Я от возмущения потеряла дар речи и густо покраснела, а Юваль сидел как ни в чём не бывало и продолжал на ходу выдумывать, как было дело.

– Так, хорошо. Значит, полная победа социалистической законности. Осталось только тебе уши надрать, лишенец. Ещё раз увижу такое, и будешь сам себе рассказывать про сестричкины пакости.

Юваль разинул рот.

– А кто такой «лишенец»? – спросил он.

Я, между прочим, тоже хотела узнать, кого так называют.

– Это тот, кто лишнее болтает или врёт. Например, как ты сейчас. Да-да, нечего щёки надувать.

Дядина версия происхождения этого слова меня совсем не убедила, тем более что я уже несколько раз в жизни слышала его от разных людей. Весёлое это словцо мне понравилось: я с удовольствием показала Ювалю фигу и удрала под защиту мамы, понимая, что он не посмеет затеять потасовку в присутствии взрослых.


ХХХ


Лето подходило к середине, каждое утро знойной волной окатывая посёлок. Он, хотя и считался самой приличной городской окраиной и поощрялся властями с бестолковым усердием, всё равно был скучен. Это происходило потому, что в летние месяцы народа в посёлке почти не было: взрослые утром толпой уходили на комбинат, который строился и строился, исторгая из труб вонючий дым и оглашая окрестности паровозными гудками, урчанием грузовиков, визгом и лязгом кранов и лебёдок, а старики ещё в конце мая хватали внуков и разъезжались по близлежащим деревням в надежде прокормиться с худосочных огородов и садов, хотя толку от этой хитрости было мало.

От оставшихся в посёлке ровесников мы узнали, что много детворы проживало в бараках неподалёку, но ходу туда не было, – дядя и мама, наслушавшись рассказов поселковых о неразорвавшихся снарядах в лесу и на пустыре, запретили нам шастать по окраинам.

Оставалось только бегать на речку к старой плотине, жечь по вечерам костры на задворках поселкового парка, а ещё глазеть на пленных немцев, которые жили в бараках у леса. Их каждое утро выводили на работу, и они шеренгами по пять человек проходили через весь посёлок, мимо стадиона, клуба, магазина, затекали серым ручьём в парк и ныряли оттуда на огороженный пустырь, где уже вырыты были первые котлованы для новых домов. Ближе к обеду у ворот стройки появлялся «опель», и оттуда вываливался военный чин, видимо, гарнизонный комендант, – сначала из авто показывалось его брюхо, затянутое ремнём так, что он еле дышал, затем выставлялись наружу до смешного тонкие ножки в хромовых сапогах, начищенных до зеркального блеска, а потом вылезало всё остальное и пучеглазо пялилось во все стороны, вертя головой на неподвижной бронзовой шее и крикливо отдавая приказы.

К пухлому чину подбегали начальник караула и два немецких бригадира, вытягивались в струну и ошалело слушали ценные указания, ничего в основном не понимая. Переводил немцам шофёр пухлого, видимо, немного знавший язык, но и от него толку почти не было. Он больше жестикулировал, полагаясь на природную немецкую способность к осмыслению технических вопросов.

Слушать пухлого нам, ребятам и девчонкам, было одно удовольствие. Мат и обыкновенная речь, в которую он пытался впихнуть ещё и строительный жаргон, во всех подробностях описывали картину текущего строительства, и мы при каждом особенно ярком словесном выверте визжали и валились в лопухи, а немцы, глядя на нас, беспомощно улыбались, – им и невдомёк было, что командует ими полнейший болван.

Наоравшись и нагнав страху на подчинённых, пухлый обходил строительство, загребал потной ручищей наряды и сметы, не разбирая, совал их шофёру и шествовал обратно к автомобилю. Все: и немцы, и конвой – с нетерпением ждали, когда «опель», уже довольно старый и видавший виды, отъедет на приличное расстояние от стройки. Часто он поднимал облака пыли, пыхтел и смешно вилял задом, если наезжал случайно на кочку или булыжник.

После отъезда начальства можно было расслабиться. Строители курили и перекидывались короткими фразами, означавшими что-то смешное. Конвой орал на них и разгонял по местам, иной раз и на нас покрикивал, хмурясь и цедя сквозь зубы, что «делать тут нечего, здесь вам не цирк».

Да мы и сами разбегались, потому что весёлого ничего уже не предвиделось. Странно это было: никто из нас не видел в пленных фрицах врагов, никому, по большому счёту, не было никакого дела до них. Вот разве что поорать, позубоскалить с конвойными было увлекательным занятием.

Удивительные вещи порой случаются: я и представить себе не могла, что пухлый майор и мама познакомятся. Произошло это нежданно-негаданно. Партийная дама, первая мамина заказчица, состояла с майором в дружеских отношениях; однажды, придя к нему в гости в ярком шёлковом платье с дерзким декольте, прикрытым беличьим манто, которое в нужный момент было эффектно скинуто, она произвела на милого друга ошеломляющее впечатление. «Голубушка, – вскинулся майор, позабыв про чины и солидность, – откуда это?!» – «Это секрет, дорогой», – заявила очаровательница, но, выдержав положенную паузу, выболтала ему все свои тайны. Майор узнал и наш адрес, и сколько мама берёт за работу, и прочие важные вещи, как-то: в какой коммерческий в Москве стоит заглянуть и что сказать нужному человеку, чтобы не по разбойным ценам купить материал и всякие мелочи, необходимые для шитья.

Так у нас появился свой круг клиентов, хотя мама по этому поводу очень переживала, посчитав справедливо, что количество посвящённых опасно со временем увеличилось. Она твёрдо решила остановиться на счастливой дюжине и заявила об этом не в меру болтливой партийной заказчице: та, смутившись, пообещала больше рта не раскрывать.

Майор заказал летнее пальто для дочери, а себе пару брюк, посетовав на то, что даже в коммерческих магазинах ничего себе подобрать не может. «Какое дело, дорогой Василий Андреевич, о чём вы вообще говорите! – запричитала мама, поглядывая на погоны и недешёвые трофейные часы важного гостя. – Я вам ещё и скидку сделаю, исключительно ради уважения». Дорогой гость промычал, что скидка вовсе не обязательна и что он, хотя и при чинах, сам из рабочей семьи и уважает мастерство.

Удивительное дело – они подружились. Приходя на примерку, майор плюхался на тахту и начинал сетовать на сложности службы, на подводные камни и ушлых завистников, которые акулами вьются вокруг.

– Да не обращайте вы внимания на дураков, Василий Андреевич, мало ли их на свете! Всем мил не будешь, это я вам точно говорю, – сочувствовала мама.

– Вам легко говорить, Роза Иосифовна, ведь вы всего знать не можете.

И начинал бубнить про свои труды тяжкие, про бестолочь, доставшуюся ему в замы, а под конец распалялся, нагреваясь до малинового цвета, и проходился ехидно по начальнику хозчасти, который мало того что пустое место, так ещё и скрытый вредитель.

– Василий Андреевич, а скоро ли построят домики за нашим парком? – спросила как-то мама, не подозревая, что угодила в самое больное место: эти финские домики были ему как кость в горле, уже даже снились по ночам, а по утрам отдавались изжогой, которую майор вынужден был лечить коньяком.

– Вы про те дома, где контингент работает? – поинтересовался он, сморщившись так, словно у него зуб болел.

Мама сообразила, что под «контингентом» понимаются пленные немцы и что тема эта крайне неприятна майору, поэтому поспешила направить разговор в другое русло:

– Лучше бы нам котельную запустили. Дров не натаскаешься, да и дымоход стал шалить. Печка чадит, особенно в сырость.

Ну, мама, нашла что сказать. Мы печь уже месяц не топили, а она про какие-то сырость и чад ладит.

Майор, видимо, не понял, что это был обходной манёвр, и обрадованно заявил:

– Ваши дома в гражданском ведомстве, тут я пас. Это пусть заводское начальство думает, ему видней.

Мама решила больше никаких вопросов, касающихся службы, гостю не задавать, но тот сам посетовал на незнание немецкого, который ох как пригодился бы ему сейчас.

– А разве у вас переводчика нет?

– Да есть один бедоносец, в бок ему вилы, – шофёр мой. Так и он, по-моему, ни бельмеса не понимает, хотя год в Берлине проторчал при комендатуре. Выучил, подлец, только два слова хорошо: шпек и шнапс.

Мама выронила булавки из рук и захохотала, а вслед за ней и майор затрясся как холодец, отчего старая тахта под ним тоже забренчала на все лады.

– Ох, уморили вы меня, Василий Андреевич! Это же надо так точно сказать – «шнапс и шпек»! Да вам памятник при жизни поставить надо за ваше терпение.

– И не говорите, голубушка. Я ещё не доезжаю до стройки, но уже знаю: обманут, черти, в глаза одно скажут, а за глаза совсем другое. И ведь управы на них не сыскать. Попался мне народец из немцев самый паскудный, одно отребье, даром только пайку жрут.

– Что же, среди них и специалистов по строительству нет?

Майор неопределённо махнул рукой, обречённо выдохнул, резюмировав:

– Да какое там! Бюргеры, учителя, студенты, один какой-то евангелист, вроде наших попов-сектантов, – в общем, последняя надежда Рейха. Отъявленных-то в строительные бригады не берут, их после смерша кого куда: одних в северные лагеря, а кого и к стенке. А мне всё золото безрукое досталось.

Мама, приняв горе Василия Андреевича как своё, вдруг заулыбалась, вся посветлела и подкинула идею:

– Я могу переводить. Мне несложно, а вам подспорье.

Майор застыл на мгновение, потом вздыбил ручищей жёсткую гриву льняных волос – единственное в нём, чем он по праву мог гордиться, – и почти пропел:

– Роза Иосифовна, это правда?! Так я вам, царица моя, сто рублей буду из своих платить. Понимаю, что немного, но больше не могу, ей-ей.

– Что вы, да бог с вами! Я ведь от чистого сердца.

– А откуда вы немецкий знаете? Это я просто так спрашиваю, вы не подумайте чего-нибудь плохого. Что, со школы или институт заканчивали?

Мы обе – и я, и мама – так прыснули, что майор совершенно обалдел. На этот раз чувства с обеих сторон были абсолютно искренними. Мама, вытерев проступившие от смеха слёзы, объяснила, что идиш очень похож на немецкий. Так случилось, что она оба языка знает, – в Кракове немцев было достаточно.

Так она поступила на службу – неофициальную, правда, но всё равно доставлявшую ей большое удовольствие. От осознания своей нужности и незаменимости она расцвела и первое время всякий раз, когда собиралась идти на стройку, важно говорила мне и Ювалю, что уходит «переводить по просьбе органов».

Шофёр Василия Андреевича был отставлен от вторых своих обязанностей, чему оказался только рад. Он ходил вокруг «опеля» с загадочным видом, чтобы избежать насмешек конвоя, который иногда, от нечего делать, отпускал в его сторону шуточки. Теперь приходилось лишь свирепеть в душе от осознания того, что никчемность его стала понятна даже казахам из новобранцев. При этом надо было изо всех сил изображать полную отрешённость от дел хозяина: он-де изначально приставлен был только к автомобилю, и ни о каких немцах ему и знать не положено.


ХХХ


Как оказалось, Василий Андреевич был прав только наполовину: никто из немцев не был ни каменщиком, ни плотником, ни кровельщиком или ещё кем-нибудь из нужных в строительстве мастеровых, но они очень быстро сообразили, чем им могут аукнуться длительная бестолковость и невыполнение заданий. Бригадиры довели до сведения рядовых пленных, что всем им урежут паёк за саботаж или погонят в Сибирь и поселят где-нибудь во льдах, что вполне могло оказаться правдой. От этих перспектив они и стали мастерами, поэтому на крики и ругань Василия Андреевича не обращали внимания, соблюдая обрядовую сторону сосуществования с начальством: вытягивались по команде «смирно!», бросая инструмент, прятали недокуренные самокрутки в рукавицы, которые от многослойной пыли и грязи затвердевали до каменного состояния, или же просто утекали от начальственных взоров куда-нибудь подальше.

Из всего разношерстного народа только два человека изначально на что-нибудь годились и были на особом счету: рыжий механик Ульрих и Людвиг – тщедушный шваб, почти альбинос, имевший до призыва собственную слесарную мастерскую в своей горной деревне, на «крыше Германии», как он однажды выразился. Эти двое состояли при лебёдках, пилораме и инструментальном складе; к общим работам они не привлекались. Вот с ними-то и познакомилась мама прежде всех прочих.

В первый день, когда она появилась на стройке, Ульрих решил, что это какая-то шишка из гарнизонного начальства, а то и выше бери, – из особистов. Он приуныл, заключив, что опять пришли по чью-то душу и теперь потащат эту душу для разбирательства в кутузку. Но всё обошлось. Выяснив у бригадира спустя неделю, что красивая брюнетка всего лишь переводчица, он нарочно замаячил у мамы перед глазами, явно желая познакомиться. Скоро это и произошло.

Как-то Василий Андреевич подошёл к нему, чтобы узнать, скоро ли из ремонта вернутся два трофейных мотоцикла, которые понемногу тарахтели ещё с оккупации, а на днях заглохли оба, – он подозревал, что это была диверсия. Немец наконец-то объяснил ему причину поломки не на пальцах, как всегда приходилось это делать, а с помощью мамы. Ремонт, оказывается, уложится в три часа, если найдётся на складе несколько копеечных деталей.

Василий Андреевич попыхтел-попыхтел, косясь недоверчиво на изворотливую немчуру, но в итоге отставил карательные меры, уже зарождавшиеся в его голове, и попросил маму:

– Роза Иосифовна, скажите ему, что если завтра обе колымаги не будут на ходу, то я ему, сволочи такой, устрою алес капут!

День выдался особенно жарким, и майор тяжко страдал, в мыслях сокрушаясь, что нельзя избавиться от намокшего кителя и портупеи, а также от сапог, которые превратились в орудие пытки. Он уже выходил из ворот, когда за спиной услышал смех. Смех был принят им на свой счёт, и он, мгновенно взъярившись, поспешил обратно, чтобы хотя бы с одной шкурой рассчитаться.

– Кто ржал, твари?! Кто тут ещё не понял, что вам если что, то жить с утра до обеда, суки?! – заорал он.

Ближайшие немцы разбежались кто куда, а мама, выслушав Ульриха, который затрясся и побелел, только пожала плечами.

Она поспешила успокоить майора:

– Василий Андреевич, они смеялись не над вами, что вы! Здесь какой-то Дитрих побежал к складу и споткнулся. У него пуговица на штанах отскочила. Вот он сейчас сидит и не знает, что делать.

Василий Андреевич, поняв причину смеха, сразу обмяк и сам хотел уже закатиться басом, как вдруг Ульрих опять что-то залопотал маме.

– Ну что там ещё эта жердь проквакала вам? – спросил он недовольно.

– Говорит, что Дитрих принял меня за какую-то свою знакомую. Чушь полная. Я ни одного немца за всю войну не встретила.

Василий Андреевич на мгновение задумался, затем прогудел:

– Ну и что? Подумаешь, обознался. Зачем он побежал? Разве что бросил какую кралю с ребёнком, а теперь почудилось, что вы – это она и есть. Нет, похоже, не бабы он испугался.

– А я думаю, Василий Андреевич, что он просто вас боится. Нашкодил, может, по незнанию или инструмент сломал.

– Да ну, чепуха! Что он может тут сломать, кроме черенка от лопаты? Нет, тут дело серьёзное. Видал я таких… – он запнулся, озарившись какой-то своей догадкой, яростно впихнул папиросу в мундштук и задымил.

«Разве что принял её за штучку из дознания и решил, что по его душу пришли, – забормотал, косясь на маму, – а всё может быть».

– А ну-ка, хлопцы, – обернулся он к двум казахам из караула, – тащите сюда этого голозадого.

Караульные, предвкушая потеху, стремительно исполнили приказ.

Немец, одной рукой придерживая штаны, второй молотил воздух и силился улыбнуться.

«Чёрт его немецкую бабушку знает, почему он вдруг от вас драпанул, – рассудил громко майор. – Возьму-ка я его в комендатуру, там разберутся».

Больше немца никто не видел. Мама спросила спустя неделю, что с ним случилось. Майор запыхтел, – он так всегда делал, когда не хотел отвечать, но решил всё-таки посвятить её в некоторые подробности:

– Недавно в Минске таких шкур с дюжину повесили. Да те были в расстрельной команде, а этот почище оказался. По документам, взяли его в Бреслау, и он залил в уши, что был в пехотной части. Видел-перевидел я этих пехотинцев немало, доложу вам. Они от страха в портки гадили: знали, что им светят стенка или галстук на шею, если дознаются до правды. Некоторые в штатское ныряли и по ночам ползли в американскую зону. Много их, гадов, утекло, но не всем повезло.

– А что же Дитрих?

– Этот Дитрих никакой не Дитрих. Кто он, дознаемся, не таких на чистую воду выводили. Ну, даже если бы я и знал, всё равно вам, Роза Иосифовна, не сказал бы, – не положено. Совершенно точно только то, что этот эсэсовец личность свою не зря скрывал. Видно, на нём много подвигов.

– Откуда же вы можете знать, что он эсэсовец? – изумилась мама.

Майор словно ждал этого вопроса: засопел, предвкушая ещё большее её изумление, и только после долгой паузы продолжил:

– Есть одна зацепка. Они себя, как племенных быков, тавром метили. Мол, особо ценного качества сверхчеловеки. А как пришлось им драпать, то, чтобы в петле не болтаться, придумали черти эти вытравливать татуировки. Этот со страху аж с мясом шкуру выдрал, – вроде как ранение.

Мама всё поняла. Спросила только, что будет с остальными.

– Роза Иосифовна, бесценная вы моя, да кому нужно их вешать? Мы, слава богу, не дикари, чтобы каждого пятого или десятого в расход, как у этих упырей было заведено. Ну, проверят их ещё раз, эка беда.

Несколько дней ходила мама мрачная и не была на стройке, сказав нам, что приболела. Но потом отошла и опять явилась к немцам.

Василий Андреевич обрадованно затарахтел:

– А я грешным делом подумал: уж не бросили ли вы меня? Голубушка, вы же теперь как правая рука моя, – куда я без вас? Смотрите-ка, эти двое опять на вас пялятся, – он развернулся неожиданно и показал обоим маминым воздыхателям кулак размером с молодой капустный кочан.

Ульрих и Людвиг скрылись и выждали, когда майор уйдёт, потом высунули головы из оконного проёма доведённого почти до крыши дома, проверяя, нет ли около мамы ещё кого-нибудь из русских.

Никого поблизости не было. Оба возникли перед ней почти бесшумно; Людвиг, улыбаясь, протянул завёрнутую в вощёную бумагу какую-то круглую штуковину с ручкой, довольно увесистую.

– Что это? – спросила она настороженно.

– Фрау Роза, это подарок, – Людвиг выступил чуть вперёд и довольно комично согнулся в поклоне.

Он считал себя красноречивее Ульриха, этого городского выскочки, который вечно ходил, задрав любопытный баварский нос и изображая из себя инженера. Вот умора – Ульрих-инженер! Копается в моторе-дрыгалке, единственном на всю стройку, и думает, что он конструктор от бога. Прямо Порше, ни дать ни взять!

Он затоптался на месте, косясь на друга, который уже намеревался открыть рот и что-то вякнуть от себя, как будто идея подарка принадлежала ему.

Надо было опередить нахала, и он застрочил:

– Фрау Роза, наш презент скромный, но от всего сердца. Ульрих предложил сделать походный примус, но я подумал: зачем вам примус? Вы же не в палатке живёте. А эта вещь пригодится всегда, в любом месте, и-и… – он замер, подбирая слова.

Красноречие дало осечку.

Ульрих, прощелыга, это понял и приготовился гоготать, но в этот момент мама, потерявшая терпение, сама спросила:

– Да что за вещь, Людвиг?

– Это сковородка, фрау Роза. Вы как-то сказали, что у вас в доме из посуды несколько тарелок, одна ржавая кастрюля, четыре ложки и чайник без крышки. А я жестянщик и немного лудильщик. Конечно, под прессом сковородка получилась бы надёжнее, но где его здесь возьмёшь?

Мама была растрогана. На следующий день она подарила немцам несколько иголок и пару вещей из своих ольхонских запасов: клубок конского волоса и свёрнутый в свиток толстый войлок, который отлично шёл на стельки и вообще на что угодно.

Немцы, довольные, залопотали, что фрау отличная хозяйка. Ульрих, в третий раз деловито осмотревший подарки, поинтересовался, откуда они.

– Из Сибири, – ответила мама просто.

Она и представить себе не могла, какая буря начнётся. Ульрих округлил глаза, рыжая щетина на его лице точно ожила и заходила туда-сюда, как рябь на воде; он даже подпрыгнул на месте.

– Из Сибири?! Фрау Роза была в Сибири? Мой бог, это полный кошмар. Разве там можно жить? – спросил он почти в ужасе.

– А что такого? Что вы все так её боитесь, как будто она на Луне? Да Сибирь меня и детей спасла. Ещё неизвестно, были бы мы живы, если бы в ней не очутились.

– Как же вы туда попали?

– От вас успела убежать.

Ульрих сконфузился, – это было видно по его лицу – но решил, что глупо оправдываться за всю Германию, тем более в обычном житейском разговоре.

Он лишь спокойно заметил:

– Фрау Роза, вероятно, думает, что такие, как я, могли затеять войну. Нет, мне эта война была ни к чему. Кто хотел пролезть в начальники и выслужиться, тот ещё перед войной затесался во всякие их комитеты и отряды и бегал по улицам с выпученными глазами. Эти смельчаки сначала разбивали магазины и убивали евреев, а потом воевали на своих тёплых местах и получали наборы с салями и коньяком, в то время как мы, рабочие, экономили картошку. Меня призвали и в тот же день увезли в часть у самого фронта. Конечно, я мог убежать, но за дезертирство фельдполиция тогда уже расстреливала на месте. Мою семью и старую мать оставили бы без продуктового набора. Как вы думаете, фрау Роза, стоило мне бежать?

– Не знаю, что вам и сказать, Ульрих. На вас же нет крови?

– Я просто не успел её пролить. Нашу гаубицу разнесло на куски, а меня контузило, и я не знал, живой я или нет. Вчера герр майор сообщил нам, что всех нас нужно отправить в тайгу и там закопать. Но я туда не хочу. Тайга – это в Сибири, да?

Да, удалось этому лбу маму развеселить. Заулыбался и Людвиг. Он и предположить не мог, что апатичный баварец знает столько слов.

Мама обоих поспешила успокоить:

– Василий Андреевич только на словах кровожаден, а на самом деле добрейшей души человек. Он если и накажет кого, так только за дело. А про тайгу он просто сгоряча брякнул: зачем вас туда везти, если здесь всё в разрухе. Там и без вас есть кому копать. Столько всякого народа, что закапывать замучаешься… – она замолчала, поняв, что сболтнула лишнего.

Кажется, немцы ничего не поняли, слава богу.

Она обругала себя за свой язык, иногда бесшабашной метлой расчищавший место впереди мыслей, и поспешила домой. Сковородка с двойным дном и высокими стенками, как у сотейника, больше напоминала таз для варки варенья и тянула по весу на приличный деревенский чугунок; она торжественно воссела на печном приступке, глухо гукнув о заслонку, приставленную к стене, и солидно замолчала. Такие громадины, подумала я, в ходу на горной родине Людвига: из неё можно сразу дюжину народа накормить.

Сковородка эта в моей памяти осталась свидетелем важной маминой службы. Не помню, куда она делась. Скорее всего, при переезде в бараки мама отдала её соседям, у которых из кухонной посуды вообще ничего не было.

Вскоре маме пришлось расстаться со своими немцами. Их сняли с места неожиданно, и между аккуратных двухэтажных домиков, построенных ими, сначала засновали маляры, печники и столяры, а потом в них шумно вселились первые жильцы. Мне было жалко, что немцев куда-то угнали, – в посёлке стало тише обычного, а дети, разъехавшиеся по деревням, всё не появлялись. Я и Юваль ждали сентябрь с тайной радостью: мама нам объявила, что нас берут в школу.


ХХХ


Нужно было выправлять метрики, украденные в саранском поезде, а для этого идти в клинский загс и предъявлять себя, так сказать, в натуре, – так у меня и у братца появилась возможность разглядеть Клин.

Городок оказался не такой уж деревней, какой он почудился мне в день прибытия из Москвы. Мы шли сначала по заросшей лопухами обочине шоссе, которое все называли Ленинградкой, а потом мимо довольно крепких и приятных двухэтажных особнячков на побелённом каменном цоколе; затем вышли мы на широкую улицу и сразу угадали, что это был главный клинский проспект. С обеих сторон почти вплотную прижимались к дороге кирпичные дома, по всей видимости, административного назначения, а жилых не было видно, – только иногда они угадывались в проулках, показывая тронутые временем бревенчатые стены и оконца в наличниках.

У перекрёстка в старом городе домов оказалось ещё больше. В левую сторону от него в линейку выстроились аптека, магазин какой-то или общежитие, почта. Почта с флигельками, увенчанными островерхими крышами, вкопалась почти по окна в холм, скатывавшийся к реке Сестре. Речушка текла в глубине обрыва, пенясь на камнях перед высоким мостом и притворяясь полноводной, – но после сникала и волоклась еле-еле.

Напротив почты к большой площади прилепились обрубленная взрывом пожарная каланча и приземистый городок-теремок из красного кирпича, с несколькими входами внутрь, очень затейливый: с крышами-кокошниками над рядами полукруглых окошек, широкими в первом ярусе и совсем крошечными наверху; верхние оконца выглядывали из толстых стен и словно подмигивали прохожим. Этот фигуристый весёлый городок прохожие, встреченные нами, назвали торговыми рядами и сказали, что в них есть магазины. Там было шаром покати, как, впрочем, и во всём городе, который здорово тряхнуло в самом начале войны.

В конце площади возвышался жуткого вида каменный исполин без крыши, стращая проходящих пустыми оконными глазницами, а позади него торчал гладкий штык колокольни. Левее начиналась ещё какая-то улица, застроенная очень плотно, – её мы не рассмотрели.

Весь город, вернее, старую его часть, окружённую почти деревенскими слободами, мы обошли за полчаса. Ничего выдающегося в нём не было, разве что торговые ряды скрадывали общее впечатление развала и бедности, – даже наш посёлок на отшибе был веселее и опрятнее.


ХХХ


В июле поселковые ходоки стали продавать чернику, росшую на торфяных болотах глубоко в лесу. Мы ходили и облизывались на иссиня-чёрную крупную ягоду и однажды, поддавшись на уговоры знакомого мальчишки, сунулись на болота. Еле оттуда ноги унесли: сначала по незнанию заблудились, а потом наткнулись на змеиное логово. Слава богу, что гадюка, едва ощутив наше приближение, уползла восвояси.

В конце августа стало всем немного легче. Можно уже было рвать яблоки, сливу и тёрн: этого добра даже в лесу оказалось немало, и мы, сбившись в ватагу из семи ребят и девчонок, каждое утро выходили на промысел, обходя стороной те места, где видели воронки и завалы бурелома. Сосед наш Игорь клятвенно уверил всю компанию, что опасен только дальний лес и несколько мест у Нахаловки, где действительно случались подрывы. Вскоре, однако, я убедилась, что нельзя было верить ни единому слову этой балаболки; всё он врал и ничего не знал, а мы и поверили ему, как дурачки деревенские.

Пошёл один поселковый старик с внуком и внучкой собирать дикую сливу – огородик его был в Нахаловке – и по дороге забрёл зачем-то в лес. Вместо опят они наткнулись на мины; деда и внука разорвало и раскидало кусками по кустам и мшистым кочкам, а внучке оторвало руку по локоть и всю её здорово посекло осколками, но она хотя бы жива осталась. Было и до этого случая ещё несколько смертей и увечий, о которых долго говорили в посёлке. Лишь два года спустя, когда стали строить военный городок и расчищать жидкий осинник под взлётное поле, сапёры прочесали лес, нашпигованный неразорвавшимся немецким или, скорее всего, партизанским добром.

Эта история напугала нас до трясучки в коленях. Юваль, кажется, испугался больше всех и на очередное предложение безмозглого соседа отвесил ему такую знатную плюху, что тот мешком осел на землю и заревел белугой, растопырив ноги и утирая кулаками слёзы. Так ему и надо, идиоту.

Ещё и от мамы нам досталось. Она узнала о смертельном взрыве раньше нас – от соседа, которому убитая семья приходилась дальней роднёй. Вечером дядя Иван пришёл к ней пьяный и в слезах, всё рассказал, причитая, что теперь девчонка-то на всю жизнь пропащая калека, а он горю не помощник – сам еле ноги таскает. «А ты что это хоронишь её заживо? – спросила мама строго и укоризненно закачала головой. – Ты знаешь, сколько я таких калек, ещё и похуже, видела в эвакуации и в поездах? Хватит мне жаловаться на жизнь, она только начинается у всех, кто жив остался. Родные, кроме тебя, у неё остались?» – «Да остались, семья жива – родители её и сестра. Вот война проклятая, подползла гадюкой и ужалила!»

В тот день мы, чумазые и насквозь пропахшие костром, пришли домой поздно, потому что задержались в парке. Ребята притащили туда яблоки, картошку с родительских делянок, по дороге насобирали ещё и сыроежек, росших прямо у клуба, и устроили пир горой. Мы и домой принесли не съеденные в парке дары; мама, увидев в руках у нас почти чёрные, сморщившиеся от жара грибные шляпки, молча отходила нас плетёной мухобойкой по заднему месту и ещё по чему придётся.

Потом она шипела по-польски и лаяла на идиш, разразилась несколькими полесскими крепкими выражениями, после чего частично перешла на русский, сильно от гнева перекошенный акцентом:

– Хотите быть мёртвыми, пся крев, шмойлы! Не прятаться мне за двер!

Странно – дядя Ефим говорил по-русски почти чисто, и никакая «двер» в его речи никогда не проскальзывала, а мама от твёрдого, почти рычащего в окончаниях «р» избавиться не могла.

Когда мы поняли, в чём провинились, то обида сразу испарилась, освободив место злости. Мы злились на войну, на немцев, на Игорька этого, на голодуху, сподвигшую нас искать пропитание где придётся, – на всё подряд. То ли дело было на Ольхоне. И зачем мама оттуда уехала и нас потащила в этот голодный край, где крапива и лопухи были за счастье, а тощие окуньки и щурята, которых иногда удавалось нам вылавливать из Сестры-вонючки и которые сами пахли гнилой тиной, выдавали лишь блеклый бульон без жиринки и только обещали сытость, а на поверку безбожно обманывали!

В сентябре пришли из Могилёва наши метрики. Удивительно, как быстро они пришли. Мы прочитали их – они написаны были на белорусском – и весь вечер смеялись.

Наш Юваль превратился в Евеля, и отец стал Моисеем Евельевичем, а маму повысили до Розалии. Только меня не тронули и оставили всё как есть.

– Юваль, ты у нас в колхозе теперь главный гусь! – дразнила я братца.

Он на самом деле зашипел как гусь, прочтя свою метрику.

Мама удивилась, конечно, что стала Розалией, но не придала этому никакого значения. В Пскове у нас была соседка, которую все звали Дуней, и вдруг она стала Аделаидой – по паспорту, который выправила в городе, как только удалось ей правдами и неправдами уволиться из колхоза.

Посёлок стал шумным и гудел каждый вечер допоздна, – это в две новые трёхэтажки по соседству с нашим домом впустили жильцов. Они перебрались туда из бараков, а некоторые из городских коммуналок, заполненных людским морем до предела. Среди них не было коренных клинчан, и приехали они кто откуда и по всякого рода причинам: из эвакуации, демобилизованные, по найму, по доброте душевной дальней родни, пожелавшей выдрать близких из голодных деревень. У всех была почти одинаковая судьба, все были опалены беспощадной войной и надеялись, что будущее окажет милость и не оставит их на этом свете бесприютными, не погонит иссохшим перекати-поле по выжженной земле. Всем сейчас нужны были кров и надежда.


Золотая юная пора


Земля всё ещё грезила недавним зноем: она была тепла и по утрам сладким паром пронизывала воздух, который и без него до краёв был полон разными запахами, особенно ароматом осенних цветов. За школьным палисадником ухаживали дворничиха и несколько учителей. Последние пользовались особым доверием Павла Гавриловича, завхоза нашего, седого всклокоченного старика с неуживчивым характером, на всех, в особенности на мальчишек-подростков, смотревшего с подозрением и по любому пустяковому поводу поднимавшего шум в учительской.

Красть в его владениях было совсем нечего, но он всё равно брюзжал и скрипел простуженным голосом, как старая телега, и за неимением двуногих воров, которых можно было взять за шкирку и приволочь к директору на расправу, накидывался на котов, залезавших в палисадник. Один вид этих васек и мурок настраивал его на боевой лад, и он яростно колотил по низкому забору, чтобы согнать наглых тварей с клумб; иногда ему удавалось поймать какого-нибудь зазевавшегося кота, и тот, извиваясь в ужасе в крючковатых цепких пальцах Павла Гавриловича, орал благим матом, царапался и взвывал безнадёжно, не зная, что задумал этот сморщенный гном с жёлтым лицом и повадками вороны. Павел Гаврилович со злостью швырял кота на дорогу и шёл пить чай в свою каморку, а мы откуда-нибудь из засады, насмеявшись до боли в животах, строили ему рожи и раздумывали, как бы так насолить котоненавистнику, чтобы нас никто не заподозрил в хулиганстве. Планов было громадьё, но обычно дело не шло дальше дверных ручек, измазанных солидолом, и репейника, накиданного на половую тряпку перед каморкой. Старый подозревал, видимо, что школяры не прочь какую-нибудь пакость ему устроить, и всегда держал свою комнатёнку запертой.