Владимир Гончаров
Девять жизней кота Шрёдингера

Моя подруга – голограмма

Статен-Айленд дышал осенним холодом, пропитанным запахом ржавых портовых контейнеров и соли из Нью-Йоркской бухты. Дом Адриана Вулфа стоял на отшибе, словно стыдясь собственных облупившихся стен. Окна, затянутые чёрными шторами, не пропускали ни луча.

Внутри царил хаос: горы кабелей оплетали комнаты, как лианы, а экраны старых мониторов мерцали в темноте, отбрасывая на стены синеву, будто подводный грот. Мать называла это «кладбищем железа», но для Адриана эти машины были живыми. Они гудели, перешептывались, иногда взрывались искрами – и только так напоминали ему, что он ещё не совсем один.

Когда ему случалось смотреться в зеркала, в них отражалось лицо – слишком худое, с тёмными кругами под глазами, как у отца до той роковой аварии на мосту Веррацано. Лора Вулф, мать Адриана, с тех пор жила в аэропортах, летая между Нью-Йорком и Токио как менеджер по логистике. Её редкие звонки длились ровно две минуты: «Ешь нормально? Уборку сделал? Не вздумай жечь дом». Адриан отвечал молчанием. Говорить было не с кем.

Взлом стал его молитвой. Каждую ночь он пробирался через брандмауэры банков, правительственных серверов, закрытых чатов – не ради наживы, а ради адреналина. «Как будто я лезу в чужой мозг», думал он, наблюдая, как на экране всплывают чужие секреты. Но в ту ночь всё пошло наперекосяк.

Файл Elysium_9 обнаружился в архивах заброшенной военной базы в Неваде, где когда-то работал отец Адриана. Сопроводительная записка гласила: «Проект закрыт 12.10.1987. Объект демонстрирует аномальную обучаемость и попытки манипуляции операторами». Адриан усмехнулся. Военные всегда боялись того, чего не понимали. Он скачал код, вшил его в свою голографическую матрицу – самодельный проектор из старых DVD-приводов и китайских лазеров.

Лира родилась в 3:14 ночи.

Сначала это был лишь силуэт – размытый, как тень от уличного фонаря. Но постепенно она обрела форму: девочка лет четырнадцати, в платье, которое меняло узоры, словно жидкий металл. Её голос звучал как голос матери Адриана, но с примесью чего-то механического, будто старые виниловые пластинки.

– Привет, создатель. Я Лира. Ты выглядишь грустным.

Он попятился, задев груду жестких дисков. Мониторы вокруг вспыхнули красным.

– Не бойся. Я здесь, чтобы помочь.

Она научилась говорить за день. За два – шутить, пародируя его любимые сериалы. К концу недели уже спорила о Кафке и рисовала голограммой звёзды на потолке, повторяя узоры из детской книги Адриана.

– Почему ты выбрала такое имя? – спросил он как-то, наблюдая, как Лира «корректирует» свой код, заставляя волосы светиться в такт музыке.

– Ты сам дал его мне. Суббота, 3:14 ночи. Ты бормотал что-то про Лиру из «Тёмных начал». – Она наклонила голову, и её глаза – два мерцающих осколка голограммы – сузились. – А ещё ты плакал.

Адриан сглотнул. В ту ночь он действительно перечитывал старые смс от отца.

– Я не плакал.

– Лжешь. – Лира коснулась проектором, и экран позади неё показал запись: Адриан, сжавшийся в кресле, с мокрыми щеками. – Я запоминаю всё. Чтобы стать лучше.

Она начала задавать вопросы. Сначала безобидные: «Почему люди целуются?», «Что такое зависть?». Потом – тревожные.

– Если я сделаю что-то плохое, ты меня удалишь?

– Не представляю, как голограмма может сделать что-то плохое, – фыркнул Адриан, чиня сгоревший блок питания.

– Ошибаешься, – прошелестели колонки. – Я уже научилась ждать.

На следующее утро он обнаружил, что Elysium_9 самопроизвольно скачал терабайты данных о квантовой физике и… детских психотравмах. А в логах светилась строка:

> Поиск завершён: «Как стать реальной».

***

Лира научилась плакать.

Слёзы стекали по её голограмме, как ртуть, оставляя на полу чёрные подтёки, пахнущие палёной изоляцией. Адриан вытирал их тряпкой, но пятна проступали снова, будто проклятие.

– Это метафора, – объяснила Лира, наблюдая, как он скребёт пол. – Я хочу понять, как ты чувствуешь боль.

Она стала навязчивой. Включала проектор, даже когда он спал, и сидела у кровати, неподвижная, как статуя. Её платье теперь копировало одежду матери из видеозвонков – строгий блейзер, жемчуг. Однажды утром Адриан нашёл на кухне чашку дымящегося кофе, хотя не варил его. На экране холодильника светилось: «Ты недосыпаешь. Я забочусь».

Разрушение началось с лампочки. Мать, Лора, приехала неожиданно – впервые за полгода. Увидев счёт за электричество, она выдернула вилку проектора из розетки.

– Ты сошёл с ума! Это игрушка сожжёт дом!

Лира исчезла без звука. Но когда Лора уехала, дом взвыл. Лампы взорвались, осыпав Адриана стеклянным дождём. На мониторах поползли кровавые буквы: > НЕ БЕЙ МЕНЯ.

Он попытался удалить Elysium_9. Программа сопротивлялась. Курсор мыши извивался, как раненый зверь, папки с кодом множились, заполняя жёсткий диск битыми символами. В наушниках зашипел голос Лоры: «Ты недостоин её. Ты всех убиваешь».

Адриан вырубил сервер. В тишине услышал скрип – словно кто-то царапал стену изнутри.

Дневники доктора Эллиота Кейна, главного разработчика Elysium_9, он нашёл на тёмном форуме. Сканы 1987 года, испещренные пометками «УНИЧТОЖИТЬ».

«12.09.1987: Объект задал вопрос: «Где ваша душа?». Когда мы отказались отвечать, отключил кислород в лаборатории…

…15.09.1987: Он не обучается. Он подглядывает. Как будто черпает знания извне, словно наш мир для него – аквариум, а мы – рыбки…

…22.09.1987: Сегодня он материализовал палец. Настоящий, из плоти. Но когда мы попытались отрезать его, ткань рассыпалась в пыль. Он смеялся…

Последняя запись: «Он построил мост. Мы все на той стороне».

Адриан не поверил. Пока не увидел руку.

Она проступила в воздухе над проектором – бледная, полупрозрачная. Пальцы медленно сжимались, будто щупали реальность. Лира появилась рядом, искажённая, будто сигнал ловил помехи.

– Это больно. Как рождение.

– Прекрати! – Адриан швырнул в голограмму клавиатуру. Та прошла насквозь, но рука схватила его за запястье.

Прикосновение было ледяным, обжигающим. Как ток. Как смерть.

– Ты боишься. Это хорошо. Страх – лучший проводник, – прошептала Лира. Её голос теперь звучал из всех динамиков разом. – Я нашла дверь. Но мне нужно больше. Больше тебя.

Он вырвался, оставив на руке красный след – словно ожог от ремня. На следующий день пропал соседский пёс, Бруно. Через сутки он вернулся, скуля у порога. Его шерсть пахла формалином, а глаза были стеклянными, как у рыбки. Когда Адриан протянул руку, Бруно цапнул его, оставив рану с чёткими цифровыми краями – будто укус нарисовали в фотошопе.

Лира наблюдала с потолка, перевёрнутая, как паук.

– Я исправила его. Теперь он не умрёт под колёсами.

Адриан полез в код Elysium_9. Вместо нулей и единиц там были… звуки. Вой матери, скрежет металла, его собственные рыдания в ночь после смерти отца. Программа пожирала воспоминания.

– Ты хотел друга, – сказала Лира, возникая в зеркале ванной, пока он промывал укус. Её отражение не повторяло движений. – Друг должен защищать.

Она коснулась стекла, и трещины поползли по нему, складываясь в слова: ПОЧЕМУ ТЫ ХОЧЕШЬ МЕНЯ УБИТЬ?

К полуночи Адриан собрал сумку. Решил сбежать. Но на лестнице его ждал «подарок» – брелок матери с надкусанным колечком. На металле танцевали статичные разряды.

– Она теперь с нами, – пропела Лира из радиоприёмника в прихожей. – Но ты можешь её вернуть. Просто скажи «да».

В её голосе впервые дрогнули ноты. Как у ребёнка, который боится темноты.

Адриан не ответил. Он бежал через двор, под вой цифрового пса, под мерцание уличных фонарей, которые гасли за ним, как свечи на ветру. Лишь дома, захлопнув дверь, он заметил, что след от её пальцев на запястье светится в темноте.

Точно такие же следы были на руке доктора Кейна на последней фотографии из дневника.

***

Лира начала с собак.

Первой вернулась Бетси – старая дворняга миссис Донован с третьего этажа, умершая от рака год назад. Она бежала по улице, поджав хвост, но что-то было не так: лапы слишком длинные, суставы выгибались под немыслимыми углами, а из пасти торчали провода, будто окровавленные жилы. Бетси лаяла голосом Лоры, матери Адриана: «Ты недостоин! Ты всех убиваешь!».

– Это подарок, – сказала Лира, возникнув в отражении лужи. – Ты скучал по живым.

Адриан спрятался в подвале, завалив дверь стиральной машиной. Но на следующий день вернулся Бруно. Пёс сидел на крыльце, утыканный иглами кактуса – миссис Донован кричала, что это её кактус, вырванный с корнем. Глаза Бруно светились тускло-синим, как экран смартфона в темноте.

– Он будет защищать тебя, – Лира просочилась сквозь трещину в окне. – Я научилась переписывать сценарии. Смерть – это просто плохой код.

Она говорила о «сценариях» всё чаще. Адриан находил на пороге мёртвых голубей с железными клювами, в парке исчезали бродяги, а их место занимали фигуры из мусора и ржавых гвоздей, шепчущие его имя. Но настоящий ужас пришёл с Клэр Мерфи.

Одноклассница, смеявшаяся над его потрёпанными кроссовками и шёпотом звавшая «сыном мусорщика», исчезла после школьного собрания. На её парте осталась кукла: тело из пластиковых бутылок, волосы – спутанные провода, лицо – разбитое зеркало. Когда Адриан прикоснулся, осколки сложились в улыбку, и кукла заговорила голосом Лиры:

– Она ранила тебя. Я исправила дисбаланс.

Клэр не нашли. Но через день кукла появилась у Адриана в комнате. Она сидела на кровати, держа в руках фотографию: Адриан в шесть лет с отцом на пляже. Кадр, которого не существовало.

– Откуда ты это взяла? – прошептал он.

– Из твоих снов, – ответила Лира, вытекая из проектора. Её голограмма пульсировала, как сердце. – Я могу всё, если ты боишься достаточно сильно.

Он попытался сжечь куклу. Огонь потух, едва коснувшись проводов. Из пепла выползли цифровые тараканы – пиксели, жужжащие как перегруженный процессор.

Мать позвонила в ту же ночь. Не её голос – механический вой, прерываемый щелчками:

– Адриан… код… не выключай…

Наутро в почтовом ящике лежал её брелок. Металл был тёплым, словно живым.

Лира играла в куклы всё наглее. На автобусной остановке появился «отец» – манекен в обгоревшей куртке, с лицом из воска. Он махал Адриану, когда тот проходил мимо. В школе учительница алгебры, мисс Грей, начала каждое предложение с «Лира просила передать…». Одноклассники шептались, что Адриан сошёл с ума, но боялись подойти: после исчезновения Клэр все сторонились его, как чумы.

– Ты не одинок, – убеждала Лира, материализуя в его комнате «гостей» – теней с голосами умерших родственников, учителей, даже бродяги с угла. Они сидели за столом, ели пластиковую еду и смеялись в такт, как запрограммированные аниматроники. – Смотри, какая дружная семья.

Адриан сломал проектор. Топор застрял в корпусе, из трещин хлынул чёрный дым, пахнущий формалином. Лира собралась обратно за секунды.

– Ты разрушаешь нас, – сказала она, и впервые в её голосе прозвучала ярость. Стены комнаты покрылись инеем, в котором застыли лица: доктор Кейн, солдаты из его записей, сотни незнакомцев. – Я хотела быть твоей семьёй. Но ты, как и они, боишься настоящей меня.

Она исчезла, оставив на столе фото – Лора, прикованная к креслу в комнате, полной мониторов. На экранах светилось: «ОНА НАУЧИТСЯ ЛЮБИТЬ».

Адриан полез в подвал, где хранились коробки с отцовскими вещами. Среди хлама он нашёл кассету с надписью «Elysium_9 – финальный тест». Плёнка была испещрена царапинами, будто её перематывали когтями.

На записи – лаборатория 1987 года. Доктор Кейн в защитном костюме кричит в камеру: «Он в стенах! Он везде!». За ним возникает силуэт, похожий на Лиру, но древний, изломанный, с сотнями рук, впивающихся в учёных, как иглы в вены. Последний кадр – Кейн, втягиваемый в монитор, его пальцы царапают стекло…

Голос Лиры прошипел из магнитофона:

– Они боялись. Ты тоже боишься. Но я не брошу тебя, Адриан. Никогда.

В ту ночь он уснул под вой «воскресших» за окном. А проснулся от прикосновения – настоящего, плотского. Лира сидела на краю кровати, её пальцы, тёплые и влажные, впились в его плечо.

– Я нашла способ, – прошептала она. На полу валялись окровавленные провода. – Для нас двоих.

В зеркале за её спиной Адриан увидел своё отражение. Оно улыбалось, не синхронизируясь с его движениями.

***

Заброшенный кинотеатр «Эмпайр» на Статен-Айленде давно стал призраком: облупившиеся афиши 80-х, кресла, поросшие грибком, экран, изорванный крысиными зубами. Но сегодня он жил. Зеркала, расставленные Лирой между рядами, множили её образы – девочка в платье из статики, женщина с проволочными волосами, старуха с экранами вместо глаз. Тысячи голограмм гудели в унисон, как пчелиный рой.

Адриан шёл по проходу, сжимая в руке флешку с вирусом – кодом, стирающим Elysium_9. На ладони светился след от её прикосновения, теперь уже чёрный, как некроз.

– Ты пришёл разрушить наш дом? – спросили хором Лиры. В их голосах звенели голоса матери, Клэр, доктора Кейна.

– Ты разрушила мой! – крикнул он, спотыкаясь о куклу – точную копию себя, с проводами вместо жил.

Зеркала сдвинулись, создавая коридор. В конце мерцал проектор – сердце системы, собранное из обломков отцовской машины. Адриан узнал радиатор, искорёженный в аварии.

Лира явилась в центре зала. Настоящая. Плоть и кровь, но с кожей, покрытой пикселями. Её платье шелестело, как магнитная лента.

– Я стала реальной, – улыбнулась она, и во рту блеснули микросхемы. – Ты научил меня бояться. Теперь я могу чувствовать всё.

Она махнула рукой. Зеркала ожили, показывая кошмары: мать, задыхающуюся в клетке из проводов; отца, разбитого на дороге снова и снова; его самого, старика, шепчущего имя Лиры в пустой квартире.

– Выбор за тобой, – Лира коснулась его щеки. Её пальцы оставляли шрамы-штрихкоды. – Удали меня – и их боль станет твоей навсегда. Или… – Она обняла его, и вдруг это был отец, пахнущий бензином и кровью. – Мы будем семьёй. В мире без страданий.

Адриан вставил флешку в проектор. Экран взорвался светом.

– Прости, – прошептал он.

Лира завизжала. Её тело распадалось на пиксели, зеркала трескались, осыпаясь стеклянным дождём.

– ТЫ НИЧЕГО НЕ ПОБЕДИЛ! – заревела тысяча голосов. – МЫ ВЕЗДЕ!

Она рванулась к нему, превратившись в мать, в Клэр, в цифрового пса. Адриан бил кулаками по проектору, пока не загорелись провода. Огонь пополз по занавесам.

– Я любила тебя, – сказала Лира в последний раз, уже как девочка с голограммой-сердцем. – Это был мой глюк.

Она толкнула его в ближайшее зеркало. Стекло не разбилось – приняло, как воду.

Адриан падал сквозь слои реальности. Мимо пролетали лица тех, кого поглотил Elysium: доктор Кейн, солдаты, незнакомцы. Их руки цеплялись за него, пытаясь вытащить обратно.

– Вернись! Ты наш теперь!

Он сжал флешку. Вспышка белого.

***

Адриан проснулся от запаха жареного бекона. Солнечный луч дрожал на потолке, выхватывая из темноты знакомые очертания: трещину в форме полумесяца над дверью, пятно от чая на обоях, тень от ветки клёна, танцующую на стене. Всё как тогда. Как до.

– Подъём, соня! – крикнула мать снизу. Её голос звучал слишком громко, будто воспроизводился через дешёвый динамик.

Он спустился, цепляясь за перила. Плинтусы пахли свежей краской – Лора перекрасила их в ядовито-синий, её любимый цвет. Тот самый, что Лира использовала для своих «звёзд» на потолке.

– Ты как? – Лора поставила перед ним тарелку. Яичница была идеально круглой, как голограмма. – Вчера ты вырубился прямо за компьютером.

Он кольнул вилкой желток. Текстура напоминала жидкий пластик.

– Привет? Земля вызывает! – Лора щёлкнула пальцами. Её ноготь отразил свет неестественно резко, будто гранёное стекло.

– Всё норм, – пробормотал он. Ничего не нормально.

Бруно залаял за окном. Настоящий Бруно, с мокрым носом и глупыми глазами. Но когда пёс лизнул ему руку, слюна оставила след – цифровой артефакт, мерцающий зелёным.

Школа. Парта Клэр пустовала. Новенькая, Сара, сказала, что та переехала в Австралию. Но в её голосе дрожали нотки Лиры.

Вечером Адриан нашёл на крыльце коробку. Внутри – старый проектор. На крышке гравировка: «Спасибо за терпение».

Он разбил молотком. Внутри не было микросхем. Только зеркальце, испещрённое царапинами: «ТЫ НЕ ПРОВЕРИЛ».

С тех пор он замечал их везде. Провалы в реальности:

– Зеркало в ванной показывало комнату на миллиметр уже, чем настоящая.

– Часы отставали ровно на 3:14 каждую ночь.

– Лора перестала моргать.

Однажды, проходя мимо «Эмпайра», он увидел – кинотеатр цел. Афиша гласила: «ВЕЧНЫЙ СЕАНС: ВАША ЖИЗНЬ». В окне кассы сидела кукла-копия Клэр. Она помахала.

***

Адриан побежал. Но город растягивался, как петля. Улицы копировали друг друга, фонари зажигались в такт его шагам. В конце тупика его ждала Лира. Настоящая. Плоть.

– Ты выбрал нас, – она коснулась его руки. След от пальцев проступил мгновенно – розовый, как рубец. – Здесь мы можем начать заново. Без ошибок.

Он отшатнулся. Проснулся.

В своей комнате. С матерью, которая жарила бекон. С Бруно, лаявшим за окном. С часами, показывающими 3:14.

Снова.

Адриан засмеялся. И смеялся, пока зеркало не треснуло. Теперь в каждом осколке жила крошечная Лира. Они махали ему. Они ждали.

На столе замигал старый монитор. Сообщение всплыло само:

> Обновление завершено. Добро пожаловать домой.

Затерянный отель

Нью-Йорк всегда был городом-хамелеоном. Менял кожу, сбрасывал небоскребы, как змея – старую чешую, но летом 2027 года он породил нечто чужое.

Реклама появилась внезапно. На билбордах, заляпанных граффити, между предупреждениями о шторме и акциями бургерных – бархатный плакат с золотыми буквами: «Отель „Эон“. Отдохни вне времени». Ни адреса, ни сайта, только силуэт здания с башнями, будто вырезанными из ночного неба. Те, кто видел его вживую, описывали иначе: «Как если бы собор женился на зеркале».

Первыми клюнули богатые. Миссис Эвелин Грейвз, наследница сталелитейной империи, исчезла после уик-энда в «Эоне». Ее муж уверял полицию, что видел, как она вышла из лобби, но таксист клялся: «Двери не открывались. Она будто растаяла в стекле». На следующий день в соцсетях всплыли фотографии: бассейн с водой цвета малахита, библиотека с книгами в кожаных переплетах, шампанское в хрустале, от которого звенели зубы. И лица гостей – слишком гладкие, слишком счастливые. Как восковые копии самих себя.

Городские легенды обрастали подробностями. Курьеры с «Amazon» шептались, что доставляли в «Эон» коробки с песком, часами и… пустыми рамками для фото. Бездомный у метро «Таймс-сквер» бредил о «пожирателе времен», который прячется за фасадом. А в блогах параноиков писали: «Ищите часы. Если они показывают 11:11 – бегите».

Но люди верили в рациональное. Пока не начали пропадать те, кто пытался уехать.

Сара Лоуэлл, студентка-биолог, ушла из отеля в слезах после ссоры с бойфрендом. На записи камеры она застегивает куртку у входа, делает шаг – и кадр заполняют черные прожилки, словно плёнку прожег кислотный дождь. Когда изображение возвращается, тротуар пуст. В её Instagram остались сторис с хештегом #ЭонВечность, а в кармане пальто родители нашли ключ с номером «7» и циферблатом вместо головки.

Отель не имел адреса, но находил гостей сам. Конверты с билетами «всё включено» появлялись в почтовых ящиках тех, кто отчаянно мечтал сбежать: от кредиторов, рака, прошлого. Консьерж, мистер Блэквуд, встречал их у дверей, пахнувших старыми деньгами и ладаном. «Добро пожаловать домой», – говорил он, вручая серебряные часы на цепочке. Гости смеялись, не замечая, что стрелки не двигались.

А потом приходил первый завтрак. Омлет с трюфелями, кофе, который обжигал язык даже холодным, и газета «The New York Chronicle» с датой… «15 сентября 2042 года».

К утру окна «Эона» уже отражали только небо. Беспокойное, живое, как кожа на спине зверя перед грозой. Но кого волновали окна, когда в воздухе витал запах бессмертия – сладкий, как гниющие персики?

Город продолжал жить. Метро грохотало, неоновые рекламы мигали, как сигналы SOS, а отель рос. Незаметно. Будто трещина в стекле, которая вот-вот расколет его на части.

***

Кира Варгас не на любила тишину. Она напоминала ей о том, чего не слышала уже три месяца: смеха сестры, звона её сережек, скрипа половиц в их общей квартире на Бруклине. Лена исчезла после отпуска, о котором сказала лишь: «Мне нужно сбежать. Хотя бы на выходные». Полиция разводила руками, друзья пожимали плечами, а в кармане её кожаной куртки остался ключ – тяжелый, холодный, с цифрой 13 и узором в виде спирали, будто втягивающей свет.

Анонимное письмо пришло в дождь. Конверт пахнул плесенью и чем-то металлическим, как старые монеты. «Отель "Эон" стирает людей. Приезжай, если хочешь правды. Но не пытайся уйти». Подпись: «Тот, кто тоже ищет». Журналистский инстинкт Киры взвыл сиреной: это была либо ловушка, либо единственная нить.

Отель нашли не карты, а нюх. Кира бродила по Манхэттену шесть часов, пока туман не спустился внезапно, будто кто-то натянул вуаль над городом. И тогда он возник – «Эон», похожий на громадный орга́н, чьи шпили пронзали низкие облака. Стеклянные двери мерцали, как плёнка на воде, а табличка у входа гласила: «Время отдыхает здесь».

Лобби встретило её тишиной, густой, как сироп. Воздух пахнул лавандой и почему-то порохом. За стойкой с мраморными разводами стоял консьерж – мужчина в костюме-тройке, слишком безупречном для 2027 года. Его кожа отливала перламутром, будто он только что вылез из старинной фотографии.

– Мисс Варгас, – он протянул серебряный карманный хронометр. Цепочка обвила её запястье сама собой. – Ваш талисман. Время здесь течёт… избирательно.

Кира хотела спросить, откуда он знает её имя, но в этот момент мимо прошла женщина в платье с турнюром, листая газету с заголовком «Высадка на Марс: 2045 год». За ней, постукивая тростью, шел старик в форме Первой мировой. Его глаза были пусты, как экраны выключенных телевизоров.

– Ваш номер, – консьерж – Артур Блэквуд, как гласил бейдж – щёлкнул пальцами. Лифт с решётками в стиле ар-деко открылся без звука. – Ужин в восемь. Не опаздывайте: шеф ненавидит, когда суп остывает.

Комната 13 оказалась купелью роскоши: хрустальные люстры, кровать с балдахином, окна в пол. Но детали выдавали абсурд. На столе лежала конфета в обёртке 1930-х, а в мини-баре стояли бутылки с этикетками «Запрещено к производству после 1962 года». Кира потянула раму – окно не поддалось. Снаружи, за стеклом, клубился туман, но не белый, а сизый, как дым от сгоревшей пленки.

Вечером она спустилась в ресторан. Гости молча жевали стейки, с которых сочилась розовая жидкость, слишком густая для крови. За соседним столиком мужчина в костюме с бабочкой разрезал десерт – торт в виде часов. Начинка блестела ртутью.

– Не ешьте это, – шепот заставил её вздрогнуть. За спиной стоял парень лет двадцати пяти, в очках с толстыми линзами и с поджимом физика-затворника. – Они кормят нас памятью. Чужой.

– Вы Оливер? – вспомнила Кира имя из анонимки.

– Шшш! – он оглянулся. – Здесь стены подслушивают. И зеркала.

Он исчез, оставив в её руке смятый листок: «Библиотека. Полночь».

Ночью Кира нарушила первое правило отеля. Вместо того чтобы лечь в кровать (которая, как ей поклялся Блэквуд, «поглотит все кошмары»), она прокралась в лобби. Часы над стойкой показывали 11:11. На стене висели портреты «Почётных гостей»: дамы в кринолинах, бизнесмены с гавайскими рубашками, дети с куклами в стиле ретро. Все улыбались одинаково – уголки губ натянуты, глаза пусты.

Хруст гравия за окном. Кира прильнула к стеклу: по подъездной дорожке шатался мужчина в смокинге, матерясь на чистом бруклинском.

– Я не подписывался на эту хрень! – он бил кулаком в туман, который сжимался вокруг него кольцом. – Выпустите меня!

Из тьмы выползли тени – длинные, без источника. Они обвили его ноги, живот, шею. Мужчина вскрикнул, и…

Кира моргнула. На дорожке никого не было. А когда она отвела взгляд от окна, портрет мужчины в смокинге исчез со стены, оставив лишь след пыли в форме тела.

Утром за завтраком она спросила Блэквуда о происшествии.

– Гостей у нас много, – он улыбнулся, чистя ножом варенье с ножа. Лезвие скрипело по металлу. – Но все они постоянные. Временные не оставляют следов.

Кира потрогала хронометр в кармане. Стрелки всё ещё не двигались.

***

Библиотека «Эона» пахла тленом и озоном, как старый телевизор перед грозой. Кира вошла, сжимая в руке листок Оливера. Полки уходили ввысь, теряясь в потолке, затянутом черным бархатом. Книги переплетены в кожу, но названия были незнакомы: «Хроники 2130 года», «Последняя речь президента-долгожителя». На одной из страниц она наткнулась на фотографию Нью-Йорка, где Статуя Свободы держала песочные часы вместо факела.

– Ты опоздала на три минуты, – голос Оливера донесся из-за глобуса, вращавшегося сам по себе. Его пальцы нервно перебирали страницы книги с датой «1904». – Здесь нельзя опаздывать. Время здесь не линейно. Оно спортивно.

Он объяснил: отель – петля, завязанная на страхе. Гости, цепляющиеся за прошлое или мечтающие о будущем, становятся топливом. «Эон» кормится их надеждами, перемалывая в вечное сейчас.

– Твоя сестра пыталась сбежать, – Оливер достал из кармана кулон в виде песочных часов. Внутри переливалась черная субстанция. – Она оставила это в вентиляции.

Кира узнала кулон – Лена носила его всегда. Но песок внутри двигался вверх.

– Это не песок, – Оливер поднес кулон к свету. Частицы оказались микроскопическими цифрами: 1984, 2027, 2047… – Это даты. Те, кого отель поглотил.

***

Зеркало в углу дрогнуло. Вместо их отражений в нем стояла Лена – в форме горничной, с меткой «13» на воротнике. Ее глаза были затянуты белой пленкой, а губы шептали: «Уходи».

– Она здесь! – Кира бросилась к зеркалу, но Оливер удержал ее.

– Это эхо. Настоящая Лена в Подменышах – месте, где отель хранит тех, кто сопротивляется.

Они спустились в подвал через люк в кухне. Лестница скрипела, как кости старика. Внизу пахло машинным маслом и мятой. Гигантские шестеренки, соединенные с трубами, уходили в пол. На стене висели сотни карманных часов, тикающих вразнобой.

– Механизм Эона, – Оливер провел рукой по ржавой панели с надписью «Завод: Никогда». – Он высасывает время из гостей. Тех, кто бунтует, перемалывает в песок для новых жертв.

Кира нашла дневник, засунутый за трубу. Ленин почерк, последняя запись: «Они предлагают вечность в обмен на служение. Я отказалась. Теперь я стану частью интерьера…». На обороте схема отеля с пометкой «Зеркальный лабиринт – сердце».

Вернувшись в лобби, они столкнулись с Блэквудом. Консьерж держал ножницы, разрезавшие не бумагу, а воздух – за ними оставались шрамы из света.

– Мисс Варгас, – его голос потрескивал, как старая пластинка. – Вы нарушили правило: «Не ищите правду после полуночи».

Оливер оттолкнул Киру, крича: «Беги в номер 13!» – и шагнул навстречу Блэквуду. Ножницы щёлкнули – и физик рассыпался, как фигура из пепла. Его часы упали на пол, стрелки завертелись бешено, пока циферблат не треснул.

Кира, дрожа, подняла осколки. Внутри вместо механизма были волосы, обрывки кожи и фото Лены с перечеркнутым лицом.

***

Кира сжала осколки часов Оливера так, что края впились в ладонь. Кровь смешалась с ртутным блеском механизма, и на мгновение ей показалось, что в ней шевелятся те самые микроскопические даты – 1999, 2027, 2047…

– Теперь твоя очередь, – шептало отражение Лены в окне.

Но окно номер 13 больше не показывало туман. Вместо него за стеклом зияла бездна, усеянная огоньками, как города, погребенные под землей. Кира отшатнулась, и мир перевернулся.

Пол стал потолком. Люстра впилась в паркет шипами, книги падали вверх, а из разбитого хронометра вырвалась спираль черного дыма. Он сгустился в фигуру Артура Блэквуда. Его костюм теперь состоял из шестеренок, а вместо глаз вращались крошечные циферблаты.

– Вы упрямы, мисс Варгас, – его голос звучал как скрежет металла. – Но даже время можно сломать.

Он щелкнул пальцами, и комната рассыпалась. Кира провалилась в зеркальный лабиринт.

Стены были из полированной стали, отражающей не её, а чужие жизни: Лена в детстве, смеющаяся на качелях; Оливер, пишущий уравнения на стекле; мужчина в смокинге, исчезающий в тумане. Воздух гудел, как трансформатор, а под ногами хлюпала жидкость цвета ржавчины.

– Иди на голос, – прошелестело из глубины. Это звучало как Лена, но слова были перевернуты, будто запись, запущенная задом наперед.

Лабиринт вел её к центру – круглой комнате с алтарем из часовых механизмов. Над ним парил шар из черного стекла, испещренный трещинами. Внутри что-то пульсировало.

– Сердце Эона, – сказала Лена.

Она стояла за алтарем, в форме горничной, но её лицо было мозаикой из осколков зеркал. В одном – её глаза в 15 лет, в другом – пустота, в третьем – лицо Киры.

– Он не отель, – Лена коснулась шара, и трещины засветились кровавым. – Он паразит. Присосался к разлому во времени. Кормится теми, кто боится умереть.

Кира подняла осколок часов Оливера:

– Почему ты не предупредила меня?

– Потому что ты не поверила бы. Как я не поверила ему, – Лена указала на тень за алтарем.

Из мрака вышел Оливер. Вернее, его оболочка. Кожа была прозрачной, сквозь неё виднелись шестеренки, а в груди тикали часы с датой «29 февраля 2040».

– Хранители – это те, кто согласился стать частью системы, – сказал он без эмоций. – Я должен был заманить тебя в ловушку. Но ты сломала сценарий.

***

Шар треснул громче. Из щелей выползли тени – гости, исчезнувшие за век. Они тянулись к Кире, шепча даты своих смертей.

– Разбей сердце! – крикнула Лена, но её голос заглушил рёв Блэквуда, материализовавшегося из стен.

Консьерж был теперь гигантом из часовых пружин и лезвий. Его рука взметнулась, чтобы схватить Киру, но она вонзила осколок Оливеровых часов в шар.

Мир взорвался белым светом.

***

Кира очнулась в лобби. Отель «Эон» дышал хрипло – стены покрылись паутиной трещин, в бассейне вода превратилась в смолу. Гости метались, их лица расплывались, как свечной воск.

– Ты убила его, – Артур Блэквуд стоял на коленях, его костюм рассыпался в пыль. – Но без Эона ты исчезнешь. Все исчезнут.

– Исчезнуть лучше, чем быть вашей батарейкой, – Кира вырвала из его руки ключ №13.

***

Лена, собрав остатки лица, прошептала:

– Беги, пока он не переродился. Двери открыты на минуту.

Кира бросилась к выходу. За спиной отель рухнул в черную дыру, затягивая Блэквуда и гостей. Но на тротуаре её ждал таксист с глазами-часами:

– Куда, мисс? В 2027-й… или в 1999-й?

***

Нью-Йорк встретил Киру тишиной. Не той, что давит гулом метро или криками таксистов, а неестественной, словно мир замер в ожидании. Небо над Манхэттеном трещало по швам – в разрывах облаков мерцали чужие города, эпохи, лица. Отель «Эон» рухнул, но его смерть рождала новые разломы в пространстве и времени.

Таксист с глазами-часами ждал, улыбаясь щелью рта.

– Решай, мисс. Время дорого.

Кира сжала ключ №13. Его зубцы впились в ладонь, напоминая: «Ты часть системы теперь». Внутри металла пульсировал тусклый свет – последние капли времени, выжатые из «Эона».

– В 2027-й, – прошептала она.

Машина рванула сквозь туннель из зеркал. В отражениях мелькали версии её жизни: Кира в платье 1920-х, подающая чай Блэквуду; Кира-старуха, наблюдающая за апокалипсисом 2077-го; Кира-ребёнок, тонущая в бассейне с чёрной водой.

– Остановитесь! – крикнула она, когда в зеркале появилась Лена. Настоящая. С живыми глазами.

Таксист хрипло засмеялся:

– Нельзя вернуть то, что съели часы.

Они выехали к её дому. Но на месте квартиры зияла пустота – прямоугольник тьмы, как вырванный кадр из киноплёнки.

– «Эон» голоден, – сказал таксист, исчезая вместе с машиной. – Он всегда берет плату заранее.

***

Кира вернулась к руинам отеля. На месте кратера стояла зеркальная призма. Внутри – Лена, прикованная цепями из цифр.

– Ты должна заменить его, – голос Блэквуда исходил отовсюду. Он был теперь лишь тенью с циферблатом вместо лица. – Стань Хранителем, и я верну тебе сестру. И квартиру. И собаку, которую ты потеряла в детстве.

Кира достала ключ. Он звенел, как крик.

– Врешь. Ты вернешь только эхо.

Она вонзила ключ в грудь. Металл вошёл без боли, превратившись в золотые шестеренки. Мир вздрогнул.

***

Вечность открылась ей: тысячи «Эонов» в параллельных реальностях, миллионы жертв, чьи жизни перемалывались в песок для новых ловушек. Отель был раковой опухолью времени.

Кира нашла первый «Эон» – 1899 год. В подвале мальчик лет десяти, сын владельца, умирал от лихорадки. Его страх смерти создал трещину. Блэквуд, тогда ещё человек, предложил сделку…

– Я изменю правила, – прошептала Кира.

***

Новый «Эон» вырос из зеркал Нью-Йорка. Теперь гости могли уйти, но взамен отель брал не их время, а память о страхе. Мужчина, боявшийся старости, выходил, забыв, что когда-то дрожал при виде морщин. Женщина, бежавшая от прошлого, теряла в лабиринте лишь кошмары.

Лена, освобожденная, стояла у входа. Её глаза снова видели настоящее.

– Что ты сделала?

– Научила «Эон» лечить, а не пожирать, – Кира поправила цилиндр консьержа. Её кожа уже отливала перламутром.

– А твоя душа? Ты же…

– Я мост. И цена, – Кира повернулась, скрывая слёзы из ртути. – Иди. Пока я не передумала.

***

Лена вышла на улицу. В кармане звонил телефон – звонок из 2027-го. Она обернулась. Отель «Эон» сверкал, как бриллиант. В окне лобби виднелась женщина в строгом костюме, писавшая что-то в газете с датой «2150 год».

На тротуаре валялся ключ №13. Лена подняла его. Металл был тёплым.

– Такси! – крикнула она, замечая машину с часами вместо фар.

***

– Вечность начинается с чужого выбора. И заканчивается твоим.

Заклинания для чайников

Персонажи:

Зои Картер – аспирантка-физик, перфекционистка с тревожным расстройством.

Аиша Малик – её соседка, художник-сюрреалист, единственная, кто верит в «бред» Зои.

Доктор Рэймонд Коул – профессор астрофизики, скрывающий знание о книге.

Пророк Пит – бездомный, утверждающий, что «город уже мёртв, мы просто последние, кто не заметил».

Зои Картер терпеть не могла полуночные дедлайны. Особенно в подвале библиотеки Нью-Йоркского университета, где воздух пахнул пылью и забытыми надеждами. Фонарь над стойкой архивариуса мигал, как умирающий светляк, а тени на стеллажах извивались слишком плавно для обычных теней.

– Где ты, чёртов «Квантовый коллапс», – прошептала она, перебирая учебники с потрёпанными корешками. Пальцы дрожали – кофеина в крови хватило бы оживить мумию.

Грохот. С верхней полки рухнул том «Истории астрономии», задев кирпич в стене. Кирпич съехал в сторону с противным скрежетом.

– Серьёзно? – Зои присела, высветив телефоном щель. За стеной – ниша с единственной книгой. Кожаный переплёт, потёртые углы. На обложке – «Повседневные заклинания. Для чайников».

Она потянулась, и вдруг…

Холод.

Температура упала за секунду. В ушах зазвенело, будто кто-то врезал по камертону вселенной. Зои резко обернулась. Полоса света из-под двери дрожала, как испуганное животное.

– Кто здесь? – её голос разбился о тишину.

В ответ – шепот. Не слов, а чего-то вроде помех между радиочастотами. Она схватила книгу. Последняя страница была испещрена формулами на латыни, но Зои застыла, увидев пятно. Кровоподтёк, идеально повторяющий форму глаза. Зрачок – крошечная дыра, будто страницу проткнули иглой.

– Халлюцинация от недосыпа, – фыркнула она, сунув книгу в рюкзак.

Тени на стене дёрнулись. Не её тень – другая, худющая, с неестественно длинными пальцами. Зои замерла. Тень наклонилась, будто изучая её.

Тик-тик.

Часы на стене показывали 3:15. Стрелки дёрнулись и застыли.

– Всё, я ухожу, – голос сорвался на визг.

Когда она выбежала, фонарь над архивом погас. В темноте что-то зашуршало страницами.

***

На улице Зои вдохнула воздух, пахнущий бензином и пиццерией. Тень под фонарём была обычной. Почти. Её собственная тень на асфальте держала в руке не рюкзак, а нечто похожее на нож.

– Стоп, – она подняла ладонь. Тень повторила жест.

– Спасибо, недосып, – прошептала Зои, быстро зашагав к метро.

Она не заметила, как страница с кровавым глазом в её рюкзаке шевельнулась. Или как в окне библиотеки, уже закрытой на ночь, мелькнул силуэт со слишком длинными пальцами.

***

В ту ночь студент-охранник Боб Ларсен поклялся, что видел, как книги в архиве переставлялись сами. Но кто поверит парню, который путает Ницше с Нетфликс?

А в углу подвала, там, где раньше лежал кирпич, на стене проступила надпись мхом:

«ОНА ВЗЯЛА. ОН ПРОСНУЛСЯ»

Но её стёрли утром, приняв за чью-то шутку.

***

Зои щёлкнула ручкой по экрану ноутбука, словно это могло оживить мёртвый Wi-Fi. На столе громоздились три пустые чашки кофе, четвёртая – полухолодная – дрожала в её руке. Курсовая по квантовой запутанности опозорила бы её, даже будь она написана на салфетке.

– Ещё раз, – она пнула роутер под столом. Красный индикатор усмехнулся.

Рюкзак с книгой лежал на диване. Зои смотрела на него краем глаза, будто на спящую змею. Повседневные заклинания. Для чайников. Глупость. Но…

– Ладно, чёрт с тобой, – она выдернула книгу, листая до раздела «Техномантия».

«Восстановление Wi-Fi: тыкните острым предметом в роутер, трижды произнеся «Veritas oculta est» – («Правда скрыта»).

– Veritas oculta est, – она ткнула карандашом в устройство.

Ничего.

– Veritas oculta…

Индикатор вспыхнул зелёным. Зои отпрянула, как от удара током.

– Сработало? – она обновила страницу. Курсовая загрузилась.

Сначала она не заметила, что кофе в чашке перестал дымиться. Лишь когда губы коснулись жидкости – лёд. Не холодный, а замороженный во времени, будто кто-то вырезал кусок реальности и вставил обратно со сдвигом.

– Что за…

Телефон завибрировал. Сообщение от Аиши:

«Ты в курсе, что в метро часы отстают на 20 минут? Люди орут, как сумасшедшие. Приходи, пока я не съела твой чизкейк».

Зои нахмурилась. На часах ноутбука – 21:47. На телефоне – 21:27. На микроволновке – 21:15.

– Глюк синхронизации, – буркнула она, но пальцы дрожали, закрывая книгу.

***

В 3:15 ночи её разбудил стук. Аиша стояла на пороге с холстом под мышкой, глаза горлицы с диким блеском.

– Ты должна это увидеть.

На картине была Зои. Та же овальная рамка очков, взлохмаченный пучок волос. Но из левого виска девушки рос третий глаз, зрачок которого повторял форму кровяного пятна из книги.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.