Владимир Каржавин
«Морской чёрт» выходит на берег

© Каржавин В.В., 2024

© ООО «Издательство «Вече», 2024

* * *

Пролог

1944 год, октябрь.

Кенигсберг, Восточная Пруссия

Ярко горел камин, но в просторном кабинете было прохладно. Гауляйтер Эрих Кох чинно восседал за огромным столом, строгим взглядом рассматривая вошедших офицеров и человека в штатском. Справа от Коха стоял его адъютант и телохранитель Берг, готовый в любую минуту прийти на помощь шефу. А причины были. И Кох, и Берг знали, что русские объявили охоту на гауляйтеров, и убийство Кубе в Белоруссии это доказало. Правда, Восточная Пруссия и Белоруссия это не одно и то же, но настороже надо быть, даже, если пришедшие посетители – люди проверенные.

А посетителей было трое. Один в черной морской форме, другой тоже в черной, но эсэсовской, и только третий в штатском. Тот, что в штатском, был заметнее старше двух других, тридцатилетних, выглядел усталым и озабоченным. Все трое, войдя в кабинет, представились, как и положено в этом случае.

– Слушаю вас, – негромко произнес Кох, давая понять, что аудиенция началась; то, о чем пойдет разговор, он знал, он читал их докладную записку.

И он не ошибся. Первым заговорил Эрвин Ран, гросс-капитан, бывалый подводник, отвечавший лично перед адмиралом Деницем за проведение испытаний.

– Господин гауляйтер, мы получили приказ об эвакуации, но мы не завершили испытания, – четким командирским голосом доложил Ран. – Прошло всего две недели с их начала.

– И сколько вам надо для завершения? – спросил Кох после небольшой паузы.

– Хотя бы столько же, те же самые две недели, – вступил в разговор человек в штатском; инженер-конструктор Альфред Лебер являлся одним из тех, кто создавал и недавно предложил усовершенствование конструкции объекта.

После сказанного усталость исчезла с лица Лебера, оно приобрело оттенок решительности. Видно было, что человек готов бороться за свое детище.

– Здесь, в условиях мелководья, особенно интересно, как поведет себя наш объект, – решительным тоном добавил он.

Лишь офицер-эсэсовец, отвечавший за секретность и безопасность испытаний, молчал, не решаясь возразить самому гауляйтеру.

Кох достал золоченый портсигар, вынул сигарету, закурил; аромат быстро распространился по кабинету:

– Я вас понимаю, господа. Но русские вплотную подошли к границам Восточной Пруссии, а их авиация, как и английская, регулярно делает налеты.

– Господин гауляйтер, наш объект относится к оружию возмездия! – недовольным голосом отозвался моряк. – Что мне прикажете доложить адмиралу?

Такая реплика не понравилась Коху. Он знал, что адмирал Дениц со своими подводными лодками пользуется особым расположением у фюрера. Портить отношения с Деницем Коху не хотелось. С другой стороны, Кох не терпел, когда ставились под сомнение его приказы. Но в данный момент он почувствовал, что стоявшие перед ним Ран и Лебер правы. И как бы в их поддержку, прозвучал голос молчавшего оберштурмбаннфюрера Ройтмана:

– Простите, господин гауляйтер, но испытуемый объект может послужить нам и сейчас.

Кох затянулся сигаретой:

– Поясните…

– Финляндия вышла из войны. 19 сентября в Москве подписано перемирие между финнами, русскими и англичанами. Это означает активизацию русского флота на Балтике. Поэтому…

– Знаю! – Кох едва не ударил кулаком по столу. – Знаю… Я никогда не доверял этим суоми. Их Маннергейм всю войну юлил, но так и не перекрыл железную дорогу из Мурманска на Москву.

Замолчали. Кох, докурив сигарету, спросил:

– У русских есть похожие объекты?

Гросс-капитан сразу же отреагировал, словно ждал:

– Нет, даже близко нет!

– А у кого есть?

Державший в руке портфель инженер Лебер подошел к столу, Раскрыл портфель и разложил на столе у гауляйтера несколько фотоснимков, рисунков и чертежей.

– Вот это британская… это японская… это наша германская, а вот это испытуемый объект.

– И что в нем нового?

Лебер стал увлеченно рассказывать, пояснять, а Кох, склонившись, внимательно разглядывал иллюстрации; потом выпрямился, посмотрел на гросс-капитана:

– Что, и у японцев тоже?

Обветренное лицо и командирский голос моряка внушали доверие:

– Господин гауляйтер, те, кто считают, что японцы умеют только махать самурайскими мечами, глубоко ошибаются. У японцев отличный флот! Это они доказали еще в начале века русским, а три года назад американцам. Для сравнения, на Перл-Харбор у японцев шли десять авианосцев, у нас же, у Германии, нет ни одного. Как, впрочем, и у русских.

Кох вышел из-за стола, в раздумье прошелся по кабинету:

– Хорошо. Разрешаю вам остаться еще на две недели. Только на две, не больше. В скольких экземплярах вы делаете отчет об испытаниях?

– Как всегда, в одном, учитывая секретность.

– Сделайте в двух. Второй экземпляр мне. В общем, жду от вас полный отчет об испытаниях. – Кох подошел к столу, еще раз глянул на фото, рисунки и чертежи, спросил: – Я так и не услышал, как называется ваш объект?

– «Морской чёрт», – ответил инженер Лебер, складывая все обратно в портфель.

Глава 1. Незваный гость и незваная гостья

1965 год, Калининград, 20 июня

Теплый воскресный день клонился к вечеру. Удобно устроившись в кресле, Василий Дронов смотрел телевизор. Телевизор был его главным увлечением и приобрел особую значимость после того, как Василий изобрел к нему специальную приставку и антенну, что позволило ловить передачи из Польши и ГДР. Другим увлечением Василия было море. Родился он в сухопутном Витебске, служил вблизи тоже сухопутного Челябинска связистом. Потом война… о ней вспоминать не хочется. Сейчас, спустя 20 лет после ее окончания, Балтика стала ему родной. Регулярно, до глубокой осени, он купался в прохладной, а иногда и в холодной морской воде. Благо, от его двухэтажного дома на 12 семей, каких немало понастроили после войны, было меньше часа езды до берега. Первое время Василий поругивал мелководье – Балтика это не Черное море, на котором он однажды побывал. Потом к Балтике привык. Вот и сегодня, искупавшись в июньской, пока еще обжигающей тело воде, Василий сидел в кресле напротив телевизора, пил согревающий чай и любовался танцующими красотками из воскресной развлекательной передачи польского телевидения.

Неожиданный звонок отвлек его от экрана. Василий поднялся, подошел к двери, приоткрыл. Передним стоял одетый по-летнему мужчина в светлом костюме и такого же цвета кепке.

– Кого вам? – спросил Василий, уверенный, что это ошибка: ни родственников, ни друзей у Василия Дронова не было.

– Мне хозяина квартиры, – раздалось в ответ, и тут по голосу Василий узнал пришедшего.

…Телевизор был выключен, они сидели за столом, смотрели друг на друга. Сколько же они не виделись? Более 20 лет.

– А ты неплохо выглядишь… – первым нарушил молчание пришедший.

– Холодная вода всем несчастьям беда. Рекомендую, – отозвался Василий.

– А вот о жилье такого не скажешь. Скромно живешь, Мастер. Не слишком тебя жалуют местные власти.

– Ты бы лучше представился, – недовольным тоном произнес хозяин квартиры. – А то Мастер да Мастер. Мне что, прикажешь тебя Гюрзой называть?

На лице незваного гостя впервые за вечер появилось подобие улыбки:

– Помнишь… помнишь… это хорошо… Только я уже забыл, что когда-то был Гюрзой, как и то, что с этим связано.

Пришедший достал из кармана пиджака паспорт, раскрыл перед глазами Дронова:

– Разрешите представиться: Баркая Нодар Георгиевич, проживаю в городе Краснодаре. Как видишь, я чист перед тобой.

Дронов хотел, было, взять паспорт в руки и познакомиться поближе с его содержанием, но в последний момент отказался, понимая, что для такого человека, как Гюрза, раздобыть поддельные документы не проблема. А гость тем временем кивнул на пустующий стол:

– Выпить принеси чего-нибудь.

Вскоре на столе появилась бутылка водки, бутерброды, банка консервов и копченая рыба. Хозяин квартиры разлил водку.

– За встречу! – поднял рюмку тот, что назывался Гюрзой.

– А надо? Так уж нужна нам эта встреча? – криво усмехнулся Дронов.

Гость не ответил. Он опрокинул в рот рюмку, закусил, а после этого сам задал вопрос:

– Ну а ты как? Судя по тому, что носишь фамилию не Борщев а Дронов, тебя советские бдительные органы не тронули?

– Не тронули, Бог миловал.

«Очень хорошо, – подумал тот, который по паспорту назывался Баркая. – Значит, будешь «на крючке». Но проверить тебя все равно придется». Обрадованный таким известием, он налил еще по рюмке и, выпив, сказал:

– Раз уж я заявил, что чист перед тобой, то продолжу. За свои военные деяния я отсидел восемь с половиной годков, от звонка до звонка. Теперь занимаюсь коммерцией.

– Как ты меня нашел?

– Случайно. Увидел из окна автобуса. Проследил. Ты, очевидно после обеда, шел в свою мастерскую. А дальше, как говорится, дело техники.

– Как ты попал к нам в город? Город-то режимный.

На лице гостя снова заиграла улыбка:

– Ну, дорогой, ты слишком много хочешь…

– Я тебе зачем нужен?

– Правильный вопрос, – Гюрза сощурился, словно пытался угадать мысли Дронова, и напряженно решал: полностью открыться или нет? – Мне нужна твоя помощь.

– Не боишься, что я тебя сдам?

Гюрза налил еще, только себе, выпил:

– А чего мне бояться? Получу за уголовку годика три… впрочем, надо еще поймать и доказать. А вот если ты меня сдашь, то… сам понимаешь, этой, пусть небольшой квартирки и берега моря вряд ли скоро увидишь. А будешь помогать, сможешь переселиться в другую квартиру, побольше, в центре. Или дом купить, может, даже где-нибудь на юге. Ты не старый. Глядищь – и попадется молодуха, которая развеет твое одиночество, уважаемый Василий Григорьевич Дронов, он же Борщев Игорь Платонович. Но для этого нужны деньги, хорошие деньги. Как оно? Я понятно излагаю?

Услышав прежние и нынешние данные о себе, хозяин квартиры поневоле вздрогнул. Потом тихо произнес:

– А если я откажусь?

Гюрза был готов к такому ответу:

– Сибирские лагеря еще не закрыты, места есть. Но я уверен, до этого дело не дойдет. Так?

Василий Дронов налил себе, выпил:

– Что от меня надо? – негромко произнес он, глядя на жующего с аппетитом гостя.

Два дня назад

Белесый туман окутал все вокруг: море, берег, прибрежный лес, начинавшийся метрах в двадцати от берега. Идти по мокрому песку и так было не из приятных, а тут еще туман, и в нескольких шагах ничего не видно. Двое с автоматами и портативной рацией неторопливо шагали, ведя дозор на своем участке. Впереди семенил на поводке верный друг – овчарка Граф.

– Знаешь, кто враг пограничника номер один? – спросил старший наряда Нырков, на минуту остановившись.

– Нарушитель, товарищ старший сержант.

– Правильно мыслишь, Заяц. А враг номер два?

– Наверное, туман…

– Снова правильно, рядовой Зайчиков. Туман для нас сплошная морока. Вот попробуй, разгляди, – Нырков присел, зорко всматриваясь в небольшой чистый просвет, образовавшийся между водой и нависшим над ней туманом, и ругнулся. – У нас в колхозе летом ночи темные, и батя любил говаривать: «Ночь, хоть выколи глаза». Теперь в пору сказать: «Туман, хоть выколи глаза».

Вскоре они двинулись, ступая по прибрежному песку, изредка разводя руками, как будто пробирались не через туман, а через лесную чащу.

Неожиданно Зайчиков остановился:

– Товарищ старший сержант, что это? – кивнул он в сторону леса. Нырков тоже остановился, всмотрелся:

– Что ты там заметил? – недовольно спросил он. – Я ничего не вижу.

– Да вон же, вон… – кивал Зайчиков.

– И вправду что-то чернеет между деревьев, – согласился Нырков. – А ну, пошли.

Согласно инструкции, отходить от берега разрешалось не более чем на пять минут. Поэтому пограничники наскоро осмотрели незнакомый объект, постучали руками и ногами по его массивному корпусу и недоуменно переглянулись.

– Что-то похожее на мощный трактор, – заключил Нырков. – А может, бензовоз.

– Это почему?

– Трактор потому, что у него гусеницы. А бензовоз потому, что похож на цистерну.

– А труба? Та, что вверх торчит?

– Выхлопная, наверное… так бывает. А вот почему кабина какая-то необычная и наверху? Непонятно…

Зайчиков снял с плеча кожаный рюкзак с портативной рацией:

– Будем сообщать дежурному?

Старший наряда Нырков пару секунд раздумывал:

– Нет. Когда вернемся, в рапорте отмечу. Думаю, это техника из ближайшего колхоза, – он снова постучал ногой по металлу. – Они там что-то строят.

– Но здесь же трехкилометровая зона?

– И что? Они иногда нарушают, потом извиняются. А по пьянке можно и в море очутиться. В нашем колхозе тоже был случай. Тракторист на своем тракторе поехал в ближайший райцентр свататься к своей зазнобе. Естественно, «поддал» и пьяный свалился с моста в реку вместе с трактором. Его искали, искали, а он в тридцати километрах от дома…

– Живой остался?

– Живой… Вот только технику, зараза, погубил. Раньше при товарище Сталине за такое посадили бы, а он отделался выговором.

Нырков и Зайчиков еще раз, недоверчиво озираясь, обошли вокруг неизвестного объекта, после чего Нырков сказал:

– Ладно, хватит с ним. Пора. Как там в песне: «Путь далек у нас с тобою…»

…Через час, дойдя до места, где просматривались контуры корпуса санатория, пограничники повернули назад. Участок их патрулирования закончился.

Когда они возвращались, туман заметно рассеялся, небо уже заволакивали серые облака. До заставы оставалось меньше километра. Вдруг Зайчиков спохватился:

– Товарищ старший сержант, а на обратном пути я этого… этого трактора не заметил.

– Молодец Заяц. Я тоже не увидел нашего объекта. Наверное, колхозники забрали свое детище. Сегодня появятся у нас с извинениями.

Тем временем туман окончательно растворился. Небольшие волны тихо омывали Балтийский берег.

Глава 2. Узник «санатория» выходит на свободу

1957 год, октябрь.

Город Ландсберг-ам-Лех в Баварии.

Тюрьма для военных преступников

Эта тюрьма была построена в 1910 году для особо опасных преступников. В 1924-м после подавления «Пивного путча» здесь отбывали наказание его участники, в том числе Адольф Гитлер, Рудольф Гесс и Грегор Штрассер.

Но человек со стороны никогда бы не подумал, что это тюрьма. Трехэтажный серого цвета особняк, чем-то напоминавший средневековый замок, сад внутри, асфальтированная дорога, ведущая к воротам. И только мрачный вид этих массивных железных ворот, будки охранников, да решетки на окнах говорили о том, что это не санаторий. Впрочем. Почему не санаторий? Режим для узников был жестким, но вполне приемлемым. День начинался с подъема в 6 утра, личной гигиены, уборки камер и коридоров и завтрака. После него заключенные работали в саду и клеили конверты. Далее обед, послеобеденный отдых и опять работа в саду. Наконец, в 17.00 ужин. Отбой был назначен на 22.00.

Заключенные имели право пользоваться тюремной библиотекой, за исключением политической литературы и книг по новейшей истории. Раз в месяц им разрешалось посылать и получать письма, а каждые два месяца предоставлялось право на свидание с родственниками. Здесь были чистые душевые и даже небольшой гимнастический зал. И кормили неплохо. Правда, потреблять алкогольные напитки не разрешалось.

Здесь совершались и казни, но только в первые годы после Нюрнбергского процесса. К началу 50-х годов тюрьма стала заметно пустеть – многие узники вышли на свободу. Причина проста – политика оккупационных властей, в первую очередь США, а также их западногерманских партнеров. Уже в 1952 году все бывшие нацистские чиновники, сотрудники СС и гестапо, согласно новому закону № 131, получили законное право занимать различные должности в государстве. Вершиной этих процессов стал закон об освобождении от судебного преследования, который вступил в силу в 1954 году. Практически со всех нацистских преступников были сняты обвинения, никто из них больше не считался преступником. Пришла пора ползучей амнистии.

К осени 1957-го узников «санатория» осталось совсем немного, всего восемь человек.

Одним из них был бывший оберштурмбаннфюрер СС Пауль Ройтман. Первые месяцы после ареста Ройтман был зол, как говорится, на весь белый свет. Еще бы, с ним в тюрьме сидели коменданты лагерей, матерые эсэсовцы, руководившие расстрелами мирных граждан, сожжением деревень и сел. А он во время войны никого не расстреливал, никого не сжигал. Он занимался охраной секретных военных объектов. И не его вина, что одна из ракет ФАУ, едва взлетев, упала на маленькую французскую деревушку, от которой ничего не осталось. Да и попался он бестолково. Жил спокойно в Испании под чужим именем, владел магазином спортивных товаров, приносящим небольшой доход. И все бы ничего, если бы не получил он вдруг письмо. Письмо было от брата Юргена, которого он считал погибшим. Юрген остался жив и перебрался в Люксембург. Он писал, что у него плохое здоровье, и перед смертью он хотел бы обнять брата. Пауль был тронут посланием и решил рискнуть. Из Испании до Люксембурга было два пути. Первый – напрямую через Францию; второй – морем до Италии, далее через Швейцарию и Германию. Помня о французской деревушке, Ройтман выбрал второй путь. И… в Германии его опознали.

Время злобы сменилось апатией. Однажды к нему в Лансбергскую тюрьму пожаловал представитель американской разведки и предложил сотрудничество. Ройтман отказался. Уж лучше досидеть свои 8 лет, тем более, что осталась ровно половина, а потом спокойно заниматься спортивными товарами. Да и как он мог сотрудничать с теми, от чьих бомб погибла его мать и многие родственники.

Читать Пауль Ройтман не любил, поэтому единственной отрадой для него было поливать цветы. Любовь к цветам уходила в далекое детство, когда он в охотку ухаживал за цветами, росшими у его небольшого дома в пригороде Мюнхена. Мать, медсестра из ближнего госпиталя, любовалась сыном, который и учился хорошо, и по дому все делал, и защищал своего младшего брата Юргена от драчливых сверстников. А как иначе? Он и Юрген росли без отца, погибшего в Великую, как тогда ее называли, войну.

Все изменилось, когда в дом пришел отчим. Леон Блюменталь владел швейной мастерской и был скуп до омерзения. Но первый конфликт между ним и Паулем случился на другой почве. Однажды под вечер, когда Пауль поливал цветы, Леон явился домой пьяный и прошелся по клумбе. «Зачем вы это делаете?» – возмутился Пауль. В ответ Леон, весивший около 100 килограмм, легко сгреб подростка в охапку, снял штаны и добротным кожаным ремнем отодрал по заднице. Это видели соседи, это видели проходившие по улице сверстники, а Пауль воспринял все, как личное оскорбление. И запомнил, надолго запомнил. Потом еще были стычки с отчимом, похожие на эту. После одной из них сосед Курт, владелец мясной лавки, подозвал Пауля и начал поучать: «Зачем ты позволяешь этому еврею глумиться над собой? Пока твой отец воевал за Германию, этот в тылу отращивал пузо. А сейчас такие, как он, устроили нам инфляцию. Ты немец и должен себя защищать».

Если бы только себя. Пришлось защищать еще и мать, которую Леон периодически бил, обвиняя в краже денег из собственного бумажника. В тот роковой день Пауль, который уже окончил гимназию и был студентом Мюнхенского университета, пришел с занятий раньше обычного. Уже подходя к дому, он услышал крики. Кричала мать – он сразу узнал ее голос. Когда Пауль вошел в комнату, то увидел лежащую на полу мать, возле которой суетился отчим, размахивая все тем же ремнем, которым когда-то стегал Пауля. Ну а дальше… он и сейчас не может сказать, что ему попалось под руку – похоже, что-то тяжелое. И этим тяжелым он со всей силой ударил отчима по лысому затылку. Тот, охнув, рухнул на пол, ударившись еще при этом виском об острый край стола. Мать тихо поднялась и с ужасом смотрела, что натворил ее сын. Леон Блюменталь лежал, широко раскинув руки, неподвижными глазами глядя в потолок. Из уголка рта сочилась струйка крови.

…Когда Пауля выводили из дома прибывшие полицейские, мать сидела на лавочке, закрыв лицо ладонями рук, и тихо рыдала. Испуганный брат Юрген молча следил за происходящим. И только сосед Курт вдогонку крикнул: «Молодец, Пауль! Ты настоящий немец!»

За убийство его могли бы казнить. Но откуда-то нашелся адвокат, который доказал, что была самооборона, что он защищал честь и достоинство женщины, своей матери. Ему дали только шесть лет. Не досидев и двух, он вышел на свободу. И опять ему кто-то помог. Кто? Он быстро понял, когда увидел у ворот тюрьмы соседа Курта в коричневой форме штурмовика. С ним было еще пятеро таких же парней с крепкими кулаками.

Дома его ждала поседевшая мать, которая по-прежнему работала медсестрой, и повзрослевший брат, ставший выше его на полголовы. В хозяйстве помогала тетка, и все выглядело пристойно, в достатке, хотя заработок матери оставался небольшой. На вопрос: «Откуда деньги?» брат Юрген с гордостью пояснил: «Нам помогла национал-социалистская рабочая партия!»

Что ж, за все надо платить. А когда к власти пришел Гитлер, Пауль Ройтман понял, в какую партию ему дорога. Дальше были грозные факельные шествия, еврейские погромы, избиения коммунистов и социал-демократов, но он, Пауль Ройтман, в прошлом студент, ловил себя на мысли, что все это не его, что у него нет ненависти ни к коммунистам, ни к евреям. И даже, будь на месте отчима не еврей, а немец, он по отношению к нему поступил бы также.

В университете его восстановили без проблем, и он успешно закончил технический факультет. Теперь, имея диплом инженера и билет члена национал-социалистской партии, он мог устроиться на любое предприятие. Он выбрал фирму, производящую перископы для подводных лодок и прочее оптическое оборудование. И работать бы ему там долгие годы, если бы в его жизнь снова не вмешался случай.

В ноябре 1939 года он приехал из Киля, где располагалась его фирма, в родной Мюнхен навестить мать и брата. Сосед Курт, который был уже владелец не только мясной лавки, но и целой сети магазинов, встретил его, как родного.

– Не желаешь увидеть выступление фюрера? – неожиданно спросил Курт.

К ноябрю 1939-го Германия присоединила уже Австрию, Чехию и Моравию, захватила большую часть Польши. И пусть Англия и Франция объявили ей войну, серьезных боев не было. А на востоке заключен Пакт о ненападении с Советской Россией. Популярность Гитлера в Германии была заоблачной. И молодой инженер Пауль Ройтман, не веря услышанному, произнес:

– Конечно, желаю. Но кто меня пустит?

– Тогда завтра идем!

– Но куда?

– Скажу по дороге.

Завтра было 9 ноября. В этот день по традиции Гитлер должен был выступать с речью в одной из пивных Мюнхена, чтобы почтить память «героев 9 ноября» – жертв неудачного путча 1923 года. Речь Гитлера была на удивление краткой, словно он предчувствовал недоброе. Обычно он после выступления задерживался, беседуя с ветеранами партии. А через 2 минуты после того, как он ушел, раздался мощный взрыв. Зал был наполовину разрушен, были убитые и много раненых, в том числе Пауль. Взрывной волной его отбросило на колонну, он сильно ударился, но сознание не потерял. А потом чьи-то крепкие руки его подняли, обхватили за плечи и вывели из зала. Единственно, что он успел разглядеть, так это черную эсэсовскую форму человека, который вывел его после взрыва. Пауль сидел прямо на мостовой и тяжело дышал. Вскоре подъехали санитарные машины, прибыли полицейские. А потом подошел и спаситель. И только сейчас Пауль заметил, что черная форма его во многих местах разорвана, а на лице запеклась кровь.

– Как вы? В порядке? – спросил тот, что был в разорванном мундире и достал пачку сигарет. – Курите?

– Курю, но сейчас нет желания. Голова раскалывается, – с трудом произнес Пауль. – Спасибо вам за все. Но… вы тоже ранены?

– А, пустяки… – ответил офицер и, выругавшись, процедил сквозь зубы. – Ох, кто-то ответит за это.

Вскоре совсем рядом затормозил автомобиль. Из него выскочил шофер в такой же черной эсэсовской форме:

– Господин оберштурмбаннфюрер, вы не ранены?

– Живой… – отмахнулся тот.

– Куда вас отвезти?

Пауль с трудом поднялся, его покачивало.

– Меня зовут Эвальд Брайтнер, – представился человек в черной форме.

– Пауль Ройтман, инженер…

Тем временем в санитарные машины стали грузить убитых и раненых. Близ места взрыва скапливалась большая толпа зевак, но полиция оцепила все вокруг.

– Вот что, Ганс, – обратился Брайтнер к шоферу. – Мне по долгу службы надо здесь задержаться. А ты отвези этого молодого человека домой и возвращайся.

Брайтнер и Ганс взяли Пауля под руки и довели до машины.

– Выше голову, инженер, мы еще встретимся, – сказал на прощание Брайтнер и крепко затянулся сигаретой.

Они действительно встретились. На следующий день в дом Пауля Ройтмана пришел врач, хотя врача Пауль не вызывал. Врач расспросил обо всем случившемся накануне, выслушал жалобы, послушал дыхание, посоветовал пройти рентген а также больше спать и гулять на свежем воздухе.

Вслед за врачом появился Брайтнер, и Паулю показалось, что они приехали вместе на оставшемся у ворот «опеле»; вот только зашли поодиночке. На Брайтнере была уже новенькая форма того же черного цвета. Он был гладко выбрит, подтянут, полон сил. Спросил о здоровье, отпустив еще раз проклятия в адрес тех, кто устроил взрыв, Брайтнер глянул на часы:

– Прошу извинить, у меня мало времени. Поэтому сразу перейдем к делу.

Мать, как всегда была на дежурстве, брат Юрген, призванный на военную службу, находился где-то в Польше. Поэтому можно было спокойно беседовать с глазу на глаз. Они присели на лавочке напротив клумбы с цветами, за которой всегда бережно ухаживал Пауль.

– Господин Ройтман, я ознакомился с вашей характеристикой, – начал Брайтнер. – Вы уже несколько лет состоите в национал-социалистской партии и к тому же имеете высшее техническое образование. Такие люди нам нужны.

«Кому это нам? – хотел, было спросить Пауль, но промолчал. А Брайтнер заявил:

– Германия возродилась и усиливается. Под руководством фюрера нам предстоят великие дела. Но, чтобы их вершить, необходимо перевооружить армию, представить нашим промышленникам, нашим фирмам новые научно-технические разработки, как свои собственные, так и те, что создали за рубежом.

– Но это называется промышленным шпионажем? – на этот раз Пауль не промолчал.

Брайтнер изучающе посмотрел ему в глаза:

– Молодой человек, нынче каждый немец, создавая что-либо существенное, должен отвечать только на один вопрос: нужно это Германии или нет? А как он это существенное создает, роли не играет. Вы меня понимаете?

Ройтман утвердительно кивнул, а Брайтнер продолжил:

– Отдел, который я возглавляю в Службе безопасности, занимается охраной научно-технических разработок, родившихся в нашей стране. Мы, немцы, умеем изобретать, создавать; у нас передовая наука. Это требует надежной охраны. Но мы еще должны знать, что делается в области науки и техники у наших соседей, даже если с ними… – Брайтнер сделал паузу, закурил, – …даже если с ними заключен Пакт о ненападении. Я глубоко убежден, что организацию охраны наших секретов, как и добывание их в других странах должен осуществлять человек, не только преданный рейху и фюреру, но и разбирающийся в технике.

Брайтнер докурил сигарету, сделал паузу и снова изучающе посмотрел в глаза:

– Вы не находите, что мы с вами уже встречались? Я имею в виду не вчерашние трагические события.

Еще немного – и Пауль сам бы задал такой вопрос.

– Помню, – негромко произнес он. – Вы ведь тоже выпускник Мюнхенского технического университета?

Он, конечно, помнил: университет не раз посещали выпускники прошлых лет. Среди них был Брайтнер, а однажды и сам Гиммлер.

– Прекрасно, у вас хорошая память! – подытожил Брайтнер и тут же высказал самое главное: – Я предлагаю вам работать в моем отделе. Только это скорее не предложение, а приказ! Англия и Франция объявили нам войну, поэтому сейчас для нас, немцев, время уговоров и предложений прошло; настало время приказов и их выполнений. Кстати, как у вас дела с иностранными языками?

– С французским хорошо, с английским хуже.

– Их знание придется дополнить изучением еще кое-каких языков.

…Вступив в ряды СД, получив звание унтершарфюрера, Пауль Ройтман был направлен на три месяца в специальную школу под Гамбургом. Он ожидал, что одним из «кое-каких» языков будет русский. Так и произошло: русский пришлось поизучать, но упор был сделан на изучение… шведского, который давался намного легче, чем русский. «Зачем шведский?» – задавал себе вопрос Пауль. Но ответ получил сразу после окончания школы. Его внедрили в окружение главы известной шведской компании Франца Отмана.

– Имейте в виду, – инструктировал его Брайтнер перед отправкой в Стокгольм, – компания «Отман и Стоун» занимается поставками железной руды в Германию. Для Германии, у которой нет своей руды, это вопрос жизни и смерти. Но Отманом и его компанией могут интересоваться англичане и русские. С англичанами проще: они пытаются контролировать путь руды по Северному морю из норвежского порта Нарвик. На Балтике англичан нет, и суда с рудой благополучно следуют в германские порты. Но здесь могут появиться русские и проявить интерес к Отману и его компании. Поэтому за Отманом надо пристально следить, тем более, что он выходец из России. В случае, если начнется война с Советами… да-да, я не оговорился, война рано или поздно будет… русские обязательно попытаются перекрыть канал поставки руды.

Внедрение прошло успешно. Пауль Ройтман стал Гуннаром Неслундом – шведом с немецкими корнями. Неслунд-Ройтман, как помощник главы компании, неотступно следил за своим шефом. И все же с началом войны с Советской Россией появились факты, говорящие, что Отман вошел в контакт с советской разведкой. В дальнейшем Отмана пришлось убрать, и компанию, поставлявшую руду в Германию, стали контролировать немцы.

После у него, у Пауля Ройтмана, была работа в разведшколе, служба в охране ракет ФАУ, трагедия с той самой французской деревушкой, из-за которой он «загремел» на 8 лет, и, наконец, охрана «Морского чёрта».

…Пауль Ройтман оторвался от воспоминаний, взял в руки лейку, набрал воды из крана. Что ему осталось в жизни? Воспоминания, да поливка цветов… Тоска…

В это время заскрежетали тюремные ворота, и во двор въехал автомобиль. Ройтман следил за его передвижением и вдруг поймал себя на мысли, что если приехал тот самый американец, агитировавший работать на их разведку, то сейчас, когда все осточертело, он, Пауль Ройтман, ответит утвердительно. Но из машины вышел совсем другой человек.

– Для такого заведения, как тюрьма, вы неплохо выглядите, – Брайтнер первым подал руку и улыбнулся.

Они медленно пошли по садовой дорожке, усыпанной мелким гравием.

– Относительно вас могу сказать тоже самое, – Ройтман тоже сделал попытку улыбнуться, но у него не поучилось. – Только тюрьма, наверное, здесь непричем.

– Ошибаетесь, дорогой Пауль, еще как причем. Довелось мне побывать в шкуре узника тюрьмы Шпандау. Разве можно было оставить на свободе группенфюрера СС? Три года назад вышел. Слежу за собой: регулярно плаваю, делаю утреннюю зарадку.

– И активно работаете?

– О, да от вас ничего не скроешь. Конечно же, работаю, тружусь на благо Германии.

Брайтнер остановился и изучающе посмотрел Ройтману в глаза, как когда-то делал много лет назад:

– А вы не желаете поработать на благо Германии?

Ройтман почувствовал волнение:

– А от Германии что-то осталось?

– Ну, ну… зачем так говорить. Вас в каком году арестовали?

– В одна тысяча девятьсот пятьдесят втором.

– Даже тогда были признаки возрождения.

– Но я-то находился в Испании. Скромно владел магазином спортивных товаров и о Германии знал только одно – что их две: Восточная, которая находится под властью Советов, и Западная, ее контролируют англосаксы…

– …которые не мешают нам развиваться. Даже в области спорта. Вы знаете, что сборная Западной Германии стала чемпионом мира по футболу?

– Не может быть!

– Да-да, чемпионом мира. В финале мы обыграли фаворитов венгров. Но это случилось три года назад.

Они зашли в небольшую беседку, которая была местом для курения. Брайтнер достал сигареты, предложил Ройтману. Тот не отказался, лишь посетовал по поводу услышанного:

– До нас такие вещи, футбольные чемпионаты, не доходят, не положено. Помню, в 1950-м, когда я еще был на свободе, чемпионами стали уругвайцы. С удовольствием следил за этим из газет.

Пару минут они курили. Потом Брайтнер спросил:

– Ну, так как? Есть желание работать на благо новой Германии? Вы же инженер!

Грустная улыбка мелькнула на лице Пауля:

– Господин Брайтнер, я прекрасно знаю, кто вы, а вы знаете, на что я способен. Мне вы хотите предложить работу в той же сфере, что и во время войны?

Брайтнер ответил не сразу, курил, размышлял:

– Помните далекий 1939-й?

– Ноябрь?

– Да, ноябрь. Тогда, после взрыва в мюнхенской пивной, я предложил вам работать в Службе безопасности, заметив, что это не предложение, а приказ. Сейчас готов сказать то же самое: вы немец и должны работать там, где наиболее нужны. И это не предложение, это приказ!

Будь Ройтман при форме, как много лет назад, он в знак согласия вытянулся бы в струнку и щелкнул каблуками. Но сейчас ограничился вопросом:

– Вас не смущает, что я пока еще не на свободе?

– О, это уже моя забота, – сказал Брайтнер и, быстро простившись, зашагал в сторону ожидавшего его автомобиля.

1958 год, март. Гамбург.

Особняк, принадлежащий западногерманской разведке

– Как ваше здоровье, Пауль? Как настроение? – спросил Брайтнер, войдя в небольшой холл и удобно располагаясь в кресле.

– Со здоровьем все нормально: посещаю массажный кабинет, совершаю регулярные прогулки в сторону моря. А вот с настроением похуже…

– Это почему же?

– Потому что сижу без дела.

Брайтнер рассмеялся:

– Ничего другого я услышать от вас не ожидал. Терпение, мой дорогой, терпение. Сегодня я пришел не только вас проведать, но и поговорить о деле. Будете? – он достал пачку сигарет.

Некоторое время они молча курили.

– Какова судьба «Зеетойфеля»? – неожиданно спросил Брайтнер.

Ройтман был немало удивлен вопросу: прошло столько лет…

– Судьба печальна, – негромко произнес он. – До окончания испытаний оставалось не больше недели, а Кох все торопил нас со своей эвакуацией. Пришлось подчиниться. А тут еще русские… а с неба англичане… Пришлось «Зеетойфель» направить в Кенигсбергский порт своим ходом.

– По земле?

– Зачем? По морю. В порту его погрузили на транспорт «Саксония», а что стало с «Саксонией», вы знаете. До подхода к Килю оставалось совсем немного, когда транспорт накрыла англо-американская авиация.

Брайтнер покачал головой:

– Да, все это очень печально. Погибли люди, на дно ушло много ценностей, в том числе и «Зеетойфель» № 2. А номер первый?

– Номер первый был намеренно затоплен в водах Балтики в конце войны. Где? Не знаю. Я к нему отношения не имел. По-моему, в районе Любека. Знаю только, что его испытания показали недостаточную мощность дизеля и электродвигателя для подводного положения, а также плохую маневренность на суше. В номере два это было учтено. Но требовались испытания.

Брайтнер выпустил струю ароматного дыма:

– Как вам удалось уцелеть? Раз вы в добром здравии и сидите напротив меня, значит, на «Саксонию» вы не попали?

– Да, это так. Мы с инженером Лебером занимались обустройством тайника, куда поместили все документы, связанные с конструкцией и испытаниями «Зеетойфеля». А это 7 металлических ящиков. Довезти их до порта, где стояла «Саксония», не представлялось возможным. А потом меня ранило. Правда, свои не бросили.

– Кто еще занимался обустройством тайника?

– Если не считать солдат охраны, только двое: я и Лебер. Он составлял документацию и отчеты по испытаниям.

– С вами был еще представитель Деница?

– Был, гросс-капитан Эрвин Ран. Ушел на дно вместе с «Саксонией». А вот какова судьба Лебера, я не знаю.

Брайтнер задумчиво смотрел в даль за окно, о чем-то размышлял.

– Судьба Альфреда Лебера такова, – наконец, произнес он. – Ему удалось эвакуироваться. А после войны он поселился в родном Ростоке в Восточной зоне. Но… год назад его не стало. Так что вы, дорогой Пауль, единственный, кто обладает всей информацией о «Зеетойфеле».

– К сожалению, не всей.

– Но его испытания проходили на ваших глазах.

– Правильно. Речь идет о «Зеетойфеле-2». Сведений о «Зеетойфеле-1», который испытывали в боевых условиях, у меня нет.

Замолчали. Однозвучно гудел вентилятор, разгоняя табачный дым. Прежде чем перейти к главному, Брайтнер, как всегда в подобных случаях, наблюдал за выражением лица собеседника.

– Есть фирма, готовая поднять «Саксонию» с морского дна, – прервал молчание он. – В трюмах транспорта осталось много ценностей. Как вы считаете, можно ли вернуть «Зеетойфеля» к жизни?

Ройтман с удивлением уставился на своего бывшего, а теперь уже нынешнего шефа:

– Вернуть? Но зачем?

– А зачем он создавался?

– Осуществлять диверсии в портах и на побережье.

– Сейчас время другое. Диверсии не на первом плане. А вот тайно высадить человека на берегу…

– Господин Брайтнер, без Лебера восстановить все, что связано с «Зеетойфелем», очень непросто.

– Но вы же по образованию инженер, окончивший Мюнхенский технический университет – старейшее учебное заведение Германии! А испытания проходили на ваших глазах. Если надо, мы найдем вам толковых помощников.

Пауль Ройтман был в затруднении, не зная, что ответить. А его собеседник продолжил:

– На побережье Балтийского моря есть много мест, куда можно и нужно доставлять наших людей. Например, Восточная Германия, Польша и, конечно же…

– …Восточная Пруссия.

– Или, как ее называют русские коммунисты, Калининградская область, – с иронией в голосе закончил Брайтнер и добавил: – Первое, что надо будет сделать, если восстанавливать «Зеетойфель-2», это добыть документацию по его устройству и испытаниям. От старой конструкции двадцатилетней давности надо идти к новой, а для этого надо знать все плюсы и минусы предыдущей. И еще: в Восточной Пруссии осталось много ценностей. Я слышал, среди местной молодежи есть немало желающих отыскать клад и разбогатеть. Знали бы они, какой клад находится на даче…

– …на даче Бисмарка, – закончил Ройтман и почувствовал прилив сил – он снова может оказаться при деле.

– Так как? Беретесь? – спросил Брайтнер и, не дожидаясь ответа, окинув собеседника пристальным взглядом, добавил. – Это не предложение, это приказ!

Уже прощаясь в дверях, Брайтнер негромко произнес:

– Господин Гелен желает вам удачи.

1962 год, август.

Остров Феморн, военно-морская база ФРГ

Брызги мокрого песка разлетались в стороны, не позволяя приблизиться. Но вот мотор смолк, и все стоявшие и наблюдавшие разом устремились к тому, что вышло из морских глубин. Открылся люк, показалась голова, а затем часть туловища человека в специальном гидрокостюме. «Вышедший на волю», несмотря на поданный трап, легко скатился по корпусу лодки, спрыгнул на песок и попал в объятия небольшой толпы наблюдателей.

Двое почтенного вида мужчин следили за происходящим, стоя в отдалении.

– Браво, Пауль, поздравляю, – один из них тронул за плечо другого; свое восхищение они скрепили рукопожатием.

– Благодарю, Эвальд, но это только начало. Первое погружение с одним акванавтом.

Тем временем тот, к которому относилось определение «акванавт», вежливо оттеснил обнимавшую его толпу и, сделав несколько шагов, предстал перед руководителем испытаний:

– Господин Ройтман, разрешите доложить…

Но Ройтман, не дав договорить, заключил акванавта в объятия:

– Браво, Вальтер, я верил в вас.

Но Вальтер желал рапортовать:

– Время 2 часа 35 минут, максимальная глубина 24 метра, средняя скорость 8 узлов…

– Хорошо, хорошо, идите, отдыхайте, – прервал его Ройтман. – Завтра все напишите в отчете.

Ройтман и Брайтнер подошли к вышедшему из морских глубин чуду техники. Брайтнер даже обошел вокруг, внимательно оглядев:

– Это и есть «Зеетойфель»?

– Он самый. По русски «Морской чёрт». 1944 года выпуска.

Брайтнер продолжал осматривать лодку. Поднявшись, он заглянул в открытый люк.

– Знаете, о чем я подумал? – загадочно сказал он, спустившись на песок. – Примерно так русские встречают своих космонавтов. Недавно опять двоих запустили.

– Ну уж вы загнули, Эвальд. Там встречающих много больше. И пресса… Здесь прессы быть не может. Никаких журналистов! А вот в другом мы равны.

– В чем?

– Морские глубины также мало освоены, как и космос.

Брайтнер устремил взгляд в даль:

– Космос, космос… Я хорошо знал господина фон Брауна. Это был величайший ум! – грустно произнес он.

– Вы говорите, был?

– Именно, был. Что толку нам, немцам, от того, что он сейчас в Америке? А останься в Германии…

– Если бы не Гитлер…

– Не надо об этом! – одернул собеседника Брайтнер. – Забудем про Гитлера. Мы служим новой Германии!

Свежий ветер с моря ворошил волосы. Шум легкого прибоя смешивался с криком чаек. Из перекинутой через плечо спортивной сумки Брайтнер достал небольшую плоскую флягу:

– Есть предложение отметить. Не возражаете?

– Нисколько.

Эвальд Брайтнер разлил коньяк в небольшие рюмки-стаканчики.

– За возрождение «Зеетойфеля»!

…После они долго гуляли по берегу. Ройтман рассказывал, пояснял, Брайтнер слушал:

– Следующий цикл испытаний: 2 человека – рулевой и пассажир. А затем – рулевой, пассажир и груз.

– А как было в 44-м?

– Также, только в виде груза были две мини-торпеды.

– Что ж, надеюсь, все получится. На земле, куда должен ступить пассажир «Зеетойфеля», еще осталось много ценного, что не успели вывезти в последний год войны. Но для этого нам надо проложить дорогу – дорогу по морю до Восточной Пруссии. А потом можно и до Восточной Германии. Вот только насчет пассажира вопрос…

Ройтман подавил глубокий вздох:

– Это моя головная боль. Для испытаний пассажиров предостаточно. А вот кандидатов для высадки на русский берег нет.

– Охотно верю, – согласился Брайтнер. – Единственный кандидат вы, Пауль. Вы знаете расположение тайника, знаете, как его открыть.

Ройтман остановился. То, что он услышал, его больно кольнуло. Тайник, который он в спешке создал 20 лет назад, ему иногда снился по ночам. Особенно в годы, проведенные в тюрьме.

– Я думал об этом. Но сначала надо убедиться, что тайник существует. Может быть, там все сравняли с землей. Да и с русским у меня слабовато.

Тем временем Брайтнер снова достал из сумки флягу:

– Есть предложение повторить. Тем более, у меня есть для вас вариант решения проблемы.

– Не возражаю, Эвальд, но, как показывает жизнь, ваши предложения обычно заканчиваются приказами.

Брайтнер рассмеялся, потом разлил содержимое фляги в стаканчики. Выпили.

– Хороший коньяк, – похвалил Ройтман.

– Французский.

– Так в чем же суть решения проблемы?

– Могу предложить кандидата в пассажиры.

– И кто же это?

Вместо ответа Брайтнер спросил:

– Когда вы намерены появиться в Гамбурге?

– Где-то через неделю. Но, если надо, могу и раньше.

– Вот тогда и узнаете кандидата в пассажиры, – улыбнулся Брайтнер и снова достал флягу.

1962 год, сентябрь. Гамбург

– Вы здесь первый раз? – спросил Брайтнер, когда они прошли ворота зоопарка.

– Первый… Из зрелищ я предпочитаю футбол, – поморщился Ройтман. – Но знаю, кто такой Хэченбек и что он создал один из лучших в Европе зоопарков.

– Да, Карл Хэченбек это личность. Благодаря ему еще в далеком 1907-м здесь впервые в мире отказались держать животных в клетках, переведя в вольеры. Для них выделены просторные участки, в которых обустроены привычные природные ландшафты. Если есть желание, мы можем пройтись по дорожкам. И вы увидите, как на равнине, обустроенной под африканскую саванну, свободно разгуливают зебры и антилопы. Для львов оборудовано живописное ущелье со скалами и естественными укрытиями. Павианы и другие обезьяны живут среди каменистых горок, по которым можно прыгать и карабкаться.

– Вы, Эвальд, так хорошо знаете зоопарк, что вполне могли сойти за гида, – констатировал Ройтман. – Но чувствую, вы меня привели не для того, чтобы любоваться тиграми, жирафами или обезьянами. И даже слонами… не удивлюсь, если и слоны здесь есть?

– Есть, да еще какие! Обученные! Хотите верьте, хотите нет, но в 1943-м, когда после бомбежек Гамбург лежал в руинах, слоны помогали расчищать развалины в центре города.

– Не может быть…

– Может, дорогой Пауль, может. Вернее, было… Но хватит вас интриговать. Слонов и тигров мы посмотрим в другой раз. А сейчас пройдем в так называемый «тропический лес» – места обитания крокодилов, пауков, ящериц и змей.

– А ядовитые змеи тоже на воле? – спросил Ройтман.

– Что вы, что вы, они содержатся в специальных стеклянных клетках, называемых террариумом.

– С детства питаю отвращение к змеям, – посетовал Ройтман. – Однажды, мне тогда было лет семь, я, гуляя по лесу, чуть было не наступил на лежащую на дорожке большую змею, которая, как потом пояснили, была безобидным ужом.

– Полозом, наверное…

– Да, полозом. У нас в лесах Баварии они нередки. Но… драпал я от него так, как, наверное, Арман Хари не бегал на римской Олимпиаде.

Брайтнер рассмеялся. Потом тронул собеседника за плечо:

– Вот мы и пришли.

Террариум представлял собой одноэтажное строение из серого камня и на фоне зеленеющих аллей и вольеров выглядел мрачным. Но внутри царил образцовый порядок: два ряда стеклянных клеток с крышками, походивших на сухие аквариумы. В клетках создано подобие среды обитания с нагревательной лампой. Под каждой клеткой табличка с указанием вида пресмыкающегося, места и особенности обитания.

Было много посетителей, в основном школьников. Среди их звонких голосов выделялся голос гида – немолодой женщины в очках: «Песчаная эфа, среда обитания – пустыни Средней Азии и Северной Африки… Габонская гадюка – одна из самых ядовитых змей Экваториальной Африки…»

Ройтман подавил вздох отвращения.

– Да не смотрите вы на этих гадов, – успокоил его Брайтнер. – Лучше гляньте вон на того человека в сером комбинезоне с резиновым фартуком, который чистит пустую клетку. Он вам никого не напоминает?

– Стоп! – невольно воскликнул Ройтман. – Да это же… это же Исмаилов – Гюрза, один из лучших моих агентов в прошлом!

– Почему в прошлом?

Увиденное было столь неожиданным и впечатляющим, что Пауль Ройтман молчал. А Брайтнер повторил:

– Почему в прошлом? Нас интересует настоящее. Вот вам кандидат в пассажиры «Зеетойфеля». Работайте, желаю удачи!

Смеркалось, посетителей уже не было. В слабом свете фонарей было видно, как из центрального входа в зоопарк вышел человек. Ничем не примечательный, он устало зашагал к расположенной невдалеке остановке автобуса.

Пауль Ройтман пошел следом. Их разделяло всего несколько метров, как вдруг человек остановился и обернулся:

– Добрый вечер, господин Ройтман.

От неожиданности остановился и Пауль. Потом подошел:

– Здравствуй, Исмаилов. Рад встрече. А ты?

– Я уже давно ничему не рад.

– Раз ты обернулся, значит, узнал меня сегодня днем?

– Конечно. Два почтенного вида господина зашли поглядеть на змей – это сразу бросается в глаза. Кстати, человек, который с вами зашел, тоже мне знаком. Имени его я не знаю, но помню, в военные годы он приезжал инспектировать нашу школу.

– Что ж, рад, что у тебя хорошая память, – Ройтман посмотрел вокруг. – Есть предложение посидеть и вспомнить былые годы. Ты после работы, наверное, голоден?

– Не без этого…

– Поужинаем в ресторане?

В ответ Исмаилов провел рукой по своему старенькому пиджаку, от которого попахивало чем-то не особенно приятным:

– В таком-то виде в ресторан?

– Если хочешь, пойдем в недорогую закусочную. Она здесь за углом.

…Они сели за отдельный столик, Ройтман заказал по кружке пива, рыбный салат и сосиски. Исмаилов с аппетитом навалился на еду. Ройтман поглядывал на него, потягивая пивко.

– Ну, расскажи, как поживаешь? – спросил он.

Исмаилов на минуту оторвался от еды.

– Что рассказывать… После войны долго мотался в поисках куска хлеба. Работал то грузчиком, то мусорщиком. Теперь вот убираю за этими тварями.

– Что имеешь?

– Заработка хватает на то, чтобы заплатить за комнату, которую снимаю, и на еду. Все мечтаю купить себе новый костюм, да в редкие свободные часы погулять по городу. Но не получается.

– Вернуться к своему прежнему ремеслу не хочешь?

Исмаилов сделал несколько глотков, слегка постучал кружкой о деревянный стол, словно кому-то грозил:

– Не сомневался, что рано или поздно вы зададите мне этот вопрос. Отвечаю: нет. В Советах меня ждет высшая мера, а я хочу жить. Бедно, как сейчас, но жить.

– Жить или существовать?

– Называйте, как хотите. Все равно нет.

Исмаилов замолчал, задумался. Ройтман начал понимать, что попросту теряет время. Он уже собрался идти, как вдруг услышал:

– Единственное, что меня тянет к Советам, так это желание увидеть родной Баку. А еще горы, аул, где проживала вся родня по материнской линии. Я часто бывал у них. Насколько мне известно, Хрущев вернул обратно народы, незаконно выселенные Сталиным. И я задаю вопрос: может кто-то из моей родни уцелел? Так хочется увидеть…

Ройтман передумал уходить; оживился, щелкнул, подозвал официанта:

– Еще по кружке!

А на Исмаилова нагрянули воспоминания:

– Иногда закрываю глаза и вижу отца и мать, – каким-то певучим тоном произнес он. – Отец был директором мебельной фабрики. В 1938-м его, как врага народа, арестовали и расстреляли. У матери не выдержало сердце. Меня выгнали из института. Хотели, чтобы я отрекся от отца, но я не пошел на это. Младшего брата Рустама отправили в детдом, где он умер от какой-то болезни. Я связался с одной компанией, промышлявшей квартирными кражами. А что делать, жить-то надо было? Попался. Отсидел два с половиной года. Когда вышел, не знал, куда податься – в нашем доме жили уже другие. Воровать? Ни за что! Оставалось только уехать в Чечню и поселиться в ауле у деда и зарабатывать ловлей змей. Их много в верховьях Терека. Особенно ценился яд…

– …гюрзы?

– Да, гюрзы. А потом была война, плен и все остальное…

Это походило на исповедь. Ройтман внимательно слушал, хотя биографию Исмаилова он знал еще по разведшколе.

– Родные места можно увидеть, будучи гражданином Германии, – наконец, произнес он.

– Это как?

– В турпоездке с немецким паспортом, как представитель какой-нибудь фирмы.

Дальше последовало молчание. Ройтман, понимая психологическое состояние собеседника, не решался повторно предлагать сотрудничество. Когда настало время прощаться, он поднялся, положил на стол визитку:

– Вот что, Гюрза, я знаю, на что ты способен. А ты знаешь, чего я хочу. Если надумаешь, позвони.

И Гюрза позвонил… на следующий же день.

Глава 3. Лодка с одним пассажиром

1965 год, июнь.

Западногерманское исследовательское судно «Мария Магдалена».

Акватория Балтийского моря вне территориальных вод СССР

Погода не благоприятствовала погружению. Приличных размеров волны настойчиво покачивали судно. Несколько человек – самых доверенных не уходили с палубы. Сначала судно хотели замаскировать под рыболовецкий траулер, но быстро отказались. Зачем? Маскировать экипаж под рыбаков – себе дороже. А так гораздо проще: корабль «Мария Магдалена» для исследовательских работ. Каких? Самых разнообразных: океанология, метеорологические исследования, обнаружение затонувших во время войны кораблей и подводных лодок.

Рулевой и пассажир «Зеетойфеля» стояли почти по стойке «смирно». Ройтман подошел к рулевому, тронул его за крепкие плечи:

– Жду благополучного возвращения, Вальтер, и да поможет вам Бог!

– Благодарю, господин Ройтман, – отозвался рулевой и вскоре, ловко поднявшись по корпусу лодки, исчез во входном люке.

Ройтман и Исмаилов отошли в сторону.

– Надеюсь на вас, – почти шепотом произнес Ройтман. – Ваши документы на имя Авилова Альберта Джавадовича и запасные на имя Баркая Нодара Георгиевича в полном порядке.

Волны порой перехлестывали через борт. Их брызги попадали на лицо и одежду.

– То, на что вы идете, очень важно, – добавил Ройтман. – Но учтите: ваша задача только обнаружить тайник, установить, цела ли дверь. Не пытайтесь ее открыть. При попытке самостоятельно открыть дверь может произойти взрыв.

Исмаилов-Гюрза, польщенный тем, что руководитель стал называть его на вы, вытянулся в струнку:

– Понял.

– Теперь связь. Ультразвуковой телефон, что установили на лодке, только в крайнем случае по прибытии. В Кенигсберге попытайтесь в одиночку обнаружить тайник. Если не удастся, привлекайте Лещука – Хриплого. Он хорошо знает местность, но жадный до денег и различных ценностей. Поэтому будьте осторожны. К тому же он из уголовников. Правда, в этом есть и плюс: вы, зная уголовный сленг, быстрее найдете с ним общий язык. С человеком, который вас встретит и обустроит, вы в дальнейшем видеться не должны. Если нужно будет передать экстренное сообщение – а так оно, надеюсь, и будет – связь с ним по телефону. Как? Он вам расскажет. Человек этот о вашем приезде извещен. Сообщения от нас через «Немецкую волну», от вас – как условились. Вопросы?

– Господин Ройтман, получается, встречать меня должен один, а помогать в нахождении тайника другой? Почему? Надежность работы с двумя личностями в два раза ниже, чем с одной.

Ройтман стряхнул брызги с плаща:

– Уместный вопрос. Человек, который должен вас встретить, имеет разрешение на пребывание в приграничной зоне. Бывшему уголовнику Лещуку, по прозвищу Хриплый, такое разрешение никто не даст. Еще вопросы?

Ройтман посмотрел в глаза Исмаилову, словно искал в них подтверждения верности. Затем подавил глубокий вздох и тихо произнес:

– Надеюсь, вам понятно, что вознаграждение будет равно риску.

Исмаилов молча утвердительно кивнул. Ройтман хлопнул слегка его по плечу и повторил, как пять минут назад:

– Да поможет вам Бог!

Заскрежетала лебедка. Обновленный «Зеетойфель» стал медленно подниматься, а потом также медленно опускаться в бурлящие воды Балтики. Ройтман долго еще смотрел в то место, где волны сомкнулись над его детищем. Вспомнил далекий 1945-й… 20 лет прошло… быстро летит время…

А потом накатила усталость. Сейчас они в нейтральных водах – это 30 миль до советского берега. Средняя скорость лодки 10 узлов. Значит, 3 часа вперед, 3 часа назад, еще десятиминутная остановка на берегу… Можно пойти отдохнуть.

Он все верно рассчитал. Через 6 с небольшим часов его разбудил помощник:

– Господин Ройтман, лодка на подходе.

1965 год, Калининград, 16 июня

Он медленно крутил настройку. Из динамика «Спидолы» слышался шум, порой свист, звуки джаза, снова свист… Наконец, он услышал то, что искал: «Внимание, внимание! Говорит радиостанция «Немецкая волна» из Кельна. Вы можете слушать нашу передачу на волнах…» И наконец, самое главное: «Передаем новости. Гамбург. Сегодня в художественной галерее города открылась выставка известного скульптора Эриха Айзеншталя…» Все! Он выключил радиоприемник. Кроме первого слова в новостях, его ничего не интересовало. А первым словом было «Гамбург».

…Утром свой ГАЗ-69, взятый напрокат у одного знакомого с целью охоты, он укрыл в чаще леса, съехав вглубь с проселочной дороги. Дальше пошел пешком. Ружье и плотно набитый рюкзак не мешали ходьбе – он привык. А вот густые ветки деревьев заставляли часто нагибаться и приседать, и это злило его. К месту, к которому он шел, он мог бы пройти по знакомой тропинке, но сознательно пошел лесом, напролом, не желая ни с кем встречаться. Ни с кем, кроме человека, которого он ждал, ради которого мотался по лесу в это раннее утро.

А вот и сторожка, едва заметная, но крыша есть. Он накинул капюшон, потому что заморосил дождь. Самое время под крышу: охотник укрылся от дождя – никто ничего не заподозрит. Он присел на край бревна, которое в сторожке служило чем-то вроде лавки, и стал ждать.

Он ждал больше часа, иногда, несмотря на дождь, выходил покурить. Но вот, наконец, вблизи послышались шаги. Он притушил сигарету, накинул капюшон и напряг зрение. Ветви раскидистой сосны осторожно раздвинулись, и перед ним возник человек в плотно облегающем костюме, напоминавшем костюм аквалангиста. Друг на друга смотрели они недолго.

– Гамбург, – негромко произнес прибывший.

– Кельн, – услышал он в ответ.

Тот, который встречал, протянул рюкзак:

– Переодевайтесь.

Исмаилов, он же Авилов, быстро переоделся в сторожке в гражданское и в резиновых сапогах, плотных брюках и штормовке стал походить на того, кто его встречал. Еще при нем была большая спортивная сумка, в которую он уложил свой гидрокостюм. Встретивший наблюдал за ним. Капюшона он не снимал.

ГАЗ-69 быстро доставил их до города.

– Запоминайте: улица Саперов, дом 10, квартира 28, пятый этаж, – сообщил тот, что сидел за рулем, и, вручив ключи и сверток с деньгами, на прощание добавил: – Встречаться не будем. Если надо что-то передать туда, откуда вы пришли, звоните по такому номеру, – незнакомец вынул небольшой листок бумаги, на котором был обозначен необходимый номер. – Сообщение должно быть очень краткое и передавать его только после третьего звонка: Звонок – молчание – повесил трубку – снова звонок… Я понятно излагаю?

– Понятно…

– Обратная связь через «Немецкую волну». И еще: вот этот человек может быть вам полезен, – тот, что был в плаще с капюшоном, протянул визитку, на которой значились адрес и фамилия, и добавил: – В качестве пароля надо передать привет от Евгения Евгеньевича.

Минуту молчали. Потом человек в плаще с капюшоном спросил:

– У вас есть просьбы?

Исмаилов был к этому готов:

– Мне нужны карты города и области. Подробные, с указанием районов, улиц, дорог, в том числе проселочных.

Карты Кенигсберга и Восточной Пруссии он изучал достаточно подробно вместе с Ройтманом. Но это были немецкие карты образца 1944 года и первые советские за 1955 год. Прошло 10 лет, и это надо учитывать, многое могло измениться, тем более, что Кенигсберг – Калининград закрытый город.

Встречавший словно был готов к такой просьбе:

– Они будут в пакете, который вы найдете в почтовом ящике под номером 28 на первом этаже. Ключ от ячейки вместе с ключами от квартиры. Передам не позже завтрашнего вечера. Еще просьбы? Нет? Тогда вперед!

…Захлопнув дверь квартиры № 28, Исмаилов сделал вздох облегчения. Все позади: первое в жизни морское путешествие под водой, высадка на незнакомый берег, блуждание в лесу под дождем… Усталость была неимоверная. А что делать – возраст уже не тот.

«Два дня на ознакомление с городом, – он хорошо помнил инструктаж Ройтмана. – Что ж, посмотрим, как Советы хозяйничают на немецкой земле». Документы на имя Авилова Альберта Джавадовича, корреспондента бакинской газеты «Заря Востока» в полном порядке. Возникнут вопросы? Что ж, он готов ответить, в том числе и про родной Баку, в сентябре прошлого года он посетил его в качестве туриста и даже приобрел несколько экземпляров газеты «Заря Востока», чтобы знать, о чем там пишут. Да и до войны он хорошо знал Баку, все его уголки. Что делает в далеком от Баку Калининграде? Собирает для газеты материал о боях 20-летней давности. Где-то в этих местах, согласно придуманной легенде, погиб его отец Авилов Джавад Гургенович. Есть еще один паспорт на имя Баркая Нодара Георгиевича, уроженца города Краснодара. Но это на запас, на всякий случай.

Исмаилов достал листок бумаги, на котором был записан телефон. Отложил в сторону. То же самое сделал и с визиткой, где было указано: Лещук Аркадий Семенович, директор магазина и адрес. Хорошо запомнив, Исмаилов сразу же сжег в пепельнице и то, и другое.

Разыгрался аппетит. Исмаилов открыл холодильник и обнаружил масло, сыр, колбасу, две упаковки пельменей, заботливо оставленные для него. В шкафу на верхней полке под стеклом был хлеб, сахар и пачка индийского чая. А на нижней красовалась «Спидола» в красно-белом корпусе. Он нажал на кнопку и услышал голоса. Приемник работал.

На следующий день утром Исмаилов вышел из своей временной квартиры, чтобы немного прогуляться и купить свежие газеты. А днем обнаружил в почтовом ящике конверт с картами. Около часа он изучал их, сверяя в памяти с немецкими, образца 1944 года. Потом задумался: одному попытаться обнаружить дверь в тайник или привлечь Лещука, которого он не знает и даже в глаза не видел? Ройтман рекомендовал Лещука как человека, знающего местность, разбирающегося в ценностях и антиквариате, но, к сожалению, имеющего отношение к уголовной среде. Последнее вызывало опасения, несмотря на то, что Исмаилов когда-то тоже был судим.

Исмаилов снова глянул на карту окрестностей города. Километров десять, не доезжая поселка Пионерский, есть поворот на проселочную дорогу, потом по ней еще три километра до берега моря и так называемой дачи Бисмарка. А если проверка? Город-то режимный… Документы у него в порядке – он из Баку, корреспондент газеты «Заря Востока». На запас есть еще один паспорт.

И он решился. На следующее утро, гуляя по центру, он остановил такси. Немолодой водитель с серьезным взглядом спросил:

– Куда поедем?

Исмаилов улыбнулся:

– Для начала по городу. Посмотрим, как советские люди осваивают немецкую территорию.

– Так вы приезжий?

– Да, я из Баку. Интересуюсь стариной. Но, наверное, после войны от крепостей и замков ничего не осталось?

– Судите сами. Показать могу.

Пару часов они кружили по городу. Исмаилов расспрашивал обо всем. При этом оценивающе присматривался к таксисту. Наконец, расплатился и, собираясь вылезти из машины, осторожно спросил:

– А от Немецких дач до города далеко?

На немолодом лице таксиста появились морщины удивления:

– Зачем вам? От них уже ничего не осталось.

– Как, вообще ничего? Жаль… Там в 45-м воевал мой отец. Я собираю материал для газеты.

– Может, я не совсем правильно выразился. Кое-что осталось. Одни постройки сравнены с землей; другие как были, так и лежат в руинах; на месте третьих какие-то учреждения. К Немецким дачам даже копатели интереса не проявляют. Если что-то ищут, то только в черте города.

Понимая, что, сказав «а», надо говорить «б», Исмаилов произнес:

– А у меня есть сведения, что одна из дач на берегу моря сохранилась. Может, съездим? Плачу два счетчика.

– Куда?

– Не доезжая Пионерского… где-то там дача Бисмарка…

Таксист снова был немало удивлен:

– Дача Бисмарка? Уж там-то точно ничего нет, одни развалины.

– А вдруг, да?..

– Ну, если хотите, поедем.

До нужного поворота на проселочную дорогу они добрались за двадцать минут. Но проселочная дорога, в отличие от главной, оказалась в очень плохом состоянии, видимо, после войны ее не ремонтировали. Таксист ехать по ней отказался. Исмаилов не настаивал, заплатил ему и попросил подождать.

Хорошо помня карту, дачу Бисмарка он нашел без труда. Но таксист был прав – дачей ее назвать можно было только условно; от нее осталась груда развалин. Исмаилова же это мало интересовало. Сараи, конюшня, доски, бревна, почерневшие не то от времени, не то от пожара войны. Дальше – дорога, что от двора ведет к морю. Короткая, но широкая, теперь уже заросшая травой. А вот и то, что он искал! Метрах в двадцати от берега он увидел строение, похожее на гараж. Часть стен и половина крыши целые, а вот ворота разбиты, снесены. Валяются на груде кирпича. Гараж? Что-то не похоже – у самого берега… Может, это ангар для лодок и катеров? Но никаких следов, говорящих об этом, нет. Если все или почти все вокруг разбито, то останки лодок должны быть. А их нет.

Перешагивая через обломки, Исмаилов пробрался к смотровой яме. Края ее были отделаны бетонными блоками. «Наверное, приличный вес был у той штуковины, для которой все это построено», – подумал Исмаилов. И вдруг! У Исмаилова перехватило дыхание: а не для этой ли чудо-техники, на которой он прибыл по морю, был построен этот ангар? Точно! Раз бетонные плиты и значительные размеры по высоте, значит, все сходится.

Вспомнились указания Ройтмана: где-то в конце смотровой ямы, в глубине, должен быть закрытый досками и кирпичной кладкой вход в тайник через железную дверь. Исмаилов потянул одну из досок, она поддалась, образуя небольшую щель. Он нагнулся – сквозь щель просматривалась кирпичная кладка. Исмаилов выпрямился, облегченно вздохнул. Полдела сделано. Кладка кирпичная на месте. Но задание Ройтмана было четким: убедиться, что цела металлическая дверь. А ее закрывает кладка. Как же до двери добраться? Как разобрать кладку? Голыми руками? Не получится. Придется привлекать кого-то еще. Кого? Только Лещука, которого он в глаза не видел. Но что делать, другой кандидатуры нет. А может, этого таксиста? «Федотов Иван Павлович, таксопарк № 1» – указано в табличке на панели машины. Найти легко, но уж больно он какой-то правильный, если можно так выразиться: чаевые не берет, не ругается, называет на вы. Проезжая мимо поста ГАИ, помахал кому-то… Нет, доверять опасно…

Аркадий Лещук с молодых лет жил по принципу «купил – продал». Объектом его неудержимого влечения был антиквариат. Три раза Лещук привлекался за контрабанду и спекуляцию, но срок (2 года и 8 месяцев) получил только однажды, перед самой войной. Это все ничего, все переносимо, хуже другое. Уроженец Одессы, он во время оккупации занимался тем же, чем и всегда. И попался, когда пытался сбыть фальшивую брошь одному румынскому офицеру. Понимая, что допросы в сигуранце ему здоровья не прибавят, быстро согласился стать осведомителем. А это уже политика, так и 58-ю статью после войны заработать можно. Поэтому в 1946-м при первой же возможности, благодаря одному корешу рванул подальше от милой сердцу Одессы и оказался на берегах Балтики. Думал, не найдут – времени ушло немало. Нашли.

В июне 1963-го, когда вся страна восторженно отмечала полет Терешковой, в комиссионный магазин, где Лещук был одновременно директором и продавцом, зашел мужчина в летнем костюме и шляпе и напомнил, что его, Лещука, подпись на договоре о сотрудничестве осталась целой и невредимой. Аркадий Лещук слабо разбирался в политике, но газеты почитывал. И то, что Румыния, полиции которой он давал согласие на сотрудничество, теперь страна, дружественная Советскому Союзу, знал. Поэтому первоначально у него было желание послать незнакомца куда подальше. Но тут же одолели сомнения: а что, если архивы сигуранцы попали к американцам или западным немцам? Он выслушал незнакомца. Тот назвался Евгением Евгеньевичем и сказал, что его, Лещука, задачей будет помочь человеку, который вскоре придет и передаст привет от него – от Евгения Евгеньевича. Придется также отслеживать все действия этого человека и немедленно докладывать о них по телефону, причем очень кратко. Свое распоряжение Евгений Евгеньевич подкрепил конвертом с деньгами.

Первой реакцией Лещука было бежать и как можно скорее. Но он понимал, если нашли в таком закрытом городе, как Калининград, найдут и в любом другом.

…Два года о Евгении Евгеньевиче никто не напоминал. И вот вчера раздался телефонный звонок.

– Здравствуйте, Лещук. Это Евгений Евгеньевич. От меня к вам никто не приходил?

– Нет, не приходил, – дрожаще-хриплым голосом пролепетал Лещук.

– Ждите и сообщайте, – на том конце провода повесили трубку.

…Когда в этот утренний час в комиссионный магазин вошел незнакомый человек и передал привет от Евгения Евгеньевича, Лещук невольно вздрогнул, хотя и ожидал его прихода. Он сразу же повесил на дверях табличку «Магазин закрыт», и они полчаса беседовали в комнатухе, которую лишь условно можно было назвать кабинетом директора. Затхлый воздух, запах не то краски, не то чего-то еще… Исмаилову захотелось поскорее уйти.

Выслушав рассказ о тайнике и двери, Лещук спросил:

– Вы уверены, что там есть что-то ценное?

– Уверен. Там экспонаты Центрального музея Кенигсберга.

– Откуда такая уверенность?

– Из надежных источников.

– Что с меня надо?

– Все для разборки кирпичной стены: кувалда или что-то похожее, а еще кирка, лопата, лом. И конечно, машина, желательно такая, которая пройдет по разбитой дороге.

– Мы пойдем вдвоем?

– Вдвоем.

– Куда?

– Скажу накануне.

– Моя доля?

– Двадцать процентов.

– Сорок…

– Тридцать…

– Пойдет.

Исмаилов поднялся, быстрым, но изучающим взглядом окинул новоявленного партнера, словно еще раз хотел удостовериться в его надежности. Потом спросил:

– Сколько времени вам нужно на подготовку?

Лещук раздумывал недолго:

– Два дня.

– Хорошо. Ровно через два дня в это же время я зайду.

Минут через десять после ухода Исмаилова Лещук набрал нужный телефонный номер. Длинные гудки… Положил трубку. Снова набрал… После третьего раза, когда на том конце провода человек отозвался, Лещук произнес:

– Он приходил.

– Буду через час, – послышалось в ответ.

Ровно через час в комиссионный магазин вошел мужчина в светлом летнем костюме и шляпе – в том же наряде, что и два года назад. Напоминание о Евгении Евгеньевиче было лишним, тем более что в магазине находились еще двое посетителей. Когда посетители ушли, Лещук повесил на дверях табличку «Магазин закрыт», и они удалились в директорскую каморку-кабинет.

Говорили недолго. Лещук во всех тонкостях доложил о разговоре с посетившим его незнакомцем.

– И что там за дверью? – первым делом спросил человек, именовавший себя Евгением Евгеньевичем. – Что он ищет?

– Говорит, что экспонаты Центрального музея Кенигсберга.

– Откуда такая уверенность?

– Не сказал.

– Себя назвал?

– Нет.

– Где расположен тайник?

– Тоже не сказал. Но скоро узнаю, когда пойдем вскрывать.

Называвший себя Евгением Евгеньевичем поднялся:

– Информируйте меня о каждом его шаге, – сказал он и, достав из внутреннего кармана пиджака конверт, положил его на стол. – Благодарю за работу!

Исмаилов шел не спеша. Анализировал встречу, размышлял. Лещук ему явно не понравился. Продавец, да еще и директор комиссионного, пусть небольшого магазина, должен обладать совсем другими манерами и внешностью. А этот… узкое лицо, хриплый неприятный голос… нет-нет, да и просачиваются в разговоре словечки из блатного жаргона. Последнее Исмаилов усвоил надолго – как-никак, отмотал почти 3 года накануне войны. Очень не хотелось, но придется довериться. Однако не только это заботило Исмаилова. Он пустился в опасное путешествие и даже не знает, ради чего. Что там за этой пресловутой металлической дверью? Драгоценности? Произведения искусства? Вряд ли… Стоит ради них такое чудо техники, как «Зеетойфель» создавать… Списки агентуры? Не успели вывезти? Это уже ближе, хотя сомнительно, что 20 лет назад картотеку агентов не успели забрать.

Так он размышлял, сидя в автобусе, в который садился, чтобы лучше изучить город. Вот автобус затормозил на очередной остановке и Исмаилов увидел… Нет, он не мог поверить: мимо по тротуару спокойно шел… шел Мастер, его сослуживец по разведшколе. Мастер за 20 лет не особо изменился.

Под влиянием увиденного Исмаилов спешно вышел из автобуса. Проследить за Мастером не составляло труда, тем более что тот совсем не опасался слежки.

Так вот где он скрывается, этот бывший связник, который в июле 1944-го исчез в Белоруссии! Раз жив, значит, высшей меры не заработал. Отсидел? Возможно. Интересно, под какой фамилией живет? А если не был осужден, а скрывался, то это просто находка! Они вдвоем без Лещука и будут разбирать кирпичную кладку. Но и это не все. Господин Ройтман скажет только спасибо, когда узнает, что в закрытом Калининграде одним агентом может стать больше.

Вскоре Мастер скрылся в дверях небольшого заведения под названием «Радио и телемастерская». Исмаилов без особого труда установил, что ее директором является Дронов Василий Андреевич. И проследить его путь до дома после работы тоже было не сложно. Сегодня суббота, а завтра в воскресенье вечером надо будет обязательно к нему наведаться.

Глава 4. Дело радиомастерской

1965 год, Калининград, 21 июня

Полковник Костров начинал рабочий день с чтения газет. Сначала, естественно, шли «Правда», «Известия» и «Красная звезда», затем местные газеты и в довершение – заслуживающие внимания статьи из зарубежной прессы, которые готовили для своего шефа переводчики. Поскольку Костров приходил на службу на час раньше положенного, то и отвлекать его от чтения можно было только в крайнем случае. В это июньское утро такой случай представился.

– Разрешите?

На пороге стоял капитан Дружинин; лицо его выглядело озабоченным.

– Заходи, Сергей Никитич, – недовольно произнес Костров, не отрываясь от чтения. – Что у тебя?

– Только что звонили дежурному. Один человек желает говорить с вами с глазу на глаз.

Костров отложил в сторону газету:

– Сколько населения в нашем Калининграде?

– Порядка 350 тысяч.

– А в целом по области?

– Раза в два больше.

– Если каждый из жителей будет разговаривать лично с начальником Управления КГБ, мне придется в кабинете ночевать.

Дружинин сделал шаг вперед:

– Простите, товарищ полковник, но я не все сказал. Человек, который пожелал с вами увидеться, хочет прийти с повинной.

– Вот как? – Костров резко поднялся, и это вызвало у него боль в боку от недавно перенесенной операции. – С повинной, говоришь… Но почему он не может сам прийти?

– Боится, говорит, что за ним возможна слежка.

– Ты сам-то разговаривал с ним?

– Так точно. Я как раз проходил мимо дежурного, когда раздался звонок.

– И что теперь?

– Этот человек будет звонить через час.

Костров прошелся по кабинету, закурил. При этом отметил укоризненный взгляд Дружинина, который говорил: «Зачем, вы же после операции?»

– Вот что, капитан, садись на телефон и, как только наш незнакомец даст о себе знать, договорись с ним о встрече. Бери машину, если надо, и вези его сюда. Похоже, тут дело серьезное. Раз пожелал с повинной, значит, придет не с пустыми руками. Задача ясна?

– Так точно! Разрешите идти?

…Через пару часов в кабинете Кострова сидел человек лет 45–50, крепкого телосложения; взгляд его был настороженным. Костров и Дружинин внимательно изучали сидящего.

– Слушаем вас, – первым заговорил Костров. – И давайте с самого начала: фамилия, имя, отчество, где родились, чем занимались. Если хотите, можете курить.

– Нет, спасибо, не курю.

– Тогда слушаем.

Минуту незнакомец собирался с мыслями. Несомненно, он знал, на что шел. Но очутиться в кабинете начальника Управления КГБ под пристальным вниманием двух солидных людей в штатском… такое воспринять было непросто. И он, нервно сжав пальцы рук, заговорил:

– Дронов Василий Григорьевич, заведующий мастерской по ремонту радио и телеаппаратуры. При рождении Заремба Николай Степанович. Родился в 1922 году в городе Витебске в семье железнодорожников. Кроме меня в семье еще старшая сестра Наталья, сводная по отцу. С детства увлекался радиоделом, ходил в радиокружок при Дворце пионеров. Потом с отличием закончил радиотехникум. В 1940-м призвали. Служил на Урале под Челябинском, а как началась война, направили в Горький, в школу младших командиров. Из нее вышел лейтенантом, командиром взвода связи. В мае 1942-го под Харьковом попал в плен. Голод, жара, нечеловеческие условия… Решил бежать. Поймали. Думал все – пуля обеспечена. Но обошлось. Через пару дней, когда я оклемался, привели меня к одному офицеру. Он, хорошо говоривший по-русски, стал меня расспрашивать. Я ему рассказал примерно то, что сейчас рассказываю вам, соврав при этом, что мои родители были репрессированы. Он заинтересовался мной, особенно по той причине, что я хорошо знаю радиодело. И предложил…

Тут Василий Дронов смолк, а Костров закончил за него мысль:

– …идти в разведшколу?

– Да, в разведшколу. Он говорил, что война скоро закончится, а жизнь дается один раз. Я понимал, что кроме пули или голодной смерти мне ничего не светит и… согласился, надеясь, что при первой же возможности перейду к своим. Попал я в Борисовскую разведшколу под Минском. До родного Витебска было рукой подать. Но… не судьба. В сентябре нашу группу в составе четырех человек забросили под Воронеж. Цель – сбор информации о грузах, проходящих через товарную станцию. Я был в группе радистом. Пока я раздумывал, как перебежать к своим, фронт переместился на восток, и мы оказались в немецкой зоне, а вскоре и снова в Борисовской разведшколе. Мне стали доверять, сделали помощником начальника отдела радиоразведки. И только в июле 1944 года забросили снова в советский тыл в Белоруссию.

– Стоп! – прервал Костров. – Если я вас правильно понял, из-под Воронежа в разведшколу вы вернулись в сентябре 1942-го, а следующий заброс произошел только в июле 1944-го? С чем связан такой промежуток времени? В немецких разведшколах готовили ускоренно.

Дронов глубоко вздохнул:

– Я уже сказал, что стал помогать обучать радистов, мне стали доверять и зачислили в штат разведшколы. А с другой стороны, подозреваю, что меня готовили к забросу в глубокий тыл.

– Почему вы так решили?

– Мой наставник подробно расспрашивал меня о Челябинске и Горьком, где я проходил службу. Даже раздобыл карты городов.

– Наставник, это кто?

– Оберлейтенант, а впоследствии оберштурмбаннфюрер Ройтман.

– Почему впоследствии?

– С середины 1944 года некоторые армейские офицеры стали носить черную форму.

Костров и Дружинин переглянулись. Это означало понимание: в феврале 1944-го абвер прекратил существование, и все разведшколы перешли под эгиду Службы безопасности.

– Понятно… дальше, – сказал Костров.

– А дальше к лету 44-го разведшколу перевели из Борисова под Варшаву. Теперь уже было не до глубокого тыла, и меня спешно забросили в родную Белоруссию в район Полоцка под именем военного строителя Борщева Игоря Платоновича. Я был агентом-связником. Моя задача: доставка питания для раций, обмундирования, документов и денег для агентов. На этот раз повезло больше. Я сразу сдался, сказав, что готов сотрудничать. Ко мне отнеслись настороженно: как-никак это была вторая ходка за линию фронта. Но капитан СМЕРШа Мальченко поверил, и мы начали радиоигру.

Радиоигра удалась. Первая же группа, заброшенная в тыл, была обезврежена, затем еще одна. Мальченко был мной доволен. А потом… потом прямое попадание в блиндаж. Мальченко и двое из его группы убиты, один я живой.

– Стоп! – в очередной раз прервал Костров. – Все убиты, а вы?

– А я на пару минут по нужде вышел, потому и остался жив. Если честно, я испугался: все мертвые, а я… Кто бы мне поверил? Получить же пулю от своих это хуже всего. А совсем рядом мой родной Витебск. Мальченко готовил меня к встрече с одним агентом и оставил мне документы на имя Борщева. Они были в полном порядке. Благодаря им, я добрался до Витебска. Дома застал сестру, родители погибли еще в начале войны. Наталья, увидев меня, очень обрадовалась, несмотря на то, что две недели назад пропал без вести ее муж. Пошел в деревню добыть хоть что-то из продуктов и не вернулся. Или на мине подорвался, или убили – тогда за ведро картошки могли убить. Но, как говорится: не было бы счастья, да несчастье помогло. Я рассказал Наталье все о себе, сказал, что был в плену. О разведшколе, естественно, промолчал. И она предложила стать ее мужем Василием Литовченко. Люди в округе были новые, и это не вызвало подозрения. Так из ее сводного брата я превратился в ее исчезнувшего мужа. Вместо Борщева стал Литовченко Василием Григорьевичем. Наталья работала в райисполкоме и с документами все уладила. Но я понимал, что подмена может обнаружиться. Мы решили развестись. А вскоре я женился и, взяв фамилию жены, превратился из Литовченко в Дронова.

– Так у вас целый букет фамилий: Заремба – Борщев – Литовченко – Дронов, – прервал рассказчика Костров.

– Да, это так, – грустно согласился Дронов и продолжил: – В начале 46-го стали набирать желающих переехать сюда в Восточную Пруссию. Мы с женой Валентиной согласились, Наталья помогла. Обустроились. Детей не заводили, но жили нормально, пока зимой 50-го не случилась беда. Моя Валентина поздно возвращалась с работы. На нее напали, отобрав сумочку с деньгами, – в тот день выдавали зарплату. Сняли пальто, шапку, зимние ботинки… Много в то время было грабежей. Домой она пришла в одном нижнем белье, замерзшая и сразу слегла с воспалением легких. Через два дня ее не стало…

– А сестра жива?

– Жива, но я с ней не поддерживаю отношения, у нее новая семья, могут быть расспросы.

Дронов смолк, чувствовалось, что ему трудно говорить. А Костров слегка кивнул, как бы намекая, что пора бы уже рассказать о самом главном. Дронов понял:

– Все последующие годы я жил один, хотя возможность обрести семью была. И вот в минувшее воскресенье вечером ко мне зашел человек…

И Василий Дронов подробно рассказал о пришедшем по прозвищу Гюрза, который по паспорту значился Баркая Нодар Георгиевич, о разговоре с ним и о своих подозрениях. Костров и Дружинин внимательно слушали.

– Если я вас правильно понял, вы согласились работать с этим Гюрзой? – спросил начальник Управления.

– А что мне было делать? Я не поверил его россказням. Он говорил, что был осужден на восемь с половиной лет за разведшколу. Но за его деяния ему две или три высших меры полагается. Да и для человека, отсидевшего такой срок, он выглядит слишком молодцевато: лицо без морщин, все зубы целы. Если предположить, что он не был осужден, возникает вопрос: что он делал эти двадцать лет? Если был там, за «бугром», то мне с ним не по пути. Вот я и пришел к вам.

– Резонно, резонно, – согласился Костров после небольшой паузы. – А теперь подробнее об этом Гюрзе.

– Внешне привлекателен, когда-то жгучий брюнет, теперь седая шевелюра. Лицо без особых примет: ни родинок, ни шрамов. Роста выше среднего. По-русски говорит чисто, владеет немецким. Мы знали друг друга по разведшколе. Гюрза был старшим нашей группы, которую забросили под Воронеж. Жестокий и подозрительный. Но имени его я не знаю. У нас у всех были только прозвища.

– У вас какое?

– У меня Мастер.

– Почему Мастер?

– Видимо потому, что я хорошо знал радиодело. Немцы это ценили.

– А Гюрза?

– Он родом откуда-то с Кавказа. Как-то проговорился, что до войны промышлял ловлей ядовитых змей и сдачей их какому-то учреждению, где собирают змеиный яд. И ему хорошо платили.

Дружинин подал голос:

– Товарищ полковник, разрешите вопрос?

– Спрашивайте.

– Скажите, Дронов, каким образом этот Гюрза мог найти вас? Пусть все материалы по Борисовской разведшколе попали к американцам или западным немцам, но ведь там вы под фамилией Дронов не значились? И ваше нынешнее место проживания неизвестно.

Дронов пожал плечами:

– Гюрза говорил, что увидел меня случайно, из окна автобуса. Хотя я ему мало верю; может, узнал обо мне другим каким-то образом. Гюрза опытный разведчик, если судить по разведшколе. Два раза исчезал и два раза благополучно возвращался, видимо, выполнил задание. У Ройтмана он был на хорошем счету.

– Ройтман это…

– Оберштурмбаннфюрер, Ройтман был нашим наставником, непосредственно готовил нас для заброски в тыл. Я уже об этом говорил.

– А как Гюрза попал в Калининград? Город-то у нас закрытый, – продолжил допрос Костров.

– Этого он мне не докладывал.

– А что делал после отсидки, с кем сотрудничал? Тоже, конечно, не сказал?

– Нет, не сказал. Но я бы не удивился, если бы он передал привет от Ройтмана

– Ройтмана? Того самого?

– От него…

Костров встретился взглядом с Дружининым и, слегка задумавшись, продолжил:

– Ну а теперь самое главное. О чем вы договорились с Гюрзой?

– Моя задача принимать товар, следить за его сохранностью и за тем, чтобы он попал в нужные руки.

– Товар это…

– Радиоприемник, который сдадут в мою мастерскую. Кто сдаст и что в этом приемнике, мне знать не положено.

– Интересно… А как человек, сдающий радиоприемник, обозначит себя?

– Он должен позвонить в любой рабочий день с 10 до 11. Пароль: «Вам привет от вашего друга. Я хотел бы сдать в починку его приемник». Ответ: «Приносите, посмотрим». После этого человек называет марку, номер и год выпуска приемника и приносит его на общих основаниях. Получает квитанцию, а я незаметно для всех изымаю приемник и оставляю под надзором у себя в кабинете.

– А как получить назад? – спросил Костров.

– Почти также: любой день с 10 до 11. Звонок и пароль: «Вам привет от вашего друга. Я хотел бы забрать его приемник». Ответ: «Приходите, заказ выполнен». Человек приходит, предъявляет квитанцию и забирает радиоприемник.

– Интересно… – Костров опять потянулся к портсигару, закурил. – Возникает вопрос: вам позвонили, назвали пароль. И когда же этот человек должен появиться? Сколько его ждать?

– Об этом ничего не сказано, как и о том, что будет внутри радиоприемника. Он может зайти в любой час работы, но именно в этот день. Моя задача следить за новыми поступлениями и, заметив нужный приемник, забрать к себе. А когда поступит звонок, от желающего забрать, поставить приемник на стенд выполненных заказов.

– Получается, товар могут забрать без вас?

– Могут и без меня. Но присматривать надо. Гюрза, агитируя, успокаивал, что риск будет минимальный.

– А оплата?

Мышцы на лице Дронова напряглись:

– Гюрза дал небольшой задаток. Можете приобщить к делу. Я не истратил ни одной копейки.

Длившийся более часа допрос завершился. Костров и Дружинин остались вдвоем, а Дронову было велено дожидаться в комнате дежурного.

– Ну, что скажешь, Сергей Никитич? – спросил полковник Костров своего помощника. – У меня впечатление такое, будто я посмотрел приключенческий фильм. Вот два дня назад ходили с женой на «Государственного преступника». Хороший фильм о нашей службе. Вот и про этого Дронова хоть кино ставь.

– Да, биография у него впечатляющая, – согласился Дружинин. – Впечатляющая, со знаком минус, если можно так выразиться.

– И какой вывод?

– Выводы будут, когда задержим Гюрзу. А сейчас? Пусть Дронов продолжает работать, но под контролем.

– Правильно. Пока Ляшенко не вернулся из командировки, бери это дело на себя. К нам в Управление пришел работать молодой сотрудник Малышкин, с отличием окончивший училище. Даю в помощь. Поэтому первое: посади его в ремонтной мастерской в качестве работника, принимающего и выдающего продукцию. Больше дать никого не могу. С фашистскими пособниками, с торговцами оружием и валютой надо разбираться. Второе: прямо сейчас по фотороботу составь вместе с Дроновым портрет этого Баркая-Гюрзы. И срочно разослать копии всем дежурным по вокзалам и аэропорту. Одновременно пусть они выяснят, когда и откуда прибыл в наш город человек по фамилии Баркая? Третье: телеграфируй в краснодарское Управление. Пусть наведут справки о проживании Баркая. И последнее: выясни, где и кем работал Дронов все годы проживания здесь? Задачи ясны?

– Так точно.

Отпустив своего помощника, Костров задумался. Несколько лет об иностранных агентах не было слышно. В конце 40-х начале 50-х в соседних Литве, Латвии, Эстонии активность проявляли агенты большей частью британские, посылаемые на связь к так называемым «лесным братьям». «Лесных братьев» давно уже нет, а береговая охрана имеет современные быстроходные катера, что практически исключает пересечение границы вплавь. И вот на тебе… Вдруг этот Гюрза пришел из-за кордона? А ведь рядом Балтийск – база Военно-морского флота. Да и сам Калининград – закрытый город. Не хочется докладывать в Москву, но придется…

В комиссионном магазине Лещука Исмаилов появился не через два дня, как обещал, а на следующий день вечером, когда посетителей не было. Лещука это смутило. Он сразу закрыл магазин и предложил пройти к нему, но пришедший остановил его и, осмотревшись по сторонам, поводив взглядом по полкам с товарами, спросил:

– А у вас найдется какой-нибудь радиоприемник, желательно современный?

Лещук пожал плечами, наклонился и с нижней полки достал «Спидолу-ВЭФ» в красно-белом корпусе.

Исмаилов взял в руки, осмотрел:

– Отлично! Ну а нельзя ли заполнить внутренности приемника какими-нибудь недорогими изделиями, можно сувенирными?

– Из янтаря пойдет?

– Пойдет. Расходы беру на себя. Изделия упакуйте в какую-нибудь тару, например в мешочек или коробочку. Но приемник при этом должен работать.

Выполнив все, что требовалось, Лещук недоуменно посмотрел на пришедшего. Тот понял:

– Разбитие кирпичной стены временно откладывается. А что делать со «Спидолой», сейчас расскажу.

…Едва посетитель удалился, Лещук, как и положено, собрался звонить. Но легкий стук по стеклу входной двери заставил его обернуться. За дверью стоял… Евгений Евгеньевич.

– Уж не мне ли предназначается звонок? – войдя спросил он.

– Вам, именно вам, – пролепетал удивленный Лещук.

– Похвально, похвально… – Евгений Евгеньевич даже слегка улыбнулся. – Но это излишне. Я следил за вашим посетителем. Кстати, он себя так и не назвал?

– Нет, не назвал.

– Гм… этого следовало ожидать.

Лицо Евгения Евгеньевича из улыбчивого стало серьезным:

– Предлагаю пройти к вам, в ваш «шикарный» кабинет. Расскажете, о чем беседовали.

Прошло два дня, а в деле Дронова-Баркая ничего не продвинулось. Дронову никто не звонил, в мастерскую с ремонтом радиоприемника никто не заходил. Фото Баркая-Гюрзы, воссозданное на фотороботе, было разослано оперативникам, дежурившим на вокзалах и в аэропорту. Но… безрезультатно. Самое интересное, что среди прибывших в город – а вновь прибывшие в закрытый Калининград регистрировались – гражданина по имени Баркая Нодар Георгиевич не значилось.

Дружинин каждый вечер появлялся с докладом в кабинете Кострова, но докладывать было нечего. Начальника Управления это раздражало, поскольку ему, соответственно, нечего было докладывать в Москву.

– Он что, этот Гюрза, с неба свалился или из-под земли выполз, – ворчал Костров, закуривая в очередной раз.

Сергей Дружинин стоял перед ним в неподвижной позе и молча выслушивал упреки в свой адрес. На третий день он, как всегда, появился перед полковником.

– Опять по нулям? – недовольно спросил тот.

– Не совсем. Из Краснодара сообщили, что человек по имени Баркая Нодар Георгиевич действительно там проживал. Но в декабре 1963-го умер. Инфаркт.

Костров поднялся, прошелся по кабинету:

– Нечто похожее я предполагал, – негромко произнес он. – Не знаю, с какой целью наведался в наш закрытый город этот Гюрза, знаю только одно: если он прошел немецкую разведшколу, то это, как говорят в народе, «тертый калач». А по Дронову что-нибудь прояснилось?

– Прояснилось. С самого приезда в Калининград, тогда еще Кенигсберг, Дронов работал в одной из строительных организаций. Потом перешел в радиоуправление порта. Последние 10 лет трудился в своей мастерской. Везде отзывы положительные. Правда, есть нюанс…

– Что такое?

– Однажды в радиоуправлении порта произошло возгорание. Дронов не был к нему причастен, но сразу же уволился.

– Видимо, боялся, что будет разбирательство?

– Думаю, да. Могли заинтересоваться биографией всех работников и его в том числе. А там, глядишь, и подстава обнаружилась бы.

Костров достал портсигар, закурил. Опять мельком перехватил укоризненный взгляд Дружинина.

– Тебе не кажется, Сергей Никитич, что все это выглядит как-то нелогично, – выпустив струю дыма, произнес Костров. – Возьмем этого Гюрзу. С какой целью он прибыл? Первый вариант простой: если он послан иностранной разведкой, то его задача установить канал связи между агентом, работающим на нашей территории, и теми, для кого он добывает секретную информацию. Но скажи, зачем это делать здесь, в режимном городе, куда иностранцам путь закрыт, а для наших следуют проверки при въезде и выезде. Проще в Москве, Ленинграде или любом другом городе, где есть иностранные консульства, организовать тайник под мостом или под лавочкой в сквере, а не здесь в радиомастерской. Как считаешь?

– Согласен.

– Теперь второй вариант: Гюрза – обычный фарцовщик-перекупщик. Дронов не поверил, что он отбывал длительный срок. Правильно, что не поверил. Гюрза, возможно, и не отбывал его, а сразу после войны достал фиктивные документы, затаился. Тем более что он откуда-то с Кавказа, там затаиться проще. А спустя несколько лет успокоился и занялся фарцовкой. Как считаешь?

– Первый вариант более реален. Зачем Гюрзе заниматься преступным промыслом? Имея документы, пусть фальшивые, он сидел бы тихо.

Костров с минуту курил. Потом, потушив папиросу, сказал:

– Ладно, поживем – увидим. Рано или поздно кто-нибудь придет сдавать в починку радиоприемник.

Предвидение полковника Кострова сбылось. На следующий день в 10.15 последовал звонок Дронову. Звонивший назвал пароль, и уже через двадцать минут лейтенант Малышкин, сидевший в мастерской за приемщика, осматривал «Спидолу-ВЭФ» в красно-белом корпусе. Дружинин, получив сообщение от Малышкина, немедленно доложил Кострову. А на следующий день тоже в 10.15 в кабинете Дронова раздался новый звонок. Звонивший желал забрать радиоприемник.

Вечером Дружинин зашел в кабинет Кострова, держа в одной руке спортивную сумку, в другой кожаную папку. Затем вынул из сумки «Спидолу-ВЭФ» в красно-белом корпусе.

– Разрешите? – указал он на стол.

– Показывай, показывай, – начальник Управления освободил место, передвинув насколько папок в сторону.

– Первый трофей из мастерской, – отрапортовал Дружинин.

Костров взял в руки «Спидолу»:

– Для радиоприемника он явно тяжеловат.

– Все верно, товарищ полковник. Разрешите… – Дружинин аккуратно взял красно-белый трофей, снова положил на стол. Вынул из кармана небольшую отвертку, открутил несколько винтов, снял крышку корпуса:

– Вот потому он и тяжелее обычного…

Среди привычно расположенных деталей выделялсяаккуратно уложенный матерчатый мешочек. Дружинин вынул его, раскрыл и стал высыпать содержимое:

– По предварительным оценкам всего-то тысяч на пять. Не густо…

Начальник Управления КГБ и его помощник молча, даже с некоторым разочарованием наблюдали за различными кольцами, браслетами, ожерельями, сделанными из янтаря.

– Вот тебе и край наш янтарный, – нарушил молчание полковник. – А где же ожидаемая капсула с микрофильмом?

– Не рискнули вложить, – сказал Дружинин, – Сначала нужно проверить на янтаре. Правильно действуют.

Костров продолжал смотреть на все, что появилось на его столе:

– Считаю, Баркая-Гюрза никакой не иностранный агент, а обычный контрабандист. Ему нужен помощник, он встречает Дронова. Тот «на крючке», отказать не в силах. Остальное соответственно. Сегодня появились изделия из янтаря, завтра появятся золото и бриллианты. Город у нас режимный, но порт работает круглосуточно, как и вокзалы, как и аэропорт. Да и жителю города выехать в любую точку Союза не проблема. Представь, в каком-нибудь городе N договариваются о крупной поставке изделий из янтаря. Приехавший из этого города, неважно кто – отдыхающий, проводник поезда или просто командированный – заходит в мастерскую и получает радиоприемник, внутри которого упакованы ювелирные изделия, уже, возможно, в золотой оправе.

– А квитанция? Деньги за товар?

– Их передать намного проще, чем сам товар. Например, на вокзале, в кафе. Ну, что скажешь? Контрабанда изделий из янтаря у нас явление довольно частое.

– Интересная версия, но…

– Что – но? Не нравится?

– Извините, товарищ полковник, но я сторонник «забугорной» версии, если можно так выразиться.

Костров разглядывал своего помощника. На лице полковника обозначилось недовольство:

– Что ж, ценю чужое мнение. Время покажет, кто из нас прав, – Костров опустился в кресло. – Ну а теперь давай главное: как, когда, кому?

– Посылку в мастерскую принес таксист по фамилии Комлев. Молодой… парень как парень, правда сотрудники угрозыска сообщили, что этот Комлев привлекался пару раз за фарцовку. Но так, по мелочам. Уголовного дела на него не заводили.

– А получатель?

– Получатель фигура более солидная, некто Богословский, звукооператор с «Мосфильма». Три дня назад приехал лечиться. Действительно, у него путевка в санаторий «Волна» на 12 дней. Вели мы его до самого санатория. Вот, – Дружинин раскрыл папку, – протоколы допросов.

Протокол допроса гр. Комлева

Комлев Юрий Валерьевич, 1937 года рождения, беспартийный, не женат, не судим, работает водителем в таксопарке № 1 гор. Калининграда.

Вопрос: Откуда у вас приемник и обнаруженные в нем изделия из янтаря?

Ответ: Меня попросил их передать один человек.

Вопрос: Что за человек?

Ответ: Мой пассажир. Он остановил такси, но едва мы отъехали, обратился ко мне с этой просьбой.

Вопрос: Местный?

Ответ: Не знаю. Он мне не докладывал.

Вопрос: Вам не показалось странным, что этот человек не решился сам передать радиоприемник в мастерскую?

Ответ: Он сказал, что в мастерской работает человек, с которым он не хотел бы увидеться. Сказал, что они давние враги.

Вопрос: Как проходила передача?

Ответ: Мы остановились метрах в двухстах от радиомастерской. Я взял приемник, зашел, сдал, получил квитанцию и отдал ее пассажиру, который наблюдал за мной.

Вопрос: Сколько он вам заплатил?

Ответ: Чирик… А что делать, за такие бабки мне надо весь день пахать.

Вопрос: Это он (показ лица Баркая-Гюрзы с фоторобота)?

Ответ: Нет, не он.

Вопрос: Уверены?

Ответ: Уверен. У моего пассажира было узкое лицо, а у вашего ряшка будь здоров.

Вопрос: Еще были какие-нибудь приметы?

Ответ: Так сразу и не скажешь. Разве что хриплый голос. Будто пива холодного хватил накануне. Возраст… лет пятидесяти…

Вопрос: Перед тем как передать приемник, он не звонил куда-нибудь?

Ответ: Звонил с автомата. Куда? Не знаю.

Вопрос: Вы не догадывались, что спрятано в приемнике?

Ответ: Не догадывался, хотя и чувствовал, что он весит больше обычного.

Вопрос: На какой адрес был сделан заказ? Куда вы подъехали?

Ответ: Заказа не было, он остановил меня в центре города.

Прочитав протокол допроса, Костров сказал:

– Если я правильно понял, у владельца «Спидолы» три приметы: возраст под 50, узкое лицо и хриплый голос. Условно назовем его Хриплым. На фотороботе портрет составили?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.