Пётр Карякин
Верный друг

Моим маленьким приятелям

В просторном читальном зале детской библиотеки всегда людно.

Маленькие столики так и облеплены ребятами. Сидят по двое, по трое. Те, кто постарше, читают про себя, старательно шевеля губами. Первоклассники больше рассматривают картинки, особенно цветные.

В основном собирается тут народ от семи до четырнадцати лет. Старше четырнадцати – уже учатся в восьмых-десятых классах или в техникумах. Сюда они заходят редко. Читают больше толстые книги, журналы, которые берут в отделе для взрослых. Но некоторые заходят и сюда по старой памяти. Так вот и я – по привычке заглядывал в детский отдел нашей библиотеки.

Седенькая библиотекарша, со строгим лицом, смотрела на меня сквозь толстые стёкла очков сначала недоверчиво, но потом привыкла. И все ребята привыкли ко мне. Сижу я, бывало, как Гулливер, возвышаясь горой над маленьким столиком, а ребята на меня – ноль внимания.

Однажды сижу вот так, уткнулся в журнал «Дружные ребята», читаю. В комнате тишина. Изредка прошелестит перевёрнутая страница, да слышно, как на улице рокочет трактор. Трактор всё ближе, ближе. Двойные стёкла в высоких окнах начали подрагивать, дребезжать. Я поднял голову. Перед окнами плыл размашистый кран.

– Подъёмник! – слышу я сбоку жаркий шёпот.

– Это к нам, на Калининскую. Там дом строят! Огро-о-мный!

– Нет, это к нам, на Лермонтовскую, – отвечают таким же шёпотом.

– Да нет, Боря! Я тебе говорю – на Калининскую.

Слева от меня сидели двое. У одного, стриженного под машинку, которого товарищ называл Борей, от усердного рассматривания картинок красный галстук съехал немного набок. Другой – черноголовый, вихрастый, в серой куртке, с пионерским значком-костром на нагрудном кармане. Обоим – лет по одиннадцати.

Это они и спорили. Но кран проплыл мимо, мотор затих, и стёкла в окнах перестали дрожать. Мои соседи примолкли, снова склонив головы над журналом. И опять наступила тишина. Только шелестят страницы. Но вот опять слышу:

– Боря, смотри, собака…

– Вот это собачища!

Я посмотрел на ребят. Но они оба замолчали, уставясь в открытую страницу. Там на снимке – большая собака вытаскивала из реки мальчика. Мой стриженый сосед, поправив галстук, зашептал товарищу:

– Витька! Она же может его укусить. Ну и страшная.

– Почему страшная? – возразил черноволосый, взъерошив рукой вихры. – Она умная.

Мальчик перевёл глаза на меня, как бы спрашивая. Я кивнул головой, наклонился к ним и, скосив глаз на строгую библиотекаршу, сказал как можно тише:

– Конечно, она очень умная. Учёная.

– Да, – торопливо зашептал вихрастый, – собаки – они всё умеют делать. И охотникам помогают, и пограничникам, и шпионов-диверсантов ловят. Ага, я сам видел в кино.

– А есть и пожарные собаки. Из огня детей спасают, – перебил его Боря. – Я тоже в кино видел.

– Есть, всякие есть, – подтвердил я и спросил:

– Вы читали что-нибудь о собаках?

– А вы знаете много интересного про собак? – спросил Боря.

И оба они придвинули свои стулья вплотную ко мне.

– Кое-что знаю.

– Дети, не шумите! – послышался вдруг голос библиотекарши.

Минут через пять ребята опять зашептали:

– Расскажите, расскажите про собак…

Я прикрылся журналом и только начал, как меня словно холодной водой окатили:

– Товарищ! Что вы там гудите? Не мешайте читателям.

Я подумал, что, может быть, это не ко мне относится; осторожно выглядываю из-за журнала. Но нет! Очки библиотекарши наведены прямо на меня и, как мне показалось, – угрожающе.

Ребята с других столиков на меня посматривать стали, перешёптываться! Наверно, подумали: «Вот, мол, какой большой дядя, а порядка не знает. Недисциплинированный. Должно быть, в школе у него по дисциплине двойка стояла».

Я ещё шире развернул журнал и уткнулся в него головой, как куропатка в снег. Та тоже – голову спрячет и думает, что её никто не видит, а хвост-то наружу. Вот и у меня так получилось. Посидел я, посидел и решил: «Надо уйти, а то засмеют ребята».

А мои соседи смотрят на меня сочувственно, но молчат, потому что библиотекарша с меня глаз не спускает. Но всё-таки Боря улучил момент и, когда старушка отвернулась, выдавая кому-то книгу, шепнул на ухо:

– Ладно уж! Ничего не поделаешь. Вы нам в другой раз расскажете! Только обязательно!

Я кивнул, боясь открыть рот, тихонько встал и на цыпочках проскользнул мимо библиотекарши.

С тех пор я не был в детской библиотеке. Стеснялся туда идти. И ребят тех не видел. В какой школе они учатся, не знаю, а спросить тогда не успел – растерялся. Где живут – тоже не знаю. Правда, один говорил, когда кран везли, что около них дом огромный строят на Калининской. Пошёл я на Калининскую. Там строят, но не один, а домов десять, и все большие. Так я и не нашёл своих библиотечных знакомых, которые просили меня рассказать о собаках. Вот и решил написать. Если вы, ребята, знаете этих мальчиков: один стриженый, с красным галстуком – Боря, а другой вихрастый, в серой куртке, со значком в виде костра – Витя, скажите им, пусть прочтут.

Верный друг

За рекой из-за снежного бугра вынырнуло бледное солнце. Оно задержалось на миг, как бы раздумывая, куда направиться, и нехотя покатилось по сугробам в сторону одиноких елей. Мохнатые деревья, как редкие прохожие, застыли за рекой, опустив под тяжестью снега свои ветки-руки.

Левее, на бугре, ели сближались в небольшие группы, а ещё дальше, вниз по реке, сливались с хвойным лесом, который опоясал вечнозелёной лентой половину горизонта.

Холодно одиноким елям. Хочется им шагнуть ближе к своим сёстрам, укрыться от ветра, от мороза. Да не двинешься. Застыло всё. Солнце – вот оно, а не греет. Тихо кругом, лишь один ветер посвистывает. Пролетела сорока-тараторка, свалив набок длинный хвост. Но теперь и ей не до трескотни. Летела, летела, да камнем – бух за ель, может быть, нашла там что-нибудь, а может быть, замёрзла.

По берегу идёт низкорослый человек в дублёном полушубке. Он грузно ступает валенками по хрусткому снегу, зябко втянул голову в мохнатый воротник, прячет сизый, видимо от мороза, нос в тёплый бараний мех. Ресницы у него заиндевели.

– Ещё морозу прибавит, – бормочет он, не разжимая зубов. – Вишь, солнце озябло – в кругу идёт.

Подойдя к обрыву, человек остановился. В нерешительности потоптался на краю, постукивая ногой об ногу и шаря немигающими глазами по белому полю реки. Но, должно быть, не найдя того, что нужно, выплюнул козью ножку, которая давно потухла и только морозила губы, и проворчал:

– Занесло прорубь. Надо было в ведре утопить. Потащил окаянный по морозу.

Вынув из-за пазухи беловато-серого щенка, он швырнул его под обрыв. Щенок перевернулся несколько раз в воздухе и, слабо пискнув, плюхнулся в сугроб.

Через минуту берег был опять пустынен. Только из-за реки летела белобокая сорока, у которой ветром заносило хвост в сторону. Перелетев реку, она опустилась у обрыва.

Щенку было не больше трёх недель. Он, конечно, разбился бы, но глубокий, мягкий снег спас его.

Глупый щенок не знал, что такое снег. Он только чувствовал, что эта белая масса очень холодна, пронизывает всё тело стужей, сковывает и без того неверные движения. Щенок стал барахтаться, пытаясь выбраться на поверхность. Но его тело коченело, движения с каждой минутой становились всё слабее. Щенок жалобно заскулил. Его маленькая жизнь постепенно угасала, сдавленная тисками холода. Уже совсем замерзая, щенок почувствовал, как его кто-то тащит за ухо. Он открыл глаза и увидел белое существо с длинным чёрным хвостом, с полосатыми боками и большим клювом. Это страшилище оглушило его треском да вдобавок клюнуло два раза в бок.

Полузамёрзший щенок не почувствовал боли, но сильно испугался, взвизгнул. Страшилище закричало ещё громче и подпрыгнуло ближе, намереваясь клюнуть щенка в глаз. Но вдруг оно отлетело в сторону. Тут зашуршал снег, и над щенком склонился кто-то огромный, как ему показалось, и подхватил его кверху.

Оставляя за лыжами снежные вихри, Санька скользнул с обрыва. Лицо опалило ледяным ветром. Мальчик на миг зажмурился, представляя себя парашютистом, и радостно улыбнулся своему сравнению. Потом притормозил палками и свернул влево, высматривая старую лыжню. Часто он в мечтах подымался в ночное небо и потом со страшной скоростью летел вниз. Когда он поджимал ноги, то начинал вертеться волчком. Не видя ничего, кроме непроницаемой темноты, но чувствуя каждой частицей тела, что земля приближается, он быстро дёргал вытяжное кольцо, после чего следовал сильный рывок вверх, а затем – плавный спуск…

Но всё это было только в мечтах и в снах. Пока что Санька учился в шестом классе, читал книги, журналы и всё, что находил о парашютном спорте и авиации. А после уроков бегал в ближайший лес, ставил там капканы на зайцев и приучал себя ничего не бояться. Санька знал, что парашютист должен быть смелым. Поэтому, когда ему приходилось спускаться на лыжах с берега, он выбирал место повыше и покруче.

Пройдя несколько десятков шагов и не обнаружив старой лыжни, Санька остановился, осматриваясь: куда же девалась лыжня.

– Э-э… – протянул он, – вчера же весь день снег шёл. Занесло.

Снегу за день навалило четверти на две, а к берегу нанесло ещё больше. В него, как в пух, глубоко проваливались лыжи, идти было тяжело. Мальчик свернул от берега, направляясь на крепкий наст. Но тут его внимание привлекла одинокая сорока, которая, безумолку тараторя, прыгала под обрывом.

«Что это она разыскала?» – подумал Санька, останавливаясь.

Как охотник, он знал, что сорока – это лесная сплетница, хотя и очень болтлива, но болтает всегда по какой-нибудь причине.

Тут Санька и увидел щенка, который еле заметно барахтался в снегу.

– Вот это да! – прищёлкнул мальчик языком, вытаскивая щенка из снега. – Вот бедняга! Да как ты попал сюда в такой морозище? – спрашивал Санька, озираясь по сторонам и чувствуя под рукой полузамёрзший комочек, в котором еле слышно билось сердце.

Сорока прыгала неподалёку, поворачивая из стороны в сторону голову, и смотрела на мальчика то левым, то правым глазом.

Видя, что добыча, которой можно было насытиться, ускользает, она, поставив кверху хвост, угрожающе закричала.

– Пошла ты, горластая! – крикнул Санька, запустив в неё лыжной палкой.

Сорока сердито захлопала коротенькими, почти круглыми крыльями и, обиженно крича, улетела.

А Санька стоял и думал, как такой маленький щенок попал на реку?

Поняв, в чем дело, он нахмурил тоненькие светлые брови, смерил взглядом высокий берег и погрозил кому-то кулаком.

Потом сунул свою находку за пазуху и стал взбираться на берег, с которого только что скатился.

В судьбе найдёныша приняла участие вся семья Саньки.

Мать достала со дна сундука старую соску, натянула её на бутылочку и нагрела молока. Сестрёнка Женя сбегала к охотнику дяде Петровану, взяла у него гусиного жира, которым смазала обмороженные лапки и ушки щенка.

Постепенно согреваясь, он перестал дрожать и принялся жадно сосать из соски тёплое молоко.

Через неделю крохотная собачонка уже ковыляла по комнате, осторожно ступая на обмороженные лапки, всё обнюхивала и со всем знакомилась. От молока, налитого в блюдечко, она упорно отказывалась, предпочитая соску, из которой Санька её и кормил.

По ночам она часто взвизгивала – верно, видела себя во сне летящей с обрыва.

Щенка назвали Мушкетом. Он быстро рос, окреп и через месяц уже можно было определить, что это лайка. Санька радовался, так как знал, что русские лайки очень умные и ценные собаки – хорошие сторожа да к тому же ходят в упряжке. А когда он прочитал книгу об охотничьих собаках и узнал, как лайки помогают добывать белок, то совсем возгордился. Санька стал рассказывать об этом сестрёнке Жене, превознося свою лайку. Но та отнеслась к этому недоверчиво, даже рассмеялась, взмахнув короткими косичками, убежала.

Санька насмешливо посмотрел ей вслед, думая: «Что рассказывать девчонке об охоте и собаках? Всё равно ничему не поверит. Пойду лучше к дяде Петровану, с охотником можно потолковать, он поймёт».

Из книги о воспитании собак Санька узнал, что со щенками нужно обращаться бережно, ласково, нельзя их бить, громко кричать, ведь из запуганной собаки ничего хорошего не получится. Ко всему новому нужно приучать её постепенно.

Санька жил в маленьком городке. Он много раз гулял со щенком по тихим улицам и однажды пошёл с ним в центр. Там ходили машины и большой старый автобус, который громко сигналил тройным переливающимся гудком.

Санька, слушая этот гудок, всегда представлял, что из чёрного рожка, торчащего сбоку мотора, вырываются три невидимые ленты и, переплетаясь, несутся по воздуху, издавая этот резкий тройной звук.

На главной улице мальчик остановился на углу. Мимо прошла новенькая легковая машина с блестящим, как зеркало, радиатором. Мушкет не обратил на неё никакого внимания. «А как он отнесётся к большому автобусу, да если тот ещё загудит?» – думал Санька. Вскоре автобус показался из-за поворота. Мальчик узнал его ещё издали по ярко-зелёному цвету.

Подобрав поводок, он приготовил кусочек сахара, чтобы отвлечь и успокоить щенка, если тот испугается. «Лучше бы не гудел», – думал Санька, смотря на неуклюжую машину. Но на дороге, как назло, остановились две зазевавшиеся старухи. Громко крича, они о чём-то разговаривали. Одна всё время показывала куда-то своей суковатой палкой. Автобус сигналил издали, но старухи не слышали. Подойдя к ним, машина рявкнула своим тройным сигналом, пронзительно взвизгнула тормозами и резко остановилась. Из кабины высунулся рассерженный шофёр. На углу засвистел милиционер. Перепуганные старухи шарахнулись в разные стороны.

– Ну, – заволновался Санька, протягивая Мушкету сахар, – перепугали до смерти.

А Мушкет, навострив маленькие ушки, оскалил зубы и залился тоненьким лаем вслед ковыляющей старухе, которая громко стучала палкой по тротуару, а на автобус совсем не обращал внимания и даже не смотрел в его сторону.

К лету Мушкет стал совсем большим. Уши у него торчали кверху острыми треугольниками, лоб был широкий, а глаза тёмные и быстрые, хвост загнулся кренделем на спину. Он был резвый и сильный, смело ввязывался в драки с собаками. От Саньки не отставал ни на шаг, слушаясь малейшего его приказания, ложился по команде, доставал из воды брошенную палку, нёс в зубах кепку и знал ещё много всяких собачьих премудростей.

Летом Санька любил ходить к реке, часами пропадал там, купаясь и загорая, наблюдая за новенькими самоходными баржами. Эти вытянутые узкие баржи, обгоняя буксирные пароходы, как-то странно глухо гудели, словно кто-то там внутри дул в большой флакон. Чумазые пыхтуны-буксиры далеко отставали от них. И Санька, качаясь на высоких покатых волнах, оставленных самоходкой, думал, что буксирам, наверное, стыдно: как-никак, а самоходка всё-таки баржа.

– Вам, старикашки, на отдых пора, – говорил он, насмешливо подмигивая буксиру, за которым, как гусыни за гусаком, тянулись деревянные пузатые баржи. На их палубах громоздились бочки, тюки, ящики с какими-то машинами, подъёмные краны. В этом году их везли вдвое больше, чем в прошлом.

Мушкет сидел рядом с Санькой на берегу и помахивал своим пушистым хвостом, словно тоже радовался, что на реке стало больше пароходов и барж.

Когда наступила зима, Санька начал приучать Мушкета к лесу, к охоте. Он по-прежнему ставил в лесу ловушки и обходил их вместе со своим четвероногим другом. Однажды в ловушки попало шесть зайцев. Нести на себе такой груз было неудобно, и мальчик, связав лыжи, уложил на них добычу. Несколько часов он тянул их за собой, обливаясь потом и проваливаясь иногда по пояс в снежные намёты. Мушкет бежал рядом, подбадривая его радостным лаем.

С этого дня Санька решил обучать собаку ездовой службе. Только вот беда – не было лёгких саней. Сам он сделать их не мог и попросил дядю Петрована. Тот ни в чём не отказывал мальчику – он был другом Санькиного отца, погибшего на фронте, и когда-то вместе с ним охотился в окрестных лесах, а теперь учил Саньку охотничьей сноровке.

Дядя Петрован сшил для Мушкета мягкую прочную шлейку, выгнул полозья для саней, врезал копылки и туго стянул их крепкими сыромятными ремнями. Сани получились лёгкие и прочные.

Потом занялись обучением собаки. Дядя Петрован давал Мушкету кусочек мяса и, отойдя шагов на пятьдесят, звал его, протягивая новую приманку.

Санька стоял рядом с собакой и командовал:

– Вперёд, Мушкет! Вперёд!

Мушкет натягивал ремни и, прижав к спине хвост, мчался вперёд. Затем он стал тянуть санки по команде без приманки.

Так постепенно у собаки выработался навык.

Лишь только мальчик брал в руки шлейку, Мушкет сам подставлял голову для ошейника. Теперь проверять ловушки Санька ездил на собаке.

Прошёл ещё год. Санька всё больше привязывался к Мушкету, заботился о нём, купал, расчёсывал гребнем пушистую шерсть, смастерил во дворе тёплую будку, хотя Мушкет любил спать в снегу, как все северные лайки.

Утром Мушкет ждал, когда откроется дверь, врывался в дом и будил мальчика лаем, подтаскивал ему валенки, шапку, рукавицы, торопил на охоту. Но Санька теперь реже ходил в лес, так как учился уже в восьмом классе, уроков задавали много, а вечерами он с товарищами занимался в школьном авиамодельном кружке. И только в зимние каникулы опять зачастил на охоту.

Зайцев в эту зиму было меньше чем в прошлую, и приходилось уходить подальше в глубь леса, но добыча была небольшая.

Как-то мать, глядя на Саньку, проговорила:

– Отдохнул бы ты в каникулы-то. Какая неволя по лесу таскаться?

– Охота пуще неволи, мама, – ответил Санька, посмеиваясь и весело блестя глазами.

– Весь в отца – неугомонный, – ласково улыбнулась мать и, вздохнув, отвернулась, пряча слезу.

И в самом деле, Санька очень походил на отца. Мать, разглядывая старые фотокарточки, где отец Саньки был снят молодым, находила много общих черт между ними. Санька за эти два года вытянулся, раздался в плечах, ходил он так же прямо, как отец, движения у него были неторопливые, но уверенные и смотрел он так же упрямо и настойчиво из-под белёсых бровей, которые на смуглом от загара скуластом лице выделялись светлыми полосками.

Учился Санька хорошо, седьмой класс закончил с похвальной грамотой. А на осенних соревнованиях авиамоделистов он со своей моделью гидросамолёта с бензиновым моторчиком занял первое место.

В седьмом классе Санька вступил в комсомол и дел у него ещё прибавилось. Мать, глядя на озабоченного, всегда чем-нибудь занятого сына, радовалась да тихо вздыхала, вспоминая отца, которому не пришлось увидеть Саньку большим и таким похожим на него.

Однажды, в конце каникул, Санька решил сходить подальше в лес, где, по его мнению, водились зайцы. Он взял старую отцовскую берданку, намереваясь на обратном пути пострелять косачей.

Когда Санька вышел из дома, на востоке чуть-чуть брезжил рассвет. Позднее зимнее солнце пряталось где-то за тайгой. На дворе – сухой, перехватывающий дыхание, мороз. Городок ещё спал. Электрические лампочки, бледные в предутреннем свете, тускло освещали заснеженные улицы с выбеленными снегом крышами домов, пушистыми от инея деревьями.

Санька скатился на реку там, где было не очень высоко и круто, чтобы легче было спуститься Мушкету, и пошёл вверх по реке.

Пройдя несколько километров, он стал взбираться на противоположный берег, поросший тальником и мелким ракитником. Санька, пробираясь через кустарник, засыпанный сухим игольчатым снегом, низко нагибался под ветви, старался не задевать их. Но в одном месте он зацепил стволом ружья ветку, и снежный ком рухнул ему на заячью шапку, переломился надвое, запорошил глаза, попал за воротник. Санька остановился, отряхиваясь, перевернул ружьё стволом вниз, чтобы в него не попал снег, и ещё осторожнее двинулся дальше.

Мушкет бежал рядом, обнюхивая свежий снег. В одном месте он остановился, зафыркал и злобно зарычал, видимо, найдя что-то подозрительное.

Санька направился к собаке и увидел, что та обнюхивает какие-то следы. Он нагнулся, внимательно рассматривая их. Следы были похожи на собачьи, только значительно крупнее, с собранными в комок пальцами лапы. Отпечатки лап были вытянутые. Молодой охотник недоуменно поднял брови, наморщил лоб: что же за зверь тут был.

Он знал отпечатки лап всех зверей, которые водились в их местности, но подобных не встречал. «Наверное, прошёл охотник с собакой какой-нибудь очень крупной породы», – решил Санька и, оставив след, двинулся дальше.

Одолев длинный и утомительный косогор, поросший густым кустарником, он остановился, удивлённый сказочной красотой.

Далеко на востоке, выглянув из-за угрюмой тайги, солнце позолотило верхушки деревьев, и они засияли, излучая радужный свет, переливаясь то изумрудно-холодными, то нежно-розовыми тёплыми цветами. А когда большой багровый диск поднялся над лесом и брызнул во все стороны своими лучами, широкая низина между тайгой и прибрежным березняком словно загорелась. Весь снег на деревьях и на земле стал розовым, сверкающим золотыми и багряными искрами.

– Вот они, алые сугробы, – проговорил восхищённо Санька, вспоминая интересный рассказ под таким названием. – «Разве такое увидишь, если будешь дома сидеть», – подумал он. Потом медленно отвёл глаза от широкой заснеженной низины, которая пылала розовым огнём.

Часа за три Санька обошёл большой участок, расставил на заячьих тропах капканы и повернул обратно, направляясь к бору. Высокие, голые до половины, сосны уносили свои ветви вверх и там раскидывали мохнатые шапки. Густые ели с острыми тоненькими макушками стояли важные, засыпанные до самого низу снегом. Саньке казалось, что ели спят. Прислушиваясь к лёгкому шуму ветра в шапках сосен, мальчик представлял, что это не ветер шумит, а тихо шепотком переговариваются между собой сосны, чтобы не нарушить сон своих соседок – елей.

– Ну, теперь, Мушкет, смотри в оба! – скомандовал он собаке. Та прижала уши, завиляла хвостом и радостна заворчала, показав клыки.

– Ну хорошо, хорошо, – потрепал её по спине мальчик, – больше работать, меньше зубы скалить. – И повелительно махнул рукой.

Из чащи собака выгнала несколько тетеревов, те вспорхнули и расселись на деревьях. Грохнул выстрел, и покатился по лесу сухой звук, отскакивая от дерева к дереву, вскоре по морозному воздуху долетело обратное эхо.

Санька стоял и слушал, пока не замолкли последние его отголоски. Потом, подобрав убитую птицу и внимательно всматриваясь между деревьями, пошёл дальше. А в воздухе ещё долго кружились снежинки, осыпаясь с высоких деревьев. Мушкет несколько раз поднимал птиц, а Санька стрелял.

В одном месте собака облаяла белку. Пока та сидела на вершине пихты, зло цокая на прыгающего под деревом Мушкета, Санька прицелился и снял её выстрелом.

Так они проходили по лесу весь день.

К вечеру в патронташе осталось четыре патрона. Мальчик свистнул собаку и направился домой. Ягдташ тяжело оттягивал плечо. Ощущая его тяжесть, охотник довольно улыбнулся.

Через час густая стена сосен осталась позади, стало светлее. А вскоре за рекой показался город с засыпанными снегом крышами. Там кое-где уже мигали первые огоньки. Вот впереди замаячили знакомые одинокие ели. При виде их Санька улыбнулся. Два года назад у противоположного берега он нашёл маленького Мушкета… Вдруг Мушкет стал как-то странно пофыркивать, словно в нос ему попал дым, он изредка останавливался и потихоньку зло ворчал.

– Вперёд, Мушкет! – звал его Санька. – Скоро дома будем. «Наверно, следы чьи-то чует», – подумал он, не обратив особого внимания на поведение собаки. Но та по-прежнему останавливалась, оглядывалась и нервно повизгивала.

Видя, что Мушкет чем-то сильно взволнован, мальчик остановился, стал осматриваться по сторонам, но ничего подозрительного не заметил. Оглянулся назад и увидел: к его следу тянулись из оврага какие-то серые тени. Он всмотрелся внимательно, но в сумерках было трудно понять, что это за тени. Мушкет крутился вокруг, забегая то с одного, то с другого бока, как бы предупреждая об опасности.

И тогда Санька понял, кто преследует его. Спина как-то сразу застыла, словно в полушубке вырезали большую отдушину. Он отбросил в сторону лыжные палки, пристегнул к ошейнику собаки поводок и бросился бежать со всех ног, крича:

– Вперёд, Мушкет! Вперёд!

Собаке не нужно было и командовать. Она рванулась, что было силы, и понеслась, увлекая за собой Саньку.

«Откуда волки?» – соображал он, часто оглядываясь. «Значит, это их следы и видел я утром у реки. Но о волках давно у нас не слышно».

И верно, в этой местности волки появлялись очень редко.

Стая волков, гонимая голодом и облавами, перекочевала из южных степных районов на север. Волки, не приспособленные к жизни в таёжных лесах, где чаща и глубокий снег мешают преследовать добычу, сильно отощали. В поисках пищи они вышли к самому городку, где и наткнулись на свежие следы мальчика и собаки. Волки редко нападают на людей, только бешенство или нестерпимый голод могут толкнуть их на это.

Стаю вёл опытный старый волк, который много перерезал жертв на своём веку. Ловя чутким носом знакомый запах, от которого из пасти бежала слюна, опустив низко большую голову, он быстро бежал по следу, поводя втянутыми боками. За ним, растянувшись цепочкой, шла стая.

Санька сбросил в снег тяжёлый ягдташ и стал помогать собаке, усиленно работая ногами и поторапливая время от времени:

– Вперёд, вперёд, Мушкетка!

Мимо промелькнула последняя одинокая ель. «Ещё бы шагов триста пробежать, – думал Санька, – тут не спустишься. Берег очень крутой».

Брошенный ягдташ ненадолго задержал волков. Санька увидел, как они закрутились, вырывая друг у друга добычу.

Мушкет тяжело дышал, глубоко проваливаясь в снегу. Тут Санька в страхе заметил, что они сбились со старой лыжни. Растерянно оглядываясь через плечо, он увидел, что волки снова приближаются. От быстрого бега, от напряжения, Санька весь взмок. Он размотал тёплый пуховый шарф и швырнул его в снег.

Чувствуя, что до спуска всё равно не дотянуть, Санька сорвал из-за спины ружьё, и, с хода стреляя по волкам, свернул к реке. Патроны были заряжены дробью, и волки только разбежались в стороны, но не отставали.

Подлетев к берегу, Санька развернулся, затормозил лыжами и отстегнул поводок. Дальше бежать было некуда. Мушкет отпрянул назад: берег круто обрывался под самыми ногами, поверхность реки, казалось, была далеко-далеко, как на дне глубокого ущелья.

Санька на секунду зажмурился, – ему ещё никогда не приходилось прыгать с таких высоких обрывов, хотя он и выбирал всегда места повыше и покруче, приучая себя к смелости. А волки подступали всё ближе и ближе.

В ружье остался последний патрон. Мальчик тщательно выцелил голову вожака, чувствуя, как в груди гулко стучит сердце да подрагивают руки. Он задержал дыхание, прекращая дрожь в руках. Мушка остановилась на голове волка.

После выстрела волк юлой закрутился по снегу. Дробь попала ему в глаза. Стая, потеряв вожака, опять рассыпалась.

Но выстрелов больше не было. Через некоторое время стая собралась вновь, осторожно подступая ближе и ближе к обрыву.

Мушкет, не переставая, лаял, ощетинив шерсть и злобно сверкая глазами. У Саньки в голове проносились обрывки мыслей. Он вспомнил мать, сестрёнку Женю, дядю Петрована, школьных товарищей. Перед глазами вдруг мелькнул неуклюжий автобус с тройным гудком, хотя автобуса этого давно уже не было – по городу ходили новые, большие, красивые машины.

«У дяди Петрована патроны есть, – думал Санька, не спуская с волков расширенных глаз, – вот бы мне их сейчас…» Но дядя Петрован был далеко отсюда.

Всё это переплелось с одной мыслью: «Прыгать с обрыва, а то пропал».

«Прыгать! Прыгать! – выстукивало сердце. – Но как Мушкет! Он не прыгнет… Он боится высоты… его разорвут».

И опять: «Прыгать! Прыгать! Прыгать!» – отдавалось от сердца в виски.

Мальчик крутнул головой, как бы избавляясь от этой мысли, и, схватив ружьё за ствол, решил отбиваться. В это время Мушкет, пятясь, приблизился почти вплотную к нему, лизнул ему руку и стремительно кинулся на ближайшего волка.

В сумерках Санька увидел только клочки беловато-серой шерсти, подхваченные ветром, – всё, что осталось от его верного друга. Он знал, что волки, разорвав собаку, сейчас кинутся на него. Тогда он размахнулся обеими руками и запустил в хищников ненужным теперь ружьём.

Повернув к обрыву, Санька разбежался, насколько позволило расстояние, и, широко раскинув руки, бросился вниз. Знакомо обожгло ветром лицо, засвистело в ушах и медленно сжалось сердце, словно его опускали в ледяную воду. Он до боли стиснул зубы…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.