Анна Долгарева
За рекой Смородиной. Стихи

© ООО «Лира», 2023

© Серия «Покет. Стихи», 2023

© ООО «Лира», оформление, 2023

© Анна Долгарева, 2023

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Долгарева Анна, Родня

В её фамилии слышится и гарь, и горе.

И даже промельк Огарёва – был такой мятущийся поэт с обострённым чувством справедливости.

Как Аня.

В её фамилии – долг, рёв, вар, вера.

Она словно бы изначально приговорена к войне.

Ещё в её фамилии – гора и дол. Помните зачин русской сказки: «…по горам, по долам»? В советской песне это обратилось в строчку «по долинам и по взгорьям».

Так изначально была зашифрована будущая страсть ещё довоенной Ани – путешествовать автостопом. И здесь же, конечно, притаилась её будущая судьба военкора, участницы новой гражданской, может быть, самого известного женского военкора всей донбасской войны.

Она, и это очевидно всем разумным людям, стала этой войны символом – слава Богу, что живым: так случается крайне редко, а здесь случилось.

Счастье.

Анна Долгарева – мой поэт, но она даже больше, чем мой поэт.

Она словно бы моя родственница, скажем, сестра: словно мы воспитывались в одном доме. Под одними иконами и под одними знамёнами. Дети южных окраин Руси-России. Последыши советской страны.

Росли мы вроде бы каждый в своей компании – я в мальчиковой, она в девочкиной (взрослея, компаниями менялись), но, когда выросли, вдруг поняли, что унаследованные нами уроки – общие.

У нас общая понятийная система и один алфавит.

Я никогда не пугаюсь её интервью, как иной раз случается с другими тоже дорогими мне литераторами: вдруг она скажет что-то такое, чему я огорчусь – например, обругает поэта, которого я люблю, или проклянёт вождя, который мне дорог.

Не скажет. Не проклянёт.

Мы же из одной природы, из одного рода.

Я её, как всякую сестру, жалею и, не мешая ей жить, как ей хочется (а хочется ей – с фронта на фронт и по дороге спасать всех котов и кошек) – берегу её, как умею, хотя бы в своём сердце.

Она, конечно, как всякая славная сестра, кажется мне порой беспутной, порой взбалмошной – ну а чего мы хотим? Чтоб она была путёвой и умиротворённой? И писала такие стихи при этом? Такие стихи в умиротворении и на выверенных путях – не пишутся.

Такие пишутся – когда вся жизнь идёт поперёк прямого пути.

И вот ты смотришь с тоской ей вослед, как она снова двинулась поперёк всех дорог: где автостопом, где на военной машине, со спутанными русыми волосами на ветру, а где через овраг, вся в репейниках уже… но в итоге Аня всякий раз всё равно оказывалась там, где надо.

Там, где саднило у этой, самой ненаглядной нашей русской земли, там, где мяукал котейка-потеряшка, там, где был бой, а потом было солнце.

И солнце это было – Аня, Анечка, Анна, пришедшая надолго.

Знак укоренённости в русском времени, конечно же, тоже в её имени есть. Она – издалека и надолго, она – Долгарева.

Сколько бы её ни корили, чего бы ни вменяли ей в вину (а вменяют на самом деле всегда – талант, и добрую славу ещё, и восхищение читателей, и любовь всех её донбасских однополчан) – у неё настолько очевидное место в русской поэзии, что теперь уже и спорить на эту тему лень.

У неё место, говорю, не на сегодняшней поляне, а в русской поэзии вообще.

Я нарочно не процитировал здесь ни одной её строки.

Вы сами вправе убедиться, что в том языке, где была Ярославна и была другая Анна – есть нерушимый отпечаток и её, долгаревского, голоса.

Захар Прилепин

Невыдуманная история одной военной корреспондентки

«Если бы две недели назад…»

Если бы две недели назад
случайный осколок прилетел
                           в мою рыжую голову
в посёлке шахты Трудовская (ДНР)
или на позициях ЛНР
                           под Славяносербском,
моя этическая позиция
осталась бы безукоризненной.
Быть на стороне слабого —
так нас учили буквари,
так нас учили мама и папа
и вся великая русская литература.
Семь лет я была с теми, кого бомбили,
семь лет я воевала за них с целым миром
и особенно с собственными штабными.
Как же мне не остаться с ними?
Я родилась и выросла в Харькове,
я не разговариваю с собственным братом
                           с 2014 года.

Я даже родителей прошу не упоминать
                           его в разговорах.
Я – с теми, кого бомбили.
Мой брат – с теми, кто их бомбил.

Так вот будет: я приеду
                 с походным рюкзаком на плечах,
пройду по двору, где семь лет не была,
где не надеялась уже побывать при жизни,
сяду на лавочку перед окнами,
из которых будет пахнуть
                           жареной картошкой,
и сердце моё станет огромным и жарким.
И разорвётся.

«На границе с зоной боевых действий…»

На границе с зоной боевых действий,
рядом с танками, самыми могучими
                          в мире,
я сижу на съёмной квартире,
я считаю: «Раз – и два – и
                          три – и четыре»,
песня, лейся, да знамя, взвейся.
Я думаю про девочку, инвалида из Киева,
она написала: «Ты мне сегодня снилась,
я жду тебя в гости».
Я помню, как льётся кровь,
          отрываются ноги, ломаются кости,

эта память мне всё нутро выела.
Я видела это под Луганском
               и под Донецком в степи рыжей.
Я думаю: «Выживите».

Я молюсь за русского офицера,
за украинского призывника.
Эта хрупкая моя вера
никого не спасла пока.

Я сижу, прижавшись спиной к батарее.
Пусть всё закончится побыстрее.

Выключается свет.
Ночь будет чудищ полна.
Но права моя страна или нет —
это моя страна.

«Выживи, мама, мама моя Россия»

Выживи, мама, мама моя Россия,
Выживи, папа, папа мой город сивый.
Жили, дружили, пили да не тужили.
Выживи, Тоха, с которым мы вместе жили.

В две тыщи десятом жизнь дала трещину —
Я из Харькова в Киев переехала, на Троещину.
Так пила, что заработала панкреатит.
Самолёт, самолёт, посмотри, летит.

В двенадцатом уехала в Питер,
В пятнадцатом сделалась невъездной.
Что происходит этой ранней весной?
Хлеб на столах – это мы-то жали и сеяли.
Выживи, мама, мама моя Расея.

Эх, наступает ночь, тревожное небо.
Как там белая хата, садок вышнэвый?
Кто меня предал-продал властям Украйны —
Не умирай, падла, не умирай-на.

Братцы да сестры, сгоревшее поколение,
Кто там вместо Бандеры вешает Ленина?
Ночь наступает, времени очень мало.
Выживи, мама, Русь моя мама, мама.

«Люблю тебя…»

Люблю тебя
Люблю тебя
Береги себя
Давно не писала так часто
Знакомым и незнакомым
Не выходи из комнаты не совершай ошибку
Собери документы
Заряди телефон и пауэрбанки
Если уезжаешь то не бросай кота
Люблю тебя
Люблю тебя

Пусть выживут друг и враг
Те кто пишет «мы вас ждём —
Аничку и Россию»
Те кто пишет «умри ватная дрянь
Никакая ты нам не Аничка
Русский ты оккупант»

Пусть выживут

Ночь
подбитой техники больше не видно
Я русская
И мне за это не стыдно

«Что-то горчит под ложечкой да щекочется…»

Что-то горчит под ложечкой да щекочется.
Степь, не кончается степь, никогда не кончится.
Русская степь, небеса, украинская степь —
Жизнь-то прожить, да их перейти не успеть.

Русская степь в украинскую перейдёт,
Водка, горилка, сало, глубинный народ.
Помнишь, тут были, пили, друг друга любили,
На солнце сгорели, домой добрались еле-еле?

Русские степи, комок перекати-поля,
И камуфляж у нас разных цветов, но до боли
Помню большие звёзды в степи под Херсоном,
На окружной, над городом мирным, сонным.

«В Харькове…»

В Харькове
я росла.
В Харькове мы играли:
в мушкетёров,
в Робина Гуда,
в уличные бои.

Кричат сирены, их голоса из стали
взрезают улицы, парки, дворы мои.

Детство моё
никогда уже не настанет.
Город моего детства превращается в Готэм.
– Я буду русских встречать с цветами,
– Я буду русских встречать с пулемётом.

Кем я вернусь в этот город?
Через какие пройду горнила?
Триколор у меня на груди —
                   мишень для бывшей подружки.

По нашим старым кафешкам стреляют пушки.
Я любила играть в войнушку, очень любила.
Я никогда не вернусь с этой войнушки.

«Первого марта, на шестой день войны…»

Первого марта, на шестой день войны,
В одном одесском дворе расстреляли кошек.
Наверное, сдали нервы.

Да, у многих сдают нервы.
Может, кошки мяукали с рязанским акцентом
Или сидели не на бордюре, а на поребрике,
Но их расстреляли.

– Рыжего, – говорит, —
мы хотели домой забрать, но не успели.
Серая Жопь носила котят.
Дин был маленький,
Я хоронила его в своём платке.

В этом месте я,
Видевшая
столько человеческих трупов,
Что хватит на деревенское кладбище,
Спряталась под одеяло.
Накрылась им с головой
и долго повторяла:
«Теперь я живу в этом домике».

«бессмысленно заклиная остаться людьми…»

бессмысленно заклиная остаться людьми,
в крайнем случае становясь котом,
                           но не прочим зверем,
я
сшиваю
раздробленный
мир —
нет ничего кровавее и грязнее.

но я тут буду стоять со своими стихами, ныть
о гуманизме посреди городов выжженных.
в шесть часов вечера после войны
я не выживу.

я утверждаю, что значат что-то слова,
я утверждаю, что значит что-то любовь.
русская моя рыжая голова,
русская моя красная кровь.
вот такая, блин, музыка, такая война,
делу – время, потерям – счёт.
слушай, ну если хочешь – меня проклинай,
только меня, а не кого-то ещё.

«А помните, были девочки-фигуристки?»

А помните, были девочки-фигуристки?
Помните, как они надо льдом взлетали?
А потом применили летальное.
По Донецку, Горловке, Харькову,
От людей – окровавленные огрызки,
И вороны каркают.

А девочки танцевали,
Выгибались руки в идеальном овале,
Земля отзывала своё притяжение.
А потом побагровела и порыжела,
И ничего не значат теперь эти танцы.
И мои стихи ничего не значат,
Раз никого не спасли.
Говорю: «Останься в живых, останься,
Как же я буду иначе
Среди искалеченной этой земли».

В трубке гудки
Связь пытаются выловить.

Но ведь танцевали же.
Танцевали?
Было ведь?

«В три часа ночи…»

В три часа ночи,
Сидя в зелёной машине
С «никоном» и блокнотом,
Стукаясь головой о дверь,
Я вспомнила пазик
В Кировске, ЛНР.
Это была запасная машина на штабе,
Ровно так же тряслась на ухабах.

Ещё я вспомнила,
Как летней ночью ехала с Лёшей Добрым,
Комбатом «Призрака»,
На «Ниве» через летнюю степь во тьме.
Гремели прилёты, стрекотали сверчки,
Лёша включил музыку из аниме.
Я тогда была моложе,
Наверное, лет на двести.

Мы воевали
Против армии.
С говном и ветками.
Нас убивали,
А в штабе запрещали ответку.
Было совершенно понятно,
                         что правда за нами,
Хоть нас и мало.

Лёшу, кстати, похоронили в Алчевске.
Я не была у него на могиле.
Я вообще не хожу на могилы —
Как-то их многовато стало.
И вот сейчас,
Когда линия фронта
Легла прямо через меня,
Я поняла, что чувствовала Ева,
Рай на яблоко обменяв.

И я пишу людям,
которых знаю давно и недавно,
Телеграфные строчки:

Я люблю тебя.
Я люблю тебя.
Я люблю тебя.
Не умри, пожалуйста.
Не сегодня.
Не этой ночью.

«Схерали, говорит, они герои…»

Схерали, говорит, они герои,
Они ж там – из окопа не успели.
А это я захлёбываюсь кровью
Чужой, чужой захлёбываюсь кровью,
И бьёт арта по дышащей по цели.

Холодный март, бессмысленная высь.
Вот имена – пожалуйста, молись.

Я здесь не женщина, я фотоаппарат,
Я диктофон, я камера, я память,
Я не умею ничего исправить,
Но я фиксирую: вот так они стоят

Ещё живые, а потом не очень.
Я не рожу зеленоглазых дочек.
Когда пожар – звоните ноль один.
Поднимет трубку нерождённый сын.

Вы там держитесь, но спасенья нету.
Летят, летят крылатые ракеты.

Мы смерть, мы град, мы рождены для боя,
Мы станем чернозёмом, перегноем
И птицами в весенней тишине.
Схерали, говорит, они герои.
Чего ревёшь, не плачь, ты на войне.

«Расскажи мне, расскажи…»

Расскажи мне, расскажи
сказку, больше не могу.
Это человек лежит,
расцветая на снегу.

Это красным он зацвёл,
как цветок, на остановке,
Расскажи мне про котёл
(впрочем, лучше про котов)
и про новые винтовки.

По реке плывёт топор, прямо до Чугуева.
Ну и пусть себе плывёт он в эвакуацию.

Абрикосы зацвели
рано, не дождавшись марта,
и огонь горит на картах
и на кожице земли.

О земля, сыра постель,
вот мужик; орёт сирена,
но стоит он на коленях
посреди трамвайных линий,
и пытается он сына
собирать из запчастей.
Эх, на небе порадей!
По реке плывёт топор, прямо до Чугуева.
Ну и пусть себе плывёт, может,
                        он за мир вообще.

Города падут во тьму,
на ветру дрожит осина.
Собирай же, дядя, сына
по Донецку по всему.

Он восстанет и пойдёт,
он за нас на небе спросит.
Будет лето, будет осень,
как-то выживет народ.

Собери его, родной,
пусть за нас – за грешных, гадких
он заступится украдкой.
Мама, мама, я в порядке.
Мама, это не со мной.

«и говорит упавшая ракета…»

и говорит упавшая ракета
на улицу героев сталинграда
нет у меня ни памяти ни света
нет для меня чистилища и ада
я сделана хорошим человеком
вне нации и времени и века

не выходи из дома из постели
лежи в развалинах как хрен на блюде
у мёртвых нет ни имени ни цели
и даже пышных похорон не будет
летят летят крылатые качели

мы рождены чтоб сказку сделать бредом
предсмертным бредом окаянных дней
летит летит крылатая ракета
и нет национальности у ней

«А ты что такой умный…»

А ты что такой умный,
как будто бы знаешь точно,
стоит ли умирать,
стоит оно того?
Слушай, не надо лозунгов,
и так-то тошно.
Я-то?
Да я об этом совсем ничего.

Нет, я не знаю.
И ты не знаешь.
Разве о том, что ордена удостоят.
Может, в газете ещё пропишут и пустят слухи.
А если хочешь знать,
стоит ли,
стоит? —
то вот спроси у Андрюхи.

А Андрюха ходит по яблоневому саду,
на ветру струится ковыль.
А Андрюха смеётся, ему ничего не надо,
на лице у него пыль,
голова у него в цвету, в цветах.
Голова у него в кустах.

И роса на яблоках, и в каплях солнце,
у заката лицо огнево.
А Андрюха оборачивается и смеётся:
ничего не знаю, мол, ничего.

Может, и хотел бы что-то ответить,
но становится темнота,
налетает, уносит его ветер
за чёрные леса, за далёкие города,
и ничего он не скажет тебе
никогда.

«и исчезают яблони, и становится тишина…»

и исчезают яблони, и становится тишина,
и только горит костёр,
а ты иди, раздвигая мрак, ничего не знай,
до далёких морей, до высоких гор.

Там, у дороги, в лесополосе,
упадёшь, уставившись в темноту.
И когда-нибудь будет радость, и солнце в росе,
и яблони во цвету.

«И если чума, и если война…»

И если чума, и если война,
И если горящий куст,
И если в крови и пепле страна —
Не я от неё отрекусь.

Лол, нам в перспективе обещан рай,
Но все чиновники врут.
Но как я русский есть самурай,
То я остаюсь тут.

И вспашет «Градом» землю весна,
И кровь побежит в ручьях.
Но если рухнет моя страна —
В обломках погибну я.

«Хорошо, что я никогда не хотела детей…»

Хорошо, что я никогда не хотела детей,
А то посмотри – бежит он на небеса,
Дева Мария усыновит, укроет его теплей,
Погладит по опалённым его волосам.

А он бежит, а мне-то всё кажется: мой.
Потом облегчённо вздыхаю: я ж пустоцвет.
Сердце моё перепахано этой войной.
Уже почти не болит, словно его и нет.

«Мне сорок, я в Харькове нынче убит…»

Мне сорок, я в Харькове нынче убит,
Разъят и не собран, и вплавлен в гранит,
И не было больше меня.
Скажите жене – осторожно: гремит,
И снова додали огня.

Я был из Донецка, мне семьдесят пять,
И мало кто будет меня вспоминать,
Чего там меня вспоминать!
Осталась продавленной дома кровать,
К жене подхоронит зять.

Я сын твой и внук под Луганском, и мой
Начертанный путь, предрешённый не мной, —
Врасти в эту землю и лечь.
Я сплю и не помню я свой позывной,
И спит автомат у меня под щекой,
Смертельный, как русская речь.

«И приходят они…»

И приходят они
                 из жёлтого невыносимого света,

Открывают тушёнку,
                 стол застилают газетой,

Пьют они под свечами каштанов,
                 под липами молодыми,
Говорят сегодня с живыми, ходят с живыми.
И у молодого зеленоглазого капитана
Голова седая, и падают листья каштана
На его красивые новенькие погоны,
На рукав его формы,
                 тоже новенькой да зелёной.
И давно ему так не пилось, и давно не пелось.
А от водки тепло, и расходится омертвелость,
Он сегодня на день вернулся
                 с войны с друзьями,
Пусть же будет им нынче тепло
                 и сыто, и пьяно.
И подсаживается к ним пацан молодой,
                 четвёртым,
и неуставные сапоги у него,
                 и форма потёртая,
птицы поют на улице, ездят автомобили.
Говорит: «Возьмите к себе,
                 меня тоже вчера убили».

«И пока небосвод от снарядов стонет…»

И пока небосвод от снарядов стонет,
Некому поплакаться, помолчать не с кем,
И приходит дед, заваленный в доме
О году пятнадцатом, под Донецком.

На рассвете этом, медвяном, дынном,
Он пришёл, лишённый тоски и страха,
И стоит у околицы белым дымом,
Прозревая Харьков и Волноваху.

А чего, говорит, что ли снова бомбы,
Не пойму, кому от этого легче.
Навели бы мир, отстроили дом бы,
За меня бы в церкви поставили свечи,

Потому как умер я неотпетый,
Хоронили в спешке под минным роем.
Это век становится волком, это
Сами мы становимся сталью с кровью.

Это русский хтонос, его железо,
И земля перекопана на два метра,
Потому что мы, не бояся смерти,
Щедро делимся ей, и она навесом

Прилетает прицельно, бесслёзно, метко,
Сталь и кровь, и нет никакого страха,
Только мёртвый дед, куря сигаретку,
С грустью смотрит на Харьков и Волноваху.

«Как мы играли, не ведая, что творим…»

Как мы играли, не ведая, что творим,
как мы сочиняли, не ведая, что творим,
а теперь стоим перед ликом Твоим
посреди разрушенных городов,
небосвод широк, небосвод багров,
и стоим – такие маленькие перед бу-ду-щим,
и, как новорождённые, пищим,

потому что это всё мы тут наиграли,
а за нами не пришли, не убрали,
по попе не надавали, некому стало,
на кровати больше нет одеяла,
и стоишь тут в дыму, в мазуте и в сале:
это ж мы тут всё наиграли,
я и Ванька из дома через дорогу,
да играли вроде совсем немного,
а у чёрных домов проломлены крыши,
и они дымят, и шныряют мыши
по развалам и, кажется, едят кого-то,
Ванька лёг, не выпустив пулемета,
с вражеской нашивкою – как же мог,
надо маме его написать письмо.

И стоит Иван-дурак посреди войны,
и Ивасик-Телесик стоит посреди войны,
незасеянные степи обожжены,
города разрушены и черны.
Только в синем небе, большом и светлом,
бесконечно далёком от земли и смерти,
всё летят гуси-лебеди,
                           белоснежны у них крыла,
и, как раньше, песня у них светла,
и ложится небесный пух вместо зимних вьюг,
укрывает землю искромсанную твою.

«Через реку Смородину нет моста…»

Через реку Смородину нет моста.
Это детские сказки: там темнота,
Да густая трава, да дуб опалённый,
Пацаны из двенадцатого батальона,
Павшие под городом с названием Счастье —
Некуда им возвращаться.

Так и ходят они по этой траве,
И две училки из Горловки ходят по ней,
Завуч и географичка.
Говорят: мы сегодня проходим свет,
Он всего надёжнее и сильней,
Подставляйте ему личики.

И у мёртвых учительниц мёртвый класс,
Искорёжен войной, и небрит, и чумаз
Подставляет лица под ветер.
И расходится чёрный мазут темноты,
И они улыбают щербатые рты
И становятся словно дети.

«Господи, если Ты там не очень занят…»

Господи, если Ты там не очень занят —
дай мне силы смотреть глазами,
взгляда не отводя.
Тут пишут «укрытие», там – «укрыття».
Такэ жыття.

Дом сминается, как коробочка из картона.
Под завалами из бетона —
бабушка Галина.
На её телефон проходят гудки, но молчит она.
Скоро в Донецке будет совсем весна,
запах ландышей и жасмина.

Господи, дай мне силы не отвернуться.
У пацанёнка из Мариуполя глаза, как блюдца,
он говорить разучился.
Что-то мне, Господи, не пишется, не поётся.
Дедушка из подвала выходит на солнце,
просит воды, свечей и мучицы.

«так покупали чашки и тарелки…»

так покупали чашки и тарелки,
как будто жить планировали вечно,
и синий газ грел турку на горелке,
и звёздный свет тягучий тёк, и млечный.

так собирали коврики и шторки,
как будто в небе отменили войны,
как будто от готовки до уборки
не грянет гром и не накатят волны,

не смоет эту старую квартиру
с зелёной сеткой – на лето – на окнах,
и в холодильнике пакет кефира —
окрошки для – и шляпка вот на локонах.

но этот дом – его поднимет ветер,
пятиэтажный дом поднимет ветер
и понесёт за горы и моря,
туда, где дом войну совсем не встретил,
и эти чашки были все не зря,

и будет жизнь задумчивой и длинной,
и солнечной, как листик на просвет.
а во дворе зелёном, тополином
у краешка воронки – их портрет.

«А всё-таки начнётся посевная…»

А всё-таки начнётся посевная,
За танками поедут трактора,
И мы, возможно, доживём до мая
И выйдем со двора.

Фуфайку зимнюю повесивши на гвоздик,
Пойдём, в чём были, в мае под дождём.
И может быть, зайдём к соседям в гости
И беленькой нальём.

Они лежат – хохол, москаль, еврей
В одной воронке с подписью: «Здесь люди».
И залпы постсоветских батарей —
Последние салюты.

И Боже мой, никто не виноват,
И завтра принесут гуманитарку.
И старый друг отложит автомат
И на письмо приклеит марку.

«Здесь перемелено, здесь перемолото…»

Здесь перемелено, здесь перемолото,
                                 «Градов» гром,
вот бывший дом, и бывшие люди в нём.
А по развалинам ходит бесхвостый кот
и смятенно орёт.

Крик замерзает около синих губ.
Перестань быть мёртвым, попробуй сесть.
Кот не ест человеческий труп,
не умирай, он даже не сможет тебя поесть.

Снайпер работает неподалёку,
изрешечёна разграбленная аптека.
Кот бодает мёртвую щёку
бывшего человека.

Встань, поднимись до бывшей квартиры,
где на месте третьего этажа – пустота.
словно вокруг – тишина бывшего мира.
Встань, покорми кота.

«А они говорят: миру мир, пису, говорят, пис…»

А они говорят: миру мир, пису, говорят, пис,
Искусство всегда превыше,
                 так что улыбайся давай, крепись,
Давай совместно с Киевом запишем
                                     поэтический клип.
Из меня вместо текста вырывается хрип.
Я не вернулась с войны.

Нет, это всё правда, искусство
             превыше вражды, нелюбви, сатаны,
Локальных конфликтов, мелких калибров,
                                         границ страны,
Но я не вернулась с войны,
                понимаешь, не вернулась с войны.
Я бы хотела вернуться,
                        но я не вернулась с войны.

Сердце моё в степи клюют чёрные вороны.
Тело моё разметало на все на четыре стороны.
И я осталась в этой степи,
                               осталась на этой войне,
Где пьём, не чокаясь, со взводом связи,
                            где в белый выходит снег
Белая группа, вся в маскхалатах,
                                         белые ходоки,
И смерть с холмов глядит, залегли стрелки.
И прячутся танки в рощице у реки.
Так что я не спорю, искусство выше,
                               любовь всегда победит,
Снимай свой клип, езжай в свой Киев,
                                         танцуй под бит,
А я уже всё сказала.
И сердце моё разрывается на шматки,
Как донецкое сало.

«За холмом и рекой бахает, бацает…»

За холмом и рекой бахает, бацает.
И полно тут этих холмов и рек.
А в Луганске цветёт акация
И у Ксюши в коляске – маленький человек.

И везёт она его, совсем новенького,
Меньше месяца как рождённого на свет,
А рядом идёт солдатик, и голова вровень его
С цветами – седыми, и он – сед.

Как брызги шампанские,
Акации соцветия.
Пацаны луганские
Двадцатилетние.

На разгрузке лямки,
На портрете рамка.
Где ваши мамки?
Я ваша мамка.

Как они уходят за реку Смородину,
За реку Донец, за мёртвую воду,
За мёртвую мою советскую родину,
За нашу и вашу свободу.

По воде и облакам – как по суше,
На броне машут, несутся тряско.
А всё-таки жизнь продолжается, правда, Ксюша?
И Ксюша катит коляску.

«Из меня не получится хорошего русского…»

Из меня не получится хорошего русского.
Вообще ничего хорошего.
Мчит машина, бьётся из окон музыка
По луганским дорогам изношенным.

Едем с пацанами в форме, совсем молодыми,
Между боевыми и боевыми,
И вроде как смерти нет, и июнем веет.
Никогда не любила лицо своё, не любила имя,
Но, пожалуй, нашла что-то важнее.

Двадцать седьмое мая, холмы, отроги,
Отзвук ястребиного крика.
Бьёт на выход гаубица «Гвоздика».
Это я, это Аничка, следы на луганской дороге,
Цветущая её земляника.

«Ты десять тысяч убила и десять спасла…»

Ты десять тысяч убила и десять спасла,
Так мне сказал человек, которого я люблю.
Вот такая хреновая арифметика, такой блюз.
Такие дела.

Это, собственно, почему?
Потому что я решила: я спускаюсь во тьму,
Как Персефона в Аид.
Болит.
Потому что я сказала: я на войне.
Не где-нибудь рядом.
И я бежала в подвал под «Градом»,
И комроты вёз меня, пистолет направив
Туда, откуда смерть приходит без правил.

Да, на войне.
Я на войне.
Ни к чему отпираться мне.
Это я пускала ракеты по Харькову.
Это я лежала под бэхой, пыль отхаркивая.
Я, нежная, любовная, рыжая.
Это я почему-то совсем неуместно выжила.

Где я соврала?
Считай, что нигде.
Красное солнце лежит на чёрной воде.

Это я не вернулась
В беспорядок московских улиц,
Это я застрелена под Донецком,
Это я лежу под Камышевахой,
Это я хочу говорить, но не с кем,
Это я узнала пределы страха.

Это я засыпана в землю, и никто меня не назвал.
«Грады» бьют на выход, пора в подвал.

Подарил апельсин мне Сашка Урал.

Я не знаю, откуда он взял его на войне,
Я не знаю, почему – мне,
Но вот он лежит, оранжевый —

Завораживает.

«Для тех, кто погиб в бою…»

Для тех, кто погиб в бою,
есть специальный рай,
где не надо просыпаться
                             по крику «вставай»,
где вражеская не прёт пехота,
не утюжит прицельно арта,
где нет дурака-замполита,
штабных бумаг,
вообще ни черта
из земного страшного;
и в обед
борщ с картошкой жареной вместо галет.

В какой-то момент
он стучит по столу специального ангела —
                             такого в погонах,
такого строгого, увиденного впервые,
говорит: да сами гребитесь тут
                             в этом сонном
омуте; я требую увольнительную
                             на боевые.
Ангел что-то чертит в блокноте пальцем.
Он говорит: я понимаю,
вам неважно, кто там у меня остался,
но имейте ж совесть, мать вашу в рот,
там же до сих пор-то война идёт.

Ему вежливо объясняют:
                           всё это не по правилам,
как бы самого окончательно не угробило.
Понимаете, говорят ему,
                    мёртвые там ничего не могут,
это не я придумал, не сердитесь вы,
                             ради бога,
просто у вас там совсем ничего не будет,
ну зачем вам всё это видеть:
как цветком распускается мина,
как гибнут люди,
вы ведь уже разучились
быть,
любить,
ненавидеть,
то есть,
когда ваши там будут
                          с жизнью прощаться,
вы вообще не сможете
ну никак
вмешаться.

Он стучит по столу,
разбивается чашка,
у ангела порезаны пальцы.
в крови у него пальцы,
и ангел крылом машет,
бормочет под нос: «Да чёрт с ним».

Следующий кадр: терриконы,
на заднем плане поля весенние,
пехота идёт в наступление,
миномёт пашет,
молодой парень над ухом слышит
непонятное бормотание
и удар,
словно сзади толкнули:
обернуться необходимо.
Оборачивается —
и пуля
пролетает мимо.

«Его звали Максим…»

Его звали Максим,
И он был контрабандистом.
Когда началась война,
Ему было тридцать.
Меньше года
Он продержался,
Недолго.
Под Чернухино
Он вывозил гражданских,
Его накрыло осколком.

Мне потом говорили тихо:
Вы не могли бы
О нём не писать?
Всё-таки контрабандист,
Бандитская морда,
Позорит родину-мать.

Её звали Наташа.
Она была из Лисичанска.
Прикрывала отход сорока пацанов.
Ей оторвало голову —
Выстрел из танка.
Они говорят о ней,
Губы кривят,
Чтобы не плакать снова.
Она была повар и снайпер.
У неё не было позывного.

Её звали Рая,
Художник,
Ей было семьдесят лет.
Жарким августом,
Перед всей деревней,
В обед
Её били двое —
По почкам и по глазам,
Чёрный и рыжий,
Искавшие партизан.
Она ослепла,
Но всё-таки выжила.
Даже успела увидеть
На улице тело рыжего.

…а с тем,
Кто предатель,
А кому давать ордена,
Разбирайтесь, пожалуйста,
Как-нибудь без меня.

«Мы думали, что живём в эпоху безволья…»

Мы думали, что живём в эпоху безволья,
что мы кто угодно – но никогда не солдаты.
Но потом наши братья взяли палки и колья
и вышли на автоматы.

Война выбирала нас.
                      Мы были художники и поэты.
Мы не умели воевать, но быстро учились.
И нет у войны романтики,
                             никакой романтики нету,
только ветра степного примесь
да горечь утрат. Мы стали злы и расколоты,
научились делать перевязки,
                             вставать по тревоге,
и было сухое, безводное летнее золото,
и были истоптанные дороги.

И была дорога вперёд – помалу, упрямо,
через снега, через жгучее злое солнце.
Эпоха выбрала нас. Не забывай меня, мама.
Я не знаю, кто вместо нас вернётся.

«Посудить по признакам по внешним…»

Посудить по признакам по внешним —
Время лета, радости и мира.
Белое сухое и черешня.
В батальоне сняли командира.

Это не конец всему, конечно.
Просто мы любили командира.
Белое сухое и черешня.
Мирная московская квартира.

Просто я вернусь туда, в сухое,
В выжженное, жёлтое, степное.
Пела девочка в церковном хоре.
Вычищали сукровицу с гноем.

Как там всё при новом командире?
Я хотела счастья и ребёнка.
Девочка считала: три, четыре,
Прыгала по классикам к воронке.

«Мальчик спит в электричке и обнимает рюкзак …»

Мальчик спит в электричке и обнимает рюкзак.
Тощий. Нашивка «Вооружённые силы».
Поезд идёт на Лугу. Мелькают овраг,
сосны, болота и вечер пасмурно-синий.

Мальчик в пикселе спит, качаясь, словно бычок,
словно доска кончается. Чай проносят.
Русоголов, острижен и краснощёк,
едет через болота и через осень.

Господи, усыновить бы. Вот всех бы, всех.
Стать бы большой, до неба, и чтоб руками
всех заслонить. Под чёрный болотный камень
речка течёт. Заяц меняет мех.
Осень кончается. Белка тащит орех.

Усыновить бы. Остановить бы. Спи,
пиксельный мальчик. Пускай электричка едет,
дождь проникает к корням деревьев в глуби,
пусть тебе снятся будущие победы.

Славный мой, лопоухий. Туман вдали —
так бы и ехать мимо маленьких станций.
Все мы уже в раю – нам бы в нём остаться.
Чёрные речки да рыбаки у мели.
Дождь вымывает кости из-под земли.

«Белая птица поднимается над сгоревшим домом…»

Белая птица поднимается над сгоревшим домом. Пахнет гарью, и порохом, и чем-то уже знакомым – сладковатым смертным запахом. Слушай; кто мы, кто мы ныне, с нашей молодостью военной; провожала тебя с утра – не ревела, в стены коридора – только – вцепившись, стояла. И молчала, молчала, молчала, молчала, молчала.

Но над сгоревшим домом поднимается белая птица. Здесь в золу и камни втоптаны белые блюдца, самовар блестящий, чашки. Лежит и дымится деревянный стол. Сюда уже не вернутся.

Но поднимается белая птица – выше и выше, и разевает клюв она, и крыльями белыми машет, выше выбитых окон, выше сгоревшей крыши, выше всех тревог и печалей наших. И сердце моё, горячее и живое, дёргается и хочет – всегда с тобою, посреди войны, посреди сгоревшего города, посреди распахнутых глаз, полных горя и голода, посреди военной молодости исковерканной. У сгоревшего дома лежит разбитое зеркало, отражаются в нём белоснежные, кудрявые облака. Белая птица летит, далека она, далека.

«в русском поле растёт одолень-трава…»

в русском поле растёт одолень-трава,
одолень-трава.
постели мне постель,
                  спой мне песню про ямщика,
уложи меня спать-забывать,
грудь в крестах, в кустах – голова,
мёртвой воды налей в гранёный стакан.

в русском поле растёт одолень-трава,
выше пояса плещется одолень-трава.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.