Дмитрий Агалаков
Наследник земли Русской

© Агалаков Д. В., 2024

© ООО «Издательство «Вече», 2024

* * *

Пролог. Великие люди

По трубному зову небес рождаются они. По воле Господа зажигаются их звезды. Они приходят, чтобы решать судьбы всего человечества. Рождаются обычными детьми, вопящими розовыми комочками, пьют молоко любящих матерей, спят в люльках, радуются новым игрушкам, смеются и плачут, но над ними уже ярко сияют маяки будущих свершений и подвигов. Взрослея, они сами едва ли догадываются о своем предназначении. Но ход часов уже запущен для каждого из них и путь уже предначертан. Шаг за шагом они восходят на свои вершины, осознавая, что за их спинами расправляются удивительные крылья. Только оттолкнись – и лети! Стрелой ты пронзишь пространство и стремительным вихрем закружишь земное и небесное веретено, и никто и ничто не сможет тебе помешать. Таких людей приходит немного, но каждый из них – бриллиант в истории человечества, несокрушимая плита в основании мира, имя его высшими силами написано в заветном свитке Вселенной.

Библейский пророк Моисей вывел свой народ из Египта, и Красное море раздвинулось перед ним, когда вчерашние рабы торопились уйти от мстительного фараона, и сомкнулись гигантские волны, когда грозные египтяне уже настигали беглецов, и утопили те волны недавних жестоких хозяев. А потом Моисей услышал зов Господа и получил от него Скрижали с десятью заповедями, главные из которых будут такими непривычными для человеческого сердца и разума: «Не убий. Не укради. Не сотвори кумира себе». Великий Александр, молодой царь Македонии, спасая обширную цивилизацию греков от нашествия бесчисленных персов, разгромил злейшего врага, сам покорил их державу и разлил по всей ойкумене, всему известному дотоле миру, блистательную культуру древней Эллады. И мир вспыхнул новыми яркими красками на две тысячи лет. Римский император Константин Великий перенес столицу государства из тонущего в крови междоусобий Вечного города в небольшой греческий городок Византий на берегу Босфора и там заложил столицу будущей великой христианской империи – Византии, главный город которой с тех пор будет именоваться Константинополем. И на долгие века этот город станет самой могущественной и блистательной столицей мира.

У каждого из этих людей было величайшее предназначение – и они исполнили его. Во имя Господа. И во благо мира. И таких исторических героев были даже не единицы – десятки… Как без них жила бы земля?

Утром 8 сентября 1380 года на слиянии рек Дона и Непрядвы, на Куликовом поле, стояло под боевыми знаменами огромное русское войско и с минуты на минуту ожидало схватки с главным и смертельным врагом русичей – татарами Мамая. Речной свежестью и ароматом трав полнилась округа, но знали все: скоро терпкий запах крови заглушит все другие запахи, дурман пота и крови так забьет ноздри, что и дышать будет трудно; от жара битвы закипит округа, и земля досыта насытится человеческой плотью.

Во главе православного воинства, накануне успевшего переправиться через Дон, был сам великий князь Московский и Владимирский Дмитрий Иванович. В его войско входили полки из многих русских княжеств – и на правах добрых соседей Москвы, и младших союзников, и напрямую подчиненных первопрестольной. Тверь, Кострома, Белоозеро, Серпухов, Новгород, Суздаль, Ростов, Муром, Ярославль, Псков и другие княжества прислали свои рати на смертельную битву. Прибыли со своими отрядами даже братья враждебного Руси великого князя литовского Ягайло – Андрей Полоцкий и Дмитрий Брянский.

Все знали, что борьба с погаными – общее дело. Русское дело. Святое дело.

Дмитрий Иванович, которому на тот момент исполнилось тридцать лет, очень торопился, оттого поспешно форсировал Дон. Ему донесли, что темник Мамай заручился поддержкой двух опасных союзников – литовца Ягайло и рязанского князя Олега Ивановича. Ненависть литовцев к Москве была всем хорошо известна – много раз дикие литвины, варвары, не знавшие христианства, еще при Ольгерде, отце Ягайло, штурмовали Москву, грабили ее окрестности, уводили в плен и рабство русских людей. Будучи мальчиком, а потом и юношей Дмитрий сам со стен московского кремля наблюдал за безжалостными дикарями. И хорошо была известна лютая неприязнь и черная зависть рязанских князей к московским, ведь именно Рязань среди прочих охотников хотела перехватить первенство: получить ярлык на великое княжение и стать главой северо-восточных русских земель.

В конфликте Дмитрия Ивановича Московского и темника Мамая таилась долгая и драматическая предыстория. Но для истерзанной татарами Руси – полезная, окрыляющая, судьбоносная.

В 1361 году после очередного дворцового переворота в Орде началась Великая замятня: ханы-временщики, все, как один, Чингизиды, резали друг друга с необычайной скоростью и злобой. Они даже русских так не резали, как друг друга. Из этой кровавой пены и шагнул на большую политическую арену узурпатор ханской власти темник Мамай. Этот хищный владыка нес своим правлением немало бед как русичам, так и самой Орде. Причем Орде нес куда большее зло! Много лет во времена Великой замятни он управлял неопытными ханами, кого Господь не наделил должным разумом и чьи жестокие сердца были преисполнены гордыни. Он ссорил их и сталкивал лбами друг с другом. Темник Мамай помогал свергнуть одного надоевшего ему хана, тут же поставить другого, а потом и его убрать с престола. Кровь бурной рекой текла по ордынской земле, унося в небытие и бесславие потомков завоевателя мира Чингисхана. За двадцать лет в Орде погибло более двадцати ханов со всеми их родными и близкими, нукерами и целыми клановыми армиями. Золотая Орда оказалась безнадежно ослаблена и раскололась на две части по реке Волге. Правым ее крылом, западным, управлял темник Мамай, левый достался новому восходящему правителю Чингизиду – Тохтамышу, который начал свой путь при поддержке всесильного азиатского правителя Амира Тимура, прозванного недругами Тамерланом – «Железным хромцом». Целью Тохтамыша было уничтожить Мамая и подчинить себе всю территорию Золотой Орды, восстановив былую мощь империи. В этой связи молодой амбициозный хан оказался союзником и покровителем русских князей, давних северных вассалов татар.

Дмитрий Иванович Московский не пожелал платить дани ордынскому узурпатору Мамаю, тем более, что объем этой дани все время рос. Но отказал он Мамаю далеко не вчера! Еще длилась замятня, а московский князь уже наплевал на унизительный договор с ослабевшей Ордой, требующей ежегодный выход.

И толчок к этому был поистине великий – и не один, а несколько…

В 1362 году Великое княжество Русско-Литовское, объединившее юго-западные княжества бывшей Киевский Руси, нанесло сокрушительное поражение Орде при Синих водах – и более не платило татарам дань, выгнав их со своей территории. Это придало храбрости всем русским людям. С татарами можно и нужно было драться – и побеждать их! В 1376 году боярин и воевода Дмитрий Михайлович Боброк-Волынский, свояк Дмитрия Ивановича, разбил на Средней Волге булгарское войско, а Волжская Булгария была частью Орды. Годом спустя хан Арапша напал на Русь и отомстил русским князьям, побив их на реке Пьяне. Но уже в следующем, 1378 году, сам Дмитрий Иванович ответил татарам: на реке Воже он наголову разгромил полководца Мамая – мурзу Бегича, разметав в пух и прах его войско. Это была не просто звонкая оплеуха Орде – это был тяжелый удар для темника Мамая, незаживающая рана, кровоточащая и зудевшая болью; это было черное унижение и лютый позор.

В этот раз Мамай собрал все свои силы и двинул их на Москву – уничтожить ее, стереть с лица земли. Но великий князь Дмитрий Иванович ждал лютого ворога. Знал, что в ближайшие год или два быть неминуемой сече, и тут уже кто кого, и поверженному пощады не будет. Победи татары, они пройдутся такой огненной лавиной по северо-восточной Руси, какой и Батый не хаживал полтора века назад. Батый просто завоевывал новые территории, так тьма саранчи пожирает все живорастущее на своем пути, Мамай же станет изощренно мстить. Оттого и собирались все русские полки на смертный бой со всей северо-восточной Руси; каждый знал: теперь уже быть им или не быть. Взойдет солнце над Русью или погаснет для нее навеки. Оттого и форсировал Дмитрий Иванович реку Дон, а не стал дожидаться врага на том берегу, потому что сюда, на смычку с Мамаем, торопились с запада – литовский великий князь Ягайло, а с востока – рязанский князь Олег Иванович, которого, кроме как «иуда», Дмитрий Иванович Московский и не называл. А ведь куда проще было встать на том берегу Дона и ждать переправы врага, как это было на Воже два года назад! Тогда на Воже, неширокой, но глубокой речке, бегущие назад татары и утонули. Но теперь русские оказались в такой же ситуации – стояли спиной к двум рекам – Дону и Непрядве. Только повернись и побеги – и порубят тебя и утопят. Вот об этом сейчас знали все русские: и полководцы, и простые ратники. Еще в Коломне, где в середине августа собирались русские войска, Дмитрий Иванович предупредил своих героев: «Умрем или победим – иному не бывать». Оттого лагерь с обозом оставили на том берегу. Ничего с собой не взяли – только копья да мечи, кистени, топоры да луки. И немного провианта – червячка заморить перед кровавой битвой. Даже понтонные мосты за собой русские воины разрушили – никакого отступления.

И едва переправились русичи, заночевали и встали, как подошло с юга и воинство Мамая. Надвинулось черной тучей. Ненавистные всеми татары, проклятые ордынцы, уже сто пятьдесят лет мучившие Русь, обиравшие ее донага, забиравшие людей навсегда на чужую темную сторону, уводившие юношей и девушек, как скот, на веревках, в рабство, теперь вновь с жадностью хищников смотрели на взбунтовавшегося противника. Сейчас, сейчас! Перебьют мужчин, а потом бросятся по городам и селам – за женщинами и добром. Как же ласкали слух диких степняков крики погибающих и мольбы о пощаде! Только подогревали дикие звериные сердца! И как же любому русскому хотелось истребить все это чертово племя! Стереть его с лица земли, чтобы и памяти о нем не осталось.

Впереди русского воинства в этот раз крепко встал Сторожевой полк. В него входили самые ретивые бойцы, сорвиголовы, все, как один, добровольцы, у которых толком и семей за спиной не было. «Небесным полком» еще называли его, потому что, случись внезапная битва, принимал он на себя самый тяжелый удар и, как правило, первым ложился под вражескими мечами. Но каждый «сторож» и готов был погибнуть в любую минуту, закрывая собой другие рати, давая им время построиться, приготовиться к битве. Одним словом, это были смертники, «святые воины», герои. За Сторожевым стоял Передовой полк – он поддерживал Сторожевой и часто погибал вместе с ним. За Передовым шел самый многочисленный Большой полк, вот он представлял собой несокрушимую стену, о которую и должен был разбиться противник. Полк Правой и полк Левой руки расположились на флангах от Большого полка. В их задачу входило не дать противнику обойти войско и ударить в тыл. А еще далее стоял арьергард, Полк выручки, который своими бойцами пополнял возможные прорывы в обороне Большого полка.

Но ни в одном из этих мощных соединений не было двух опытных и всеми уважаемых полководцев – Владимира Андреевича Серпуховского, двоюродного брата Дмитрия Ивановича, и воеводы Михаила Боброка-Волынского. И только командиры подразделений знали, где сейчас таятся эти военачальники и какого сигнала ждут они от великого князя Дмитрия Ивановича. А может быть, и своего решения, если князя вдруг не станет. В такой битве все может случиться.

Но не только эту хитрость приготовили русские полководцы в грядущей битве с Мамаем.

Место великого князя занял другой витязь – друг детства Дмитрия Ивановича боярин Михаил Бренок, погодка, вечный товарищ по играм и состязаниям, и по гуляньям тоже, надежный телохранитель во всех битвах. В эти минуты он сидел на коне в окружении свиты и охраны, под княжеским багряным стягом с червлено-золотым ликом Спасителя, в золоченом доспехе и сверкающем шеломе с плюмажем, в алом плаще, который ни с каким другим не перепутаешь. Как факел в сумерках сиял «великий князь» среди обернутой в суровую сталь рати! Так предложил поступить Дмитрию Ивановичу сам Бренок, и московский владыка согласился с другом. И Владимир Андреевич Серпуховской дал согласие, и воевода Боброк Волынский одобрил такое решение. Все знали, что с первых минут битвы татары начнут охоту на великого князя и будут всеми силами пробиваться к его стану. Охотиться за алым плащом да золотым шеломом! Что ж, дай Бог сдюжить русским хитрецам!

Дмитрий Иванович с отрядом самых верных воинов стоял чуть в стороне, в рядах Сторожевого полка, ничем не отличаясь от других конных ратников. Для себя он решил: сегодня он первым бросится в гущу битвы! С пылающим сердцем и холодной головой. И с именем Господа на устах. И будь что будет. Угоден он Богу – стало быть, выживет. Потому что как говорил апостол Павел: «Если ты с Господом, кто против тебя?»

Только что рассеялся туман над Куликовым полем, прозванным так местными жителями издавна потому, что здесь было множество мелких птиц – куликов, селившихся рядом с реками и свивавших в высокой траве свои гнезда.

…И сейчас, как и тысячи русских воинов из первых рядов, кому хватало простора для глаз, Дмитрий Иванович с великой тревогой и надеждой смотрел вперед – на поле Куликово; смотрел на несущегося от его рядов в сторону татар дюжего ратника с копьем наперевес. Только птицы и вспархивали в стороны от тяжелого и быстрого топота. Странно был одет могучий ратник, непривычно для глаз! В черной сутане поверх доспеха! Да на белом скакуне! Это был монах Троице-Сергиевой лавры – Александр Пересвет. Когда-то – прославленный воин, участник многих битв, после принявший постриг. Двух таких вот молодцов-гигантов, решивших после многих битв уйти под Божью сень, присоветовал Дмитрию Ивановичу основатель и настоятель Лавры преподобный Сергий Радонежский сразу после того, как благословил великого князя на битву с погаными. Дал двух скромных молчаливых иноков: Ослябю и Пересвета. Тут их и прорвало – не сдюжили они – разговорились! Надо было видеть и слышать, как каждый из них просил у Дмитрия Ивановича выставить себя для этого поединка! «Выбери меня, князь! Я – лучший!» – просили они, друзья и соратники, Божьи слуги. Но князь сказал: «Пусть жребий решает. Пусть сам Господь выберет лучшего».

И Господь выбрал: лететь с копьем наперевес по полю Куликову иноку Пересвету. Навстречу победе или гибели, это как случится, но уже точно – великой славе в веках.

А навстречу Александру Пересвету на черном степном скакуне рвался от черной стены татар в сторону русичей воин-исполин Челубей в пластинчатом доспехе и хвостатом шлеме, первый из богатуров Мамая. Вот-вот, и сшибутся они! И все русское войско сейчас молилось за своего героя: и Господа просили, и Богородицу, и всех русских святых. Но горячее всех молился Ослябя. А еще шептал: «Меня надо было выбрать, меня! Эх, великий князь! Сашка ловчее, а у меня плечо тверже!»

А всадники с копьями наперевес становились все ближе друг к другу…

– Господи, помоги нам, – едва слышно прошептал Дмитрий Иванович. – Господи, помоги!..

Сколь же многое зависело от такого символического поединка! Кто выйдет победителем, на стороне того и удача. Так веками знали все полководцы и простые воины всех народов мира. Бог на той стороне, чей витязь сокрушит ненавистного соперника! С удвоенным пылом станут биться те воины, чей избранник снес голову неприятелю или пронзил насквозь своего врага под бешеные вопли соратников.

И вот они сшиблись – и застыли! Замерли, привстав в стременах! Хруст разнесся по всему замершему в ожидании полю! Тяжелый хруст. Так ломаются мечи и копья, так ломаются кости. Но эти копья не сломались. Воины еще долго покачивались в седлах замерших коней, а потом повалились из седел, но повалились в одну сторону, сцепленные раз и навсегда, на века! Они были так сильны и стойки, что пробили щиты друг друга, латы и кольчуги, и прошили друг друга копьями насквозь. И умерли в одно мгновение. И только две лошади с опустевшими седлами, не зная, как им быть, еще крутились на месте, слушая, как мрачно и бранно завывают тысячи людей, жаждущих крови, по обе стороны птичьего поля.

Ничего не решилось в эти минуты! Господь не дал подсказки ни одной из сторон. И тут забили гигантские барабаны на стороне татар, гортанно завыли их трубы. Русским полководцам стало ясно: Мамай решил первым напасть на противника. И было ясно, почему. Темник понял, что ему не дождаться помощи Литвы и Рязани, а поэтому лучше воспользоваться удачным положением войск. Таковым он посчитал расстановку сил. Навалиться всей массой и скинуть русичей в Дон! Двух зарежешь, третий сам утонет!

Дмитрий Иванович вытащил меч из ножен – это и был сигнал для боярина Михаила Бренка к тому, чтобы и он вытащил из ножен меч и поднял руку с клинком. Запели трубы и рога на стороне русичей, готовя рати к скорому бою.

И тогда наступление татар началось – дикие полчища устремились на русские полки…

А ведь как хитро выбрал Дмитрий Иванович поле для будущего боя! Хотя времени у него на то выдалась всего одна ночь – с седьмого на восьмое сентября. Но успел он, успел! С одной стороны – справа – река Непрядва, за спиной Дон, с другой стороны – слева – обширная густая дубрава, названная Зеленой. Как призывно шелестела она листвой осин и берез! Татары, привычные в чистом поле широко обходить неприятеля с флангов, изначально оказались лишены этого маневра, а значит и тактического превосходства. Тут уже только – лоб в лоб. И беспощадный бой не заставил себя долго ждать: татарский авангард сшибся со Сторожевым полком русичей. И теперь лучшие из лучших, разведчики и следопыты, гибли, падали с коней, но забирали с собой по три, а то и по пять татарских душ.

Но если Михаил Бренок, наряженный в князя, по приказу Дмитрия Ивановича отошел с боярской свитой назад, в ряды Передового полка, то сам великий князь Дмитрий Иванович, как его ни отговаривали ближайшие соратники, встретил татар в рядах полка Сторожевого.

Пока авангарды русичей и татар стремительно уничтожали друг друга, сеча мечами и саблями неприятеля, фланговые полки Мамая атаковали полки Правой и Левой руки Дмитрия Ивановича. Сломай татары фланговую оборону русских, зайди к ним в тыл, и дело агарянское будет сделано. Поэтому жаркая битва разрасталась на всех направлениях. Великой выдержки стоило Передовому полку смотреть, как гибнут их товарищи в Сторожевом полку, но кровью их сердца обливались недолго. Сторожевой полк был иссечен и полег в поле, как и был иссечен авангард татар. Вовремя один из молодых бояр великого князя что есть силы крикнул государю:

– Отходим, великий князь! Дмитрий Иванович?! Мы ж как на ладони у нехристей! Преставиться раньше времени хочешь? В тебе вон уже, три стрелы торчат!

Но и впрямь небольшой отряд остался среди гор поверженных воинов, полчаса назад составлявших Сторожевой полк. Впрочем, вперемешку с такими же поверженными, изрубленными татарами.

– Ну же, великий князь?! Рано погибать тебе! На кого Москву решил оставить?! Мишка Бренок хорош, да не осилит трона твоего!

– Отходим, Добрыня! – ответил ему Дмитрий Иванович.

Они едва успели отступить, как новая лавина татар ударила по русским, но ряды Передового полка уже сомкнулись железными волнами за великим князем и остатками его дружины, обезопасив их.

– Погляди на себя, великий князь, ты же точно ёрш! – рассмеялся Добрыня. – Из тебя уху варить можно!

И впрямь – из щита великого князя торчало с пяток стрел, из наплечника торчала еще одна, две застряли в стальных пластинах на груди. Больно ранили богатырское тело князя, ну да та боль не в счет.

– Ты не лучше, – рассмеялся Дмитрий Иванович, глядя на такой же иссеченный стрелами доспех молодого боярина. И тотчас скомандовал ординарцам: – Новый щит мне и новый шлем!

Он едва успел переснарядиться – ряды Передового полка уже редели под новыми ударами татар. Сами не жалея себя, степняки рвались сюда, чтобы разрушить строй и дотянуться до основных сил – до Большого полка. Дрогни он, посыплется вся оборона. А там, глядишь, легкая конница наконец-то пробьет фланги русских и зайдет Большому полку в тыл. И вот она – долгожданная и быстрая победа!

И где-то сейчас, недалеко отсюда, слева, что есть силы отбивались самые знатные бояре и лучшие ратники Руси, прикрывавшие Михаила Бренка, переодетого великим князем, потому что основной удар мамаевы коршуны нанесли именно по стану «московского владыки», совсем не скрывавшего себя от врага. Как на ладони был виден статный витязь на белом коне под стягом, в золоченом доспехе, с алым плащом за спиной.

Мамай смотрел на сражение с пологого обширного холма. Был он в окружении свиты и лучших нукеров. Сам темник-узурпатор не решился вмешиваться в битву с мечом в руках – навоевался он, пусть его умелые полководцы ищут удачу. И они искали – со всей татарской бешеной страстью. Левый фланг русских, видел Мамай, стал обнажаться, редеть – много было погибших. Но с обеих сторон, тут уж ничего не скажешь. И все-таки изловчились татары – самые свирепые ударили и стали теснить русичей Полка левой руки. Осталось немного поднажать и раздавить московскую рать! Но где было взять новые силы? Пара туменов решила бы исход сражения быстро и сразу, но их не было!

И тут в стане русских случилась беда. Две беды! Об одной из них тотчас донесли Мамаю: «Князь Дмитрий убит и перебита вся его свита!» Это была чистая правда: герой Михаил Бренок, взявший на себя княжеское тягло, пал смертью храбрых, а вокруг него лежали сейчас десятки московских вельмож, охранявших до последнего подставного великого князя. Все они были иссечены мечами и изрешечены татарскими стрелами. Слава героям! Но так было. Но вторая беда оказалась куда хуже: на третьем часу битвы великий князь Дмитрий Иванович, намахавшись мечом, взмыленный и уставший, вдруг почувствовал, что голова его идет кругом и глаза застилает тьма. Он решил, что ранен, может быть, смертельно, прошептал обрывок молитвы и стал терять сознание. Так он и повалился из седла под ноги своего же коня, который лишь чудом не затоптал его, и так и остался лежать среди тел убитых и раненых. И сквозь пелену только и услышал: «Князь ранен! Дмитрий Иванович?! Родненький!..» И тьма. Но его ранение (или смерть?!) не вызвало никакого интереса у атакующих татар, ведь он был в этой схватке не на жизнь, а на смерть, простым русским воином.

Дмитрий Иванович открыл глаза только когда почувствовал на своем лице влагу – его лицо бережно обтирали. А над ним ласково шумела береза.

– Жив он, жив! – завопили у него над ухом. – Дмитрий Иванович, как ты?! – Бешено кричал его телохранитель боярин Добрыня. – Нет же на тебе ран! И головушка здорова! Да что с тобой, великий князь, что?!

– Думал, убит, – тихо прошептал великий князь Московский.

– Тебя Ослябя на руках вынес, – сказал Добрыня. – А мы отбивались со всех сторон! Но отстояли же, отбились от степной сволочи! Ослябя опять биться пошел! Да что с тобой, что?!

– Только Бог и ведает, – проговорил князь. – А что на поле-то? Что там? Как татарва проклятая?

– А там Господь по-своему с басурманами разбирается, – усмехнулся Добрыня. – Владимир Андреевич и Боброк свою силушку показали! Дождались часа! Вот бы к ним сейчас!

– Слава Господу, – прошептал князь. – Ты вот что, Добрыня, ты Васю моего, старшенького, одного не оставляй.

– Да как же я мало́го своего дружка оставлю?

– Потому что не ровен час…

– Нет, великий князь! – Добрыня требовательно схватил руку государя. – Чего это надумал, а?!

– А того, Добрыня. Если помру я, тебя заклинаю: будь ему надежей во всем. Сбереги его – у него, наследника моего, противников найдется…

– Не помрешь ты, великий князь, слово даю!

– Нам бы только битву вытянуть…

– Вытянем – перебьем нехристей!

А дела-то как раз пошли на лад. Словно сам Господь взял и повернул ключ судьбы по-своему. Как надо было. На века и тысячелетия надо.

Случилось вот что: Мамай ликовал! Восторг душил его! Он видел, что левый фланг русских, Полк левой руки, поредел и едва держится, а лобовой удар его татар, положив Сторожевой и Передовой полк, уже вовсю пробивает оборону Большого полка русских. И тогда опытный полководец, темник Мамай, дал приказ последним своим силам, арьергарду, обойти левый рукав русского войска, зайти в тыл и ударить по Передовому полку. Изничтожить противника! Так, на авось, поступают военачальники, когда чувствуют удачу. Сердцем, печенками чувствуют! Когда последняя сила может лечь на весы и решить исход великой битвы. Татарские войска арьергарда оторвались от основной массы, уже едва пробивающей заслон Большого русского полка, и устремились направо – на левый фланг русских. Нужно только было пройти мимо той самой обширной Зеленой рощи, раскинувшейся до самого Дона, и ударить неприятелю в тыл. И покончить с ним – вырезать всех до одного, и тогда уже – вперед на Русь! Как же эта мысль подогревала рвение татар! И когда лучшие силы ордынцев, их последние силы стали обходить едва державшийся левый фланг русских, Зеленая Дубрава вдруг ожила! Загудела и ожила! Тысячами голосов! И бубнами, и трубами, и боевыми рогами! Воем ожила победным! Тысячи воинов, до того прятавшиеся там в овражках и кустах, всю ночь таившиеся, боевым порядком стали выходить наружу – и несколькими слаженными большими отрядами ударили по флангу и в спину татарам. Это и был Засадный полк, которым командовал Владимир Андреевич Серпуховской и воевода Боброк-Волынский. Удар оказался таким внезапным, страшным и роковым, что татары дрогнули. А тут и левый фланг основного войска собрался с силами, и взяли русские ордынцев в тесный замок. Свежие силы двух полководцев, измучившиеся от ожидания, готовые взбунтоваться оттого, что им не давали вырваться из логова, у которых руки чесались и сердца горели праведным огнем, вдруг получили волю. Они-то и стали рубить татар Мамая в капусту. Изничтожать. Сотнями укладывать в землю. Все то, что темник хотел проделать с русскими, они проделывали сейчас с ордынцами. И не было у татар другой дороги к спасению, как только нестись к Дону! А воды татары не любили и боялись! И кто не погиб под мечами, тот утонул в Дону, а кто выплыл, был зарезан на том берегу охраной княжеского лагеря.

Но только увидев с холма, как из леса вырываются новые отряды русских, как крошат его последний резерв, хитрый и дальновидный Мамай понял: он проиграл. Великий князь Дмитрий, отказавший ему в дани, обманул его и на поле боя. Темник собрал свое окружение, своих нукеров и богатуров, кто был при нем, и сказал только одно слово: «Уходим». По-своему он был прав. Уже через полчаса русские витязи были на том холме и дивились богатому лагерю ордынского темника, с щедрой казной, сотнями перепуганных до смерти наложниц и сундуками богатого барахла. Все бросил Мамай, все то, что можно было нажить снова.

Все ведь можно получить заново, кроме жизни!

А поняв, что вождь бросил их, в панике бежали и все татары, кого еще не перебили русичи на поле Куликовом. Но так просто им было не уйти! В удовольствии насладиться полной победой русские воины отказать себе никак не могли. Пятьдесят верст преследовали они удирающих проклятых ордынцев – и резали их, и секли, и расстреливали из луков, а добивая одних, бросались за другими, кто еще маячил на горизонте. Всех поганых хотелось наказать, всех оставить в донском поле.

Великая победа досталась огромными жертвами Русской земле, но она положила начало и великому освобождению от ордынского ярма. И выжил тридцатилетний Московский великий князь Дмитрий Иванович, которому еще предстояло передать власть потомкам и полностью изменить политический строй русского государства.

Так что же насчет великих людей?

По воле Господа они приходят на землю. Приходят по трубному зову небес. И вершат судьбу человечества. Дмитрий Иванович Московский, окрещенный в те дни именем Донской, пришел именно таким героем – на годы и века для всей Русской земли…

Часть первая. Заложник

* * *

За древним столом библиотеки Троице-Сергиевой лавры худой седобородый чернец в рясе и скуфье ровно выводил гусиным пером на пергаменте:

«Милостью Божьей, в 1380 году от Рождества Христова, на поле Куликовом, на реке Непрядве, что впадает в Дон великий, святое воинство под предводительством великого князя московского Дмитрия Ивановича разбило татарское войско узурпатора ханской власти темника Мамая. Победа великого князя Дмитрия Ивановича Московского, с тех пор прозванного Донским, стала первой великой победой русских над погаными. Пришло отмщение после полутора веков унижений и рабства. Эту победу, как манну небесную, ждали все русские люди. Теперь-то они поняли: Бог услышал их молитвы, Он с ними. А вскоре после Куликовской битвы молодой хан Тохтамыш добил презренного Мамая, и того, позорно бежавшего в Крым, лишили жизни хитрые генуэзцы и завладели его несметной казной.

Но Тохтамыш оказался непомерно зол и жесток, и неблагодарности его и предательству не было границ. Два года Москва не платила Орде дань, легкомысленно решив, что освободилась от ненавистного ига, и воцарившийся Тохтамыш решил воспользоваться этой причиной для опустошительного набега на Русь…»

Старый монах тяжело вздохнул и взглянул в узкое окошко монастырской библиотеки. Там была весна, носились стрижи, мелькая в отрезке синего неба, там пела и входила в свои права новая жизнь. Свою он уже прожил, знал старец, но как насыщенна была она, сколько она подарила ему счастья и горя, и всего давалось Господом через край. И каждый день он благодарил Бога за этот бесценный подарок.

Монах обмакнул перо в чернильницу и продолжал писать:

«В 1382 году от Рождества Христова вероломный хан Тохтамыш спешно двинул войска на север. Были предвестия тому нашествию: хвостатые звезды, подобно копиям, проносились по небу, устрашая людей, но те не вняли подсказкам Господа. И вот, пришел Тохтамыш проклятый, огнем и мечом пронесся по русским землям и подошел к Нижнему Новгороду. Князь Нижегородский и Суздальский Дмитрий Константинович, опасаясь за свой удел, решил уйти от грозящего ему погрома. Он дал хану Тохтамышу в услужение двух своих сыновей – Василия по прозвищу Кирдяпа и Семёна и сказал хану: «Располагай ими», – и оба княжича в сопровождении татар устремились к стольной Москве. Никто не мог и подумать, какое вероломство несли в своем сердце два нижегородца. В страшных предателей русской земли и веры христианской, по воле Тохтамыша, готовы были обратиться Василий Кирдяпа и брат его Семён, подлыми иудами готовы были стать они…»

Даже старые монахи когда-то были мальчишками и во время частых войн помогали отцам и старшим братьям, таскали камни и хворост на крепостные стены и с ужасом смотрели из-за бойниц на черное подступающее вражье войско. Оторвавшись от пергамента, об этом вспоминал сейчас старый монах, о тех днях и часах, и в глазах его уже вспыхивали отблески близких пожарищ…

И вновь он взялся за перо:

«Дмитрия Ивановича в столице не было – он спешно собирал войска по всему великому княжеству. Кирдяпа и Семён первыми подошли к стенам Москвы и лукаво говорили москвичам: «Откройте ворота, хан не причинит вам беды! Он – добрый господин ваш, а разве господин станет без причины наказывать верных слуг своих?» И москвичи, недолго раздумывая, открыли ворота – и черная рать хлынула в город. И началась многодневная резня. И такие пожары заполыхали, что даже кремль, недавно построенный Дмитрием Ивановичем, не выдержал и треснул от жара. Злой Тохтамыш изрубил десятки тысяч русских людей и десятки тысяч молодых мужчин и женщин увел в плен. И когда Дмитрий Иванович вернулся с ратью и встал на холме, готовый броситься в битву и погибнуть, было поздно. Москва и вся округа превратилась в одно кладбище и догорающее кострище, и смрад от сгоревших людских тел и туш животных стоял на многие версты вокруг.

«Почему так происходит, отец? – спросил у великого князя его старший сын Василий десяти лет от роду, сидевший на коне рядом. – Отчего Господь допускает такое? Не должен ли он оберегать нас, христиан, за веру нашу?»

И тогда Дмитрий Иванович ответил сыну:

«Господь сказал Апостолам: без воли Моей ни единый волос не упадет с головы вашей. Все по воле Божьей – все жертвы. Предки наши, увидевшие Батыева черные полчища под стенами своих городов, плакали и говорили: «Это плата за грехи наши!» Много воевали князья друг с другом, много пролили русской крови, оттого и пили теперь сами кровавую чашу. Грешен, и я воевал с братьями моими. Но только ради одного – защитить Москву, как мне завещал отец, и объединить разрозненную Русскую землю. Объединить в великое русское государство. Иначе не выстоять нам против ордынцев – Богом клянусь. – Он положил руку на плечо сыну: – И такую плату будем платить, какую Господь и судьба от нас потребуют».

И вскоре судьба эту плату потребовала, – заканчивал отрывок летописи монах-чернец. – Хан Тохтамыш приказал Дмитрию Донскому прислать в Орду своего старшего сына Василия Дмитриевича в качестве заложника…»

Глава первая. Соколиная охота

1

По остывшей осенней степи ехали всадники. За их спинами медленно клонилось к далекому горизонту вечернее солнце. Золотисто-алый свет щедро расплескался по высокой желтой траве и густым косам белого ковыля. Запах трав одурманивал и пьянил. Из-под копыт лошадей то и дело вспархивали перепелки, опрометью вылетали перепуганные зайцы. Живностью полнилась вся округа. Это была бескрайняя страна Дешт-и-Кипчак – Половецкая степь, улус Джучи. Полтора века назад ее завоевали монголы и другие племена, которых они прихватили на дорогах войны и потащили за собой, на запад, к последнему морю. И теперь обосновались тут, в благословенном краю, где обрели воистину земной рай. Далеко на юге от этих мест шумел волнами Каспий, совсем рядом на западе веером рек и речушек входила в него Волга и ее главный приток Ахтуба, на берегах которой и выросла новая столица монголо-татар – Сарай-Берке. Монголы со всей страстью степняков любили такие вот просторы, и старший сын Чингисхана – Джучи, от любимой жены Борте, получил во владения эту великую страну, простиравшуюся от Понта Эвксинского – Черного моря – и Каспия до грозного Камня – Уральских гор, и еще далее, почти до самого Байкала, недалеко от южных берегов которого когда-то и родился великий покоритель мира – Тимучин, позже объединивший свои племена, завоевавший полмира и создавший невиданную прежде империю на просторах Евразии.

Всадников было десятка два, несомненно, это были воины, все при мечах и луках, но сейчас не битва с неприятелем занимала их помыслы. У двух из них на поднятых горизонтально руках в грубых кожаных перчатках сидели соколы с клобучками на головах. По степи ехали охотники! Все они одеждой и лицами выдавали свою принадлежность к монголо-татарскому народу, хозяину этих земель, кроме трех всадников славянской наружности – воина при длинном варяжском мече, в плотном кафтане, препоясанном широким кушаком, и двух отроков. Обоим было лет по двенадцать. Один совсем золотоволосый, другой заметно темнее. Оба в кафтанах византийского покроя, с широкими рукавами, в легких шапках-четырехклинках. Богатырь ехал на гнедом скакуне, светловолосый отрок на белоснежном, темноволосый на рыжем.

Вперед выехал татарин в дорогом расписном халате, при луке и кривом мече. По всему – командир отряда. Потянул носом пронзительно свежее и упоительно душистое благоухание, хитро прищурил и без того узкие глаза:

– Какой воздух, а, княжич? Воздух степи! Чуешь?

– Чую, – скупо ответил светловолосый мальчишка.

Но это было только начало. Степняк многозначительно продолжал:

– Такого воздуха в ваших городах и лесах нет. Там болотом пахнет, особенно в Московии вашей, гнилью тянет отовсюду. Да удушливой духотой ваших изб. Даже в княжеских хоромах, где я бывал не раз, воздух сперт. А уж каков запах в храмах ваших, не вдохнуть не выдохнуть, хоть ножом его режь. Помню, въехал я на своем коне в один храм, так чуть не издох на месте. Точно петлю на шею накинули, и все тянули и тянули! – весело и откровенно рассмеялся он.

Белокурый юноша нахмурился – не ответил.

– А мы привычные, – ответил за него воин с варяжским мечом. – Нам запах церквей наших, что Божья благодать. А вот на коне въезжать в храм – грех. Бог-то он все видит. Особливо тех, кто оскорбляет его.

– Нет Бога кроме Аллаха, и Мухаммеда, пророка его, – свысока и зло бросил степняк.

– Ну, у нас на то свое мнение имеется, – упрямо проворчал воин. – Кажется, ваш хан позволяет всякому народу молиться его богу, или не так, Курчум-мурза?

– Так-так, – недобро кивнул степняк. – Да продлит Аллах дни его! Следите за княжичем, – вполоборота бросил он своим. – Слышишь, Карим-бек? Махмуд? – черкнул он узкими глазами по своим людям. – Я пока по степи полетаю! – Хлестко подстегнул коня, да и впрямь полетел вперед, вот-вот, и поднимется степняк над белым ковылем и желтой травой.

Но разговор о городах тронул белокурого мальчишку за живое.

– Слышь, Митька? – негромко заговорил светловолосый.

Он обращался к своему ровеснику.

– Ну? – задумчиво отозвался тот.

– Закрываю глаза, и предо мной родной город встает. Сон был недавно такой. С белыми крепостными стенами да башнями, и купола церквей сверкают на солнце, синие да золотые. Ворота открываются, а там люд знакомый, шапки вверх бросают, встречают, значит, и звон колоколов так переливается, такими перезвонами, что голова кругом идет. И мы с отцом въезжаем в город, и звон колокольный, он все сильнее и сильнее, сердце аж замирает…

– Мне тоже такие сны все время снятся, – живо отозвался второй отрок. – Я их потом вспоминаю. Только зажмуриться надо покрепче.

– Вот так с закрытыми глазами и ходите, добры молодцы, любуйтесь снами, да только лбы не расшибите, – встрял в разговор взрослый воин, но в голосе его звучала великая забота о юных спутниках. – Вам зоркими надо быть, как орликам, что кружат над землей и всякую мышь с высоты видят.

– А мы не с тобой говорим, Добрыня, – строго осек его светловолосый. – Сечешь?

– Секу. Прости меня, княжич. Да я это к тому, чтобы вы оба сердце не рвали себе понапрасну. Не травили чтобы душу. О вас же обоих беспокоюсь. О тебе, Василий, в первую очередь. Ты родине своей во здравии и бодрости духа надобен.

– А так ли надобен, коли отдала она меня? – с горькой обидой возразил отрок. – Коли выбросила, как щенка? Прям к поганым в котел, чтоб сварился я тут заживо.

– Знаю, кто напел тебе эти слова. Нянька твоя, Матрена, – богатырь перевел дух. – Уж поверь мне, княжич, ты больше других ей нужен, земле своей родной. Где бы ты ни был. Просто поверь мне на слово. Нужен, и все тут.

Темноволосый отрок, ведя рыжего коня, тяжко вздохнул.

– А я батюшку вижу и матушку, когда живы они были еще, – заговорил он. – Как улыбались нам, как смеялись, как хорошо нам было. Жили-то как у Христа за пазухой, так батюшка всегда говорил. Лучшей доли и не надобно. Пока тьмой небо не заволокло, пока гром небесный не потряс землю, пока Господь не отказался внимать молитвам нашим, – голос его дрогнул. – И так он говорил тоже.

У него даже слезы на глаза навернулись. И невольно заблестели глаза у его светловолосого друга.

– Да что ж вы меня мучаете, отроки? – теперь уже с досадой вздохнул суровый воин. – Мало ли какие кому Господь испытания назначил – наше дело терпеть и ждать. Живы – уже хорошо. Еще пара-тройка лет, и вы сами воинами станете. Не позорьте напрасными слезами отцов своих.

– Нет у меня отца, – сказал, как отрезал, Митька.

– Есть у тебя отец, есть память о нем, – разозлился богатырь. – Я с ним на Дону был, на Непрядве, на Куликовом поле вместе сражался с мамаевыми коршунами. Погиб он, да, в Передовом полку погиб, отца Василия грудью заслоняя, Русь заслоняя от поганых, и потому память о нем должна всегда жить в твоем сердце. И не вздумай реветь – не смей! Вон, поглядите оба вокруг, степь раздольная. Прав басурманин: не так уж она и плоха. Не темница по крайней мере. И не плаха с топором окровавленным рядом. А тут еще и охота соколиная. Потеха царская, – он обернулся к другому отроку: – Помнишь, Василий, чему тебя отец учил перед отъездом своим?

– Чему? – дрогнувшим голосом спросил светловолосый отрок.

– А тому, чтобы времени ты зря не терял – учился каждой премудрости татарской. Ты и так уже многое умеешь – и мечом владеешь хорошо, сам тебя натаскивал, из лука стреляешь тоже отменно. Но и у поганых есть чему поучиться. Они и наездники хоть куда, и саблей своей кривой, будь она проклята, машут за будь здоров. А как из лука стреляют, да на скаку, хошь налево, хошь направо, а хошь и за спину, нам до такого искусства еще дожить надобно. Вот и учись этим наукам, коли других-то нет. Закону Божьему и грамоте тебя в Москве премудрый монах Епифаний наставлял. Тут – иная наука. А когда срок придет, будешь лучше других знать, кто перед тобой, что от него ждать и как с ним быть.

– Может, мне ради осторожности еще в магометанство податься, чтобы не зарезали ненароком? – с досадой бросил светлокудрый юнец, которому и без того было тошно. – Так ты скажи: подамся! – он оглянулся назад: – Эй, Ахмат!

– Да, княжич? – отозвался пожилой татарский охотник, рядом с которым и ехали двое степняков-молодцов в широко препоясанных халатах, державшие на руках хищных птиц.

Светлокудрый княжич, проглотив слезы, через силу изменил тон, собрался духом:

– До Гусиного озера сколько еще?

– Недалеко уже, княжич. Пол йигача[1] пути.

– Гуси там живут, оттого оно гусиным зовется?

– Не живут они там – это их временное кочевье перед дальней дорогой на юг. Они там стаи собирают, готовятся к отбытию. А мы их там и караулим. Другого такого озера тут рядом нет. Оно их и кормит и поит.

Княжич поравнялся со старым умудренным опытом степняком.

– А скажи мне, какая птица самая сильная в охоте? Орел?

Старый степняк охотно улыбнулся, тут он знал все ответы:

– Самая сильная птица из хищников, что царят в небесах, это беркут, – размеренно проговорил Аркан, – но ты прав: он и есть орел. Самая крупная и самая опасная птица. А порой страшная и беспощадная, княжич. С ней держи ухо востро. Не забывай, кто рядом с тобой. Беркут бьет даже степного волка, а с лисой расправляется как с мышью. Но беркут, промахнувшийся на охоте, может натворить много бед – и домашнему скоту, и собакам, и человеку. Он будто оскорбленный воин, проигравший битву и теряющий от унижения рассудок.

Оба отрока навострили слух – тема заинтересовала их юные сердца. Даже богатырю стало интересно: проигравшая птица теряет рассудок, как это?

– Мой двоюродный брат в тот роковой для него день сопровождал на охоте мурзу Ушкана, – продолжал Аркан. – Они ехали по такой же степи, беркут сидел на руке мурзы, на кожаной перчатке, с клобучком на голове. Сидел тихо, точно был камнем. И вот впереди они увидели волчью стаю. А волки увидели охотников и заметались. Мурза стянул клобучок с головы любимой птицы, та ожила сразу, и бросил ее вперед – на стаю. Беркут отчаянно бесстрашен, но тут, идя напуском, он растерялся: какого из волков преследовать ему? Бывает и такое. А те скалили пасти, рычали, крутились юлой и сбили с толку хищную птицу. И она в конце концов осталась ни с чем. Мурза засвистел, недовольно зовя любимца обратно. И тот вернулся. Но ему нужна была добыча. Эта страсть заложена самим Создателем в сердце любого охотника. Слету беркут налетел на одну из собак мурзы и ударом лапы перебил ей шею, а вторым ударом вырвал позвоночник. И нацелился на другого охотничьего пса. Он готов был перебить их всех. Мой двоюродный брат решил помешать ему – отогнать птицу. На беду, в тот день он был одет в лисий малахай – и беркут, как помешанный, бросился на него. Брат не успел увернуться, даже закрыться рукой – беркут в мгновение ока сел ему на плечи и разорвал шею, и мой брат истек кровью.

– Как такое может быть? – даже рот открыл светловолосый отрок. – Чтобы орел – человека?

Митька тоже слушал старого охотника, затаив дыхание. Даже богатырь Добрыня не скрывал удивления: много чего видел и слышал в жизни, но чтобы такое?

– А вот так и может, княжич. Только после этого убийства беркут мурзы и успокоился. Все были удручены тем, что увидели. Беркута решили убить, когда вернутся домой, ведь он уже вкусил человечины. Да не тут-то было. На следующий день ушел беркут – подался на свободу. Так тоже бывает с птицами, которые промахнулись на охоте, а потом наделали хозяевам зла. Чуют они близкую расплату. Поэтому я не люблю орлов. Непредсказуемы они. Вольны в своих поступках. Я предпочитаю сокола – самую красивую, быструю и самую благородную птицу изо всех охотников, кому Аллах подарил крылья.

– Век живи – век учись, – покачал головой воин Добрыня. – Беркут! Вот тебе и божья птаха…

Через полчаса они увидели вдалеке длинную синюю полосу – это и было Гусиное озеро. Послали разведчика, скоро тот вернулся с новостью.

– На озере несколько стай, – сказал разведчик, – одна из них прямо от нас, – он даже махнул рукой. – Кричат, переговариваются, знаю этот их гогот, в дорогу собираются.

– Не успеют, – замотал головой Ахмат. – Уже не успеют.

Они пошли тихой рысью и быстро приблизились к воде. Остановились за прибрежными кустами. Уже отсюда им были видны серые гусиные шеи. Гуси ныряли за рыбой, бойко чистили перья, хлопали крыльями и громко и назойливо гоготали.

– Пора снимать клобучки с их голов, – тихо сказал Ахмат.

И оба его помощника сняли кожаные колпачки с голов обеих птиц. Только тут белокурый отрок заметил, что один сокол заметно крупнее другого. До этого ему и дела не было до птиц – его на охоту едва ли не силой потащили. Крупный сокол и смотрелся более гордо и независимо, по-царски.

– Как его зовут? – спросил мальчишка у старого охотника.

– Аркан. Лучший из моих охотников! Много птицы перебил. В одно лето полтысячи штук мне принес: рябчиков, гусей, уток, фазанов, другой птицы. И с полсотни зайцев в придачу.

Голова сокола Аркана нервно поворачивалась в стороны, сокол изучал компанию, его окружавшую, и обстановку. Глаза под изогнутыми бровями смотрели гордо и жестоко.

– Красивая птица, – глядя в глаза хищнику, вымолвил белокурый отрок.

– Ага, – подхватил Митька. – Прямо князь.

– Скорее, княжна, – рассеялся старый охотник.

– Почему княжна? – нахмурился светлокудрый юноша.

И второй тоже нахмурился вопросительно.

– Потому что этот сокол – она. Самка. Чеглики у соколов, это самцы, да и у других хищных птиц, намного меньше и слабее. Тот второй, Аюм, он и есть князь. Самец. Ее вторая половина. – Отроки с удивлением посмотрели на другого орла, поменьше. – Чеглики только помогают настоящему охотнику, могут вспугнуть добычу, заставить ее взлететь, тут и подоспеет самка.

Слушая старого татарина, богатырь Добрыня посмеивался. Сокол Аркан уже чуть похлопывал крыльями, клюв его то и дело приоткрывался.

– Ждет приказа лететь, – объяснил Ахмат. – Так чего ждать нам? Этой гусиной стае от судьбы все равно не уйти. Но она должна подняться в небо – соколы не берут добычу ни на земле, ни на воде. Как ястребы. Только в небе!

– Отчего так? – спросил юный княжич.

– Спроси у Аркана сам, может, и ответит, – другие татары, слушавшие этот разговор, засмеялись, улыбался и Добрыня. – Каждому существу Аллах дал свои способности выживать. Сокол бросается с великой высоты вниз и хватает добычу в полете – никому не уйти от него. Куда с ним спорить гусю или зайцу? Это как убегать от молнии, княжич, в чистом поле, в грозу.

Аркану совсем уже не сиделось на руке человека, он все неистовее проявлял беспокойство охотника.

– Ну так схватят они одного или двух гусей, остальные все равно уйдут, – заметил светлокудрый отрок.

– А вот сейчас, княжич, и поглядим, кто от кого уйдет, – усмехнулся старый охотник и кивнул своему подручному: – Отпускай!

И тот взмахнул рукой, подбросил хищника в сторону озера. И чеглик Аюм, сильно взмахнув крыльями, взлетел с его руки, закованной в толстую дубленую кожу, и рванул в сторону воды.

Едва гуси услышали эти взмахи, страшные для них, роковые, и пронзительный голос сокола, как вся стая, до того беззаботно резвившаяся на озерной глади, разом, забив крыльями и загоготав, тяжело взмыла в небо. Гусям еще разогнаться нужно было. А чеглик уже проносился над ними, вселяя ужас в птичьи сердца.

– Давай! – крикнул Ахмат.

И второй его помощник взмахнул рукой и подбросил своего сокола в сторону озера. Тот взмыл стрелой и той же стрелой пошел вдогон стае, стремительно настигая гусей. И тут молодые люди увидели то, чего никогда не видели прежде, да и опытный богатырь Добрыня, вволю намахавшийся мечом и много чего повидавший, ходивший охотником с рогатиной на кабана и медведя, впервые увидел то, что творит в небе опытный сокол.

Аркан врезался в стаю, зацепил первого гуся и сломал ему на лету шею, тотчас бросил его, камнем падавшего вниз, и рванул ко второму. Удар когтистой лапы был такой силы, что у второго гуся просто отлетела голова. Третьему он разорвал спину, заставив того падать вниз, четвертому сломал крыло, поднырнув под пятого, провернувшись с ним, разорвал ему брюхо. И все это он делал стремительно, без остановок, как лучник, который, не задумываясь, достает из колчана одну стрелу за другой и пускает их в наступающего противника.

– За ними! – крикнул Ахмат и пришпорил своего коня, и вся кавалькада рванула по степи за стаей.

Чеглик тоже не отставал – ударил по флангу, сбив одного гуся, а за ним и второго. Аркан продолжал атаки. Главный удар соколиной лапы приходился по длинной гусиной шее – она ломалась как сухая ветка в сильных руках. Еще две гусиных головы отлетели от тел прямо в воздухе, и туши теми же камнями полетели вниз. Всадники неслись вперед, глядя в небо, лошади проносились мимо убитой или умирающей на земле истекающей кровью птицы, еще хлопающей крыльями. Не прошло и десяти минут, как расправа была окончена – все гуси оказались перебиты или ранены, ни один не ушел от Аркана и Аюма. Теперь оставалось только собирать тушки, прикончить раненых и положить добычу в мешки. Охотники пронзительно засвистели, и два сокола, кружившие над местом побоища, стали спускаться вниз, чтобы вновь оказаться на руках своих воспитателей.

– Ну как, хороша соколиная охота? – спросил Ахмат у юного княжича.

У того еще порывисто вздымалась грудь – так его тронуло кровавое зрелище.

– Очень хороша! – горячо кивнул отрок. – Я тоже так хочу!

– Хочешь быть как они, как соколы? – хитро кивнул старый Ахмат на птиц. – Или как мы, охотники?

Княжич хотел было сказать: как они! Хочу быть таким же быстрым и сильным, как твои соколы, Ахмат, чтобы справиться с любым врагом. Всех перебить налету и стрелой умчаться к родному дому! Вот чего хочу я! Больше всего на свете!

Но ответил:

– Хочу быть охотником как ты, Ахмат.

Пожилой матерый сокольничий кивнул:

– Видит Аллах, твое желание исполнимо. У Аркана и Аюма родились два птенца. Мы их сразу разделили, чтобы более сильный не съел более слабого, потому что в диких гнездах выживает только один птенец. Как в поднебесном мире! – рассмеялся он. – Двух ханов быть не может, только один правит миром! Одного из них я подарю тебе и расскажу, как надо его воспитывать. Ты дашь ему имя, княжич, вырастишь этого сокола и он станет тебе надежным другом и твоим лучшим охотником. Да будет так!

Аркану и Аюму, успокоившимся после схватки, вновь одели клобучки на головы, и они замерли на руках своих хозяев до новой внезапной атаки. Потом охотники собирали перебитых гусей и бросали их в мешки. И привязав эти мешки к седлам, все двинулись искать новую гусиную или утиную стаю, которых в это время года тут кочевало в избытке.

По дороге их нагнал на взмыленном коне Курчум-мурза, как видно, он вволю налетался по степи, прогнав недовольство и спесь.

– Хороша охота, княжич? – куда миролюбивее спросил он.

– Еще как хороша, – кивнул светлокудрый отрок. – Я решил тоже стать охотником. Ахмат подарит мне птенца и научит всему.

– Это другой разговор, княжич, – довольный, кивнул Курчум-мурза. – Привыкай к степи – теперь это твой родной дом. Аллах тому свидетель!

Они заночевали в одном из кочевий, где их приняли с великим почетом, накормили пловом, напоили кумысом, а поутру продолжили охоту. Так и шли по степям, на привалах разжигали костры, ели подбитых гусей и уток, куропаток и зайцев, вставали с зарей, и все повторялось заново. Отрокам, для которых это была первая кочевая охота, неожиданно понравилась такая жизнь. Все не сидеть запертыми во дворце под присмотром ханских соглядатаев.

Через несколько дней они возвращались с большой добычей в Сарай.

Светлокудрым отроком был княжич Василий Дмитриевич – сын Дмитрия Донского. По требованию хана Тохтамыша, сразу после вероломного сожжения Москвы, великий князь отдал своего старшего сына заложником в Золотую Орду. Слезами заливался княжич, жизнь, казалось ему, закончилась, едва начавшись; весь двор рыдал, особенно мамки да няньки, но слово отца и великого князя – закон. Так было надо. Митька был его закадычным другом. Отец Митьки служил тысяцким у великого князя и погиб три года назад на поле Куликовом. Мать, едва пережившая это горе, погибла во время сожжения Москвы ханом Тохтамышем. Дмитрий Иванович взял мальчишку к себе на воспитание. А Добрыня Никитич был русским богатырем из личной охраны великого князя, сам учил его сына, как на мечах биться, как ножом и топором владеть, и такое в битве может князю понадобиться. И вернее Добрыни не было человека у Дмитрия Ивановича, и никто бы лучше не присмотрел за его венценосным сыном, чем этот бесстрашный русский воин.

Через сутки они подъезжали к роскошной и пестрой столице Золотой Орды. Первую столицу основал сам хан Батый в низовьях реки Ахтубы, одного из рукавов Волги, ее дочек, впадающих в Каспийское море. Это было в середине тринадцатого века. В 1261 году знаменитый хан Берке построил свой город у истоков все той же Ахтубы, но только выше. В 1332 году хан Узбек и перенес сюда золотоордынскую столицу. Узбек был ревностным мусульманином и желал все поменять на новый лад: отказаться от старых монгольских богов, от старых обычаев, от старой столицы.

Город Батыя именовался отныне Старым Сараем, город Узбека – Новым, или Сарай-Берке. Старая столица, когда-то богатейшая, стала потихоньку хиреть, а новая расцвела буйным цветом. Город не был защищен могучей стеной, потому что монголам некого было бояться в этом мире, они им правили безраздельно. Бояться новому хану можно было только своих ближайших родственников, что и показала Великая замятня, когда в течение двадцати лет погибло от рук убийц двадцать пять ханов Чингизидов, а когда погибал хан, то вырезался и весь его род по мужской линии, и все его приближенные, и даже верные слуги, а женщин, если им везло, раздавали в жены и наложницы новым хозяевам жизни. Так зачищал пространство каждый новый хан, чтобы спустя считанные месяцы погибнуть самому и увлечь в бездну кровавой пучины всю свою родню и близких ему людей.

Невысокая кирпичная стена открывала город как на ладони. Вверх устремлялись купола мечетей и башни минаретов, сверкал изразцовой глазурью и золотом ханский дворец. Но и почти все дома были выкрашены в голубой цвет – любимый цвет монголов, ведь они были детьми степей и всю жизнь наблюдали над собой прекрасный лазоревый небосвод. Синий город с дворцами знати и домами простых горожан, богатыми рынками и банями, встречал охотников, вволю набродившихся по приволжским степям.

Охотники как раз подъезжали в воротам Сарая.

– Помни, княжич, – тихо сказал богатырь Добрыня Никитич светлокудрому юноше. – У Господа на тебя свои планы. Как сердце чаду Божьему, нужен ты Москве. И своему отцу, да хранит его Бог.

2

Ханский дворец, сверкавший изразцовой глазурью снаружи и сиявший синими куполами, внутри был похож на дорогую шкатулку, в которой весело переливаются золото, серебро и самоцветы. Все стены были облицованы той же уникальной синей плиткой, но тут уже главными цветами лучились золото и серебро: они орнаментально покрывали лазурь, преображаясь в рисунки – в чудесные райские сады, где пели удивительные птицы, расхаживали фазаны, в хвостах которых сверкали яхонты, рубины и сапфиры. Полы были устланы лучшими персидскими коврами, тоже с замысловатыми рисунками на темы растительного и животного мира, да устланы так плотно, отчего и шагу не услышишь. Зато мелодично звучали смычковые и ударные инструменты, ритмично и заунывно сладко вытягивая песню бескрайних степей. На возвышении, в подушках, сидел хан и смотрел на своих избранных танцовщиц, ловких красавиц, которые сейчас, полуголые, в газовых одеяниях, преломляя талии, делали легкие петли обольстительно круглыми бедрами; вводя их в пленительную дрожь, они исполняли для него восточный танец любви.

Ханом Золотой Орды был Тохтамыш, великий везунчик, вероломный и беспредельно жестокий, сто раз перехитривший судьбу, и так бывает, которому все оказалось нипочем, а он оказался в центре мира великим правителем. Но как он им стал?

Всеми своими победами и непрерывными взлетами хан Тохтамыш был обязан не своей дьявольской изворотливости и хитрости, которыми несомненно обладал, или полководческому дару и политической дальновидности, которых у него не было вовсе, а милости только одного человека, самого могущественного на тот момент полководца Евразии – Амира Тимура, всесильного хозяина Турана, или Междуречья, которого враги прозвали Тамерланом, то есть Железным Хромцом.

Амир Тимур разогнал врагов Тохтамыша, как шакалов, помог стать ему правителем всего Половецкого поля – Дешт-и-Кипчак, от Каспия западе и почти до озера Байкал на востоке. Но молодому амбициозному хану все было мало, а еще было мало его родне – Огланам, принцам рода Чингисхана.

А тут ослаб четвертый монгольский улус – Хулагу, включавший в себя Иран, Ирак, Закавказье, часть Турции и много других земель. На него претендовал Амир Тимур и ни с кем не желал делиться. И на него же положила острый глаз жадная Золотая Орда. У Огланов-степняков слюни текли, когда они думали, что скоро завладеют великими богатствами востока.

На территории Евразии назревала великая война геополитических интересов…

Рассеянно глядя на извивающихся танцовщиц, слушая вполуха музыку, Тохтамыш думал свою ханскую думу: как же ему быть? Уже не первый раз в его окружении заговаривали о том, что было бы неплохо пройти через Кавказ и оказаться на просторах бывшего улуса Хулагуидов. Так говорили самые отчаянные воины и вельможи, сорвиголовы. Тохтамыш пресекал эти разговоры, но голоса звучали все чаще и сильнее.

А теперь со дня на день он ждал своего разведчика с той стороны Кавказа. Разведчик выдавал себя за купца – излюбленный прием Чингисхана, ведь купцы, как известно, это вечные путешественники, им открыты все земли, все государства, ворота всех городов. Их привечают с радостью, потому что разным землям и государствам свойственно обмениваться товарами своих стран. Чего стоил только один Китай с его шелками, которые требовались абсолютно всем богачам, или Персия с ее удивительными коврами.

И этот разведчик появился, в костюме заморского купца. Тохтамыш громко хлопнул в ладоши, музыканты смолкли, танцовщицы прекратили танец, и вся челядь хана тотчас торопливо покинула залу.

Заморский купец поспешно опустился на колени перед своим владыкой.

– Да хранит тебя Аллах, мой великий хан, – с низким поклоном торопливо сказал он. – Я даже не успел переодеться с дороги – сразу к тебе.

– Встань, мой добрый Аглям-мурза, – милостиво сказал ему Тохтамыш, – сядь подле меня и рассказывай.

– Да, мой государь, – гость выполнил приказ хана.

Аглям-мурза не был простым купцом, он вышел из знатного татарского рода, владел многими языками и отлично умел притворяться кем угодно. И, конечно, был приближенным хана.

– Ну так чем занят сейчас наш Великий Хромец? – с заметным напряжением в голосе спросил Тохтамыш. – Чем промышляет, с кем воюет? С кем собирается воевать?

– Великий Амир Тимур, как его сейчас величают на родине, незыблемо укрепился в Мавераннахре[2] и устремил весь свой гнев против Могулистана[3], много ему насолившего. Он провел пять победоносных походов против Камар-ад-Дина, заставив того позорно бежать и бесследно скрыться где-то на востоке. Затем он двинулся назад, в сторону Герата, и потребовал, чтобы Малик Гияс ад-Дин признал его своим повелителем.

– И что же Малик Гияс ад-Дин? – настороженно спросил Тохтамыш.

– Разумеется, владыка великих земель отказался подчиниться беку из Мавераннахра, и тогда Амир Тимур стал занимать один его город за другим, одну область за другой. Он взял Балх, Шибирган, Бадхыз, Хорасан, Серахс, Калат, Сабзавар, а совсем недавно взял и Сеистан. И везде за его войсками льются реки крови. Он беспощаден к тем, кто отказывает его требованиям сдаться и расплатиться с ним. Всем известны аппетиты Амира Тимура – он раздевает своих новых подданных донага, потому что ему нужно регулярно платить своей победоносной армии, иначе она разочаруется в своем полководце и правителе, и рука всякого воина сама по себе ослабнет.

– Да, – усмехнулся Тохтамыш, – аппетиты моего благодетеля мне хорошо известны. И хорошо известно, как он привечает своих головорезов-чагатаев. – Хан выждал паузу. – Каковы же планы Амира Тимура на ближайшее будущее? Если, конечно, тебе удалось это узнать.

– Золотая монета развяжет язык кому угодно, мой великий хан, – с сознанием дела усмехнулся Аглям-мурза. – Поэтому нашлись те, кто выдали планы Амира Тимура. Они воистину грандиозны. Он собирается идти на Астрабад, Амуль, Сари, Султанию и… Табриз.

– Шайтан! – зло процедил Тохтамыш. – Правы те из моих подданных, кто называет его именно так. Да простит Аллах мою неблагодарность к тому, кто не раз спасал мне жизнь. Но Табриз! Ключевой город на Шелковом пути. Богатейший из богатейших! Захвативший Табриз, станет уже хозяином четверти подлунного мира. Половина Персии будет в его руках! Он сможет покупать себе лучшие армии, и мало кто сможет ему противостоять. – Тохтамыш покачал головой. – Вот, получается, что задумал мой великий покровитель? Но как достоверны твои сведения?

– Они достоверны, мой повелитель, – поклонился Аглям-мурза. – Ближайшее будущее все и покажет.

А Тохтамыш вновь покачал головой, но куда неистовее:

– Мои Огланы возненавидят меня, если узнают, что я вот так запросто отдал Тимурленгу этот город, а с ним и Персию, живьем меня съедят. И правильно сделают, – добавил он.

Аглям-мурза потупил взор и покорно молчал, давая своему хану выговориться. Купец-разведчик хорошо понимал и все тревоги хана, и его правоту. Никогда бы окружение хана Золотой Орды не простило ему, если бы он позволил отдать Персию простому беку из Мавераннахра. Расчлененный улус Хулагуидов должен был принадлежать только Золотой Орде и законному хану из рода Чингизидов.

– Спасибо тебе, мой верный Аглям-мурза, – сказал Тохтамыш. – Твои сведения бесценны, клянусь Аллахом, и заслуживают доброго вознаграждения. А теперь ступай, накупайся в банях, оденься, как тебе и положено. Мы еще успеем поговорить.

– Да, мой хан, – встав на колени, поклонился Аглям-мурза и тут же покинул залу.

А хан Тохтамыш еще долго смотрел перед собой, и недобрые отсветы молний проносились в его узких азиатских глазах.

В тот вечер в окружении малой свиты он выехал из дворца и неспешно двинулся по тесным и шумным улицам Сарая, наблюдая за своими поданными. Кто узнавал его, сразу же низко кланялся, иные падали на колени. Кому-то Тохтамыш мог и милостиво улыбнуться. Но злость и гнев, щедро данные ему от природы, вдруг начинали против воли заполнять бурными волнами его сердце. И шли эти волны внахлест, вскипали, грозились потопить все вокруг. Еще три года назад все эти людишки – знатные беки, купцы, ремесленники, крестьяне – вот так же кланялись ненавистному самозванцу Мамаю, падали перед ним на колени. Мог ли он простить им такое? Наверное, да. Такова природа власти: кто наверху, перед тем остальные и ползают в пыли, и оттого мир полон войн, в каждой из которых даже самый невеликий князь пытается подняться чуть выше, перемахнуть еще пару ступенек, хитростью ли, силой, обманом стать сильнее и богаче. Чтобы увереннее попирать тех, кто окажется у его ног. Тохтамыш зло усмехнулся: и все же так хотелось взять плеть, пустить коня вскачь и бить по этим вот спинам, по головам возможных предателей. Ведь если завтра он, хан Тохтамыш, хоть немного станет слабее, они выберут и ему замену.

Неожиданно хан увидел, что навстречу двигается конная процессия. И всадники держатся так, словно сопровождают Оглана. Двое из всадников были явно недомерками – мальчишками, их головы едва виднелись из-за конских голов. Князь Василий! – разглядев греческие далматики, понял Тохтамыш. – Вот кто едет к нему навстречу. Его заложник, почетный пленник, бесценное сокровище великого князя Дмитрия, его первенец. Которого он, хан, так удачно и предусмотрительно уволок, как барана, к себе в Орду. И оттого держал на коротком поводу прославленного полководца, великого князя московского Дмитрия Донского! Пусть днем и ночью помнит о своем сыне великий князь, пусть будет тише воды ниже травы, и служит хану Орды как верный пес.

Едва процессии сблизились, как почти все охотники-татары спрыгнули с коней и встали на колени перед ханом, и глаз не смели поднять на Тохтамыша. Только Курчум-мурза, старый Ахмат, сам учивший молодого хана охоте, да три русича остались сидеть в седлах. Оба татарина, а с ними Добрыня и Митька низко склонили головы, и только Василий приветствовал хана коротким и упрямым кивком:

– Здравствуй, великий хан.

– Здравствуй, княжич, – не скрывая усмешки, свысока бросил Тохтамыш. – Не любишь ты кланяться, как я погляжу, так? – В узких глазах его хитро поблескивали острые огоньки. – Даже когда царь перед тобой?

– Что ж ты ко мне так немилостив, великий хан? Вижу-то я тебя каждый день, да по десять раз, а то и по двадцать. Голова отвалится – все время поклоны земные бить.

Добрыня, потемнев лицом, прошипел в сторону княжича:

– Хватит пререкаться!

– А зачем я тебе без головы нужен-то буду? – как ни в чем не бывало продолжал Василий. – Тем более, батюшке моему?

Тохтамыш решал, рассвирепеть ему или нет, но в конце концов рассмеялся откровенной дерзости юнца:

– Остер ты на язык! А в церкви ты поклоны бьешь, и на коленях стоишь часами, не так ли, княжич? И не считаешь, сколько раз кланяешься. Или обманули меня, кто видел тебя?

Княжич Василий вздохнул:

– В церкви Бог живет христианский, великий хан. Он есть любовь, как Ему не поклониться? Не встать перед Ним на колени? А за гордыню Он и наказать может. Но гордецы в церковь не ходят, так мне митрополит Киприан говорил, они собою всегда довольны.

– А я не могу наказать? Со всей строгостью? Царской? Как думаешь?

Все затаили дыхание.

– Не дразни басурманина! – вновь зашипел Добрыня. – Нрава его не знаешь?!

– Ты можешь, – рассудительно кивнул князь Василий. – Голову отсечь, конями разорвать, в кипятке сварить. Но то телу смерть будет, а не душе. Тело смертно, душа вечно живет. Так мне митрополит Киприан говорил. Просто я раньше к своему Богу попаду, в дом наш небесный, вот и все. А Бог, если что не так, он-то душу карать будет, а это куда страшнее. И потом, любой верный христианин готов пострадать за Бога своего, как и сын Его страдал на кресте за всех живущих людей.

Тохтамыш не скрывал восхищения рассудительности юнца.

– И на все у тебя ответ есть, подумать только! Умен ты, это хорошо. И отец твой умен, было в кого пойти тебе, княжич Василий. А мне умные слуги ой как нужны! И подле меня и на границах моего царства. И все же слезь с коня и встань передо мной на колени, как я велю. – Теперь он точно не шутил. – Исполняй.

– Да будет твоя воля, – кивнул Василий. – Ей, слуги мои, и вы следуйте моему примеру. Слезайте с лошадей и вставайте на колени перед великим ханом.

Добрыня быстро выпрыгнул из седла, последовал его примеру и Митька. И только потом уже – Василий. Все втроем встали на колени перед Тохтамышем и склонились ниц.

– Добро, – бросил хан. – Верные слуги! Поднимайся, княжич Василий. Верю я твоему слову и слову отца твоего, что будете служить мне не за страх, а за совесть. Поднимайтесь же, говорю, хватит дорожную пыль глотать.

Трое русичей встали с колен, отряхнули с одежд рыжую сарайскую пыль.

– А дар примешь от нас? – спросил Василий Дмитриевич.

– Какой такой дар?

– Мешок с гусями побитыми?

– Приму, княжич. Как не принять? Ахмат, твои птицы гусей били? – кивнул он на двух соколов в клобучках.

– Да, великий хан. Хороши птицы. Охотники!

– Отвезите мне во дворец. Буду рад отведать ваших гусей, – бросил Тохтамыш. – Завтра, княжич Василий, жду тебя к себе. Жаль, что мал ты, и не могу сполна одарить тебя, как взрослого мужчину: самоцветами, не нужны они тебе пока, или искусными в любви наложницами. Те и подавно пока не надобны. Но ничего, – хитро усмехнулся он, – пролетят несколько лет, и сам попросишь у меня этих подарков. Недалек тот день. Прощайте! – бросил Тохтамыш, и его кавалькада проследовала дальше по улицам Сарая.

– Ну что, едем во дворец? – спросил Добрыня. – Отдадим гусей на кухню и к себе полетим. Я так давно на боковую хочу, и не в поле чистом, хоть и под небом звездным, а на перину с подушками. Бока изболелись у меня от степи этой, словно в сече рубился день и ночь кряду.

– Едем, – кивнул князь Василий. – Коли батюшка сказал: кланяйся, буду кланяться, – процедил умный не по годам мальчишка. – Сколько надо, столько и буду. Но придет срок, и все изменится. Богом клянусь, так будет!

Глава вторая. Татарские узы, любовный плен…

1

Юноши неслись через осеннюю степь на красавцах-скакунах, казалось, еще немого, и легкие в беге животные, белоснежные, сильные и красивые, оттолкнутся и взмоют ввысь, и вдруг окажутся у них крылья, как у двух пегасов, и полетят они над желтым бескрайним полем – прямо в холодную синеву, к заоблачным далям, к солнцу. Их было двое. Русские лицом, но одетые на татарский манер, с кривыми мечами у пояса, в шароварах и короткополых кафтанах, подпоясанных широкими кушаками, в расписных кожаных сапогах под самые колена, молодые всадники отчаянно улюлюкали, распугивая всякую живность. Но хоть и были у них за плечами луки с ножнами, и кривые мечи у пояса и кривые кинжалы, ничто не волновало их, кроме этого полета через бескрайнее море желтого с золотистой опушкой ковыля.

Сколько верст они так пролетели, юноши и сами не знали – рваться вперед их звала молодость, желанный ветер близкой свободы, скорой удачи. Юношами пятнадцати лет были княжич Василий Дмитриевич и его друг и ординарец Митька. Одеты они были на татарский манер потому, что просто привыкли к ордынскому окружению и его костюмам, да и хану Тохтамышу повзрослевший великий князь, с каждым годом набиравшийся мудрости, угодить тоже хотел. И к саблям кривым привыкли, и сборным тугим татарским лукам и поющим стрелам, которые так пугали пронзительным свистом любого неприятеля. За эти несколько лет Василий научился многому – и летучей верховой езде, когда всадник срастается с лошадью и становится с ней одним целым, одними только пятками управляя конем, а сам пуская стрелы в любые стороны света. Мог Василий на всем скаку и под конем спрятаться, пугая этой дерзостью своего старшего товарища и телохранителя Добрыню, ведь сорвешься – и затопчет тебя твой же конь, каким бы добрым другом он ни был. Научился княжич и сражаться на удалых кривых татарских мечах, чья сила была не только в ударе, но и в том, с какой оттяжкой ты рубанешь сплеча. Хитер и опасен кривой татарский меч, как хитра и опасна вся Азия! Умел повзрослевший княжич управляться и с арканом, во время скорой езды набрасывать его на столб, на лошадиную или коровью голову. Научился всем наукам быстрого и жестокого степняка, которыми бы он вряд ли овладел на русской сторонке. Когда подготовлен ко всем хитростям, то и легче угадать противника своего, что от него ждать и когда. А главным врагом русского человека, за исключением своего же злобного русича-соседа, был захватчик-татарин. Всему, чему научился княжич Василий, научился и его друг Митька. Ни в чем он не отставал от сына великого князя Дмитрия Ивановича. Одним словом, мо́лодцы были что надо, и оба – юные красавцы, на которых так и заглядывались ордынские девицы и наложницы. Одну из таких чуть больше года назад Тохтамыш и прислал четырнадцатилетнему княжичу…

В тот день Тохтамыш пировал. Он взял в свой гарем новую жену – красавицу-персиянку Земфиру. Вся в золоте и шелках, черноокая, с такой фигурой, какой могла бы гордиться любая восточная языческая богиня, ханша Земфира притягивала взгляды буквально всех ордынских вождей. Полуголые наложницы-служанки разливали вина по кубкам, заливались певуны под монотонное бренчание струнных инструментов, отбивали ритм и рассыпали звон колокольцев бубны.

В какой-то момент Тохтамыш хлопнул в ладоши – и все смолкли.

– Хочу устроить турнир! – сидевший на подушках, обложенный ими со всех сторон, громко сказал он. – Мой племянник Бахтияр, которому исполнилось пятнадцать лет, – он указал на подростка, выбритого наголо, рукой, и тот самодовольно улыбнулся, – вызывает на поединок любого из своих ровесников. Биться надо в шеломах, с круглыми щитами, на затупленных мечах, но до первой крови, или пока противник не попросит пощады. Ну, кто решится? Во имя Аллаха, это дружеский поединок! Но проявить храбрость и умение придется всякому!

– Так ведь и выпадет мне идти, – шепнул назад тоже сидевший на подушках княжич Василий – он обращался к Добрыне и Митьке, они устроились на правах слуг и телохранителей за его спиной. – Биться с агарянином.

– Чего надумал? – горячо зашептал Добрыня. – Агаряне сами разберутся, как им быть. Пусть хоть в капусту изрубят друг друга. Не лезь в полымя.

– Да как это не лезь? – воспротивился Василий. – Я тут за всю русскую землю в ответе. Или не так, а, Добрыня?

– Я бы сам пошел за тебя, да возрастом не юн, – тон его посуровел. – Отец бы тебя не одобрил.

– Ты нашего Василия переспорить хочешь? – усмехнулся Митька. – Ну, ты даешь, Добрыня Никитьевич. Рассмешил!

– Вот какое дело, – продолжал Василий. – Батюшка мой в Москве сейчас травяной отвар с пряниками попивает, а я тут дела наши расхлебываю. И еще не знаю, чем этот плен мне обернется.

– И все же…

– На краю пропасти живу. Так чего страшиться?

– Василий!

Но тот уже поднялся во весь рост, громко крикнул:

– Я принимаю вызов, великий хан!

Взоры всех обратились на почетного русского заложника.

– О, княжич Василий! – сладко воскликнул Тохтамыш. – Похвально, похвально! Слышал я, ты преуспел в ратной науке! Покажи нам свое умение, – он указал рукой в перстнях на тот пятачок, где должен был произойти поединок, – милости просим! Вот и посмотрим, чей Бог сильнее!

– Бог един, великий хан! – низко поклонился в сторону Тохтамыша русский княжич. Сразу поймал на себе взгляд ровесника – лысого татарчонка Бахтияра. – Я готов!

– Пусть возьмут мечи, щиты и подберут шеломы! – бросил Тохтамыш, которого будущий поединок уже лихорадочно заводил.

Впрочем, как и всех других Огланов, мурз, нойонов и беков Орды, которые присутствовали на этом празднике. Улыбнулась бойкому русскому княжичу и ханша Земфира. Для нее, персиянки, привезенной сюда из-за Каспия, далекая северная окраина Орды – Московия – была чем-то мифическим, непонятным, и не увидь она красивого светловолосого юнца в греческом кафтане и сафьяновых сапогах, решила бы, что в той Руси, прятавшейся, по рассказам, в лесах среди болот, люди о двух головах живут.

Юноши выбрали себе мечи для ристалища, одели войлочные шапки, кольчужные капюшоны, укрывшие им плечи и даже часть груди, а за ними и шлемы с тяжелыми наносьями, чтобы по возможности избежать серьезных травм, подобрали одинаковые круглые деревянные щиты, обшитые дубленой кожей.

Поклонились хану и его жене, затем всем собравшимся. Разошлись по разным сторонам пятачка, где должно было произойти сражение, и замерли в ожидании команды.

– Земфира! – окликнул жену счастливый хан. – Отдаю право тебе начать эту битву!

– Благодарю, мой любимый хан, – поклонилась его красавица-жена, подняла вверх шелковый платок и грозно взмахнула им:

– Начинайте, богатуры!

И два юнца, под бой барабанов, решительно двинулись навстречу друг другу. Все как в настоящей битве! Бахтияр решил взять противника быстрым напором – крепкий, плечистый, кривоногий, как и большинство татар, он наносил удары по князю Василию быстро и сильно, не отпуская того ни на секунду. Княжич едва успевал отбивать эти удары круглым щитом, реже – мечом, и то и дело отступал назад. Напор Бахтияра был поддержан гулом и улюлюканьем всей татарской знати. Самодовольно улыбался и сам Тохтамыш, наблюдая, как его ловкач-племянник, истинный богатур, теснит москвитянина.

– А этот Бахтияр силен, – переживая за своего княжича, пробормотал Добрыня. – Смотри, как прет, ну как бычок прямо!

– Ничего, сейчас он выдохнется, и тогда Васька себя покажет, – успокоил того Митька.

– Думаешь? – вопросом откликнулся бородатый русский богатырь.

– Знаю, – ответил Митька. – Мы с ним не раз так бились. Один напирает, а другой выжидает, ищет слабое место противника. Вон, смотри, смотри!

И действительно, Бахтияр усердно намахался мечом, распорол в десяти местах кожу на щите противника, но и все. Василий даже близко не подпустил его для точного и решающего удара. Все отбил с одинаковым упрямством и легкостью. В душной зале Сараева дворца, где от пряной духоты, густых винных испарений, едких отрыжек, плотного и удушливого запаха пота, а заодно и курившихся благовоний топор можно было вешать, с Бахтияра уже пот катил градом. И вот тут Василий нанес удар сбоку, и Бахтияр едва успел закрыться щитом, ловкий русский княжич отпрыгнул и нанес удар с другой стороны, и вновь племянник Тохтамыша успел закрыться – подставил меч, но внезапная атака лишила его уверенности в себе. Он вновь, собрав все силы, стал напирать на противника, но Василий предусмотрительно отступал и закрывался щитом и мечом. А затем упал на землю и ловко подсек Бахтияра под коленом – юный татарин взвыл от боли, но крови не было – удар пришелся по сапогу. Зрители мгновенно умолкли. Татарин решил садануть тупым мечом по лежащему противнику, но тот стремительно откатился в сторону, так же стремительно вскочил и встретил Бахтияра уже собранным и готовым к новой стремительной атаке. Василий скользнул глазами по ногами противника, сделав вид, что вновь собирается поразить того в икру или колено, тут Бахтияр и отвлекся – и это сгубило его. Удар пришел не по низу, а по верху – русский княжич изловчился и со всей силы ударил татарина по стальным бляхам, укрывавшим правое ухо бойца. Удар вышел таким сильным и ловким, что даже тупой меч сумел исковеркать бляхи, те впились в кольчужный капюшон, а тот впился в кожу. И через пару секунд струйка крови потекла по шее племянника хана. Лицо татарина исказилось от боли, он бросился на Василия, но окрики богатуров, наблюдавших за поединком, остановили Бахтияра, правда, не сразу – так он хотел поквитаться с юным княжичем.

Тяжело дыша и морщась от пронзительной боли, он стоял в середине площадки и тупо глядел на своего хана, которого несомненно подвел в его ожиданиях. Все Огланы, мурзы, нойоны и беки были разочарованы в своем разудалом бойце.

– Что ж! – воскликнул Тохтамыш. – Кровь пролита! Ты победил, княжич! Идем же ко мне…

Сняв шлем, Василий утер тыльной стороной вспотевшее лицо. Земфира смотрела на него с неприкрытым восхищением. Что и говорить, этот московит, родственник медведей, приятно удивил ее.

– Садись, – Тохтамыш указал рукой на пустое место напротив себя.

– Благодарю тебя, великий хан, – приложив руку к груди, поклонился Василий и сел на указанное место.

– Хорош ты был в бою! Из тебя вышел бы славный ордынец, князь Василий! – рассмеялся Тохтамыш.

– Как скажешь, великий хан. Тебе виднее.

– Уверен, пожив в Орде, ты будешь покорнее своего отца. Испей-ка со мной кумыса.

Полуголая наложница наполнила хану и Василию пиалы. Князь благодарно выпил.

– Хорош кумыс, великий хан!

– Из молока лучших кобылиц! – с той же насмешкой взглянул хан на юного русича. – Может, и в веру мою перейдешь? Что скажешь, княжич?

Василий должен был играть свою тонкую роль, и он играл ее превосходно.

– Тут подумать надо, великий хан. Да и без воли батюшки в таком вопросе никак не обойтись. – Он даже развел руками. – Вот если батюшка прикажет…

Тохтамыш кивнул на рабыню.

– Я тебе жен и наложниц дам – сто или двести. Сколько захочешь.

Василий даже нахмурился:

– А не многовато ли? – он словно засмущался. – У нас так не положено, великий хан. Батюшка, опять же, заругает: скажет, ну и раскатал ты губу, сынка! Высечет еще за многоженство-то. До крови высечет.

Тохтамыш засмеялся, вслед за ним засмеялись и все татарские вельможи. То, что у русичей была только одна жена и они носились с ней как с писаной торбой, от всей души веселило мусульман татар. По полу они готовы были кататься и надрываться от хохота от этих чужеземных христианских порядков.

– Хитрец ты, князь Василий! – насмеявшись, изрек Тохтамыш. – Многому в Орде научился! Изворачиваться в том числе. Ты мне нравишься, клянусь Всевышним.

– Всегда готов услужить тебе, великий хан, – низко поклонился княжич Василий.

– А теперь пригласите моих танцовщиц! – потребовал хан. – И пусть музыканты играют громче! А то кроме брани и гогота я уже ничего не слышу.

…Вот тогда Василий и увидел ее – ту танцовщицу в прозрачном газе. Она с такими же невольницами танцевала перед ханом и его окружением, среди которого оказался и Василий Дмитриевич. Гремели бубны, заунывно пели духовые. Хитрый Тохтамыш, все подмечавший, сразу увидел, как загорелись глаза юноши при виде именно этой танцовщицы, выступившей вперед. Все они были в газе, через который легко читались их стройные и подвижные тела. Прозрачные рубахи и открытые под газом лифы, едва обрамлявшие молодые груди, с украшениями и бахромой, шальвары, затянутые на лодыжках, браслеты на подвижных руках, голые животы, которые персидские поэты сравнивали с луной. Наложницы так извивались во время танца, что у мужчин сердца начинали биться в два раза чаще, словно впереди их ждала кровавая битва.

– Ну что, великий княжич, – отпивая из кубка вино, спросил Тохтамыш, – не забыл наш с тобой давний разговор? Тогда ты еще мал был, а теперь повзрослел. А говорил я, что наступит день и час, когда ты сам попросишь меня подарить тебе лучшую из моих наложниц. Помнишь?

– Помню, великий хан, – с трудом проглотив слюну, ответил Василий.

– Ты достойно выиграл поединок и можешь получить достойную награду. Хочешь получить ее?

Сердце четырнадцатилетнего Василия бешено колотилось: он уже понял, что разгадал его хан. Увидел его внезапно вспыхнувшую страсть. И стыдно ему стало за эту слабость, и сладкая нега разлилась от предвкушения чего-то прежде неизведанного, тайного, готового подчинить и остаться в нем навсегда. Только скажи: да, хочу! И тогда все это случится в ближайшие часы! Может быть, еще раньше…

– Вижу, вижу, пришло это время, – со знанием дела продолжал Тохтамыш. – Ты уже стал мужчиной, охотником, воином, а значит, пора тебе обзавестись и гаремом. Но сильно торопиться не стоит. Я пошутил на счет двухсот наложниц. – Он отрицательно и даже презрительно покачал головой: – Много женщин сразу могут чрезмерно расслабить молодого воина. И вино сделает свое дело. Так пропали сыновья моего врага Урус-хана, с юности привычные к беспутству, не знавшему никаких границ. Для начала стоит обойтись одной хорошей наложницей, и потом уже прибавлять к ней других. Немного змеиного яда может вылечить человека, много – убить его сразу, сразить наповал. Я увидел, кого ты приметил, и скажу: это хороший выбор. Ее ты и получишь сегодня.

Не знал Василий, что в те минуты хан неожиданно вспомнил, как сам когда-то бежал из родного государства, с Мангышлака на Каспии, в соседнее государство Амира Тимура. Бежал от гнева Урус-хана, своего родного дяди. Тот приказал убить отца Тохтамыша, палачи исполнили его волю, и тогда в отместку Тохтамыш зарезал сына Урус-хана, своего двоюродного брата. И тем самым подписал себе смертный приговор. За ним устроили охоту как на зверя. Тохтамыш помнил, как тепло его встретила родина грозного завоевателя Амира Тимура – Мавераннахр. Поначалу через вельмож – встретила как самого дорогого гостя, потомка Чингисхана. Как родного сына объяло его жаркое Междуречье. Тимур велел своим людям и богатства дать молодому Оглану, и дать ему землю, и большой гарем для мужских утех. Ничто так не подкупает нищего беглеца, как такие вот подарки. Вот так же для него, Тохтамыша, танцевали наложницы, захваченные в плен чагатаями в разных уголках Азии, в первую очередь в Могулистане и Хорезме. Другое дело, что ему, Тохтамышу, было безразлично все, кроме одного – войска для отвоевания родного края у проклятого Урус-хана, а коли получится, то и всей Синей Орды.

Так позже, с помощью великодушного и расчетливого Амира Тимура, и случилось.

А девушки все продолжали свой чувственный танец, дрожа бедрами и грудью под бубны и колокольца, и прогибались их змеиные тела в газе, и соблазняли, и покупали мужчин с потрохами…

Уже далеко заполночь в покои княжича Василия, во вторые от спальни двери, постучались. Он ждал этого отдаленного стука и был готов к нему. Спрыгнул с постели, подбежал к своим дверям, приложил ухо. В той комнате сторожила покой избранного пленника его личная охрана – лучшие нукеры головой отвечали перед Тохтамышем за русского княжича. И они же, не задумываясь, отсекли бы чужеземному мальчишке голову, будь на то воля хана.

Охранник из гвардии Тохтамыша спросил:

– Что тебе, Хасан?

– Великий хан просил доставить Насиму княжичу Василию, – сказал незнакомый голос. – Я исполнил его волю – вот она.

Сам княжич едва расслышал разговор нукера и ночного гостя. Но сердце все понимало – каждое слово, каждую интонацию! Затем послышались приближающиеся шаги. Василий рванул обратно – в свою постель, под балдахин и пестрые покрывала.

Дверь чуть приоткрылась.

– Княжич, спишь? – в щелку спросил татарин.

– Нет, Инсаф, не сплю, – неровным голосом ответил юноша.

– Тут тебе подарок от великого хана.

– Что за подарок?

– Женщина.

– Впусти ее, – не сразу откликнулся Василий.

– Хорошо, княжич.

И вскоре дверь отворилась, и в спальню тенью вплыл женский силуэт. Переливался серебром ее пестрый халат, газ укрывал глаза ночной гостьи.

– Проходи, – сказал княжич.

Она низко поклонилась, прошла, встала недалеко от княжеского ложа.

– Подойди ближе, – попросил он.

Она сделала еще несколько шагов к нему.

– Здравствуй, княжич, – тихо пропела она.

А он всматривался в ее лицо, укрытое газовой вуалью, стараясь прочитать влекущие черты танцовщицы, в которую так неожиданно влюбился во время ее танца – и сердцем влюбился, и плотью в первую очередь. Возжелал, вспыхнул, загорелся огнем, которого не испытывал прежде. А все что впервые – особенно сильно тревожит душу.

– Здравствуй, – ответил он. – Ты же та самая, которую я ждал?

– Не знаю, та ли. На меня великий хан, да будут благословенны его дни, указал. И вот я перед тобой.

– Сбрось покров с лица, – приказал он.

Она выполнила. Улыбнулась ему. Да, такой нежный певучий голос мог быть только у той девушки, что так сильно и сразу зацепила его. Только у нее…

– Как зовут тебя?

Он уже слышал, но спросил сам.

– Насима, – ответила она.

– Это значит – нежная?

– Именно так, княжич. Я могу быть очень нежной. Я могу быть такой, какой захочет мужчина. Лишь бы ему было хорошо.

– А из какого ты рода?

– Из персидского.

– Сколько тебе лет? – спросил он.

– Девятнадцать, – ответила она. – Не стара я для тебя, пресветлый княжич?

– Нет, что ты… Сядь ко мне, Насима.

Она осторожно присела на край кровати. Ее круглое бедро, обтянутое пестрым блестящим халатом из тонкого китайского шелка, округлилось еще сильнее. Насима оперлась одной рукой о постель и теперь ждала. И ждал он, не зная, что предпринять ему дальше. Потом потянулся, взял ее свободную руку – и вновь не знал, что делать и как поступить.

Насима сама потянулась к нему, провела ладонью по его лицу.

– Я у тебя буду первая? – очень тихо спросила она.

– Да, – вновь, как и во время пира едва сумев проглотить слюну, пробормотал он. – Самая первая.

– Тогда я буду еще нежнее в сто крат, – пообещала молодая женщина. – Там, на столике, вино и фрукты? Налить тебе кубок, княжич? Так будет лучше, поверь мне.

– Налей, – сказал он.

Она легко встала, едва касаясь пола, почти проплыла по воздуху, так показалось княжичу Василию, наполнила кубок и вернулась к постели.

– Пей, милый, – предложила она.

И пока Василий делал первые глотки, хотя вина прежде почти не пил, только для здоровья во время простуды, Насима развязала пояс, распахнула халат и сбросила его с плеч. И оказалась перед ним обнаженной, с крупной налившей молодой грудью, круглыми плечами и сильными крупными бедрами, какие были у всех танцовщиц, с темным и широким кустом между ног.

– Я тебе нравлюсь, княжич?

– Бог мой, – непроизвольно прошептал он. – Да…

– Хорошо, откинь покрывало.

Теперь уже исполнил он. Василий был в длинной до пят ночной рубахе. Она села на кровать уже куда глубже, затем потянулась к нему, легла к нему под одеяло. Плотно укрыла их обоих. Сердце юноши совсем уже грозилось вылететь, как птица из клетки. Она коснулась его губ своими пухлыми губами, целуя, закрыла глаза. Затем взяла его руку и положила к себе на бедро, но ему уже этого было мало. Рука княжича сама нашла то заветное место, которое с недавних пор так волновало его воображение. Губы от шеи молодой женщины потянулись к ее ключицам, а там и к груди. Ее руки тоже не остались в долгу – и почти сразу опытная Насима поняла, что княжич готов, и ждать первый раз долго не стоит.

– Ложись на спину, – сказала она.

Он выполнил. Насима задрала его ночную рубаху, аккуратно села на него сверху и начала свой танец, и этот танец был самым лучшим и желанным, о котором юный княжич мог только мечтать в самых смелых грезах. Во время любовного танца она взяла его руки и положила себе не грудь, но вот уже они соскользнули вниз и цепко впились в ее плотные бедра. Все случилось очень быстро, но большего удовольствия княжич не получал никогда и ни от чего. Да и что могло сравниться с чувственной земной любовью? Потом были и второй раз, и третий, и все это перемежалось питием вина, короткими и быстрыми трапезами, долгими прелюдиями к новым любовным схваткам, и под утро, когда стало светать, когда над Сараем взошло утреннее солнце, княжич Василий чувствовал себя не только юнцом-охотником с фантазиями, что касалось девушек и женщин, наложниц, рабынь и танцовщиц, но самым настоящим мужчиной.

Насима приходила к нему каждую ночь, стала для него верной подругой. Хан тоже был доволен этим союзом – княжича Василия и своей покорной рабыни, готовой выполнить любое его поручение. Кажется, был доволен и Добрыня, что Василий сделал важный для себя, княжича, шаг. Ведь именно на великого князя его подданные возлагали свои надежды, на него и его потомство, как возлагали надежды все народы на своего монарха, а чтобы это потомство было, монарх еще в юности должен был познать все уроки жизни – и в первую очередь, помимо схваток с ровесниками на деревянных мечах и стрельбой из лука, он должен был уразуметь уроки любви. Наследников всех престолов мира еще с ранней юности дамы двора, родовитые фрейлины, учили любовным утехам, чтобы когда найдется достойная невеста, а она должна была появиться рано или поздно, наследник хорошо знал, что с ней делать в постели. Это был хоть и циничный, но необходимый закон, обещавший династиям благословенное существование в веках.

Василий предложил и Митьке обзавестись любовницей, но его друг, опустив глаза, упрямо сказал:

– Я хочу, чтобы это по настоящей любви было. А не как у татар: сегодня одну под тебя подложили, завтра другую, а послезавтра третью, четвертую да пятую хан сосватает.

– Мне кроме Насимы никого и не надобно, – ответил Василий. – Ни второй, ни пятой.

– Ну да, это ты сейчас так говоришь. Оглянуться не успеешь, как твои покои проходным двором станут. Так чередой и пойдут наложницы в газовых покрывалах через постель великого княжича.

– Какой же ты привереда, – покачал головой Василий. – Вот без обеда и останешься.

Добрыня усмехнулся в окладистую бороду. Юноши знали, что сам Добрыня не промах в любовных утехах – его то и дело навещали рабыни и наложницы, глаз не смевшие поднять на великого княжича. И сам Василий прежде отводил глаза, когда они проникали в покои к богатырю Никитичу. А Митька приговаривал: «Превратится он в татарина, наш Добрыня, с такими-то ухватками». Только теперь Василий смотрел на женщин и девушек иначе – оценивал выбор Добрыни, со знанием дела, прицельно смотрел на татарок и полонянок. Одно не понравилось Василию, как вскорости после начала их свиданий с Насимой богатырь сказал: «Позволь, княжич, поучу тебя. Это закон: о делах княжеских с полюбовницей ни слова. И если веришь мне и отцу своему, который именно меня к тебе приставил, как защитника и советчика, выполни». «Сам разберусь», – ответил княжич. – «Нет, не сам, – вдруг стал очень суровым Добрыня. – Выполни, ученик». – «Хорошо», – подумав, кивнул юноша.

…Тохтамыш, сидевший на возвышении, в подушках, приказал:

– Позовите мне ее.

В залу, сплошь укрытую коврами, вошла молодая женщина в газе. Встав на одно колено, поклонилась хану.

– Поднимись, поднимись, давай без церемоний, – усмехнулся хан. – Это же не курултай, и я не мурз и беков принимаю из моих земель. И откинь покрывало, милая, хочу видеть твои глаза.

Молодая женщина повиновалась. Встала и откинула газ. Тохтамыш цепко смотрел на нее. Был у него этот дар – читать по глазам, что в душе у каждого его подданного, о чем тот помышляет. Верен ему или нет, а если нет, то какую подлость готовит?

– Ну, что скажешь, моя верная Насима, что его тревожит, о чем он думает, что говорит, кому и чем грозится? Наяву, во сне, сгоряча, мечтая сам с собой наедине? Если будет кому услышать. Говори.

– Княжич очень тоскует по дому, великий хан.

– Это мне понятно, – кивнул хан.

– Во сне повторяет имена русичей, а еще шепчет: «батюшка», «матушка»…

– И это понятно. А что на счет батюшки? Что шепчет?

– В обиде он на него, великий хан, за то, что тот отдал его в чужие края заложником. В сильной обиде юноша.

– Понимаю, – довольный, отпивая вино из пиалы, молвил Тохтамыш. – И я был бы в обиде. Взять мальчишку, да с родной земли, да от мамки и от нянек, и отдать его тому, кто недавно сжег их города и увел в полон половину их людишек. – Хан даже рассмеялся, вспоминая поход трехлетней давности. Княжич Василий прав, что в обиде на своего отца. Я бы такое точно не простил своему отцу, но мой бы так и не поступил. – Он вдруг посуровел, в глазах блеснули злые искры. – Туй-Ходжи не был так расчетлив, как великий князь Дмитрий. Был бы таковым – пошел на Русь с братом своим Урус-ханом. А он взял и воспротивился. Отец любил меня, больше жизни любил!..

Насима с трепетом ждала, когда ее повелитель выговорится.

– О побеге не помышляет? – строго спросил Тохтамыш.

Губы Насимы дрогнули.

– Нет, великий хан, – ответила она.

– Чему улыбаешься, Насима?

– Он обо мне помышляет – и днем и ночью.

– Это хорошо, очень хорошо. И ты даешь ему все то, что он хочет?

– Сполна даю, мой повелитель.

– Зря спросил, – усмехнулся Тохтамыш. – Даже не сомневаюсь в этом. Сам знаю, какова ты в любви. – Насима скромно опустила глаза. – А слуга его, этот богатур Дмитриев, как там его, Добрынька, он не подбивает юношу к побегу?

– Напротив, – поспешно успокоила хана наложница. – Учит быть умеренным во всем, слушаться тебя, мой хан, побольше охотиться, уделять время поединкам и верховой езде.

– Мудрый он советчик, этот Добрынька. Ему, видать, в Орде по вкусу пришлось. А что? Почему нет? Тут тебе и наложницы, и рабыни, вино да кумыс, охота, пиры, живи и наслаждайся. Хвалю тебя, Насима, ты успокоила мое сердце насчет княжича Василия. Будь еще более ласковой с ним и нежной. Стань его «второй половиной», это то, о чем мечтает каждый русский, каждый христианин, – рассмеялся он. – Его голос вдруг стал жестче, взгляд острее: – И слушай все, о чем говорит он – и днем и ночью. Наяву и во сне. И о чем думает он, тоже слушай. Сердце его слушай!

Грозен был голос Тохтамыша.

– Все выполню, мой хан, – поспешно поклонилась молодая женщина.

– Хочу, чтобы Василий сердцем прирос к нашему привольному краю. К степи, к Сараю. Он – наследник больших земель и однажды может понадобиться мне. Слышишь, женщина?

– Да, мой повелитель.

– Хорошо. Ну, теперь ступай, ступай. Когда нужно будет – позову.

2

Не соврала хану невольница Насима. Княжич Василий, днем увлекаясь охотами и поединками, бешеными скачками, – занятие всех аристократов мира, – ночью все глубже тонул в своей персиянке, и счастлив был любовью к восточной красавице. Многое забыл он из того, что прежде так волновало его, связанное с далекой Русью, домом, отцом – великим князем, с престолом московским. Кажется, в прошлой жизни все это было. Ведь любовь заменяет очень многое. Для иных – почти все. Для женщин особенно. И для юнцов тоже. Особенно для тех, кого променяли на великокняжеский ярлык. И тут Насима не солгала. Считать, что Василий взял и забыл предательство отца, поступок которого поначалу считал именно таковым, не стоит. Разве юное сердце готово понять, что такое «высокая политика»? Интересы государства? Залог счастливого будущего своей земли? Его, Василия, земли? Ведь он был прямым наследником Дмитрия Ивановича. Юность живет настоящим, а в настоящем мальчишку отправили за тридевять земель, в царство тьмы. И он ревел по ночам в ордынскую подушку, а утром с припухшими глазами выходил на свет божий, но с волевым взглядом, с крепко сжатыми губами и гордо поднятым подбородком.

Так было, пока он не повстречал Насиму, и мир окрасился в иные цвета. И плакать ему больше не хотелось. Только радоваться. И он радовался, потому что был счастлив. Но вот прошел еще год, и грянул гром небесный. Он потряс землю и под ногами князя Василия, и под ногами Митьки и Добрыни тоже. И всех, кто был с ними так или иначе связан.

А шел по тем временам 1385 год…

Именно осенью этого года хан Золотой Орды Тохтамыш собрал войско в девять туменов[4] и двинулся на юг – на Кавказ. А потом, пройдя по Дарьяльскому ущелью – через древние «сарматские ворота», – стремительно переметнулся и в Закавказье. Он разорил города, не так давно подчинившиеся Амиру Тимуру, – Дербент, Ширван, а за ним и богатейший североиранский город Табриз. Тимур в это время воевал на юге обширной Персии, усмирял города-государства, строил устрашающие башни из тысяч человеческих голов и знать ничего не знал о том, что его «названый сын» оказался столь неблагодарным, лицемерным и вероломным. Тохтамыша к этому походу подбивали долго и подбили-таки его жадные до наживы вельможи. Никак они не хотели уступать чагатаям улус Хулагу, в который входили половина Хорезма, Иран, то есть Персия, Ирак, половина Турции и многие другие земли помельче.

Железный Хромец решил взять то, что плохо лежало? А чем они хуже? А еще в кулуарах дворца Сарая давно уже говорили о нашествии на Мавераннахр, ждали его с нетерпением, и теперь все верили, что хан Орды вот-вот вторгнется на родину Хромца.

В эти месяцы никому не было дела до русского заложника из далекой Московии. О нем просто забыли, перестали думать. Живет себе щенок-иноземец, и пусть живет. Мыслями все золотоордынцы были сейчас со своим дерзким и безгранично удачливым ханом, начавшим свою политическую жизнь нищим беглецом, и вот, к тридцати годам, всего за десять лет, ставшим хозяином величайшей империи на земле. Ну разве не сам Аллах помогал ему? Разве не был он великим баловнем судьбы? Разве не за таким вождем мечтали пойти все татары, чтобы прославить себя в веках и вознестись на олимп тогдашнего цивилизованного мира?

Тохтамыш воплощал их мечты – и они любили его и были ему безраздельно преданны.

Василий в окружении своей свиты обходил сарайские рынки – ему нравилось это занятие. Сколько же тут было сладостей! Один только миндаль в меду чего стоил! На Руси такого богатства днем с огнем не сыщешь. А теперь еще он стал интересоваться тканями и украшениями – хотелось Насиме дорогой цветной платок подарить, золотое украшение, браслет, перстенек. Молодую женщину, его наложницу, радовали такие подарки. А он радовался тому, что она была счастлива.

Пока они ходили по рынку, вдыхая пряные и сладкие ароматы фруктов и сухофруктов, терпкие ароматы специй, к Добрыне подошел восточный купец в цветастом халате и чалме, поклонился и о чем-то заговорил с ним. Пока они беседовали, Добрыня то и дело оглядывался на Василия. Пару раз посмотрел в сторону княжича и купец. Несомненно, о нем говорили. Василий и сам краем глаза следил за ними. Затем, с таким же поклоном, купец удалился. Когда Добрыня торопливо направился к нему, княжич уже не сомневался: что-то важное сообщил ему иноземец.

– Вот что, пресветлый мой князь, сейчас подойди к нашему псу цепному – Курчум-мурзе и скажи ему, что в храм тебе надобно – исповедаться.

– Прямо сейчас?

– Да, прямо сейчас.

– Кто этот купец?

– Добрый это купец, уж поверь мне.

– Лицом-то он на азиата не похож. Перс?

– Какой же ты любопытный, свет мой Василий. Так, кажется, тебя твоя раскрасавица Насима называет? По дороге расскажу, – Добрыня стал очень серьезным: – Делай, что говорю, княжич, это в твоих интересах. В наших. Ну а коли ты наследник Москвы, то и в интересах всей Руси.

– Ладно, да будет так, – кивнул Василий, чувствуя всю серьезность настоятельной просьбы своего вельможи и телохранителя. – Исповедь никогда еще никому не мешала.

Василий направился к главному соглядатаю, своему церберу, с интересом глядевшему на золотые побрякушки, и требовательно сказал:

– Курчум-мурза, я хочу в церковь нашу православную заглянуть. Исповедаться мне надобно. Так у нас принято, коли нужда есть. Да ты и сам знаешь.

– Коли надо – делай, – пожал плечами тот.

Он уже давно не устраивал религиозные диспуты на тему: «Чей Бог лучше?» Занятие это было заведомо обреченное. Василий стоял на своем и, кажется, готов был за своего Бога жизнь отдать. Что ж, это было достойно уважения. Хотя, кроме брезгливости Курчум-мурза ничего к религиозным порывам юноши не испытывал.

Василий накупил сладостей почти не приглядываясь, особенно рахат-лукума и миндаля, чернослива в сахаре, да орехов грецких, а про золотые украшения и ткани расписные для наложницы своей забыл.

Они вернулись к воротам рынка, где их ждали кони. Все прыгнули в седла и поехали к православной церкви, которую поставили тут уже давно. Сюда же из старого Сарая в новую столицу переехала и православная русско-ордынская епархия.

– Карим-бек, Махмуд, – позвал Курчум-мурза своих преданных воинов. – Встаньте у дверей храма и сторожите. Княжич Василий молиться своему Богу будет.

– Бог у нас один, – услышав татарина, поправил его Василий.

– Помню я, помню, – отмахнулся тот. И сразу обратился к своим. – Нам туда входить нужды нет. Только Аллаха гневить. Подождем княжича. Я вон к той чайхане поеду, – указал он пальцем вперед на шумную ордынскую улицу, вдоль которой шли нехитрые глиняные одноэтажные и двухэтажные дома. – В горле пересохло. А вы, – погрозил он пальцем, – в оба глядите.

Ордынцы кивнули: мол, ничего не упустим!

Курчум-мурза припустил коня вперед. От православных храмов его, ревнителя своей веры, буквально воротило. Василий, Митька и Добрыня вошли под своды епископального собора. Все тут было своим, родным – иконы, темные лики святых, в Орде особенно аскетичные, запах ладана, потрескивание свечей.

Всем были ордынцы для русских плохи, нелюди они и есть нелюди, кроме одного: кое-как, но проповедовали они веротерпимость. Это пришло еще от политики Чингисхана, от язычников монголов, которым было абсолютно все равно, какого бога ты исповедуешь, главное – подчиняйся новому хозяину и не забывай отдавать десятину: продуктами, животными, мехами и тканями, золотом и серебром и, конечно, людьми. Молодыми, полными сил людьми – девками и парнями. И молись кому хочешь, хоть черту лысому. А попам главного забывать не стоит: прославлять с амвона власть Орды и «царя ордынского». За это с церкви десятину не брали. Не дураки были эти татары. Хитрецы великие.

В 1261 году в старом Сарае, еще Батыевом, была учреждена митрополитом Кириллом Сарайская епископская кафедра. Подчинялась она митрополиту Московскому, Киевскому и всея Руси, как и последний подчинялся патриарху Константинопольскому. Когда хан Узбек перенес столицу Орды в Сарай-Берке, туда же перенесли и кафедру православной церкви. В Сарае не запрещалось возводить русским новые храмы и часовни, ведь русского люда, повязанного веревками, униженного и лишенного всякой надежды, сюда прибывало несть числа. И уж коль русич в Орде был, как правило, рабом, то именно церковь и давала ему ту отдушину, которая столь необходима узнику. Пусть рабы молятся своему Богу – меньше плетками по спинам хлыстать придется да кожу до костей сдирать.

Трое русичей подошли к семисвечнику у восточной стены храма, и там, под иконой Спасителя, каждый зажег свечу, прошептал молитву и осенил себя крестным знамением.

– О чем у Господа попросил? – поинтересовался княжич Василий у своего ровесника и друга Митьки.

– Чтобы сестричка моя жива и здорова была. Ее же, пятилетнюю, дядька с теткой к себе жить взяли. Когда отец в битве погиб, а мать во время пожара. Как она там сейчас? Ей теперича уже все девять годков будет.

Княжич кивнул:

– А я за отца помолился и за матушку. Как же матушка убивалась, когда увозили меня, слегла она тогда. Но за отца я молился по-особому. Серчал я на него поначалу, что он меня татарам отдал, простить не мог ему. Помню, как кричал, бегая за ним по палатам: «Не отдавай меня им! Убей лучше!» Но он отдал, сказал: «Вырастишь – поймешь. А коли поймешь, то и простишь». Кажись, вырос я и теперь понял его, Дмитрия Ивановича, отче моего. – Он со скорбью усмехнулся: – «Мы, кому власть от Бога дана, себе не принадлежим». Его были слова.

– А твои слова уже не мальчика, но мужа, – вдруг услышали они голос и увидели силуэт, выходивший к ним из церковного полумрака.

И откуда он взялся? Что-то знакомее? Да кто это? Купец с рынка! – понял Василий. В том же расписном дорогом халате, но только без чалмы. И лицом он вдруг совсем на русича стал похож, и окладистой бородой в рыжину. И улыбался только так, как русич русичу и может улыбаться. Не по-ордынски – по-человечески.

С другой стороны к ним подошел и Добрыня.

– Княжич, позволь тебя познакомлю, – указал он на купца. – Афанасий Данилович по прозвищу Кречет. Летает он себе по дальним странам, оружием и доспехом торгует, а бывает и медом и пушниной, но когда на Русь возвращается, то в Москву летит первым делом – пред очи великого князя. Батюшки твоего, – многозначительно добавил Добрыня. – И рассказывает ему, что видел и кого видел, и с кем говорил, и что ждать московской земле от поганых ли, а то и от своих же русичей, что на Москву зуб точат. – Слушая Добрыню, Афанасий Данилович посмеивался. – И обратно летит – в дальнюю дорогу, в дальние земли. А иногда и с весточкой, если есть кому ее передать. Вот как сейчас.

– Здравствуй, княжич, – поклонился купец-странник.

Глаза Василия все сильнее разгорались – он уже понял, что весть пришла от батюшки, и тем сильнее билось сердце, что понимал юноша: весть связана с уходом из орды Тохтамыша. И он не ошибся!

– Здравствуй, Афанасий Данилович, – кивнул княжич. – Говори же.

– А на словах так: великий князь велел передать, что сейчас он думать ни о чем другом не может, только о том, как тебя из плена вызволить. Самое время нынче. Хан так далеко, что и не сыскать его. У них с великим эмиром Тимуром, которого татары Железным Хромцом зовут, большая схватка впереди. А ты готов будь – когда угодно, в любой день и час, днем или ночью. Приедут к тебе люди от князя, скажут: по седлам. И полетишь ты со своими людьми быстрее ветра. А вот куда, мне пока неведомо.

– Так что же, не на Русь? Не в Москву?

– Думается мне, что нет. Москва под татарами лежит, она и есть их земля, завоеванная и поруганная. Четыре года назад они доказали, что племя их – дьявольское, иначе и не скажешь. И докажут еще раз, коли им нужда будет. Так что нет, из тебя мишень батюшка твой, дай Бог ему здоровья, делать не станет. Не для жертвы он тебя вызволяет. Ищет он другую землю, другое княжество или царство, над которым татары не властны.

– Но какое, какое?! – воскликнул княжич.

Да так громко, что на них обернулись.

– Тсс! – приложил палец к губам Добрыня. – Всему свое время, Василий. Приедут гонцы, весточку привезут, куда скажет твой батюшка, туда и отправимся.

– Верно, – кивнул Афанасий Данилович. – Так оно и будет. Ждать тебе остается, княжич, и Богу молиться, чтобы все так вышло, как твой батюшка задумал. И чтобы раньше времени Тохтамыш с чужой земли не вернулся. Пусть подольше нехристь повоюет.

Слушал его Василий с яростно бьющимся сердцем, а сам вспоминал слова отца: «Придет срок, и я верну тебя! Слышишь, Богом клянусь, верну! Ты продолжишь борьбу за Святую Русь!..»

3

…И вот теперь летели они по желтому ковыльному полю, пьяные от счастья, что скоро – видит Бог! – улетят они отсюда насовсем. И хоть сроднились они со степью, с ее диким раздольем, шатрами и юртами, с глиняным дворцом хана, – ударь по нему сапогом, и рассыплется, – с богатыми рынками Сарая, и все же хотелось к другим берегам. Где не будут ходить тюремщики за тобой по пятам, следить и шептаться за спиной, где не будет чужих русскому глазу мечетей на каждом шагу и ранних заунывных плачей муэдзинов, кругами ходивших по балкончикам своих минаретов. Где будет все другое – родное, близкое душе и сердцу, богоугодное, христианское.

Впереди наметился лесок, туда и направили коней молодые люди. Черный конь гулял у деревьев и щипал желтую траву. А стало быть, и хозяин был рядом. Молодые люди подъехали ближе. Конь взволновался, нетерпеливо фыркнул. За перелеском блеснуло синевой озеро. Звучал голосок, и пел он русскую песню. Сколько таких песен пелось в проклятущей Орде! Сколько опечаленных голосов выводило их! И так жалобно душу вытягивали такие песни, занесенные сюда вместе с украденными людьми – вырванными из родной сторонки, по большей части девушками, ставшими чьими-то наложницами, что уже и не мечтали вернуться обратно. Молодые люди приблизились. Спрыгнули с коней, подошли к первым кустам. И вдруг обомлели. Они как раз оказались тут, когда юная дева подняла рубаху, оголив себя, сняла и бросила ее в траву. Длинные черные волосы укрывали ее спину до ягодиц. А потом она двинулась к озеру, к близкой воде…

– Топиться пошла?! – жарко прошептал Митька.

– Дурья ты башка, кто топиться голышом-то ходит? Уж коли бы топиться решила, пошла бы в платье, а она и платье сбросила и рубаху.

– Верно… А как хороша-то, а?

– Очень хороша, – согласился княжич, который был уже куда опытнее товарища.

Крепкие загорелые ягодицы стройной девы играли во время ходьбы. Вот она подошла к берегу, запустила ногу, побултыхала в воде ступнёй…

– Не поздно купаться-то, а? – вопросил Митька. – В ноябре-то?

– Смелая, – кивнул вперед Василий. – Ну очень хороша…

– Точно. Вот бы личико посмотреть?

– Напугаем ее? – усмехнулся Василий. – Она и обернется, а?

– Да не по-доброму это как-то будет. Сразу поймет – смотрели мы на нее.

– Не просто смотрели – любовались!

А дева уже зашла по колено, затем по пояс, поежилась, обхватив руками тело, но набралась смелости, легла на воду и поплыла. Недолго она плавала в холодной уже воде, скоро повернулась и стала возвращаться к берегу. А молодые люди все смотрели на ее лицо – то ли степнячка, то ли нет, неясно. Но красива она была – смуглая, темноглазая, с гордо выгнутыми бровями, волевым чуть вздернутым подбородком и осанкой наездницы.

– Красавица, – облегченно вздохнул разомлевший Митька.

Дева нащупала ногами дно, распрямилась и, разгребая бедрами воду, ежась, пошла к берегу.

– Ага, – согласился княжич. – И впрямь хороша. Хоть с какого боку смотри, – сказал и слишком громко рассмеялся: – Хоть с задка, хоть с передка.

И тут им мало не показалось. Услышав смех, дева закрутила головой, затем метнулась к своему платью, вырвала из высокой травы лук, стремительно приложила к тетиве стрелу и также стремительно натянула ее.

– А ну выходи, кто есть! – громко приказала она.

Юноши притихли.

– Выходи, говорю!

– Эй, постой! – крикнул Василий. – Мы тебе плохого не сделаем.

– Не слышали меня? Я сделаю. Выходите. На звук выстрелю – убью!

– Мы выходим! – крикнул на этот раз Митька. – Не стреляй, дева!

– Я жду. И руки поднимите, чтобы я их видела.

Юноши поднялись из-за кустов с поднятыми руками. Стрела то целилась в одного, то в другого.

– Ты бы не шутила так с луком-то, – попросил Василий.

По всему дева стрелять умела, и хорошо. Амазонка, да и только.

– Кто вы такие?

И не стеснялась она своей наготы нисколько, словно так и надо было – стоять перед юношами с луком наперевес в чем мать родила и допрос учинять.

– Ты прости нас… – пробормотал Митька.

Лицо его залилось краской.

– Кто такие – отвечайте, – повторила вопрос лучница.

Юноши переглянулись.

– Я русский княжич Василий, гощу у хана Тохтамыша во дворце, – просто сказал первый из молодых людей – светловолосый красавчик. – А это ординарец мой и друг, Митькой зовут, меня сопровождает всюду.

– А что здесь понадобилось? – строго спросила девушка.

– Да ничего не понадобилось, – пожал плечами княжич. – Скакали себе и скакали, пока вот на тебя не нарвались. Только и думали, как тебя выследить, – усмехнулся он. – Такую вот боевую. На бабью стрелу мечтали нарваться.

– И впрямь княжич?

– Сын московского великого князя Дмитрия, – с гордостью за товарища ответил его темноволосый друг.

– Московского? – переспросила голая дева.

– Ну да, – кивнул Василий. – А что тут такого?

– Да ничего.

– Позволь у тебя спросить…

– Ну, спрашивай.

Василий от неловкости потер щеку.

– Тебе не срамно так вот голышом перед двумя парнями-то стоять? Странно это…

– А что, вы там, во дворце, голых дев что ли не видели? – усмехнулась она. – Там их табуны ходят.

– Там наложницы, танцовщицы да рабыни, – в ответ усмехнулся и Василий. – Им частенько положено быть голыми. Но ты, кажется, свободная дева? Сама себе хозяйка? Или не так?

– Так-так, – кивнула та. И опустила лук. – Отвернитесь, я рубаху одену.

Юноши послушно отвернулись. Василий покосился на товарища, заговорщицки подмигнул ему. Тот взволнованно вздохнул, мол: вон какая встреча вышла! Через минуту услышали:

– Стойте как стоите. Сейчас платье одену.

– Слушаемся! – громко отозвался Василий. – Ждем, степная принцесса!

– Можете повернуться, – наконец бросила она.

Василий и Митька повернулись. Теперь она была одета и даже подпоясана широким кожаным ремнем, на котором висели кожаные серповидные ножны с длинным кривым кинжалом.

– Ну вот, – заботливо кивнул Василий. – Теперь другое дело. Глаз отводить не надо. Хотя не хотелось…

– И долго вы на меня вот так пялились? – спросил она.

Вновь юноши переглянулись. И вновь краской залился Митька.

– Ну, скажи ей, – поторопил его друг. – Ждет дева. А то опять за лук схватится.

– Как в воду заходила – видели, как плыла и как вернулась – тоже…

– Понравилась? Я – вам?

– Очень, – вырвалось у Митьки.

И так это получилось искренне, что Василий хохотнул, и дева усмехнулась и теперь сама покраснела, уже стыдливо, и глаза ее заблестели как-то особенно. Куда теплее.

– Прав мой друг – очень понравилась, – кивнул родовитый княжич. – И как же тебя зовут, красавица?

– Амира, – ответила их новая знакомая.

– Стало быть, повелевать любишь? Тебе подходит, – кивнул Василий. – Как там и было.

– Я только учусь, – ответила лучница. – Повелевать.

– А сколько тебе годков? – спросил Митька.

– Шестнадцать. – Она положила лук в налуч, перебросила его на ремне через грудь. – А вам, юноши? Карпах! – громко крикнула она, и тотчас ее черный конь вырвался из ниоткуда и остановился перед хозяйкой. Амира легко запрыгнула на него, ударила слегка пятками по бокам. Она уже была обута в мягкие войлочные башмаки. Конь закрутился под ней, будто танцевал.

– И нам столько же, – соврал за обоих Митька.

Не выходила у него из головы обнаженная девушка с луком, так ловко натянувшая тетиву и грозившая смертью любому наглецу и неприятелю.

– Ну так что, едем? – спросила Амира.

– Едем, – глянув на друга, ответил за обоих Василий.

– То, что ты княжич, можно было по одним твоим сапогам понять, – с улыбкой кивнула Амира на роскошные, покрытые орнаментом, кожаные сапоги Василия. – Такие, наверное, только у хана есть. Кроме тебя.

– У хана еще дороже, – нашелся что ответить Василий. – Но ты права: Тохтамыш мне их и подарил.

Они ехали медленно, торопиться никто не хотел, мерно покачивались два молодых наездника в седлах, и дева-амазонка – она ловко ехала и без седла.

– Конь у тебя хорош, – сказал княжич.

– Очень хорош! Мой любимый, Карпах. Умный и верный.

– А где живешь ты? – спросил Митька.

– В кочевье мурзы Хусама. Он мой отец. А моя мать русской была.

– Русской? – удивился княжеский ординарец.

– Да. Людмилой ее звали. Я ее помню. Ласковая была. Все песни мне русские пела. Тихонько, чтобы никто не услышал. Я их все и запомнила. Она во время родов умерла, когда мой младший брат на свет появился. Так я этого ему и не простила, – вдруг прибавила она. – И отцу тоже.

– А как они вместе оказались? Твой отец, мурза, и твоя мать Людмила? – спросил Василий.

– Да проще некуда, княжич. Увел он ее из родного селения. Дома пожгли, кого-то убили, а юношей и дев увели. Но мой отец влюбился в мою мать, продавать не стал, взял себе в жены. Она его десятой женой стала. Пятерых детишек ему родила: четырех сыновей и дочку, меня, стало быть. Я вторым дитем ее была. Последних родов не выдержала матушка. Я скучаю по ней, очень скучаю…

Когда пришла пора расставаться, Митька сказал:

– Ну так что, приедешь к нам в Сарай? Погостить?

– Примем как царицу, – пообещал княжич.

Амира интригующе улыбнулась:

– Может, и приеду, добры молодцы.

Но взгляд ее все чаще ловил восхищенный и немного несчастный взгляд Митьки.

– И батюшка твой отпустит? – поинтересовался ординарец.

– Может, и отпустит. А может, и нет. Скажешь, куда собралась, он и на привязь посадит. А еще Курдибеку скажет, старшему брату, тот знатный охотник, это он стрелять меня учил, следить будет. Так не лучше ли ничего не говорить отцу? В степь-то он меня легко отпускает. Знает – тут не удержать.

– Может, лучше и так, – согласился Митька.

Никак он не хотел, чтобы Амира на привязи сидела.

– Приезжайте завтра на то же озеро, если найдете, конечно, я там частенько бываю, – сказала она. – Сижу и мечтаю…

– О чем же? – поинтересовался Василий.

– Что приедет мой суженый, – вновь она взглянула на Митьку, – которому уже в книге судьбы написано встретить меня, и заберет с собой за тридевять земель. Вот о чем я мечтаю.

– Опять голышом будешь? – прищурил левый глаз Василий.

– Может, и буду, – хитро ответила Амира.

Митька слушал и смотрел на нее с особым трепетом. Вскоре они попрощались и разъехались каждый в свою сторону. Но точно знали, что встретятся вновь, и скоро. Долго еще вздыхал Митька по дороге назад, рассеянно смотрел на гаснущую в вечерних лучах золотистую с седой опушкой, полную свежести ковыльную ордынскую степь. А Василий, глядя на друга, многозначительно улыбался.

– Ну что, Митька, влюбился, стало быть? – наконец спросил княжич. – Случилось это, а?

– С первого взгляда, Васька. Я такой девушки еще не встречал…

– Особенно голой, с луком наперевес, да? – рассмеялся Василий. – Да я и сам такую первый раз увидел. Завтра поезжай к ней – только один. – Он кивнул: – Я тебе там не пригожусь. – И засмеялся еще пуще: – Слово даю княжеское – лишним буду!

Глава третья. Побег

1

Уже скоро они носились по степям вдоль Ахтубы втроем: княжич Василий, его ординарец Митька и лучница Амира. А иногда и Насима была с ними, Василий сам научил свою наложницу всем тонкостям верховой езды. Все у них сладилось, у русского паренька Митьки, княжеского друга, и дочки татарского мурзы, пусть не в первой же день, но случилось. Амира, смелая во всем, сама подтолкнула застенчивого Митьку к тому, чтобы стать им мужем и женой. Повенчала их степь раздольная, ветры холодные, да ноябрьское небо. Богу оно ведь все равно: апрель нынче, жаркий июль или январь во всей своей ледяной силе. Ему надобно, чтобы люди любили друг друга и не пожалели бы друг за друга жизни своей. А Митька и Амира были именно такими любовниками – растворились друг в друге, стали одним целым, и счастье уже не думало отпускать их. И они вцепились в него обеими руками.

Церберы княжича Василия почти что отвязались от них. Хан Тохтамыш был далеко, говорят, отважно сражался с Амиром Тимуром, бывшим-то своим благодетелем, и еще неясно было: кто кого одолеет. Так говорили в Орде. Оттого и отпускали церберы Василия с легкой душой – летать по полям да степям, хоть сутки, хоть двое. Тем более, что дочка мурзы Хусама приглядывала за ними. Так считали Курчум-мурза и его помощники – Карим-бек и Махмуд. А Курчум-мурза и совсем посмеивался между своими: «Княжич Василий совсем уже ордынцем стал, – отпивая терпкий кумыс, говорил он. – И платье наше носит, и кривой меч, и на коне по степи носится так, словно родился здесь и проклятых городов в глаза не видал!» Карим-бек и Махмуд, верные сторожа, с лоснящимися от жира лицами, весело смеялись. «Живет с наложницей-персиянкой, а слуга его так и совсем степнячку из наших в невесты подыскал, – продолжал шутить Курчум-мурза. – Еще немного, и сами в мечеть попросятся!» Карим-бек и Махмуд смеялись еще пуще.

Если посмотреть со стороны, так оно и было. И одежда татарская, и мечи татарские, и язык тоже агарянский…

Охотилась тройка с двумя соколами, подаренными им старым охотником Арканом. Крылатые хищники их и кормили, безжалостно настигая гусей, уток и зайцев. Иногда молодые люди ночевали в степных кочевьях у того или иного бека. Гостями они были важными, родовитыми, а потому и желанными.

Как-то во время одного из поздних ноябрьских вечеров, когда холодный ветер уже властно гулял по степи, до земли пригибал седой ковыль, бросался на юрты, трепал огонь в кострах, обложенных камнями, а языки пламени отважно сражались с ним и ждали новых вонючих кизяков, чтобы не погаснуть, трое молодых людей стояли на берегу тонкой речушки, притока Ахтубы.

– Дай слово, что не выдашь нашу тайну, – оглянувшись на юрту очередного бека, приютившего их, потребовал у Амиры княжич Василий. – Рано или поздно мы должны были заговорить об этом с тобой.

Василий взглянул на друга, тот утвердительно кивнул. Они все уже обговорили заранее. Амира требовательно посмотрела на Митьку, он кивнул и ей, что означало: слушай, и слушай внимательно, любовь моя.

– Даю слово, – уверенно ответила Амира.

– Сердцем говори, – уточнил княжич. – А не так, с разгону.

– Да сердцем я говорю, – возмутилась степная амазонка. – Быстрое оно у меня, княжич, не как у вас с Митькой. Пока вы еще соберетесь, покумекаете, расчувствуетесь.

– Я сейчас не шучу, – строго предупредил Василий.

– Сказала же: даю слово.

– Верю тебе, – кивнул он. – Если такое случится, что за нами приедут и скажут: бежим отсюда в дальние края, пойдешь с нами?

Хмурясь, Амира взглянула на своего любимого. И он вновь и еще более требовательно кивнул ей:

– Слушай княжича и отвечай. Мы не шутим.

Амира взяла друга сердечного за руку.

– Я без тебя, Митенька, никуда, – глядя ему в глаза, честно призналась она. – Мы с тобой муж и жена. Теперь уже куда ты, туда и я. Матери моей нет на белом свете, а отец мне хоть и дорог, но на привязи его сидеть не буду и ждать, когда он меня за сынка соседнего бека сосватает, которого я и в глаза прежде не видела. Нет уж, я с вами. Слово даю. Богом клянусь. Христианским Богом, которому меня мать учила. Вашим Богом, мои добрые и смелые мужчины.

От ее слов у Митька аж слезы навернулись.

– Растрогала ты нас, – кивнул Василий, у которого тоже голос дрогнул. – Вот теперь я тебе верю. Но будь готова в любой день и час сорваться. Так и нас предупредили. Теперича каждый день ждем гонцов – когда угодно прилетят избавители наши.

– И я в любой день и час готова сорваться, – убедительно улыбнулась молодым людям Амира. – Вскачу на коня – только меня и видели. А Насиму с собой возьмешь? – вдруг спросила она у княжича. – Или тут оставишь?

– Возьму. Люблю я ее и никуда без нее не поеду.

2

В одну из таких ночей юный Василий Дмитриевич спросил у своей наложницы:

– Если я решу сбежать, уйдешь со мной?

Трещали масляные светильники, наполняя удушливыми ароматами спальню. Тени от пламени плавали по дорогим персидским коврам, на которых сверкало оружие – сабли и кинжалы. А еще было прерывистое дыхание его любовницы, словно она оказалась перед тяжелым выбором. Они лежали под теплым стеганым покрывалом, молодая женщина оплела его ногами.

Насима погладила любовника и хозяина по щеке:

– Куда же ты собрался, милый мой?

– Сам пока не знаю. Но хочу сбежать – давно хочу, пока хана Тохтамыша нет. Если он вернется, тут мне и оставаться, в ненавистной Орде. А я уже сыт по горло. Я наследник великого княжества Московского – и должен с отцом править на своей земле, учиться у него уму-разуму, а не на чужой по охотам и кочевьям мыкаться. И в каждую свободную минуту, когда за мной нет пригляда, смотреть на север, туда, где моя родина. И сердцем мучиться, болеть. Долго я скрывал свои чувства, но вот, открыл их тебе.

Насима прижалась губами к его груди:

– Ах, свет мой Василий, – только тихонечко и пропела она.

– Ты ведь сердце мое…

– Твое сердце у тебя в груди, милый, я просто рядышком пригрелась. Как кошка на теплой печке. И то лишь потому, что мне хан разрешил. Иначе бы я и сейчас танцевала перед его гостями, ублажая их взор, распаляя страсть. – Ее голос дрогнул. – То, что я умею лучше других, за что оставлена во дворце, а не продана на рынке, как овца или украшение.

Он не услышал ее – не захотел услышать.

– Так скажи, уйдешь со мной? Насима? Тебя ведь тут ничего не держит, – с надеждой подсказал он. – Правда ведь? Если только любишь меня… Ты плачешь?!

Он и сам не сразу заметил, что ее сотрясают рыдания. Он отвел ее лицо, заглянул в покрасневшие мокрые глаза:

– Говори же… ну?!

– Я люблю тебя, – открылась ему Насима. – Очень люблю. А ты не боишься, что погоня будет? Что убить тебя могут? А не тебя, так друзей и слуг твоих? И меня заодно вместе с ними, что не предупредила твоих сторожей? Меня ведь точно убьют. Мне возврата не будет. Привяжут к четырем лошадям и разорвут на части за измену. Я уже видела такое наказание – страшно это.

– А мы быстрее ветра помчимся. Никто не догонит! Без тебя я не хочу уходить…

– А кем я тебе там буду, куда ты собрался? Я ведь наложница, рабыня. А ты – княжич, будущий великий князь. Тебе жена нужна из великородных дев. И где-то ждет она тебя, твоя судьба. А я так – промельк, лучик солнца среди непогоды. Вот кто я для тебя.

– Не говори так, прошу тебя! – Он обнял ее со всей юношеской страстью, привлек к себе. – Ты нужна мне! И всегда будешь со мной! Всегда…

– Опасное это слово: всегда, – сказала она. – Так когда ты решил бежать из Орды?

– Люди должны от моего батюшки приехать – они все и скажут.

– И когда они приедут, милый?

– Сам не знаю, но со дня на день. С часу на час. В любую минуту. Мы уже готовы к побегу, – едва слышно прошептал он.

Насима еще теснее прижалась к нему.

– Ты готов – я не готова, свет мой Василий.

– Сядешь на коня – и вперед. Не оглядываясь назад. Не сомневаясь ни в чем. – Он прочертил пальцем дорожку по стеганому покрывалу – от себя к заплаканной Насиме, которая вдруг улыбнулась – его уверенности в себе, его мальчишеской смелости, безрассудству и упрямству. – Только вперед, милая, только вперед.

Словно чувствуя, что скоро придется им бежать, Василий, Митька и Амира на следующий день выехали с двумя соколами, но уже не охотиться – они отпустили птиц на свободу. Княжич приказал: «Летите, не возвращайтесь, будьте хозяевами себе!» – «Вернутся», – решил Митька. – «Уйдут», – сказала Амира. И степная амазонка оказалась права. Хищные птицы будто поняли хозяина своего, взмыли ввысь, да высоко, покружили над землей и ушли над степью за далекие озера. Как же Василию хотелось точно так же – взмыть и уйти, только куда дальше, за тридевять земель, к родной Москве.

Через три дня после этой прогулки, когда начало темнеть по-осеннему быстро, к Василию пожаловал Добрыня. Он едва скрывал радость, так и распирало дюжего богатыря от большой тайны.

– Идем на вечерню, княжич, – он многозначительно кивнул. – Скоро молитва будет. А нам теперь есть за что помолиться! Именно сегодня, именно сейчас.

– Да неужели сейчас?! – воскликнул Василий.

– Ага, так оно и есть, – просиял богатырь. – Я Митьке уже сказал – он к своей помчался, в кочевье, у них там свой птичий язык, как связаться, как договориться. Они сразу поедут к древнему истукану, что стоит на дороге, ведущей на запад. И будут ждать столько, сколько надо. Ничего с собой не бери – даже виду не подавай!

– Кто же весточку доставил?

– А сам не смекаешь?

– Так что, Кречет вернулся?!

– Он самый, с двумя молодцами.

– А ехать куда? Не в Москву?

– Нет, – замотал головой Добрыня. – Какая тут Москва! Туда нам дорога пока заказана. На запад едем – в земли киевские.

– Вот как?.. – отчасти смутился Василий.

– Это все, что мне Афанасий сказал. Остальное, говорит, потом.

– Но кое-что мне взять придется, – поставил перед фактом своего слугу юный княжич.

– Что взять? – нахмурился Добрыня.

– Насиму.

– Белены объелся?

– Я обещал ей.

– Ты ей все рассказал?!

– Ну да, а что?

Добрыня даже размашисто саданул кулаком в ладонь.

– Вот дурила! Говорить я тебе не хотел. Ну сам подумай, просто так она к тебе в постель-то залетела?

– А что?

– А то. Подложили ее под тебя.

– Ну так она была наградой моей. За победу в поединке. Или нет? Сам не видел?

– Ой, Вася, Вася, – выдохнул богатырь. – Ой, бабы, что с нами делают, а? Да я левую руку дам за то, что все твои разговоры с ней Тохтамышу ведомы были.

– Не может такого быть, – упрямо замотал головой юный княжич.

– Именно так и бывает. Это хлеб ее и жизнь – выманивать через ласку все, что кто-то думает. Винить ее трудно – не исполнит, головой в арык, и поминай как звали. И об этом я тебе говорить не хотел до поры до времени.

– Отчего же?

– Оттого же. Сердце тебе не хотел рвать. Натворишь еще бед на нашу голову. Вот теперь говорю, когда отступать поздно. Великий князь Дмитрий Иванович, государь наш, мне прямо сказал три с лишком года назад: любой ценой, но огради моего сына ото всякой беды, не дай ему сгинуть в этом проклятом ордынском омуте. И я все для того делал, Бог свидетель! – он даже пальцем потряс перед носом у княжича. – А ты думал, что я только мечом махать умею да подковы гнуть? Нет, княжич, такого бы простака твой отец с тобой не послал бы.

– Палец убери из-под носа княжеского.

Смутившись, Добрыня исполнил.

– Я без Насимы никуда не поеду – люблю я ее. И она меня любит.

– Вот даже как? Сама сказала?

– Сама. И я верю ей.

Глаза Василия упрямо смотрели в одну только точку, взгляд казался пустым, отрешенным. Это означало только одно: княжич будет стоять на своем, хоть кол на башке теши. Хоть мучай его каленым железом – с места не сдвинется. Сын своего великого отца – одна порода, одна кровь, один норов.

– Тогда иди за ней, – примирительно сказал Добрыня. – Но смотри, если выдаст она – здесь останешься. Но такой тебе дозор учинят, за каждым шагом следить будут. Дальше ордынского рынка ногой уже не ступишь. Поход за халвой для тебя великим путешествием станет. Если хуже не будет. А нам с Митькой так и совсем несдобровать. Помни об этом, своенравный ты наш, светлый княжич Василий. Бегом за ней беги! – прикрикнул он на юнца. – Не шутки шутим: судьбу свою решаем!

Василий спрыгнул с ложа и побежал искать Насиму. Добрыня терпеливо ждал его. Вернулся княжич уже скоро, Насиму держал за руку.

– Вот она, – сказал он.

– Вижу, что она, – кивнул в сторону наложницы Добрыня. – А побежит ли она с нами?

– Побегу, – кивнула за обоих Насима.

– Ладно, – смирился богатырь. – Тогда вам на сборы всего ничего, никакой одежды, никакого злата-серебра. Прогуляться решили, прокатиться на лошадках перед сном. Слышишь, Насима?

– Слышу.

– Все оставляете здесь – оба. И вместе идем в церковь.

Когда они выходили из дворца, у самых дверей их подловил Курчум-мурза.

– На молельню идешь, княжич? – спросил он.

– На вечернюю молитву иду, – поправил его Василий.

– Ты с нами, что ли, собрался? – с усмешкой спросил Добрыня. – Веру поменять решил? Мы поможем, не сомневайся, наш Господь всех принимает, Он добрый.

– Все дерзишь, русич, – тоже с усмешкой ответил Курчум-мурза. – Не встретились мы с тобой в диком поле. А жаль!

– И мне жаль, Курчум-мурза, – согласно кивнул Добрыня. – Покрошил бы я тебя тогда на кусочки – ничего бы от тебя не осталось.

– Опять дерзишь?!

– Шучу я так, басурманин, – вздохнул русский богатырь. – Пройти дашь? Или тут застрянем? Поп он ждать не будет. И Бог тоже.

Татарин кивнул на укрытую газом наложницу.

– А зачем Насиму с собой поволокли?

– Крестить будем, – зло ответил Василий.

Узкие глаза татарина сверкнули огнем ненависти.

– Княжич тоже шутит, – заверил басурманина Добрыня. – Какой-то ты мрачный и злой нынче, Курчум-мурза. Это все от кумыса от твоего, лошадиного пойла. Бродит оно в тебе, аки диавол. Тебе вина надо больше пить, что виноградная лоза дает. Веселиться надобно.

– Я бы повеселился, русичи, если бы меня мой хан с собой взял на Кавказ, а я вместо этого за вами должен следить, за иноземными псами, – его вдруг как прорвало, – а была бы моя воля…

За его спиной, чувствуя тон начальника, выросли Карим-бек и Махмуд. Этим только скажи – сразу мечи из ножен!

– Все, – властно прервал татарина Добрыня. – Вот вернется хан Тохтамыш, я ему все и расскажу, как ты княжича псом назвал, а ведь он сын великого князя, да и всех гостей Сарая унизил. Поганый у тебя язык, Курчум-мурза. Отрезать бы его под корешок, да нет на то моей воли. А вот сила, – он сжал пудовый кулак и сунул его под нос татарину, – есть. Черт поганый.

Сказал это и проследовал к высоченным дворцовым воротам.

– Шайтаны! – услышали они вслед хриплый от негодования голос Курчум-мурзы.

Шли они вчетвером, пешком шли, потому что кони должны были дожидаться их в составе купеческого каравана за воротами Сарая. А прибывало и убывало этих караванов каждый день – тьма-тьмущая, и никто за ними особо не приглядывал. А чего за ними глядеть? Сарай – столица мира, так считали изнежившиеся самодовольные татары, им бояться некого, пусть их боятся, им пускай кланяются.

Смеркалось. Кругом горели факела и масляные лампады. Четверо беглецов прошли через рынок, где продавцы уже укладывали свои товары до утра, наконец, впереди показалась и русская церковь. Вечерня шла уже полным ходом. Они поднялись на паперть, покрутили головами – преследователей не было. Да разве они могли вызвать хоть какое-то подозрение? Такое они проделывали часто. Только вот на этот раз с ними была Насима. Что ей тут понадобилось? А вдруг и впрямь пошла креститься? Но и в этом случае никому не было до нее дела. Многие татары, в том числе из правящего сословия, крестились еще со времен язычника Батыя, переходя из поганства, из дикого язычества, в истинную вселенскую веру.

Шло служение. Народу было много. Это и к лучшему.

– Красиво тут! – тихонько воскликнула Насима.

– Господь смотрит с небес и радуется, – подтвердил ее слова княжич. – Особенно когда хор слушает.

Она сморщила нос.

– А пахнет как приторно.

– Это ладан, – просветил ее Василий.

– За мной, – сказал Добрыня.

Они прошли через церковь.

– Стоп! – скомандовал богатырь.

Из полумрака вышел к ним все тот же Афанасий Данилович по прозвищу Кречет.

– Здравствуй, княжич, – низко поклонился купец-разведчик.

– Здравствуй, Кречет, – ответил поклоном Василий.

Афанасий Данилович подозрительно взглянул на красавицу Насиму.

– Он без нее никуда, – сказал за ученика Добрыня. – Девушка хорошая. Хоть и персиянка.

– Ладно, – кивнул Кречет. – А теперь слушайте: сейчас выйдете с другого входа и закоулками – на центральную улицу. И сразу к воротам. Не оглядывайтесь, ничего не бойтесь. Поверьте мне, прошедшему сотни дорог: чем увереннее беглец ведет себя, тем меньше ему задают вопросов. Идет своей дорогой – и хорошо. За воротами наши люди вас и подловят. Все ясно, княжич?

– Да, – кивнул Василий.

– Хорошо. Я пойду вслед за вами. Но выйду через главный вход. На паперти постою, бороду потереблю. Волосок вырву, желание загадаю. В небо звездное погляжу. Так надо. Чтобы никто ничего лишний раз не заподозрил.

И на короткое время они разошлись. Трое беглецов вышли с другого входа и окольными путями пробрались до главной улицы и уже оттуда поспешили к воротам Сарая.

За воротами было много купеческих караванов, иные дожидались въезда в столицу Орды, другие, все продавшие, со звонкой монетой в кошелях, уезжали домой. Сарай был одним из самых многочисленных по количеству жителей столиц того времени, его разве что превосходил Константинополь, Флоренция, Венеция, Генуя и еще несколько великих городов. А так, в Сарае и ступить толком было некуда. Но трех беглецов почти сразу же подхватили под руки и потащили в сторону. И уже скоро они нос к носу столкнулись с Кречетом.

Тот пригладил широкую бороду.

– Кажется, мы на свободе. Тут поодаль нас ждут кони. Идемте туда.

– Куда мы поедем? – спросил Василий.

– Ты скоро все узнаешь, княжич. Дай нам только вырваться на волю. Девица точно поедет с нами? – кивнул он на красавицу Насиму.

– Да, она поедет со мной, – уточнил княжич.

– Любовь у них, – молвил Добрыня.

Та стояла потупив взор.

– Любовь так любовь, – кивнул дальновидный Кречет. – Видит Бог, с любовью спорить трудно.

Они отошли от Сарая на полверсты, и тут, у апельсиновой рощи, их и ждали кони. И двое богатырей, как видно, посланных лично из Москвы.

– Здорово, Никитич! – почти хором воскликнули оба и стали обниматься с Добрыней.

– Да вы совсем в быков превратились, – смеялся в ответ Добрыня. – Это мои двоюродные братцы.

– Так это княжич? – спросил один из двух богатырей.

– Он самый, – кивнул Афанасий Данилович.

– Подрос-то как!

– Да-а, – протянул второй. – А был-то малец мальцом.

– Вы меня знаете? – спросил Василий.

Он припоминал их лица, но смутно. Таких бородатых физиономий в полках его отца было предостаточно.

– Да как нам тебя не знать? – усмехнулся первый богатырь. – Я тебя на руках качал. Как пушиночку держал, как цыпленочка в ладошках.

– А я перехватывал, когда ты вырывался, – рассмеялся второй.

– Иван, Матвеев сын, по кличке Дубина, – указал Кречет на первого, – и Добролюб, сын Олега, по кличке Кулак.

Оба богатыря уставились на спутницу княжича. Им про нее ничего не говорили. Что за девица краса с черными глазами?

– Откуда клички такие? – спросил Василий.

– Иван однажды двадцать тверичан дубиной отходил – кости им переломал, – объяснил Добрыня, – а Добролюб пятнадцать суздальцев в кабаке кулаками уложил, двое, кажись, не выжили.

– Отец им доверяет? Бугаям этим?

– А то! – воскликнул Кречет. – Как самому себе, княжич.

– Хороши молодцы, – кивнул и Добрыня. – Мы в юности вместе баловались. Девкам подолы задирали. А Дубина и Кулак еще детьми во все драки лезли. Уже тогда камнями бросались друг в друга. Попади прохожий под такой булыжник – считай, отпевать время настало. Ну так что, поехали? Или утра ждать будем?

Все расселись по коням и двинулись в дорогу.

– Нам еще у каменного истукана Митьку и его суженую подловить надобно, – напомнил Василий. – Без них никуда не поедем. Слышите?

– Все как скажет княжич, – кивнул Афанасий Данилович.

Уже засверкал вовсю в ночном синем небе серп луны, когда впереди на дороге они увидели высоченное каменное страшило – древнего степного истукана. Его темечко и грубо вытесанный лик золотились в свете луны. Молчком он охранял дорогу с востока на запад. Но сколько? Тысячу лет? Две? Три? Никто этого не знал да и не узнает уже никогда.

– Митька! Амира! – позвал Василий своих друзей.

Но молчала ночь. Молчала степь. Не отзывалась человеческими голосами. И угрюмо молчал каменный истукан, взиравший в бескрайнюю прикаспийскую степь. Разве что трещали на все голоса притаившиеся в траве сверчки.

– Княжич… – заговорил было Добрыня.

По одному его тону и так все было ясно.

– Без Митьки и Амиры никуда не поедем, – повторил Василий.

– А поторопиться бы стоило, – нетерпеливо вздохнул Кречет.

– Я свое слово княжеское сказал, – откликнулся Василий.

Полчаса прошло, потом час. Заухал в далеком лесочке филин. Еще полчаса прошли – и в особо тягостном молчании.

– Василий Дмитриевич, мы затемно отъехать от Сарая как можно дальше должны, – сказал Афанасий Данилович. – Иначе несдобровать нам.

– Он прав, княжич, – поддакнул Добрыня.

Василий не ответил. Насима покорное молчала. Дубина и Кулак засопели. Занервничали еще двое русичей, что подловили Василия, Добрыню и Насиму у ворот ордынской столицы. Теперь каждая минута вытягивалась в час. Даже кони нетерпеливо закрутились под седоками.

– Вася, княжич, – убедительно проговорил богатырь Добрыня, – на рассвете погоня будет. Ей-богу. А вдруг Митьку и его Амиру уже повязали, папаша ее, мурза, что тогда? И нас повяжут. И головы поотрубают к чертовой матери. Ну?

– Ждем, – мрачно повторил великородный юноша.

– Нехорошо это, – предупредил старого знакомца Кречет. – Договор был княжича увезти. О других ни слова. Дмитрий Иванович такой остановки не одобрил бы. – Он обращался к Добрыне, понимая, что тот имеет серьезное влияние на княжича. – Говорю напрямую. Уходить надо прямо сейчас.

Добрыня согласно кивнул. И тут послышался перестук копыт на дороге. И шел он от Сарая.

– Они! – горячо выпалил Василий.

Только перестука было многовато для двух-то всадников. И скоро уже добрый десяток воинов, скакавших во весь опор, появился в блеске луны. И не вестовой это был – военный отряд. И не прогуливался он скорым галопом, а преследовал кого-то.

Прятаться или убегать было поздно. И не до перепалок и упреков теперь. Встали стеной русичи, загородили своего юного княжича, вытащили мечи и луки. И скоро конный отряд ордынцев встал, как вкопанный, перед ними. Пофыркивали кони с обеих сторон.

– И куда же это вы собрались, а? – выезжая вперед, хитро спросил командир отряда. – После молельни-то? Далеко ли путь держите, христиане? Да еще с Насимой. – Свет луны полоснул его по лицу – это был Курчум-мурза. – Окрестилась уже подстилка ваша?

Персиянка и головы не поднимала. Она была преступницей – не донесла на любовника – и в Орде ее ждала неминуемая смерть. Из-за спины Курчум-мурзы выехали его сторожевые псы, Карим-бек и Махмуд, уже с мечами наголо.

– И новые люди с вами? – продолжал главный цербер, поставленный следить за княжичем Василием. – Кто такие? Почему я не знаю? Неужели ты охрану решил поменять, а, княжич? Вряд ли великий хан такому самоуправству обрадуется. Напротив – осерчает он. Окружите их! – мгновенно меняя тон, приказал он своим воинам.

Те уже решили исполнить, но тут Добрыня поднял руку:

– Стойте!.. Подождите… – Ордынцы остановились от властного окрика. – Давай разъедемся по-хорошему, Курчум-мурза? Ты в Сарай, а мы по степи погуляем, а? Перед сном-то? Тесновато нам в вашем глиняном городишке-то. Решили мы ночным воздухом степи надышаться. Ну, соглашайся, басурманин. И все живы останемся, – сурово добавил он. – А не то воронам достанемся на завтрак. Сам подумай, доброе ли это дело?

Глядя на страшных видом богатырей – Дубину и Кулака, Курчум-мурза понимал правоту Добрыни. Сцепись, тут они и лягут все вместе. Но согласись он на сделку, кто-нибудь из своих обязательно продал бы его в Орде, и тогда бы его, хоть он и мурза, по возвращении Тохтамыша ждала бы лютая казнь. Поэтому стоило рискнуть.

– Окружите их, – повторил Курчум-мурза. – Будут сопротивляться – убейте всех, кроме княжича. Он мне живым нужен.

Но такого окружения не мог допустить и Добрыня, тогда бы их шансы на успех сократились бы.

– Стойте! – повторил он ордынцам, взявшимся исполнять волю командира. – Не делай этого, Курчум-мурза. Пожалеешь…

– Угрожаешь мне, русская собака?! – вспыхнул татарин. – Да как ты смеешь?!

Он не договорил. Посвист ордынской стрелы прервал его голос. И вскрик одного из людей Курчум-мурзы. Тот покачнулся и повалился из седла. Еще посвист – и второй повалился назад, и плюхнулся под копыта своего коня. Но русичи как стояли, так и стояли. Курчум-мурза завертел головой. И за ним все остальные – с обеих враждующих сторон. На дороге было пусто. Степь оставалась черна как могила. Провидение Господне, не иначе! Но смотрели-то все на дорогу! И тут Василий увидел двух приближающихся со стороны степи всадников. Золото луны светилось на их плечах и шапках. Они были уже совсем рядом. Остановились. Два посвиста! И еще два татарина бухнулись со своих коней в придорожную пыль. Татары опешили. Поздно спохватились. Мечи бы им уже не помогли. И еще два посвиста – и еще два трупа. Поздно спохватился и Курчум-мурза. Поздно понял, что они проиграли, так и не вступив в битву. Что княжич Василий и его треклятый Добрыня оказались хитрее, что параллельно с ними двигался еще один отряд и за всем наблюдал. Всех караулил!

– Убейте их! – взревел Курчум-мурза, указывая на княжича и его товарищей.

И оставшиеся татары с мечами бросились на охрану Василия. Теперь стрелять со стороны степи было невозможно – запросто было положить своего. В какой-то момент княжич Василий, опешивший в этой схватке, не зная, вступать ему в бой или оставаться под защитой, как ему и положено, оказался открытым.

– Дай мне лук! – крикнул Курчум-мурза одному из раненых татар.

У того едва хватило сил передать начальнику лук и колчан, а затем подбитый, располосованный мечом Добрыни, он повалился из седла. Курчум-мурза был хорошим воином – быстрым, как змея, оттого и оставили его охранять княжича. Он перехватил лук, наложил стрелу на тетиву, навел смертельное оружие на обманщика-княжича. Курчум-мурза знал, что ему не выжить, что перебьют их здесь всех и приколют раненых, и бросят подальше в степи, чтобы никакой весточки до Сарая не донесли, чтобы пропали раз и навсегда. Поэтому и решил он сыграть свою последнюю игру вопреки всем, чтобы, когда окажется он у Аллаха на небесах, ему не было стыдно за прожитую жизнь и бесславную смерть.

– Княжич Василий! – завопил он. – Будь ты проклят!

И выпустил стрелу. Но сделал он это тогда, когда перед Василием вырос еще один всадник – всадница! И стрела пронзила не грудь княжича, наследника московского престола, а ее грудь. Поймала она эту стрелу на вдохе, да так и замерла, а потом медленно повалилась на холку коня.

– Шайтан! – взревел Курчум-мурза. – Насима! Девка проклятая!

Он перехватил еще одну стрелу, но прицелиться и пустить ее не успел. Рядом с ним оказался богатырь Добрыня с русско-варяжским мечом в руках. Взмах тяжелой руки – посвист – и голова Курчум-мурзы взвилась над изуродованным всадником, провернулась в воздухе, как подброшенная тыква, и упала на землю, глядя пустыми глазами в степь. И в эту самую степь рванул перепуганный конь татарского командира, и кровь фонтанчиком хлестала из обрубка шеи. Так и летел его конь вперед, пока труп мурзы не выпал из седла, а потом еще волочился в стременах по золотившейся под луной траве, пока ночная тьма не поглотила их.

Битва закончилась быстро. Один из русских воинов был убит, двое ранены, в том числе и Кулак. На дорогу к ним выехали Митька и Амира. Оба с луками наперевес.

– Это она уложила половину татар, – похвалился своей женой Митька. – Лучница!

И только тут увидели они Василия, который, спешившись, держал на руках Насиму. Из ее груди торчала стрела. Кровь расходилась по наряду, и все обильнее, и на губах молодой женщины, открытых в последнем порыве хлебнуть воздуха, тоже густо пузырилась кровь. Она еле дышала.

– Прости меня, княжич, – едва слышно вымолвила она.

Уже больше хрипела, чем говорила.

– За что? За что простить мне тебя?! Насима!

– Прости и будь счастлив…

Это были ее последние слова. Василий со слезами на глазах обернулся к другу.

– Почему опоздал?! Насима была бы жива! Почему?!

Митька спрыгнул со своего коня.

– Хочешь – убей меня. – Он бухнулся перед ним на колени. – Не мог раньше. Никак не получалось.

– И меня убей, если надо, – тоже спрыгнула из седла и встала на колени перед княжичем Амира. – Все, что могли, сделали.

Другой тон был у людей княжича.

– Вы нас от смерти спасли, – сказал Афанасий Данилович. – Княжича спасли. Ловка ты, лучница. Спасибо вам.

– Василий, так это они тебя от верной смерти спасли, – кивнул Добрыня. – Посекли бы нас татары. Спасибо скажи Митьке и Амире, что в засаде оказались. Всему свой срок. Видать, Господь решил взять Насиму к себе.

– Не пеняй на Господа! – закричал в голос Василий.

– А ты поплачь, поплачь, – с горечью обронил Добрыня, – не держи в себе: легче будет.

Василий прижал тело Насимы к себе. Глухие рыдания разрывали ему грудь. Но в эти минуты он и не думал стесняться своих чувств – слишком велико было горе и невосполнима утрата.

Так прошло минут пять, пока нарыдавшийся юноша, стоявший на коленях, не застыл с телом убитой молодой женщины на руках.

– Мы похороним ее и Ефима нашего, только отъедем подальше, – заверил княжича его старший друг и телохранитель. – А теперь в путь-дорогу надо. Слышь, Василий? И так времени много потеряли. До рассвета мы должны быть очень далеко отсюда. Едем же!

– Едем, – скомандовал своим Кречет.

Безразличная к страданиям людей, ярко светила далекая луна. И еще безразличнее светили из ультрамариновой небесной глубины звезды. Подмигивали! Притягательно, загадочно. Кто золотым, кто изумрудным, кто ледяным серебряным светом или кроваво-алым. И где-то рядом таскал по ночной степи добрый татарский конь застрявшего ногами в стременах обезглавленного Курчум-мурзу. Плохой он оказался сторож своему пленнику. И сгинул бесславно.

– Так куда мы путь держим? – спросил на рассвете Василий у всезнающего Афанасия Даниловича.

Тело Насимы и убитого в коротком бою Ефима были похоронены у озерца по дороге, под высокой березой, печально склонившейся над чистой водой.

– В Молдавское княжество, – ответил Кречет. – К их господарю Петру Мушате. Дмитрий Иванович, дай Бог ему здоровья, обо всем позаботился. Твой побег мы долго готовили. Я лично Мушате письма передавал. Он тебя укроет, и никто не узнает до срока, где ты и у кого. Тохтамыш над теми землями не властен. Откроешься, когда отец повелит.

«Мы, сильные мира сего, себе не принадлежим», – вспомнил Василий давние слова отца.

– Какого он вероисповедания, этот Петр Мушат?

– Нашего, слава Богу, православного. К папскому слуге Дмитрий Иванович тебя бы не отправил.

– Да будет так, – тихо молвил княжич.

Летописец о том побеге написал такие строки: «Того же году князь Василей, великого князя сын Дмитриеев прибеже из Орды в Подольскую землю в великие волохы к Петру воеводе…»

Глава четвертая. В горах Молдавии

1

В прекрасный Дунай впадала река Сирет, у последней был и свой приток, до поры не имевший названия. По легенде, венгерский воевода и княжеский сын Драгош, охотившийся в Карпатах с тремя сотнями друзей, увидел на берегу этой речки следы гигантского зубра, о котором ходили мрачные легенды. Его выследили, зверь и впрямь был огромен, налившиеся кровью глаза его горели огнем, из пасти, как из преисподней, валил пар. О монстре говорили, что он – безусловный хозяин этих мест. Но смелый княжич решил потягаться с ним силой. Отступающий от целой армии охотников зубр побил немало собак, но была одна особенная, самая смелая и любимая княжичем, она-то и бросилась в бурлящий поток за диким быком, уже истерзанным стрелами. Издыхавшего зубра нашли чуть ниже по реке, собаку – нет. Она исчезла в бурлящих потоках безымянной речки. Драгош очень горевал по своей охотничьей собаке. Кличка у нее была – Молда. И тогда княжич решил назвать бурную речку в честь своей любимицы – Молдова. Со своими боярами он устроил пир на берегу реки, а потом, когда огляделся, то вдруг понял, что прекраснее места, недавно охраняемого гигантом-зубром, он еще не видел. Тут и высокие, укрытые лесами горы, по склонам которых они носились недавно, и чистая бурная река, и светлые лесные озера. И решил Драгош, с позволения отца, разумеется, основать на этой земле свое княжество. И названо было княжество Молдавия, а на гербе его была размещена голова дикого быка – зубра, в память о легендарной охоте. И все последующие господари княжества очень гордились своим гербом с бычьей головой, увенчанной поверх кривых рогов короной; а под бычьей мордой разместился большой крест, что говорило о христианском вероисповедании знатного рода.

В 1375 году господарем Молдавского княжества стал Петр Первый Мушат, основавший новую династию Мушатинов. Его силы и воли, государственного ума и авторитета хватило для того, чтобы смело заявить о себе на политической арене своего времени среди государств Восточной Европы. Титул его звучал гордо: «Петр Воевода, милостью Божьей господарь Земли Молдавской». Он заставил уважать себя даже высокомерную католическую Польшу, но признал ее верховенство. Польша поглядывала на нового православного владыку с недоверием, но куда ей было деваться? Его царство было защищено горами и реками, и ни одному соседу не пришло бы в голову без видимых причин тягаться с мощью гордого молдаванина.

К тому времени, когда беглецы из Орды дошли до молдавских земель, выпал первый снег. Он укрыл светлым искрящимся ковром поля и даже был виден с прогалах между густыми участками лесов на близких уже Карпатах. Они подъезжали к горам все ближе – те неприступной грядой разрастались перед ними.

– А красиво тут, – заметил Василий. – И так непривычно глазу…

– Еще бы, – усмехнулся Добрыня. – После степи-то. Там, куда ни глянь, все безнадега. А тут вон – лепота! Глаз радуется. Только высоковаты они, горы эти… А, Кречет? Что скажешь, вечный странник?

– Да что тебе сказать, Добрыня Никитич, высоки горы, твоя правда.

– Они же свод небесный подпирают, – не удержавшись, восторженно и с почтением воскликнул Митька.

Подъехавшая к нему Амира перехватила его руку. Оба с восхищением глядели вперед, на устремленные к облакам карпатские высоты.

– Глазам не верю, – прошептала Амира. – Как же Господь создал такие вершины?

Урожденной степнячке такая картина была и совсем внове. Глаз ее привык к четкой горизонтали во всех направлениях. Дочка мурзы и русской наложницы, всю жизнь проведшая на просторах Дешт-и-Кипчак, и не думала, что существуют такие высоты.

– Господу все по силам, – рассудительно ответил Добрыня.

– И люди взбираются на них? – вопросила Амира.

Вопрос ее предназначался их проводнику.

– Еще как взбираются, – рассмеялся Кречет. – И не только взбираются, но и живут на них, и строят там дома и крепости.

– Не верю, – искренне замотала головой Амира.

– Уж поверь, дева, – кивнул Афанасий Данилович. – Живут и радуются, и славят Господа, что забрались так высоко. От всех врагов подальше.

– Всякому человеку свое место под небом, – мудро заключил Добрыня. – Не в степи поганой, и уже хорошо. Прости, Амира, – надоела русскому богатырю за три года неволи ордынская степь хуже смерти. – Но сомнение звучало в его голосе. – Только ты сразу скажи, Афанасий Данилович, не темни. Что же нам теперь, словно козлам, придется по камням взбираться?

Этот вопрос беспокоил всех.

– Не тужите, друзья мои, – со знанием дела ободрил их Кречет. – Тут везде заветные тропы. И пару из них я хорошо знаю. Ну а ты, лучница, крепче держись за молодца своего, когда вверх поспешим, а то испугаешься – голова и впрямь закружится.

– Я – смелая, – переменившись, гордо ответила амазонка. – Распущу крылья и полечу.

– Вот это ответ, сердцем сказала, – рассмеялся Добрыня, а за ним и остальные воины – Амира всем нравилась, и все немного завидовали Митьке, завоевавшему сердце такой девушки.

Они проехали через несколько ущелий. Хвойные леса сползали тут и там с заснеженных вершин. И к концу очередного дня, когда уже поговаривали о ночлеге, все решилось само собой. Во время очередного перехода они подошли к берегу неширокой, но бурной речки. Она казалась черной и кипящей на фоне белого спокойного снега, золотисто лучившегося в ярком сиянии молодой луны.

– Это речка Молдова, – сказал Кречет. – У здешних жителей существует предание о страшном зубре, хозяине этих мест, я вам ее на ночь расскажу в замке за чаркой вина. Мы ведь уже на месте. Там подальше мосток, потом завернем за горку и… Да сами все увидите.

Они переехали через добротный деревянный мост, поставленный на самом узком участке реки, тоже заметенный снегом, и после еще одного короткого перехода по широкому ущелью разом остановились.

Им открылась конечная цель пути.

Замок господаря Молдавии высился на горе, укрепленный стенами и башнями, чьи острые серые купола устремлялись вверх. Смотрелся он грозно и неприступно. Тем более, что со всех сторон, на расстоянии, эту гору и замок на ней окружали другие горы, укрытые лесами и снегом. Первый молдавский господарь выбрал такое место не случайно – он будто бы сказал: «Буду царем сей горы – и с места не сойду».

– Мы успеем до темноты, – сказал Афанасий Данилович по прозвищу Кречет. – Поторопимся – нас ждут!

Извилистая как змея, хорошо вытоптанная широкая горная дорога, на которой снег переливался лунным золотом, провела их по горе к самым воротам мрачного обширного замка.

– Слава Богу, – вздохнул Митька. – Ты как? – спросил он у своей подруги-жены.

– Я ко всему привычная, – ответила та. – И к дороге и к холоду, – и сама вдруг привалилась плечом к плечу мужа. – Но теперь уже тепла хочу. Так хочу, что сил нет. Господь даст, не прогонят нас.

– Не прогонят, красавица, – заверил ее Афанасий Данилович. – И тепло будет, и вино, и пир горой.

Норовистый Афанасий Данилович вытащил из сумки охотничий рог и протрубил три раза. И вот уже возникло движение на стене, сверху крикнули на незнакомом большинству русских языке – несомненно, этот был вопрос, на том же языке Кречет ответил, и скоро ворота замка широко открылись перед немного подмерзшими всадниками, более всего желавшими оказаться у огня с чаркой вина в руках.

2

Они въехали в замковый двор, спрыгнули с лошадей, отдали тех на попечение прислуги. Один из офицеров господаря приветствовал их и указал рукой, дабы они следовали за ним. И скоро они вошли под своды замка вождя молдавского народа, ежась и желая поторопиться к огню, жадно протянуть к нему руки и лица. И сами не заметили, как по лестнице торопливо спустился огромного роста и великой важности хозяин замка, в красной шелковой рубахе и зеленом кафтане, с огромной лопатообразной бородой.

Все жители замка, рыцари и прислуга, низко поклонились ему. А встрепенувшись, поклонились и гости.

– Господарь Молдавии Петр Мушат! – представил господина все тот же офицер.

– Здравствуйте, гости дорогие! – громким басом сказал беглецам хозяин. – Наконец-то вижу вас! Как же беспокоилось за вас мое сердце, – он приложил руку к широченной груди. – Каждый день поджидал. Высылал гонцов. И вот вы здесь. – Он широко перекрестился по-православному. – Защитил вас Господь, хвала ему и слава. Так кто тут наследник земли русской? Надежда Дмитрия Ивановича, великого князя Москвы? Прекрасный юноша? Кто тут Василий Дмитриевич?

Но княжич не успел ответить. Меткий взгляд молдавского господаря сразу выделил его из других.

– Ты, друже, – ткнув в юношу пальцем, кивнул он, – ты. Идем же, обниму тебя.

Василий решительно шагнул вперед и сразу попал в медвежьи объятия. Они троекратно расцеловались.

– Как зеницу ока буду хранить тебя, – с ходу пообещал Петр Мушат. – Пока отец твой не востребует тебя, Василий, для дел великих. А дел, как я понимаю, ему предстоит много переделать. Забот его не сосчитать. И дороги его не сразу приведут сюда. А сейчас ужинать будем, праздновать! Ждут уже поросята своей участи, давно ждут, жирком обросли. Вот мы их сейчас в печку и бросим! – громко рассмеялся он, и все заулыбались, так весело и с аппетитом он это сказал. – А пока что вина всем, самого крепкого и сладкого из моих погребов, чтобы кровь ваша закипела в жилах. И сыров, колбас и окороков сюда! – оглянулся он на прислугу. – Да поболее! А сыры у нас такие, каких и при дворе короля Франции не едали!

– Вот это разговор, – кивнул Добрыня, у которого даже слюнки потекли. – Вот это встреча. И никто на тебя косым глазом не смотрит. Как в злой степи-то, – уже не зло, но весело добавил он.

Пировали заполночь. Василий и Митька рассказывали о долгом изнурительном плене, когда за тобой каждый день пригляд да хвосты. Но, кажется, Митька не больно горевал, он привез с собой из Орды любовь. А вот княжич Василий едва скрывал всю горечь и боль, которая неожиданно нахлынула на него именно теперь. В дороге он отвлекался от своей потери, о другом думал, а теперь все вернулось, нахлынуло, завертело по-своему, топить стало в себе. С головой топить, что и глотка воздуха лишний раз не сделаешь, не вынырнешь из той черной пучины. Только вниз иди, будто камень у тебя двухпудовый к ногам привязан. Но так оно и было. И камень был, и горечь и боль то и дело застилали глаза, когда он думал, что его Насима сейчас могла бы сидеть рядом и миловаться с ним ночами. А лежит она под неведомой березой у неведомого степного озера, и никто и никогда не узнает, где ее могила. И даже он, Василий, пожелай, никогда бы не нашел то далекое место. Как же жестока жизнь, как жестока судьба человеческая…

– Чем вы занимаетесь тут зимой, владыка? – отпивая крепкое вино из кубка, спросил Добрыня у хозяина замка и всей молдавской земли. – Среди этих гор и лесов? Вы не воюете. Вас все сторонятся, слава Богу. Куда силушку богатырскую отпускаете?

– Охотимся, конечно, – запивая вином окорок, ответил Мушат.

– На кого?

– На кого? – удивился тот. – На кабана и медведя, на волка и зубра.

– А что делаете летом? Как живете?

– Охотимся, конечно! На кого, спросишь? На кабана и медведя, на волка и зубра.

– А осенью?

– Так мы своим привычкам не изменяем, Добрыня! – уже смеялся вовсю Мушат. – И осенью тем же заняты. А весной оружие правим и точим. Враги нас боятся и носа не кажут – все для охоты!

Все засмеялись вместе с ним, покатывался со смеху и Добрыня. И впрямь, ну что за вопрос? Что еще делать государю, который отпугивал врагов одним только взглядом. И враги которого только и остались – кабан да медведь, волк да зубр.

– А кто из них страшнее? – поинтересовался Добрыня.

– Волка мы бьем потехи ради и чтобы не вырезал живность вокруг. Это наша забота – ее бить и резать. На кабана охотимся с рогатиной, чтобы смелость и удаль свою показать. Да и кабаний окорок тоже добрый приз. Хотя вонюч кабан! – поморщился господарь Молдавии. – Его слуги любят. Я так больше поросят ценю на серебряном блюде, – кивнул он на одного из румяных поросят, уже частью разделанных, живописно украшавших стол. – Медведь, коли разбушуется, он пострашнее кабана будет. Но медведь шкурой своей хорош, не только мясом. И никакой рогатиной его не возьмешь – любого сомнет. Его умелые лучники в глаз и шею бьют, а лучше – сразу в оба глаза. А потом в железную сеть и обухом по голове. И совсем иное дело – зубр. Это – священное животное в наших местах. Его мы убиваем с уважением, с молитвой на устах. Но прежде вызываем на поединок.

– Как это? – удивились русичи.

– Трубим в рога что есть мочи и видим – зубр. Глаза кровью налиты, рога, как у хозяина преисподней. Из пасти пар. А ведь он траву ест и безобиден для человека. Пока тот не насолит ему. Тут – берегись! И тогда вызывается самый смелый рыцарь и с копьем идет на него. А коли захочет, с топором или мечом. Тут увернуться нужно вовремя, когда зверь нападает, чтобы на рога зубра не попасть. Так подкинет, да с десяток раз, что все потроха наружу вылезут. С зубром – это как поединок двух воинов. Многих смельчаков зубры побили. Поражать его нужно сбоку – и сразу в сердце. Тогда – победа.

– Дела-а, владыка, – крепко отпивая вина, качал головой Добрыня. – Такого я никогда не забуду – поединок с быком! Вот бы на Русь такую науку привезти, а, Митька? Амира?

– Я больше про медведя думаю, – ответила охотница. – Как в глаз ему попасть. А ведь я могу! Владыка…

– Да, дева?

– А когда на охоту пойдем?

Петр Мушата оглядел русских воинов, но те согласно закивали головами, мол: о-о, ей только дай поохотиться! Это она мастерица!

– Сам в деле ее увидишь, владыка, – подтвердил Добрыня. – Лучше ее лучника я и не видал.

– Доброе дело, – согласился Петр Мушат. – Завтра отдохнете, а вот послезавтра нам мои егеря охоту и устроят. Вдоволь потешимся!

Глаза Амиры уже горели азартом.

– Буду ждать послезавтра, владыка!

Петр Мушат кивнул:

– Начнем с волков и кабанов, а потом и медведя найдем для тебя, дева. Сам хочу поглядеть, какова ты в деле.

Пир шел горой. Хозяин замка и всего молдавского государства, как и все остальные, разгоряченный домашними винами, то и дело возносил свой кубок за Русь и Молдову, за Дмитрия Ивановича, великого московского князя, но в первую очередь за веру православную. И с радостью поднимали кубки его уставшие и такие счастливые гости. Точно дом родной обрели они в считанные часы.

Несомненно, принимая именитого беглеца, Петр Мушат хотел угодить московскому князю Дмитрию. А хотел угодить, потому что видел в нем, православном государе, возможного союзника на великих просторах центральной Европы, в которой именно теперь, в эти месяцы происходило столь многое, что этим событиям суждено будет изменить политику на целые столетия вперед. Об этом Василий узнает уже скоро, но пока что он слушал заздравные тосты вполуха и терзался своими думами.

– Набросьте шубы – на балкон выйдем, – сказал вдруг Петр Мушат. – Сейчас луна-то полная – всю округу увидите в серебре да золоте. Ночь-то на удивление ясная! Сам Господь для вас, гостей моих дорогих, расстарался!

Гости оделись, поднялись по лестнице и вышли за хозяином на широкий балкон его башни. И вдруг высоченные окрестные горы, которые так поразили всех, особенно Амиру, когда они ехали по ущельям, и снег на которых так и сверкал в свете яркий луны, оказались низкими. И стали видны другие горы, за ними, волнами наплывавшие сюда, и несть им было числа, так и уходили они, укрытые косами темных лесов и белыми лоскутами снега, к горизонту.

– Хорош мой добрый медвежий угол, а? – с гордостью спросил Мушат.

– Еще как хорош! – горячо ответил Добрыня, не отпускавший кружку с вином. – Очень хорош, господарь. У нас на Руси – всё поля да перелески, леса да болота. – Таких гор днем с огнем не сыскать. И камня у нас маловато. Оттого и строим крепости деревянные. А они горят хорошо, особливо под татарскими стрелами, – посетовал он. – Дмитрий Иванович, отец Василия, впервые Московский кремль каменным отстроил. И тот собака-Тохтамыш умудрился испоганить. Ну так что с поганого взять? – Он вдохнул зимний воздух полной грудью. – А замок у тебя – загляденье! Не видали мы таких прежде.

Петр Мушат был доволен словами гостя.

– Башня эта, – он похлопал по перилам балкона, – мое орлиное гнездо. Я сюда еще мальчишкой бегал, часами мог на горы и небо смотреть. Тут же мой отец родился. Медвежьим этот замок и зовется. Родовое гнездо Мушатов. Люблю эти горы. Здешних жителей, великих гордецов, охотников, тоже люблю, – признался он. – Смелые, сильные, вино и сыры любят. Ну в точности как я!

И рядом и далеко отсюда перекликались протяжным воем на зимнюю луну волчьи стаи. Звала ночных зверей холодная луна, тянула к себе. Амира к каменным перилам балкона подходить боялась, пока Митька не взял ее за руку и не сказал:

– Да ладно тебе, ты же ничего не боишься. Ну? – и сам потянул ее за собой.

– Да мы же под облаками почти, – воспротивилась молодая женщина. Она подняла голову: – Вон они текут – сизые. – Тяжелые зимние облака и впрямь текли почти над шпилями замка. – Рукой же дотронуться можно, Митя…

– Загляни вниз, а то так и будешь бояться, – совсем по-взрослому сказал Митька. – Помню, в детстве одного темного лесного угла я боялся, обходил его стороной, потом признался в этом отцу, а он дал мне двух своих дружинников и сказал: «Пройди с ними этот путь». И я прошел через ту темноту.

– И что же?

– Полегчало, милая. Перестал бояться. И ты подойди, – потянул он ее за руку. – И вниз посмотри.

Амира с замирающим сердцем подошла к перилам балкона и посмотрела вниз, потом отшатнулась.

– Голова закружилась, – сказала она. – На такой высоте в птицу хочется обратиться. Как иногда по ночам, во снах…

Василий слушал волков и смотрел на яркую луну.

– Как же послы иноземные до тебя добираются, господарь? – спросил он.

Его отвлекла от горьких дум ночная перспектива гор и та невероятная высота, на которой они вдруг оказались.

Петр Мушат согласно кивнул:

– Верно говоришь, княжич. Столицей мой родовой замок быть никак не может. Он в кольце гор, – Мушат кивнул вперед, – до него еще доберись! Поэтому я сейчас Тронную крепость в Сучаве строю, прямо в центре городишка, на невысоком плато, чтобы было и куда послам приехать, и окрестным жителям куда податься, коли враг рядом окажется. Строители мои сейчас как раз Замок господаря завершают в центре крепости. Послов там буду заморских принимать. Если и уступит моя новая крепость кому, разве что Константинополю. Я вас туда еще свожу, в Сучаву мою. Ну что, насмотрелись? Возвращаемся?

Они вернулись в тепло, где в гигантском камине жарко горели целые бревна, трещали, бросались из пылающего чрева колкими огоньками. Вернулись за богатый гостеприимный стол. К тому времени и новые блюда принесли – все больше мясные, рыбные и сладкие пироги, горячие, только что из печей. Холодок выветрился, вино вновь загуляло по жилам. Но Василия в очередной раз охватила безнадежная горечь.

– Чего кручинишься? – заботливо спросил у него захмелевший и хорошо вспыхнувший лицом друг и защитник Добрыня.

Василий глядел на ломоть поросенка в своей тарелке, гарниры и приправы, все больше из сладкого и острого перцев.

– А сам как думаешь?

– Насима у тебя в сердце, так?

Княжич покачал головой:

– Ну сам-то, сам как думаешь? – готовый расплакаться, переспросил Василий.

– Царствие ей небесное, – Добрыня испил своей кубок, громко поставил его на стол. – Спасла она тебя. Вся русская земля должна быть ей обязана. Господь так решил.

– Утешил, – усмехнулся Василий. – Чуть что, сразу Господь.

– А как жить-то иначе? Ветер степной всем правит, что ли? На все есть разумение Господнее. С этой истиной в сердце жить и надобно.

– Не по сердцу мне такое разумение.

– А ты не дерзи небесам, не дерзи. Вон, Митька, твой дружок, погляди на него: поганые у него отца отняли, и мать в пожаре потерял, и не ропщет.

– Роптал, и еще как.

– Да одумался, – Добрыня сам наполнил ему кубок: – Выпей.

– Не буду, – замотал головой княжич.

– Выпей до дна, – почти что приказал ему Добрыня.

– Говорю же – не стану. Не поможет.

– Еще как поможет. Нынче не просто можно – нужно, княжич.

Петр Мушат посматривал на них с печалью. Ему уже рассказали, как татарская стрела сразила возлюбленную княжича. От этого рассказа бородатый гигант даже пустил горькую слезу, молвил: «Татарва проклятая, кого их стрелы только не били. Гореть в аду агарянам. И сколько же нам терпеть еще это племя? Видно, Господь о нас и впрямь высокую думу-то думает, коли решил, что всё мы вытерпим. – А потом стал суровым: – И будем терпеть до срока, будем. Но придет час расплаты, ой, придет! Пожалеют, что на свет родились…»

После знатного пира прислуга всех развела по комнатам. В одной из них, у огня, на большой постели, миловались Митька и Амира, юные, полные сил, любви друг к другу, напитанные счастьем, какое дается всем молодым, влюбленным друг в друга без оглядки. Под покровом небес случаются такие браки, тут и священник никакой не надобен. Сам Бог порукой. А в другой комнате, на такой же постели, только еще более высокой и чинной, сжимался под одеялами княжич Василий и рыдал в подушку, навзрыд плакал, сотрясаясь всем телом, и ухала где-то сова за холодным слюдяным окошком, то ли беду накликая, то ли гадая на будущее, упрямо нарушая благословенную тишину карпатской ночи, озаренную полной луной. И совсем уже далеко все выли и выли на луну многие волчьи стаи, коих здесь, в этих удивительных горах, укрытых вековыми лесами, было великое множество. Рай для смелого охотника, да и только.

Глава пятая. Русь, Литва и Польша: в одном клубке

1

Чего же не знал живший в Орде княжич Василий, которого отсекли от большого мира и бросили, как волчонка, в дикую степь? Ни о чем не думай, ни о чем не заботься, жди своей судьбы. Так внушали ему татары. Когда отец выкупит тебя, когда хан разрешит, тогда и отпустят. Только любовь и выручала его, только она давала надежду и помогала забыть и о бесправии, и о невзгодах, и о том, кто он и откуда.

Отец не забывал о старшем сыне ни на один час, но были у Дмитрия Ивановича и другие сыновья – малолетние Юрий и Андрей. Плох тот политик, который упускает возможности улучшить дела своего государства и мира вокруг него. Дмитрий Иванович был не только умелым полководцем, стратегом и тактиком, но и дальновидным политиком. В противовес Орде, неожиданно вновь набравшей силы, грозившей всем и вся, он решил укрепить православный мир династическими союзами.

До рокового нашествия монголо-татар в 1237 году на Русь она, хоть и формально, но была единым государством с двумя главными центрами – в Киеве на юге и Новгороде на севере. От Балтийского моря до Черного простиралась эта территория. Нашествие злобных кочевников раскололо раздробленное феодальными войнами государство на три части: на востоке во главе с Владимиром, а потом Москвой образовалось одно государство, полностью попавшее в татарский капкан, на севере обособилась обширная Новгородская республика, на западе же создалось особенное государство: Великое Русско-Литовское княжество. Оно включало в себя старые добрые княжества Киевской Руси, а также Литву, которая, только набравшая силу, и возглавила это государство. Литва была языческой, но основная масса населения, а были это славяне, исповедовала православие. Так что и официальная вера была в Русско-Литовском княжестве православная.

Но этому объединению старых русских земель под верховенством Литвы предшествовало великое событие.

В 1362 году в битве на Синих водах объединенное русско-литовское воинство под предводительством великого князя литовского Ольгерда, сына Гедимина, наголову разбило татар. Да, степняки ослабели из-за Великой замятни в Орде, где началась беспощадная родовая резня. И все-таки это была великая победа. Западная Русь освободилась от ненавистного монголо-татарского влияния и перестала платить ордынцам дань. После татары еще совершали набеги на киевские земли, но их гнали прочь поганой метлой. Именно тогда Русско-Литовское княжество не просто возвысилось, но, расширив свои границы, стало самым крупным государством в Европе.

А вопрос о господствующей в ней религии все еще повисал в воздухе. Звенели колокола православных церквей по всему Русско-Литовскому княжеству, собирая простой люд на молитву, но сама литовская знать, руководившая страной, молилась у языческих капищ. Были среди них православные, но были и католики. Ведь рядом раскинулся оплот папского престола на востоке – Польша, с которой Литва то враждовала, то мирилась. И каждый из литовских феодалов смотрел в свою сторону. А ксендзы из соседней Польши так и лезли на территорию, во дворцы и замки, пытаясь обратить литовскую знать в свою веру. И это у них частенько получалось.

Дмитрий Иванович Донской, разбивший татар, а потом получивший от них сторицей, решил на этот раз выступить исключительно в роли политика. Он хорошо знал, как русские и литовцы с западной стороны ударом меча опрокинули татар, он сам бил их два раза: на реке Воже он посек войско мурзы Бегича, мамайского полководца, а на Дону расправился и с самим Мамаем.

Теперь его мечтой было объединить Московскую Русь и Русско-Литовское княжество. Так бы он восстановил то великое государство, которое неразумные русские князья, объятые гордыней и жадностью, потеряли в бесконечных междоусобьях полтора века назад.

А способ осуществить великий план был простой – проще и придумать нельзя. Дмитрий Донской отправил послов к двадцатипятилетнему великому князю литовскому Ягайло с предложением взять одну из своих дочерей в жены. Предположительно, старшую, Софью. Ей только что исполнилось пятнадцать лет. Чем не пара? Было это в 1384 году. Дмитрий Иванович даже готов был забыть о том, что именно Ягайло четыре года назад шел на помощь Мамаю, и кто его знает, как бы еще повернула судьба, поспей литовец на Дон вовремя и ударь он московитам в спину. Но весть, что Мамай уже разбит, заставила Ягайло повернуть войско назад. Дмитрий Донской предлагал забыть старые обиды и породниться. Наконец, так делали всегда и все правители мира сего. Вчера – враги, нынче – друзья и близкие родственники, все решает высокая политика, взаимовыгодные интересы, и ничего более.

А какие перспективы сулил этот союз Руси! Такой огромной силой они могли бы не только противостоять Орде, но сами двинуться на нее и погнать проклятых татар обратно в далекие заволжские степи.

Ягайло уже совершенно серьезно рассматривал предложение Дмитрия Ивановича. За этот союз всецело выступила Ульяна Александровна – вторая жена, ныне вдова Ольгерда и мать Ягайло. Она была дочерью великого князя тверского Александра Михайловича, уже ставшего легендой. Это он полжизни воевал с Иваном Калитой, иначе говоря – с Москвой, оспаривая первенство на русском престоле. Но не только первенство. Иван Калита всячески расстилался перед Ордой, большим был хитрецом, а вот тверской князь Александр не хотел стелиться. Тверское восстание против Орды сыграло роковую роль в судьбе Александра Михайловича. Это его, оклеветанного, убили в Орде вместе с сыном Федором по приказу хана Узбека, причем утром предупредили, что сегодня зарежут – дали помолиться и проститься с родными. А потом зарезали. После этой казни тверичан в проклятой степи и возвысилась Москва над другими княжествами. Овдовевшая Ульяна перешла под опеку великого московского князя. Но таковы были правила феодального мира и такова была злая усмешка судьбы.

– Послушай, сын, – говорила она Ягайло, – Великий князь Дмитрий, хоть и строптив, и гордец не хуже твоего отца Ольгерда, да хранит Господь его душу, и тебя самого, но решился на великий шаг. – Она даже руку с перстнями сжала в кулак. – В его начинании промысел Божий! Теперь дело за тобой – только сделай верный шаг. Дмитрий Иванович знает, о чем говорит: объединить всю Русь и встать стеной против поганых, не об этом ли мечтали все русские и литовские князья? Хоть и враждовали между собой, но разве не мечтали? Когда еще Господь пошлет такую удачу?

– Он же твою родную Тверь воевал, матушка, разве забыла?

– Не забыла. Ну так правители всегда кого-то воюют. Это их предназначение.

Ягайло стоял у гигантского камина в два человеческих роста, замком сцепив руки на груди, и смотрел в огонь.

– А как же зов крови, он тебя не мучает? – спросил у нее сын. – Пролитой крови твоих тверичан? Князь Дмитрий многих побил.

– Они и твои тоже, наши тверичане.

– Тем более, матушка.

– Нисколько. Если мучиться зовом пролитой крови, то вся земля скоро кровью и умоется.

– Она и умывается.

– Так разве стоит приумножать эти реки? Ждать, когда реки в моря превратятся? Стоит ли ждать, когда все захлебнутся в этой крови?

Ягайло вздохнул. В его глазах сверкали отсветы языков пламени. Жар приятно касался лица.

– Ты забываешь, матушка, это я с Мамаем решил четыре года назад рука об руку сражаться с великим князем Дмитрием.

– Не забываю, сынок. А дошел ли ты до Дона?

– Не успел.

– Видишь? Не судьба. Не хотел того Господь. И потом…

– Что? – неспешно обернулся он к матери.

– Это в тебе гордыня лишь говорила. Да распри из-за земель. Так из-за них всегда будут распри. Сколько великих князей сгорело в этом огне? Несть им числа. И потом, тебе хороший союзник нужен против Ордена, он нам ни месяца покоя не дает. Только и жди крестоносцев в белых плащах на наших дорогах.

– Тут я согласен, русичам они враги не меньше, чем нам, а то и поболее.

– Орден сто раз подумает, прежде чем напасть на нас, коли вы с князем Дмитрием в одной лодке окажетесь. Не попадешь под прелесть гордыни, мой сын, окажешься победителем многих врагов. А еще, и это самое главное, Дмитрий Иванович хочет всю русскую землю православной сделать. Это его великое божеское предназначение. Так помоги ему в этом! Нуждается он в твоей поддержке.

Ульяна была ревностной православной христианкой – строила церкви и монастыри. И вновь Ягайло вздохнул, и легкое раздражение прозвучало в этом вздохе:

– Ты забываешь, матушка, во мне только еще рождается этот зов. Я толком и не знаю, каков мой Бог. Отец мой у капища молился, ты вон в церкви ходишь. А я не определился еще.

– Так определись, – подсказала заботливая мать. – И не затягивай слишком. Познать Господа – это чудо. Вся твоя жизнь начнется заново. Возродишься ты. К вечной жизни возродишься.

Ягайло покачал головой:

– Не уверен я, не снизошло на меня благословение твоего Иисуса Христа. Пока нет. Умом понимаю многое из того, что Он говорил, но в сердце пока нет отклика, который ты так ждешь, матушка. Веришь мне?

Она подошла к нему, обняла сзади за плечи:

– Верю, милый, верю. Походи со мной на службы, это важно. Вдруг Господь смилостивится, коснется тебя своей рукой? Но и тебе самому захотеть надобно этого прикосновения. И я всегда помогу советом.

Он положил руку на ее кисть и сразу почувствовал острые перстни на пальцах венценосной матери.

– Спасибо, матушка.

– И еще, сын мой…

– Да?

– Тебе стоит поторопиться. Если не ты поедешь к великому князю Дмитрию, рано или поздно у него окажется твой двоюродный братец Витовт, которого ты упустил из плена. У Витовта такие же права на престол Литвы, как и у тебя. Рассорься ты с Дмитрием Ивановичем, этот змей сразу попросит помощи, чтобы сесть на трон. Помни об этом, – сказала и отпустила плечи сына. – Помни, сынок.

Ягайло услышал ее удаляющиеся шаги. Он знал, что мать права: Витовт тенью стоял у него за спиной – и эта тень никуда не уходила, преследовала его даже по ночам, во сне. Четыре года в Литве шла гражданская война, погибали храбрые воины и несчастные крестьяне, которых жгли и за которыми гонялись как за поросятами. Замки переходили из одних рук в другие, порой вырезались целые гарнизоны. Еле удалось потушить этот пожар два года назад. А ведь первым бросил в костер дрова ни кто-нибудь, а он, Ягайло Ольгердович. Отец проклял бы его за этот поступок. Трупами была покрыта литовская земля, кровью гражданской войны вдосталь напилась она. Но война с Витовтом так ничего и не решила. Ворота к будущим распрям оставались открытыми. Неужели мать снова права, и нужно искать союза с ненавистным московским соседом?

Весной 1384 года из Литвы выехало посольство в сторону столицы великого княжества Московского. Посольство возглавили сам Ягайло, великий князь Литвы, и его родные братья – Скиргайло и Корибут Ольгердовичи.

Верхом, кутаясь в шубу, в пышном собольем малахае, Ягайло был неразговорчив. Он то и дело вспоминал разговор с матерью и ее больно ранящие слова: «У Витовта такие же права на престол Литвы, как и у тебя».

Как правило, два сына одного короля после смерти венценосного отца вступают друг с другом в смертельную схватку за трон. Но бывают исключения. Сыновья великого Гедимина, основателя Литовского княжества, дали отцу, который лежал на смертном одре, обещание никогда не враждовать друг с другом. Он же в свою очередь обещал проклясть их с небес, если клятва будет нарушена. И принцы сдержали свое слово. Они образовали на редкость прочный дуумвират. Более того, они умно распределили обязанности государей. Ольгерд, который был старше Кейстута на год, занимался востоком – воевал с русскими князьями, Кейстут обратился на запад: он всеми силами противостоял заклятому врагу Литвы – Тевтонскому ордену. Так они и жили в битвах и славе, набегах и грабежах, пока Ольгерд в 1377 году не ушел из жизни.

Но дела отцов – не стезя их сыновей. Ольгерд завещал свое дело и корону самому способному из своих отпрысков – Ягайло. Но тот не желал делить власть с дядей Кейстутом, которого втайне ненавидел. Ягайло выступил против Кейстута, и в Литве, разделившейся на два лагеря, началась затяжная гражданская война. Тем более, Ягайло втайне подписал мирный договор с заклятым врагом литовцев – Орденом, который сразу встал на его сторону. Во время мирных переговоров в Кревском замке, куда был приглашен Кейстут, он был схвачен вместе с сыном и наследником Витовтом и брошен за решетку. Кейстута удавили в тюремном каземате Кревского замка в 1382 году, и последнее, что от него услышали, это проклятие в адрес вероломного племянника. Витовту удалось бежать благодаря великой хитрости его жены Анны. Ягайло объявил всем, что Кейстут повесился в камере. Его похоронили с великими почестями по литовскому языческому обряду, с пышным погребальным костром и жертвоприношениями.

Ягайло воевал с Витовтом еще два года, кузены то и дело вступали в союз с Тевтонским орденом, который готов был помочь то одному из противников, то другому, и потирал руки и радовался, глядя, как два его врага уничтожают друг друга. Тут и самим трудиться не надо, справедливо думали рыцари, литовцы все сделают сами. Наконец, двоюродные братья поняли, что пора остановиться. Они вступили в тайные мирные переговоры, на время объединили усилия и дали отпор тевтонцам, заняв ряд их крепостей. Но когда общий враг отступает, – а тевтонцы, слава Богу, отступили, – два противника вновь обращают хищный взор друг на друга. Тем более, что яблоком раздора между Ягайло и Витовтом было обширное Трокское княжество, вотчина Витовта, которую Ягайло отдал в удел своему родному брату Скиргайло и ничего менять не собирался. Одним словом, мир между кузенами был хрупок, ненадежен и недолговечен. Едва родившись, он уже весь пошел трещинами.

Поэтому и нужно было искать серьезной поддержки на стороне. Великая княгиня литовская помогла сыну сделать первый шаг – навстречу великому князю московскому. Ульяна Александровна вступила в переписку с Дмитрием Донским о будущей женитьбе их детей.

И в 1384 году в Москву пожаловали гости. Ягайло своими глазами хотел увидеть русскую невесту. Ее в серебряном кафтане и золотом кокошнике вывели и показали литовцам. Ягайло улыбнулся, глядя на совсем еще юную девушку, так вспыхнувшую краской, что она и глаз поднять на жениха не смела. А Ягайло думал: вот я и в стане своих извечных неприятелей – русичей, от коих и у меня половина крови. Да при чем тут кровь, в самом деле? Дело в территориях, а эти войны длились уже без малого три века. И что бы матушка, христианка, ни говорила, а борьба за территории и золото была, есть и будет, и поскольку Литва и Русь – соседи, то и воевали они многие десятки раз, в больших и малых битвах теряя своих князей и лучших воинов. Только Ольгерд, его отец, совершил четыре разорительных похода на Москву, не жалея ни оборонявшихся князей, ни их витязей, ни простой люд. Что тут скажешь, пользовался Ольгерд слабостью соседа, попавшего под ордынское ярмо. И русские отвечали своими походами – разоряли литовские земли. Как же они смогут взять вот так и породниться, как смогут перелететь ту пропасть, которая их разделяет? С одного края и другого края не видно! Разве что видно только румяную девицу Софью пятнадцати лет, смущенную, готовую в обморок упасть от волнения, разменную монету в их жестокой политической игре. Да разве этой девой разрешить все споры?

Софью увели, и начался мужской разговор. За чаркой вина и яствами. Тут же присутствовал и Владимир Андреевич Серпуховской по прозвищу Храбрый, двоюродный брат Донского, герой Куликовской битвы и второй человек по значимости в русской земле, собравшейся вокруг Москвы. Присутствовал не только из-за высокой крови и авторитета, а еще и потому, что трое литовцев были ему свояки – Владимир Андреевич был женат на Елене Ольгердовне, их родной сестре. Что не мешало ему годами напролет воевать с Литвой.

В какой-то момент Дмитрий Иванович сказал:

– В этом союзе Русь будет первой, а Литва примет христианство по православному обряду.

Литовские князья уже заранее знали условия договора, были готовы к нему. В необходимости этих условий трех сыновей убедила все та же великая литовская княжна Ульяна Александровна.

Она сказала:

– Дети мои, послушайте меня. Вы и сами знаете, каково это бывает на поле битвы. Полководец должен быть только один. Пусть Дмитрий Иванович, как муж опытный, бивший татар и терпевший от них, хорошо знающий Русь, возьмет эту обузу на себя. А это – тяжелая обуза. Пусть справляется. Он трехжильный. А вы помогать ему будете – советом и делом. Наконец, это на Русь свалилась беда ордынская во всей ее черной мощи, не на вас. А вот я, потерявшая от поганых любимого отца и брата, которых зарезали как жертвенных животных, – она добела сжала кулаки, и подбородок ее дрогнул от негодования, – да еще заранее предупредив, что зарежут, знаю, каково это. И полководец Дмитрий Иванович отменный – лучшего не сыскать ныне. Не завидуйте, тут завидовать нечему, и не упрямьтесь – поцелуйте крест ему и его детям, как старшим братьям.

И они согласились с матерью. Выслушали Дмитрия Донского, договорились о свадьбе, поклялись в верности и поцеловали крест Дмитрию и его детям все втроем – Ягайло, Скиргайло и Корибут. Попрощались с невестой, чья судьба решилась одной лишь острой политической нуждой, и поехали домой, в Литву. Великий союз между народами, близкими по крови и крови этой пролившими с обеих сторон море-океан, как будто был уже заключен.

Да не так вышло на самом деле…

В Европе подрастала завидная невеста – Ядвига, дочь короля Польши и Венгрии Людовика Великого. Ее отец, могущественный воитель из французского дома Анжу, искал для трех дочерей самых достойных женихов в Европе. Он уже четко просчитал: кого, куда и за кого, но случилось непредвиденное. Ранняя смерть старшей из дочерей Людовика – Екатерины – спутала все политические планы. Шахматную партию с королями и королевами нужно было разыгрывать заново. Ядвигу попросили в свои королевы польские шляхтичи, но с условием, что она выйдет замуж за литовского великого князя Ягайло. А ведь еще прежде Ядвига была обещана будущему австрийскому эрцгерцогу Вильгельму, и отец мальчика уже готовил свадьбу. Одним словом, все смешалось в Европейском доме между Литвой и Русью, Польшей, Венгрией и Австрией, а заодно и близлежащими землями, что зависели от них. Совсем еще юная Ядвига, двенадцати лет от роду, рыдала, потому что была влюблена в тринадцатилетнего Вильгельма, с которым познакомилась и в котором души не чаяла, как и он в ней. Вместе верхом ездили под приглядом охраны, за руки держались, говорили, в глаза друг другу смотрели. Вот она, любовь! Говорят, смелая девчонка взяла рыцарский топор и пошла рубить запертые перед ней Краковские ворота, чтобы потом вскочить на коня и полететь к своему австрийскому принцу, долго не могли отнять у нее топор – боялись подходить. А она все рубила и рубила. Пока весь двор не упросил принцессу разоружиться. У королей – своя судьба. Они – заложники своих народов и высокой политики. Ее, рыдавшую и готовую искусать любого, долго убеждали, что отныне судьба ее иная. Что она сотворит великое благо для литовского народа, который пребывает в язычестве, став его первой католической королевой. Армию увещевателей возглавил лично краковский епископ Петр Выш. И набожная девочка в конце концов смирилась со своей тяжкой венценосной участью. А где-то было разбито еще одно юное сердце – рыдавшего о своей возлюбленной австрийского принца.

И вскоре уже послы из Польши и Венгрии стояли в тронной зале перед великим князем литовским Ягайло. Призыв был простым, а главное официальным: «Будь нашим королем!» Послов отправили по комнатам – полежать в корытах с горячей водой после дороги, испить вина, отведать лучшей снеди. Великий князь должен был остаться один.

Ягайло, как барс по клетке, ходил взад и вперед по тронной зале.

Какие перспективы проносились перед ним в эти минуты! Ему и впрямь предлагали стать истинным польским королем. Не подчиненным Москве вассалом, в какие рамки его решил загнать Дмитрий Донской, а именно венценосцем. Одновременно возглавить и Литву и Польшу, объединить два народа в одно. Правда, необходимо будет при этом всю его Литву, что молилась у языческих капищ, крестить по католическому обряду и по возможности перекрестить православных славян, ну так что ж? Это и есть истинная работа короля – повелевать. А работа народа – слушаться своего сюзерена.

– Господи, Господи, – горячо шептал он. – Помоги советом!

– И ты еще думаешь? – гневно спросили у него за спиной.

Ягайло стремительно обернулся. Это была его мать, Ульяна. Он и не услышал, как она вошла в залу. Вошла сразу после того, как поляков и венгров увели по их покоям. Он понял: мать догадалась о его мыслях. Она была очень мудрой женщиной, дальновидной, все видела и чувствовала, из тех была, кого не обманешь.

– Ты хочешь нарушить слово, данное Дмитрию Московскому?

Она и впрямь видела его насквозь. Ну так разве стоило с ней лукавить? Язвительная улыбка преобразила лицо Ягайло.

– Говори – хочешь так поступить? – переспросил она.

– Ненавижу русичей, – вдруг со всей яростью, на какую только был способен, прорычал Ягайло. – Ненавижу Москву! Об одном жалею, что не успел к Мамаю на помощь, что не помог ему сбросить проклятых московитов в Дон! Что сам не посек их на том поле Куликовом! Будь они все прокляты! Все до одного!

– Позор, позор, – смертельно побледнев, только и пробормотала Ульяна Александровна. – Какой позор…

– Ненавижу их! – продолжал в пылу Ягайло. – Ненавижу их князя Дмитрия и дочку его тоже ненавижу! Смерти им всем желаю. – И в довершение своих слов он кивнул: – Вот такая у меня правда, матушка.

– И католиком станешь? И других папистами сделаешь?

– Стану! Всех католиками сделаю, коли так надо.

Она закрыла лицо руками. И долго не отнимала рук. А когда открыла, то преобразилась разом. Что-то вещее отразилось в ее лике. Даже голос Ульяны изменился:

– Великую надежду на единство старой Руси на корню рубишь. И какой ужас посеешь ты среди наших народов, сын мой. На века посеешь…

Сказала и ушла, постарев на глазах. А Ягайло еще долго смотрел в ту сторону невидящими глазами. В эти минуты он все решил – и свою судьбу, и наследников своих, и судьбу своего народа, и соседних тоже. На века решил.

2

Летом 1385 года, когда княжич Василий носился по степям Дешт-и-Кипчак с другом Митькой, а его родной брат, десятилетний Юрий, в далекой Москве сражался на деревянных мечах со своими сверстниками, в Краков пожаловали гонцы из Великого княжества Литовского: приближенные Ягайло – литовские князья Борис и Ганко. Это уже было второе посольство, первое приезжало чуть раньше, проверить почву: не зыбкая ли? Показать набросок свадебного контракта. Посольство добралось даже до Венгрии, где жила королева Елизавета, надо было заручиться и ее поддержкой. Дело в том, что юный Фридрих Австрийский получил весточку от своей возлюбленной. Когда он узнал, что его навсегда хотят разлучить с любимой, стрелой вылетел из своего эрцгерцогства и прилетел в Краков. Тринадцатилетней Ядвиге удалось убежать к нему, и они обвенчались в соборе. Что было после того? Большой скандал. Чудовищный. Вечная вражда между немцами и поляками дала о себе знать, польская шляхта твердо сказала: «Не хотим в короли немца!» Брак был аннулирован церковью, а юный Фридрих выдворен за пределы Польского королевства. Ядвига была безутешна. Сам рок стеной встал против них. Но если Ромео и Джульетта погибли в любовном огне, то эти двое выжили. Кое-как, правда. Просто оба являлись марионетками большой политики и очень были нужны Центральной Европе в качестве будущих правителей.

Новые послы стояли в Краковском замке перед королевой польской и венгерской Елизаветой, которая приехала сюда из Венгрии. Урожденная венгерка, она родную страну предпочитала всем остальным. Как правило, королева жила либо в Вишеградском замке, на берегу прекрасного Дуная, либо в Будайском. Польша, государство ее мужа, Елизавету интересовала постольку поскольку. Елизавета сидела на троне, как и положено государыне, ее обступили придворные, а рядом с ней на другом троне сидела принцесса – худенькая тринадцатилетняя девочка в роскошном платье и короне, но смертельно бледная и с заплаканными глазами – Ядвига. По чьей-то злой прихоти ей поменяли жениха. И даже когда она заполучила его на считанные часы, силой отняли. Она смирилась, но плакать не переставала ни днем ни ночью. Несовершенство этого мира не только разбило ее сердечко, но и терзало разум. Ее, девочку, девушку, поначалу называли «королем», потому что по закону Польши королева не могла унаследовать трон. Худенький «король» в женском платье, женского полу, всеми брошенный и оскорбленный до глубины души, что может быть нелепее и горше? И только теперь, накануне свадьбы, она превратилась наконец в королеву.

Князь Борис развернул свиток и стал читать:

– «Мы, Ягайло, божьей милостью великий князь литовский, Руси господин и наследник урожденный, уведомляет всех, кого следует…»

Так начинался исторический и судьбоносный для многих народов документ.

– «Много императоров, королей и разных князей жаждали вступить в кровное родство с великим князем литовским, но Бог всемогущий сохранил это для особы вашего королевского величества, – он поклонился Елизавете, и та ответила легкой улыбкой. – Поэтому, пресветлая госпожа, исполни это спасительное поручение, прими великого князя Ягайло в качестве сына и отдай ему в жены любимейшую свою дочь Ядвигу, королеву Польши…»

Тут девочка-подросток тяжело всхлипнула, и чистые синие глаза ее наполнились слезами. Князь Борис быстро поднял на нее взор, но так же скоро и продолжал:

– «Верим, что от этого союза воздастся слава Богу, спасение душам, почет людям и увеличение королевству. Прежде всего хотим заверить, что великий князь Ягайло со всеми своими братьями, еще не крещенными, а также с родственниками, со шляхтой, дворянами большими и меньшими, в землях его живущими, хочет, желает и жаждет принять веру католическую святой Римской церкви».

При этих словах просияли прелаты, как приехавшие с королевой из Венгрии, так и свои, местные, поляки, особенно краковский епископ Петр Выш.

– «Не могли этого получить от него, несмотря на усердные старания, множество императоров и различных князей, так как Бог всемогущий славу эту для вашего королевского величества сохранил».

Борис вновь отвесил королеве Елизавете низкий поклон, и та с венценосной улыбкой, как и было положено по этикету, ответила легким поклоном. Далее литовский посланник пообещал, что герцог Австрии, ранее претендовавший на руку Ядвиги, получит отступного – двести тысяч флоринов.

– «Князь Ягайло обещает и ручается собственными затратами и стараниями вернуть королевству польскому все земли, кем-либо оторванные от него и отнятые, – продолжал читать князь Борис. – Обещает вернуть свободу всем христианам, особенно полякам, по праву войны захваченным и переселенным, и таким образом, что каждый или каждая смогут отправиться куда захотят. Наконец, великий князь Ягайло обещает земли свои литовские и русские на вечные времена к короне Королевства Польского присоединить»[5].

Это были роковые строки. Великая княгиня Ульяна Александровна, пожелавшая остаться в стороне, замерла. Даже лицо ее, в тесном поднятом воротнике, стало каменным. Ради такого случая она и оделась по-особенному – в долгополое черное траурное платье, как будто потеряла всех родных и близких. Она встала далеко у стены, чтобы все поняли – не приемлет она этого решения. Впрочем, ее намеренно отдалили, когда день за днем создавалась грамота. Разве что стражей не отгородились. Не пригласили ни разу. Знали: она не сдержится – скажет свое веское слово, обличит преступную унию.

И вот, документ был готов. Последние строки ясно говорили о том, что после подписания договора война между окатоличенной Литвой и православной Русью будет длиться десятилетиями, а может быть, и веками, как и было прежде.

Так решил ее сын Ягайло, «божьей милостью великий князь литовский, Руси господин и наследник урожденный». Поддался он и гордыни, и ненависти, и неразумию, с затаенной горечью и отчаянием думала Ульяна. Всему поддался, кроме здравого рассудка и той самой Божьей милости, о которой говорилось в послании. Вслед за татарами он повторно рассек Святую православную Русь на две половины.

В то же лето акт об объединении Польши и Литвы под властью одного короля был подписан в родовом гнезде Ольгерда Гедиминовича – в Кревском замке. Место было выбрано не случайно, оно будто говорило: такова воля Литвы и ее правителей. Подпись стояла такая: «Дано в Креве, в понедельник, в канун Вознесения пресветлой Девы Марии, 14 августа, в год Господень 1385».

12 февраля 1386 года в Краков прибыл великий князь литовский Ягайло со своей свитой. Он был торжественно крещен по католическому обряду, а с ним и все его приближенные. 18 февраля его обвенчали с тринадцатилетней Ядвигой, а после этого короновали как Владислава Второго Ягелло. Дело было сделано: Литва навсегда уходила в католический мир, чтобы вечно противостоять русскому православному миру.

Ульяна Александровна рыдала в этот день – мудрая женщина уже предвидела незавидное будущее. Ночью она распахнула замковое окно в своих покоях, хватая ртом морозный воздух.

– Господи, все вижу! – горячо шептала стареющая княгиня. – За что мне такое проклятие?! Кровь и смерть вижу! Поля, укрытые трупами воинов, вижу! Страдания поколений, рассеченные мечом вражды народы! Будет все это, будет! Вот чего ты добился, Ягайло…

Провидицей оказалась она. Вставали впереди стеной пожарища религиозных войн и беспощадная и бессмысленная борьба между двумя народами, которые когда-то, в Киевской Руси, были одним народом.

О том же думал в далекой Москве и великий князь Дмитрий Иванович. Чертов литовец обманул его, обвел вокруг пальца, посмеялся над ним, поглумился. Давно он, князь московский, не испытывал такого позора. Поглядеть на невесту, дать обещания отцу, поцеловать крест на верность, а потом поступить вот так? Да еще в другую веру перейти! И народ свой, ни о чем не ведавший, силком поволочь к папскому престолу. «Выродок, – оставшись один, рычал Дмитрий Иванович, – гнусный выродок!» Прахом пошли старания Ульяны. Был он, Ягайло, врагом ему, врагом и останется до конца дней. Но не все было потеряно! Где-то сейчас, как говорили, под опекой тевтонских рыцарей, в одном из их замков, ждал своей судьбы Витовт. Вот кого стоило привлечь на свою сторону. Князь Витовт хоть с чертом лысым пойдет, только бы против своего кузена – Ягайло. Не любил Витовт Москву, воевал с ней, но если он, Дмитрий Иванович, позовет его, то литовец пойдет и с ним. А еще нужно было подумать о сыне, который застрял в проклятой Орде, решить, как поскорее вытащить его из агарянской неволи.

Глава шестая. Гонцы от батюшки

1

Карпатские горы, сплошь укрытые лесными массивами, кишащие зверьем, и впрямь были раем для охотников. Одна гора сменяла другую. Будто волнами они расходились от замка господаря Петра Мушаты. Словно многими крепостными стенами обступали его неприступное каменное логово на горе. И так и хотелось идти все дальше, переходить по горам и низинам, от одной деревни к другой, где тебя за серебряную монету поили молоком и кормили сырами, и, конечно, щедро угощали домашними винами. Полтора года княжич Василий Дмитриевич и его небольшая свита развлекались, как и все аристократы – били зверя. А сколько оленьих рогов они развесили по стенам замка! Амира била оленя точно в глаз и скоро прослыла лучшей охотницей Молдавского княжества.

Афанасий Данилович Кречет, как довел подопечных, попраздновал, так вскоре и ушел со своими людьми в очередное странствие – одной из его задач было добраться до Москвы и рассказать великому князю Дмитрию Ивановичу, как отменно прошел побег из Орды, как удачно они добрались до Молдавии, как тепло их принял Петр Первый Мушат. А еще испросить: что княжичу делать дальше? От Дмитрия он получил ответ: ждать и молиться Господу. Василий – наследник престола – в безопасности, это главное. Пусть пока отдохнет на молдавских вольных просторах среди друзей. Отвыкнет оглядываться и просыпаться по ночам в холодном поту на каждый шорох – не ворвались ли удавить его проклятые татары.

Подросла у Василия и своя охотничья свора. С диким лаем молодые псы неслись за своим господином и его друзьями – Добрыней, Митькой и Амирой, которая на скаку, потехи ради, сражала куропатку или зайца. А сколько волков извели они за это время! Несть им числа. Коли гора на пути была крутой, то приходилось спешиваться, оставлять лошадей на слуг, а самим, под присмотром господаревых егерей, идти пешими вверх. Петр Мушат и сам старался не пропускать ни одной охоты со своими гостями. Сдружились они, срослись душами за это время.

Побольше гости узнали и о самом господаре. Как оказалось, Петр Мушат унаследовал Молдавию не по мужской – по женской линии. Его мать Маргарита была дочерью Богдана Первого, правителя Молдавского княжества, а Богдан был правнуком того самого княжича Драгоша, чья собака Молда бросилась за гигантским зубром в безымянную речку и кто основал само княжество Молдавия. Петр Мушат очень гордился своим легендарным предком-основателем и говаривал: «Придет день и час, и я тоже встречу своего зубра с кровавыми глазами, и встану против него один на один». Но пока что этими зубрами выступали венгры да поляки, турки да ордынцы, и опаснее они были любого дикого лесного зверя.

Стояло жаркое лето 1387‑го. Уже полтора года гостил княжич Дмитрий у Петра Мушата, и одевался теперь, как и его друзья, по-молдавски. Поменял кафтан, подпоясывался широченным кушаком, носил высокую шапку и сапоги с отворотами. После очередной охоты они спускались пешими с горы к лесной дороге, где их ждали слуги. Лошади паслись рядом. Позади егеря и прислуга тащили туши подбитых животных, которых в замке ждали вертела, горшки и противни. На дороге, помимо слуг, топтались еще двое – свои люди, из замка. Гонцы. Стало быть, что-то случилось. В этот день господарь Петр Мушат остался дома, от него, видать, и приехали. Увидели охотников и сразу оживились.

Василий ощутил, как бойко забилось его сердце. Несомненно, важную новость привезли с собой гонцы. Неужели весточку из дома, из Москвы? Неужто вновь Кречет приехал, от батюшки доставил слово княжеское? Да только какое? А вдруг что-то дурное?! Не дай-то Бог!..

Они спустились к дороге. Один из гонцов низко поклонился княжичу:

– Господарь наш Петр послал сообщить тебе, что в замок митрополит Киприан пожаловал. В Киев он едет, а потом и в Московию. Сказал: хочу княжича юного повидать.

Василий просиял. Эта весть была доброй. Много плохого случилось между его отцом Дмитрием Ивановичем и митрополитом Киприаном, но Василий помнил священника с десяти лет. Дмитрий Иванович поначалу враждовал с Киприаном, хотел посадить своего митрополита, Митяя, а Киприана даже не допустил до Москвы. Говорят, круто с ним обошелся своенравный великий князь. Не хотел греческих наставников. Потом все переменилось – и Дмитрий сам позвал митрополита управлять русской церковью. Именно тогда их и познакомили – первосвященника и юного Василия. Гордый верой своей, важный церковным саном, скромный в общении с простым людом, таким запомнился Киприан десятилетнему княжичу. И с ним, Василием, совсем еще мальчишкой, митрополит всегда был очень добр. Смотрел на него, и как на родного сына, и как-то по-особенному, словно видел в нем то, чего другие до срока не видели. Однажды погладил по голове и сказал: «Будешь ты однажды великим князем, вижу я – обязательно будешь. Есть в тебе воля княжеская. В глазах твоих вижу силу эту, юный княжич Василий. Вождем своего народа станешь: так хочет Бог». Видел он или не видел в десятилетнем юнце неведомую силу, просто ли внушал мальчишке веру в себя, это разговор особый. Поди сейчас разбери. Но Василию очень пришлись по душе слова мудрого священника, запали в самое сердце. «Буду великим князем, – сказал он тогда самому себе. – Если на то воля Господа. Только дай Бог батюшке подольше пожить».

До страшного сожжения Тохтамышем Москвы оставался один год, и все те потери, которые претерпит русская земля, не могли присниться ни в одном страшном сне ни князю, ни боярину, ни простому воину или земледельцу.

– Едем в замок! – приказал Василий своим, прыгнул в седло, пришпорил коня. – Но!

Митька и Амира, его телохранители, немедленно последовали за ним. Добрыня махнул им вслед рукой:

– Успею еще. За такими разве угонишься? Ветер!

Перелетев через несколько горных склонов, получасом позже княжич Василий въехал в ворота замка, спешился во дворе, вошел в грозные каменные чертоги Мушатов. И скоро увидел Киприана – в центре гостиной залы, в черной монашеской рясе, в клобуке; митрополит как будто дожидался его.

– Ну, здравствуй, княжич, здравствуй, взрослый муж, – с мудрой улыбкой молвил митрополит. – Ожидал я увидеть тебя взрослого, но такого красавца-витязя – и мечтать не мог. Хорош, хорош!

– Здравствуй, отче!

Василий встал перед митрополитом на одно колено, приложился горячими губами к его руке – тонкой, холодной, сильной. Киприан перекрестил его, скоро прочитал молитву и сказал:

– Поднимись, княжич. В глаза твои хочу посмотреть.

Василий исполнил. Сам заглянул в глаза митрополита. В глаза такого человека посмотришь – и сил прибавится.

– Каким же взрослым ты стал, наследник Москвы, – вновь покачал головой Киприан. – И прежде видел я, что Господь отмерил тебе долгую и мудрую жизнь, и теперь вижу то же самое. Только еще более ясно, княжич Василий.

– У меня столько вопросов, отче!

– Верю. А теперь расскажи, как ты жил в Орде, как живешь тут, в православной Молдавии, о чем думаешь, чего желаешь. И тогда я смогу ответить на многие твои вопросы.

И разговор их начался…

Они говорили в зале, затем вышли на один из балконов замковой башни, откуда была видна вся округа, и мир представлялся заточенным в кольце зеленых гор, затем спустились вниз, вышли из ворот и двинулись по дороге мимо кедровой рощи. Иногда Киприан вступал в разговор и что-то важное сообщал о себе, о том, что он, умудренный опытом муж, думает, и ждал ответа юноши, может быть, ждал даже совета от него. Почему так было? Потому что митрополит Киприан знал: наступит день, когда этому юноше, дай Бог ему здоровья и сил, с мечом в руках придется оборонять свое государство от врагов – католиков с одной стороны и татарвы с другой. Киприан был ревностным православным священником и одинаково ненавидел как хитрых папистов, так и диких ордынцев.

Наконец, стоя в тени старого кедра, митрополит сказал юноше:

– Княжич Василий, я не ошибся в тебе. Да и не мог ошибиться. Ты стал опытным воином, худа без добра не бывает: проклятая Орда научила тебя им быть; ты был взят и выдернут с корешком из родной земли и пересажен в чужую, и сумел прижиться в ней, взять все самое полезное даже из ядовитой почвы; ты стал мужчиной: ты любил и потерял, а значит, твое сердце набралось важного опыта взрослого человека. Я ни в коем случае не осуждаю тебя за твое прелюбодеяние – у князей своя судьба, молодой князь должен быть опытен во всех отношениях, ведь от его потомства зависит будущее целых народов. Ты простил своего отца, отдавшего тебя неверным, ты научился ждать урочного часа, как терпеливо ждет охотник свою добычу, а на это способен далеко не каждый. Наконец, ты победил в первой битве – та схватка на дороге, о которой ты мне рассказал, ночью, с вашими преследователями, и впрямь была твоей первой битвой. Ты стал взрослым мужчиной, и тебе пора подумать о возвращении домой.

Как же упоительно прозвучали эти слова! Домой! В дорогую сердцу Москву, которая только грезилась ему по ночам и с каждым годом становилась все дальше, недостижимее, зыбче…

– Но батюшка пока не дал знать.

– Этот день не за горами, княжич.

– А как же хан Тохтамыш? Не будет он преследовать меня за мое бегство? Это же от него меня спрятали в этих горах? Не навлеку ли я грозу на свой родной край, явившись домой?

– Насколько я знаю, хан всецело поглощен битвами с Железным Хромцом, азиатским эмиром Тимуром. Конца и края не видно этой схватке. Пока я был в Константинополе, много наслушался об эмире Тимуре. Он с легкостью поглощает целые государства, а тех, кто бунтует против него, наказывает страшными карами. Отрубает десяткам тысяч мирных жителей головы, мешает их с глиной и строит из них башни прямо в тех же городах. Дабы устрашить и предупредить будущие восстания.

– Да как же такое изуверство возможно, отче?

– Все возможно со времен Каина и Авеля. Одно убийство повлекло за собой другое – и так через все времена. Слей всю кровь убиенных с начала времен, получилось бы великое и страшное море крови, без дна и берегов. – Он вздохнул. – Ну да что мы о печальном говорим? Ты – наследник Москвы, во всех отношениях муж взрослый, и тебе пора невесту искать. Чтобы и родом и честью тебе подходила, и хороша была – глазу для и потомства ради, – улыбнулся Киприан.

– Ну да, в этой молдавской глуши невесты, княжны да королевны так толпами и ходят за мной, – тоже усмехнулся Василий. – Может, в соседней деревеньке вторую половинку себе присмотреть? Андреу, Климентию или Ангелину, к примеру? Милые девы! Привезу в Москву, скажу батюшке: принимай, Дмитрий Иванович, невестку!

– Шутишь – уже хорошо, – оптимистично кивнул Киприан. – Говорит о бодрости духа, и о мужеской сметливости тоже говорит.

– А что, я во время охоты на привалах с разными девами познакомился. Милы они, эти молдаванки. И русские князья им нравятся.

– Князья всем девам нравятся, – кивнул митрополит. – Русские и нерусские. Но ты чересчур не увлекайся, сын мой. О невесте мы еще поговорим с тобой, и очень скоро, верь мне.

И они говорили, но только не с Василием. После знатного ужина, который был дан в честь митрополита, Киприан говорил с господарем молдавским Петром Мушатом. Они остались одни в кабинете господаря и говорили с глазу на глаз, тема была крайне важной и судьбоносной для многих народов.

– Ягайло совершил великое предательство по отношению к истиной вере и к своим народам, вверенным ему в попечение, – стоя у слюдяного окна и глядя в ночь, говорил Киприан. – Он завладел большей частью святой Киевской Руси, которая поднялась к Богу благодаря вере православной, данной еще святым Владимиром от константинопольских императоров и патриархов. И он совершил преступление перед своей безбожной литвой, которая молится у капищ сонму дьявольских идолов, лишив их даже выбора: какую церковь им выбрать – восточную или западную. Паписты уже хлынули целой армией в Литовское княжество и насильно крестят всех подряд.

Петр Мушат, сидя в резном кресле с высокой спинкой, внимательно слушал митрополита и время от времени пригубливал вино.

– Знаю, дальше будет только хуже, – продолжал Киприан, – скоро они возьмутся за православных, будут увещевать, настаивать, потом прибегать к силе. И кто послабее, кто не захочет ссориться с сильными мира сего, пойдет за папистами. Не ровен час, и к тебе придут, господарь, – изрек митрополит Киприан и обернулся. – Переберутся через горы и придут.

– Я им приду, – ответил Мушат и допил одним глотком остатки вина. – Как придут, так и уйдут паписты, – и громко поставил кубок на стол.

– В тебе я не сомневаюсь, – кивнул Киприан, подошел к столу, взялся сухими сильными руками за спинку еще одного резного кресла, сжал ее. – Но вот что получается: Дмитрий Иванович хотел объединить Русь Московскую и Русь Литовскую воедино, в одной вере; Русь Северная, Новгородская – так или иначе православная и дала слово слушаться Москву. Увы, великий православный мир, о котором мечтал князь Дмитрий Иванович и Ульяна Александровна Тверская, мать Ягайло, не состоялся. И кругом оказались католики, куда ни кинь взгляд. Поляки – католики, венгры – католики, тевтонцы и ливонцы, объединившиеся в один орден, тоже католики, литовцы будут ими рано или поздно, если дело пойдет так.

– Да, мы в кругу врагов, – согласился Мушат. – А на юге у меня агаряне – турки и ордынцы. Господь испытывает нас на прочность. Воистину говорю, Он о нас очень высокого мнения!

– Как о любом истинном христианине. Но и на мудрость Он тоже испытывает нас.

– О чем ты, отче? – нахмурился Петр Мушат.

– О том, что, очень возможно, православный мир, о котором мечтали ревностные радетели его, я в том числе, который уже трещит по швам, можно будет сшить заново. А вернее, не дать разойтись ему по швам, как того хотят польские и литовские князья.

– Да как же так? Неужто ты думаешь отменить именем константинопольского патриарха Кревскую унию?

– И рад бы сделать так, да не смогу. Куда мне тягаться с Ягайло и всей его армией? Я о другом. О том, о чем сейчас в Московском кремле, я в этом уверен, думает и Дмитрий Иванович Донской. В Литве две силы – Ягайло и Витовт. Кузены и враги до гроба.

– Точно, – прихлопнул ладонью по столу Мушат. – Вот их никак вместе не сошьешь. Сам Господь, прости меня Господи, не помирит двух этих волков. Что отрадно для нас.

– Именно так, но…

Киприан не договорил – подогретый вином Петр Мушат горячо продолжал:

– Слышал я, а такие слухи разносятся быстро, отче, что тевтонцы опасаются союза Польши и Литвы, что сильными они будут вместе, и оттого не признали «Кревскую унию» и не признали крещения Ягайло, а Витовта рыцари держат при себе. Про запас. Он живет в одном из их замков и лелеет планы по возвращению себе и вотчины, Трокского княжества, и всей Литвы, если получится.

– Именно так, господарь, именно так. Но тут вот какое дело. У Витовта, как мне рассказали, подрастает дочка…

– Есть такое дело, – кивнул Мушат. – Единственная дочка. Зовут ее София. Всегда при нем. Его сокровище. – Усмехнулся: – Надышаться на нее не может Витовт Кейстутович.

– Доброе имя – христианское, – хитро улыбнулся Киприан. – И сколько годков этой Софьюшке?

– Пятнадцать, а то и все шестнадцать уже, – прикинув, ответил Мушат. – Кто к ней только не сватался. А Ягайло вроде как сказал: я сам, как король, должен одобрить жениха. Да вот пока никого не одобрил. Ему такой зять для Софьи нужен, который ему, Ягайло, в помощь будет, а не во вред. И Витовт не торопится отдавать дочку за первого встречного короля. Особого ищет. Верно, такого зятя, который смог бы помочь ему, а уж точно не того, кого Ягайло присоветует. Так бедная девочка и в старые девы записаться может.

– Как всегда: дети королей – разменная монета в политической игре.

– Увы, так было и так будет, – наливая себе вина из кувшина, кивнул Петр Мушат.

– Ну так что, смекаешь, господарь? О чем это я?

– Да нет вроде…

– А ты подумай, Петр, подумай… Кто у нас в завидных женихах ходит, таких завидных, что и слова нет, ну? Да еще ровесник ее, Софьи? И сердце которого пока свободно, что узнал я из личной с ним беседы. А это тоже важно, потому что юноша с норовом. Отцовским норовом.

Глаза господаря Молдавии вдруг округлились, он даже привстал со своего резного кресла:

– Василий! Княжич наш! Василий Дмитриевич!

– Верно, – провещевательно кивнул митрополит Киприан. – Он самый. Вот кого свести нам надобно: Василия и Софью. Два юных сердца потянутся друг к другу – только бы им не мешали.

Мушат расплылся в улыбке:

– А Софья, говорят, красавица…

– Тем более, господарь, тем более. И Василий жаждет любви, и Софья, как я разумею, тоже. О чем еще думать юной деве? Остается сделать лишь так, чтобы они посмотрели друг на друга. Пока Василий не одичал в твоих лесах, гоняясь за медведями, а Софье не нашли европейского жениха. Еще одного католика. Свести их надо, Василия Дмитриевича и Софью Витовтовну, и поскорее. Если такой союз случится, если Дмитрий Иванович пообещает Витовту военную поддержку против подлого и вероломного Ягайло, и если все получится, как надо, Витовт враз отменит «Кревскую унию». И все вернется на круги своя. Мы выгоним папистов из Литвы обратно в Польшу, и даже Орден, может быть, не станет нам мешать.

– Великие планы у тебя, – покачал бородатой и вислоусой головой Петр Мушат. – Далеко наперед смотришь, отче. – Он выпил вина. – За облака глядишь!

– Если мы далеко наперед не посмотрим, то посмотрит кто-нибудь другой, и этот другой может оказаться нашим врагом. Так что лучше мы сами будем смотреть. Теперь только Василия на разговор вывести надобно.

– И послать нарочных в Москву, к Дмитрию Ивановичу. Без его ведома я княжича никуда не отпущу. Головой за него ручался, – очень серьезно добавил Мушат. – Надеюсь, понимаешь это, отче?

– Понимаю, – кивнул Киприан. – Так и сделаем. Но Дмитрий Иванович согласится, я почти что уверен в этом. А грамоту я сегодня же ночью и составлю, чтобы завтра твои гонцы уже летели в сторону Москвы.

– Они до Киева долетят, а оттуда в Москву-то полетят другие орлики – Афанасия Даниловича Кречета, главного следопыта и странника московского князя.

– Тебе виднее, господарь.

– Это он, Кречет, и письма ко мне от Дмитрия Ивановича доставлял, и Василия из Орды выкрал и привез сюда.

– Добрый, видать, человек. Наш человек.

– Именно так. Золотое кольцо в длинной цепи, без которого эта цепь, еще неизвестно, была бы цела или нет.

– Так вот, юное сердце княжича бередить прежде срока не будем. Пусть великий князь Московский вначале ответит: надобен ему такой союз или нет. Если не надобен, то и забудем сразу, о чем говорили. А если надобен, тогда и откроем наши планы княжичу Василию. Чем быстрее все сделаем, тем лучше будет, потому что время против нас.

– Да будет так, святой отец, – кивнул Петр Мушат. – Сегодня же снаряжаю гонцов в Киев. На рассвете уедут.

2

Через две недели в замок Петра Мушата прибыл сам Афанасий Данилович Кречет. И Василий, и Митька с Амирой, и Добрыня были очень рады увидеть своего спасителя и проводника. Если бы не он, вездесущий Кречет, еще неизвестно, как бы сложилась судьба беглецов. Смогли бы они сами решиться на такой шаг – выпрыгнуть из татарского капкана? Вряд ли. Так бы и ждали у моря погоды.

– Какими судьбами, Кречет? – горячо и взволнованно спросил Василий.

– Да в Киеве-граде я временно обретался, тут меня ваши люди и застали. Те, что в Москву торопились. А я вместо них своих людишек послал. У моих опыта больше по враждующим княжествам пробираться. Тут особая смекалка нужна.

– Какая, например?

– Правду хочешь знать?

– Да.

– А смекалка такая: одень на себя рясу чернеца. Монаха, что с Афона домой идет пешком. Тебя и новгородский князь пропустит, и рязанский, и даже тверской. Потому что ты – человек мира, человек Бога, и тронуть тебя – грех великий.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Йигач – неопределенная мера расстояния около шести километров.

Вернуться

2

Зеленый треугольник между Амударьей и Сырдарьей, территория нынешнего Узбекистана.

Вернуться

3

Буквально – «страна монголов». Восточная половина улуса Чагатая от Сырдарьи до Иртыша, на которой жили степняки-монголы. В среднеазиатских летописях они значатся как «могулы».

Вернуться

4

Девяноста тысяч. Тумен у монголо-татар – десять тысяч бойцов.

Вернуться

5

Отрывки взяты из «Кревской унии» 1385 г.

Вернуться