Катерина Крутова
Огонь в янтаре

Во всем виноваты драконы

*

Усинь дернул ушами, настороженно вскинул голову и тихо заржал.

«Поганью пахнуло!» – Возгар понимал коня без слов. Успокаивающе погладил морду, протянул пучок свежей моркови, купленной на окраине Бабийхолма у босоногой девчушки за полмедяка. Усинь, верный товарищ, благодарно ткнулся в щеку влажным носом, но тревожно фыркать не перестал – рядом творилось что-то нечистое.

Мужчина привычно проверил перевязь, пробежавшись пальцами по гладкому обуху топора и прохладной рукояти сакса* (длинный нож, часть вооружения вэрингов. Обязательная часть вооружения благородного человека). Лук и колчан еще висели пристегнутыми к седлу.

Может, пустое? – Усинь кого из Дировой шайки почуял, вот и тревожится. Даром, что те сплошь полукровки – потомство навий и злыдней от человечьего люда. Но беспокойство никогда не было излишним, уж что-что, а эту простую истину Возгар изучил на собственной шкуре. Напоминанием о недавней ошибке заныло заживающее после стычки плечо. Отмечая крупный заказ, перебрал убористой медовухи Зимича и не сразу приметил мелкого воришку с острым клинком в шустрых пальцах.

Сквозняком распахнуло створки дверей, зашуршала, потревоженная солома. Гнедая кобыла в соседнем стойле вскинула сонную морду, прислушиваясь. Мужчина бесшумно огляделся. В дальней части конюшни вздрагивала, шевелилась, дышала непроглядная тьма. Тусклый свет фонаря не добивал в темный угол, но то явно было не дрожанье теней в отблесках колышущегося фитиля – кто-то в черном, как ночные воды Фьорда, плаще старался остаться незамеченным.

Скрываться и прятаться Возгар тоже умел. Даром, что без этого мастерства рискуешь из охотника превратиться в жертву. Любовно похлопав Усиня по холке, мужчина под прикрытием громкого довольного фырканья коня подкрался ближе. Фигура в темном шарила по седельным сумкам, висящим на боку ленивого старого мерина. Утомленный прожитой жизнью конь равнодушно жевал сено, не обращая на воришку никакого внимания.

«Темно, как в драконьей заднице! Что он там видит?» – удивился воин, поудобнее перехватывая нож. Рукоять в форме головы ящура привычно легла в ладонь. Подался вперед, пытаясь лучше разглядеть незваного гостя, под подошвой хрустнула ломкая солома. Неизвестный в плаще насторожился, глянул через плечо – в тусклом свете янтарным огнем вспыхнули глаза, капюшон соскользнул, обнажая медные космы. Палец с неестественно длинным ногтем подцепил накидку, возвращая на место и скрывая лицо.

«Навия!» – не раздумывая, Возгар рванул к порождению ночи, оттеснил от поклажи, прижал к стене стойла и тут же получил коленом в пах. Сгибаясь, давясь стоном, собственным весом навалился на более хрупкого противника, лишая возможности к бегству.

– Говори, кто такая! И без шуток – заговоренный я от вашего колдовства! – острие сакса уперлось в горячий бок воровки. Низкий грудной смешок теплым воздухом коснулся щеки Возгара:

– Обознался, богатырь. Простая я – из людских.

И действительно – из сумрака покрова глядела на него обычная девка, разве что спокойная чересчур, будто только что на горячем не ее поймали. Чуть раскосые карие глаза лукаво щурились, янтарными отблесками отражая пламя фонаря. То, что сослепу в темноте принялось за длинный коготь, оказалось металлическим крюком, позволяющим быстро вскрывать замки и подрезать подклады.

– Хапунья*! (воровка, мошенница) – пренебрежительно констатировал Возгар, в подтверждении догадки прощупывая незнакомку сквозь плащ. В складках одежды таились скрытые карманы и петли, а к поясу пристегивались кошели для добычи. «А ладная такая», – закралась невольная мысль, когда ладонь от талии скользнула выше, намечая округлость груди.

– Из Дировых будешь? – спросил, нависая, откидывая край накидки, чтоб получше рассмотреть. Глаза незнакомки опасно блеснули, предостерегая. Огненно-алые губы изогнулись презрительной усмешкой:

– Ящур упаси с этим болотным выродком связаться!

– Что ж тогда по торбам его шаришь? Потеряла что, аль впотьмах попутала?

– Потеряла, догадливый. Да уже нашла, – незнакомка вскинула руки, обвивая Возгара за шею, обожгла дыханием, прижимаясь упругой грудью, опалила взглядом из-под длинных рыжеватых ресниц… А затем, едва он поддался чарам, ухмыльнулся с расслабленной небрежностью бывалого любовника и расслабленно оперся о стену над девичьей головой, хапунья подобралась, используя его как опору, подтянулась за крепкие плечи, оттолкнулась, подпрыгивая от мужских колен и взмыла на стену стойла, перескочив через спину флегматичного мерина.

Воин восхищенно присвистнул. Ловка, чертовка! Рыпнулся было с досады за ней, да та уже перемахнула вперед, точно белка хвостом, дразня взметнувшейся копной огненных волос.

– Звать тебя как? – бросил следом, внезапно передумав ловить.

– Зови – не зови, как решу – сама прихожу. А кличут Ярой, – одарив напоследок озорством янтарного взгляда, спрыгнула в темноту и была такова.

Возгар ухмыльнулся, убрал сакс в ножны и повторил самому себе, точно пробуя имя на вкус:

– Яра…

*

В постоялом дворе «Драконье брюшко» на дальней окраине Бабийхолма всегда было людно. Таилась ли причина того в стряпне смешливой пышнотелой Рёны, или в странном равнодушии вэрингов* (в этой истории – военные, состоящие на службе у правителя. В нашем мире – вэринги, одно из названий варягов), обходящих постоялый двор стороной, да только Возгару и товарищам сильно повезло ухватить две лучшие комнаты. Сама хозяйка, выдавая ключи, да игриво поглядывая на молчаливого Бергена, пояснила:

– Подельники* (наемные работники) полей по своим стадам* (здесь – поселок, деревня) разъехались, ярмарочные через седьмицу нагрянут, а некоторых новые хоромы в Купечьем дворе прельстили.

Последнее женщина выдала нехотя, через губу, будто само упоминание конкурентов давалось ей тяжко.

– Омыться лохани нагреты, чернавку* (тут – служанка) кликните, подсобит. Внизу похлебка с лепешками полбяными. Ввечеру порося затушу, да извару ягодного будет. А коль другие хотейки* (тут – очень сильные желания, которыми невозможно пренебречь) терзают, только знать дайте – решим, – на этих словах Рёна недвусмысленно подмигнула Бергену, который с высоты своего роста то ли не разглядел, то ли недопонял ее намека.

– Благодарим за радушие, да обойдут стороной дом твой и драконье пламя и крезова*(Крез – здесь одновременно имя и титул правителя. Будут еще и местные деньги – крезы – в народе крезики) благодать, – Зимич поклонился в пол, чем вызвал румянец признательности на женских щеках.

– Полно-те, старче, – Рёна подхватила старика под локоть, помогая разогнуться, – скажу принести одеяло из овчины, под ним как молодой спать будешь.

– Так-то хорошо, – усмехнулся Зимич и ущипнул хозяйку за округлый бок, – когда б еще и с молодой лечь.

– Проказник, – женщина легко шлепнула его по руке и удалилась, покачивая крутыми бедрами.

Рёна Возгару нравилась не своей любвеобильностью, а легким незлобным нравом и по-женски метким, цепким взглядом, с порога подмечающим натуру, что людей, что полукровок. А еще и сама она и «Драконье брюшко» всегда были чисты, опрятны и уютны по-домашнему, точно не ночь переждать собрался, а вернулся к родному очагу после дальних странствий. Всегда, когда Великий троп или окольные пути приводили его со спутниками в Бабийхолм, мужчины не искали другого места для ночлега кроме как в «Брюшке» у Рёны.

Все еще усмехаясь в бороду от неожиданной встречи в конюшне, Возгар зашел в шумный зал. При входе зацепился собранными в пучок на затылке волосами за связку ядреных острых перцев и чеснока – основы популярной в народе приправы «Драконий язык», пробирающей жаром нутро на входе и на выходе. Верили, будто развешенные на крыльце гирлянды защищают жилье от злыдней и навий, да и выродкам они не сильно по душе. Оглядев харчевню, Возгар улыбнулся – минимум половина собравшихся людьми не были. «Брехня беззубого дракона, а не поверье!» – подумал воин, на всякий случай вынимая из-за пазухи черный коготь на янтарном шнурке и прикладываясь к нему губами «на удачу». Ведовство и колдовство с рождения обходили Возгара стороной, за ним плотно закрепилась слава заговоренного, но пренебрегать семейным оберегом было не дело. Тем более, когда давний соперник прожигал тебя взглядом, полным голодной ненависти.

Тощий, что болотное дерево, бледный, будто обескровленный, Дир сидел во главе длинного стола, за которым пировали его сотоварищи. Со стороны они казались обычными, но, приглядевшись, становилось ясно – людского в них с половину, а то и того меньше. Из встрепанных мышиного цвета, жестких как лесной ягель в засуху, волос Дира торчали сухие ветви. Крючковатые пальцы кривыми сучьями сжимали глиняный кубок. Народная молва самого лешего рядила полукровке в родичи, но правды не знал даже он сам. Одно выходило наверняка – городов и больший стад наемник сторонился, зато в непролазной чаще дышал, как рыба в воде. Оттого и самого Дира и шайку его в корчме видеть было странно. С битвы Злата и Пепла выродки – порождения навий и злыдней от связи с обычными людьми – стали явленьем обыденным. Сотню лет назад в горниле войны заключались невероятные союзы и сделки, чуднЫе полулюдские дети были лишь малой толикой напоминаний о давних темных временах. Однако любви к ним многие не питали. Вот и сейчас соседние с Дировыми товарищами скамьи пустовали, даром, что банда выродков пользовалась дурной славой, промышляя разбоем на Великом Тропе, и не чураясь заказов любой степени мерзости.

При виде Возгара бледное лицо главаря шайки резанула корявая усмешка – точно по белесой коре трещина пошла. Демонстративно сплюнув на пол, Дир отвернулся и, громко стукнув кубком о стол, бросил своим едкую остроту, вызвавшую громкий гогот. Слов Возгар не разобрал, да то и не требовалось – выродки пялились на него, в смехе обнажая острые клыки и гнилые зубы. Рассудив, что драка подождет, а вот похлебка остынет, равнодушно отвернулся и направился к своим. В глубине зала, подальше от толпы, но поближе к кухне и бочонку с медовухой ждали Берген и Зимич. Старик умел выбирать лучшие места, даром, что появился на свет от особой любви домовика и душевной бабы.

Здоровяк Берген молча подвинулся, уступая место приятелю. Зимич плеснул ароматной похлебки из стоящего тут же котелка, преломил краюху хлеба и буквально сунул Возгару под нос:

– Толковая, все-таки, Рёна, такой мякиш не каждой стряпухе дается! Большинство поварих сетуют, мол дурной драконий глаз тесто уронил, или ящурово племя муку попортило, а того признать не могут, что дело в них самих. Только те, кто сам с широкой душой могут так душу хлебную чуять. Кусай давай, он еще дышит!

От ароматного ломтя шел пар.

– Из печи только. Сейчас и порося вынесут, чую! – старик повел носом, принюхиваясь. – Ой, затейница! Яблоками с драконьим языком зафаршировала. Ну, чудо же, а не девка! Берген, ты б на ней женился что ли?! Добрая да пригожая – кровь с молоком, готовит – пальцы оближешь и оглоблю в прикуску съешь, в доме порядок, а как взглянет, так в жар бросает даже тех, в ком угли жизни еле теплятся! Долго еще в бобылях ходить будешь, а? – домовик с вызовом заглянул в спокойное лицо молодого приятеля. – Пора тебе, парень, давно пора стать свою отпрыскам передать, а то такое богатство без толку пропадает.

Возгар улыбнулся – беззлобный поток старческой болтовни направился в привычное русло. Его самого домовик почему-то щадил, избрав объектом домогания непрошибаемого, как скала здоровяка Бергена. За Возгаром Зимич признавал лидерство и без дела дергать привычки не имел. Рослый, широкоплечий как двое мужчин, светловолосый Берген мог за целый день не проронить ни слова, но наемник во всей Вельрике не встречал воина сильней и надежнее молчаливого блондина. Разве что ярл Тур в пору молодости, но то были легенды давно минувших лет.

Зимич демонстративно закатал рукав рубахи, обнажая мощное, покрытое защитными рунами предплечье воина. Берген едва заметно улыбнулся в усы, но руки не убрал, позволяя старику продолжать представление.

– Вот скажи, чем тебе Рёна не угодила? – продолжал наседать Зимич громче, привлекая внимание вошедшей в зал хозяйки постоялого двора. – Так и вижу какие у вас дети пойдут – богатыри в отца, а в мать – красавицы. А дедушка Зимич себе уже и теплое местечко за печкой присмотрел. Буду дом ваш беречь, да за ребятней приглядывать.

От представленной идиллической картины светлого будущего по щеке старца скатилась слеза умиления.

– Что бы дети пошли одного желанья мало. Верный муж познается в поту дней, да в жаре ночей, – Рена выставила на стол исходящего ароматами и текучим жиром поросенка, – да и не ищу я пока его, старче, хватает других забот и утех.

Наклонившись так, чтобы грудь ее не миновала отстраненного взгляда Бергена, женщина добавила:

– Сами драконы мощь тебе свою отдали, не иначе. От кого руны защитные нанес – от злыдней с навиями, или от бойких молодух? – Рёна хихикнула, добавляя, – Сдается мне биться и любиться ты с равной силой горазд?

– Не жалуюсь, – нехотя ответил мужчина, а щеки его под светлой бородой стремительно порозовели.

– Ну-ну, – усмехнулась хозяйка, походя оглаживая широкое плечо мужчины и явно наслаждаясь смущением немногословного великана.

– Вижу другой голод тебя пока терзает. Трапезничай, после поговорим, – от игривой улыбки на румяных женских щечках заиграли ямочки. Подвигнув еду уже пунцовому Бергену, и наполнив до краев кубки Возгара и Зимича, хозяйка удалилась к другим гостям.

Звук кантеле* (струнный музыкальный инструмент похожий на гусли) вплелся в многоголосый шум харчевни.

– Драконьих крыльев мрак, затмивший солнце, принес беду, ввел Вельрику во грех… – вывел высокий голос первые строки известной саги о восхождении династии Крезов к власти. Возгар с интересом обернулся – песни он любил, а хороший скальд-рунопевец ценился на вес янтаря и злата. «Видать, неплохо в «Брюшке» идут дела, раз Рёна смогла певчего музыканта завести», – облокотившись о надежное плечо Бергена и устроившись поудобнее, лучник приготовился слушать.

В длинной льняной хламиде в пол, вышитой черными и алыми драконами, в центр зала вышло самое странное создание из всех, когда-либо виденных наемником. Удивительной была не столько сама внешность – хрупкая, тонкая, принадлежащая то ли хилому парню, то ли недокормленной девице – а ощущения, накрывающие при взгляде на скальда.

– Не от мира сего… – буркнул Зимич, и Возгар согласно кивнул, подмечая точность определения.

Длинные пальцы летали над струнами, едва касаясь. Бледные губы шевелились еле заметно, но чистый негромкий голос взвивался над гулом, привлекал внимание, связывал собравшихся нитью единой мелодии.

– … и Бабийдол, усыпанный костями, все рос и рос, пока не стал холмом, – лицо скальда скрывали длинные распущенные волосы, а цвет глаз было не разглядеть из-за опущенных век. Возгар почему-то готов был поклясться – они серые, точно воды Фьордов в ненастный день. Рунопевец качнулся, ударяя по струнам завершающим боем. Голос взвился, выводя:

– Вельрики слава – Крезы на века, – и глаза распахнулись, встречая пытливый взгляд наемника.

«Как знал – стальные, точно водная гладь перед штормом!» – мужчина подался вперед, гадая, кто же перед ним – юнец или девка. Тот же вопрос, видать, занимал и Дировых прихвостней. Потный громила, воняющий рыбой так, словно спал в сетях с салакой, покинул насиженное место, чтобы за пару шагов оказаться рядом с певцом.

– Ладно воешь, – усмехнулся, протягивая ручищу схватить скальда за подбородок. Рунопевец попятился, выставив кантеле щитом перед собой.

– Занятно нам с друзьями стало, и мы поспорили. Половина считает – баба ты. Мол, парни не так поют. А мы с главным сошлись, что и мужики чайкой кричать могут, если им по детству кой-чо важное оторвать. Рассуди-ка честных людей, – полукровка резко рванулся вперед, схватил рунопевца, и, прижав так, что кантеле жалобно затрещало, принялся под одобрительный свист и гомон соратников задирать подол рубахи со словами:

– Не боись, разок пощупаю, да пущу!

– Прочь! – хриплый бас Бергена, похожий на утробное медвежье рычанье пресек веселье выродков. Поднявшийся в полный рост, воин макушкой едва не задевал потолочную притолоку. Кулак размером с голову теленка сжался на рукояти короткого меча.

– Пусти скальда, – Возгар встал следом за другом, незаметно доставая из подклада легкие метательные ножи. Зимич благоразумно скользнул под стол – в прямой схватке от старика проку не было, а помехой оказаться мог запросто.

– А то, что? – ухмыльнулся рыбный, забавляясь видом безвольно обмякшего в его лапах рунопевца.

– А то отправишься в драконье пекло! – рядом возникла Рёна с тяжелой сковородой наизготовку.

Шайка Дира, раззадоренная вызовом, повскакивала с мест и принялась подбираться ближе, забирая в кольцо Бергена и остальных. Дир из-за стола не встал, с хищным прищуром наблюдая за соратниками.

Еще недавно веселая атмосфера сменилась на давящую, тревожную, требующую разрядки.

– Ты не расслышал? Отпусти сейчас же! Или драконы в детстве тебе уши обожгли и мозги поджарили? – Возгар оценивающе оглядывал противников, мысленно прикидывая в кого первого полетят ножи, а кто после узнает остроту сакса.

Берген молча шагнул вперед, наполовину вынимая меч. Полукровка, потеряв интерес, отшвырнул скальда и снял с пояса увесистый цеп* (инструмент для обмолота, состоящий как правило из двух палок и соединяющей их короткой цепи. Иногда применялся в качестве боевого оружия). Его собратья-выродки переглянулись, ожидая команды или намека.

Дир свистнул. Резкий, пробирающий до озноба звук поджог разгоряченную толпу, как искра сухой хворост. Но не успело пламя драки опалить зал харчевни, как двери распахнулись, и весь проем заняла широкоплечая фигура.

– Найдется ли, добрая хозяйка, этой ночью в доме твоем приют для усталых путников и краюха хлеба для пустых животов? – сильный волевой голос принадлежал немолодому мужчине в легком кожаном доспехе. За спиной его стояло с полдюжины крепких молодцев, облаченных в броню попроще с эмблемой воина, побеждающего дракона.

– Крезовы вэринги! – прокатился по залу единый вдох, и тотчас жаждущие потасовки полукровки тихой сапой вернулись за стол к главарю. Потерял интерес к скальду и пахнущий рыбой громила. Разведя руками, будто он к происходящему дела не имеет, выродок отступил, освобождая проход новым гостям.

Предводитель вэрингов подошел к хлопающей огромными глазищами Рёне и забрал из ее рук сковороду:

– Негоже девице такую тяжесть таскать: и самой убиться можно и кого пришибить ненароком. Ну что, найдется для нас ночлег и харчи?

– Найдется, – женщина взяла себя в руки, успокоено выдохнула и добавила с радушной улыбкой:

– Добро пожаловать в «Драконье брюшко», ярл Тур!

*

О персонаже – Дир

Первым на сцену выходит Дир – главарь банды полукровок – существ, рожденных от связи людей с навиями и злыднями.

Небольшое отступление – навии и злыдни – порождения потустороннего мира. Давным-давно до битвы Пепла и Злата драконы их сдерживали вдали от людей, но на момент событий книги поганцы осмелели. В некоторых отдаленных поселениях их потомки живут бок о бок с обычным людом. Но в столице Вельрики – Бабийхолме – полукровки редкость.

Своих родителей Дир не знает. Многие в шайке почитают его как двоедушного, т.е. обладающего душой человека и дракона. На деле же, душа у главаря одна и драконов среди его предков не значится. Пятьдесят лет назад одна деревенская дуреха заплутала в чаще. Сама ли она не смогла найти дорогу до родного стада, или кто ей в том помог, да только вместо проторенной тропы привели ее ноги к топкой трясине. Тот, кто жил в топи на жизнь девки не позарился, зато оценил длинные ноги, да крепкий зад. Тешился он с ней с новолуния до тонкого стареющего серпа, а затем отпустил. Опозоренная понесла, а спустя девять месяцев принесла нежеланное дитя все в ту же чащу и оставила на верную смерть. Но, видать, другое было на роду Дировом написано – то ли шиши за своего его приняли, то ли Леший родню признал, только малец выжил. Постепенно обрел товарищей средь таких же как он – отвергнутых людьми, живущих на границе миров.

Большие хотейки малютки Креза

– Веселые песни знаешь? Моим парням не помешает взбодриться, а то скисли, что брага в захудалом трактире, – Тур приглашающе похлопал по скамье рядом, усаживая рунопевца. Скальд охотно подсел к вэрингам, чувствуя, что обязан им спасением чести, а, может, и жизни.

– Как на голом Твердыше, сидит вэринг в нагише, – отстраненное лицо певца озарилось детским озорством. Люди ярла заулыбались, поддерживая хлопками и постукиваниями похабную побасенку о молодом воине, возжелавшем горячую дракониху, которая заманила его на остров посреди Фьорда и бросила там без оружия и одежды.

Раззадоренный музыкой и хмельной медовухой самый младший из вэрингов, еще безусый юнец, обнял рунопевца за плечи и зашептал так, что услышали все в зале:

– Слышь, а ты кто – девка или паря?

Скальд заметно напрягся, сгорбился, пряча бледное лицо за прядями длинных волос. Ярл грозно глянул на охмелевшего юнца:

– Отцепись, Мошка* (это имя, если что)! – а когда молодой вэринг удрученно отсел, Тур заговорщицки подмигнул ему:

– Разведку в лоб не ведут. Учись, как надо!

– Поведай певец нам свое имя. До того звонки струны под твоими пальцами и легки слова, слетающие с губ, что вся Вельрика должна знать о таком таланте.

Серые глаза с признательностью взглянули сквозь завесу волос, однако называться рунопевец не торопился. Задумчиво коснулся струн, заставляя кантеле мелодично всхлипнуть, а затем, когда эхо мелодии растворилось в потолочной темноте, бледные губы дрогнули:

– Скёль. Я – Скёль.

– Нда, понятней не стало, – Тур задумчиво почесал подбородок и смерил суровым взглядом Мошку, с трудом сдерживающего смех.

– Что ж, Скёль, сыграй нам плясовую, да такую, чтоб драконьи кости под Бабийхолмом задрожали!

Упрашивать музыканта не потребовалось. Полы харчевни вздрогнули, когда, не усидев за столами, повскакивали с мест и вэринги, и полукровки. Сдержанный Берген кивал в такт, а подпирающий стену у очага Возгар отбивал ритм ногой. Зимич же, даром что явился на свет, когда о битве Пепла и Злата помнили не понаслышке, выпрыгнул в центр зала и принялся лихо отплясывать вприсядку, вызвав всеобщее одобрительное улюлюканье.

– А ты, ярл, что не танцуешь? – под шум веселья Рёна подошла незаметно, наполнила кубок и замерла рядом, разглядывая легендарного воина. Меж бровей Тура залегла глубокая морщина, да и выцветшие от времени, когда-то пронзительно синие глаза глядели с напряженной задумчивостью. Она помнила этот взгляд – ярче полуденного неба в летний зной, эту сдержанную улыбку – награждающую пуще злата. Помнила, будто видела вчера, а не с полторы дюжины лет назад.

– Может, харчевня моя для тебя слишком проста и стряпня безвкусна? Иль компания вокруг не подобает такому славному мужу?

Он ответил не сразу. Молча, глядя в пустоту, осушил кубок до дна, а когда женщина уже собралась отойти, схватил за руку:

– Оставь кувшин, чтоб дважды не ходить.

– То мне совсем не сложно. Не каждый день легендарный Крезов воевода «Драконье брюшко» визитом балует. За радость хозяйке для такого гостя похлопотать.

– Забудь, что видела нас. Раньше первых петухов уйдем, – Тур сильнее сжал девичью ладонь. Рёна даже не поморщилась, хотя пальцы хрустнули под хваткой бывалого вояки. В ответ, накрыв мощную ручищу своей, женщина наклонилась и так, чтобы услышал только ярл, сказала:

– Их забыть, что поутру умыться. А тебя, соколик, вовек забыть не смогу.

Круглое лицо, венчанное толстой, забранной вкруг головы косой, замерло близко. Тур чувствовал ее запах – медовой ковриги и свежего хлеба, скошенной травы и растопленного очага. Мягкие пухлые губы манили; приоткрытые, обнажали они ровный жемчуг зубов. В разрезе расшитой рубахи дышала, притягивая взгляд, полная грудь. Вэринг сглотнул:

– Принеси-ка еще питья и кушаний, да распорядись, чтоб о парнях моих позаботились. Нелегкая их доля – по чести жить.

Проницательная Рёна отметила эту странную фразу. Раздавая приказы чернавкам и дворовым, хозяйка постоялого двора приговаривала: «Ваша доля – рядовые, а о ярле я сама позабочусь».

Не успел скальд в кровь стереть пальцы, а танцоры отбить пятки, как голова Тура, тяжелая во хмелю, упала на могучие руки, скрещенные на столе. Рёна засуетилась, выбрала вэрингов посильнее и посноровистее и снарядила их отвести осоловелого ярла в свою опочивальню. Уложив предводителя на кровать, парни понимающе переглянулись, но под грозным взглядом хозяйки от шуток благоразумно воздержались.

– Сапоги стяните, – скомандовала Рёна, пробуя расстегнуть пряжки доспеха. Оцарапавшись о заклепку и чуть не сломав ноготь, плюнула и смерила ухмыляющихся помощников раздраженным взглядом:

– И упряжь эту с него отстегните. Утомился жеребец с дороги.

– И без седла на нем скакать удобнее будет, – не удержался один из вэрингов, за что тут же получил скрученным полотенцем пониже пояса.

– Брысь, злыдни говорливые! – Рёна вытолкала скалящихся от смеха мужчин, затем вернулась в комнату, поставила у изголовья большой кувшин с травяным взваром от жажды и хмельных болей, заботливо накрыла лоскутным покрывалом и, замерев на миг в раздумьях, склонилась, оставляя на губах ярла легкий поцелуй. Не было в ее памяти ни этого тонкого шрама, почти скрытого бородой, ни серебра седины, запутавшейся в кудрях. И все же от близости негаданной сердце ее билось глупой птицей в клетке. Мужчина лишь сонно заворочался в ответ, а женщина, стараясь не шуметь, вышла в коридор, тихо прикрыв за собой дверь. Прислонившись к стене, Рёна закрыла глаза, пытаясь обуздать хотейки, внезапно одолевшие ее падкое до любовных страстей тело.

В сравнении с могучим Туром Берген казался неопытным мальчишкой, точно молодой дурной медведь первогодок рядом с самим хозяином леса. Но не только в стати было дело. На полотне закрытых век проступали картины давно минувшего – скрипучие колеса телеги рыбацкого обоза, лиловые сумерки затяжной зимы, не желающей уступать поре цветения, вязкая грязь распутицы на Великом тропе и леденящий душу свист выпущенного из пращи камня за миг до размозженной головы возницы; а затем каша из грязи и крови, криков и стонов, боли и насилия. Раньше их было много – шаек, подобных Дировой, промышляющих легкой добычей выродков. Чудом она и с десяток других тогда остались живы. И у этого чуда было имя – Тур.

Рёна поджала губы – не время вспоминать чумазую девчонку, оставившую отчий дом ради лучшего и чуть было не потерявшую все. Давно затянулись и отболели старые раны, а на могилах шумят молодые деревца.

Оправив фартук и расправив плечи, хозяйка «Драконьего брюшка» вернулась к делам. Еще не все постояльцы разошлись по комнатам, не все указы розданы дворовым и кухонным, да и от Дировой погани добра Рёна не ждала. В подтверждении ее опасений под лестницей, ведущей на верхнюю галерею, послышалась возня, и надтреснутый, скрипучий точно мертвое дерево в ветреном лесу, голос проскрежетал:

– Не по зубам работенка, Возгар. Держись подальше, лучник, иначе твою заговоренную шкуру не спасет ни дряхлый ниссе *(домовой у скандинавов), ни немой дуболом.

*

Возгар поморщился. Даром что на Дирову рожу смотреть особой приятности не было, так еще вблизи злыдень-выродок смердел болотной гнилью и брагой. Он подкараулил у нужника, впился в плечо сучкастой лапой и затребовал разговор.

– С чего советом одарить решил? – скрестив на груди руки, воин меж делом нащупал припасенную за обшлагом запасную тетиву, сплетенную из гривы верного Усиня, и мысленно прикинул, как она удавкой обвивает полукровку за горло.

Дир отступил, будто прочел мысли в устремленных на него, черных, как безлунная ночь глазах противника.

– Мягкотел человече с ящуром тягаться, – кривые ветви пальцев взметнулись в подобии примирительного жеста. – Забыли вы, как лучинами в их огне горели. Короток век людской, а память и того короче. Под ногами нашими холм из костей тебе подобных, решивших себя выше драконьего полета вознести.

– Говори, да не заговаривайся! Прадеды мои Бабийхолм сложили из побежденных ими крылатых душегубов. И таких как ты приветили ровней себе. Где были твои предки, когда мои бились средь пепла и пламени, живота не жалея, себя не помня? – Возгар угрожающе подался к Диру, прожигая противника взглядом. – Ну-ка, вспомнишь? А нет, так я скажу – по укромным щелям, да потаенным местам прятались, за порог ночи носа не казали. Все и могли, что кур тягать, да в чащу глупцов заманивать. А сейчас осмелели. С чего ты ветки-то расщеперил, да жизни меня поучать вздумал?! Неужто тоже на Крезов заказ дупло разявить решил?

Дир презрительно скривился, пожевал сухими губами, будто сплевывать собрался и с нескрываемой ненавистью проскрипел:

– Не ровня ты мне, лучник Возгар, и люди твои в подметки моим не годятся. По-хорошему хотел обойтись, но видно не судьба. Лишь одному из нас достанется слава убийцы дракона и золото Крезово, а за голову другого я бы и трухлявого пня не дал.

Наемник развернулся, направляясь к конюшням. Коротать ночь под одной крышей с людьми полукровки не любили. Поговаривали, что с последними солнечными лучами засыпает в них душа человеческая и проступает темная суть.

– Моей добычей ящур поганый станет, – бросил Возгар в спину соперника, но тут же пожалел о слетевших с языка словах – больно по-детски прозвучала бравада.

– Ну-ну, – не оборачиваясь, рассмеялся Дир, – хвалился парень бревном в штанах, пока девки всей Вельрики над сучком его потешались.

Раздосадованный лучник стукнул кулаком по перилам. Хотелось догнать и выбить спесь из проклятого наглеца, но он и так поддался на провокацию, невольно подтвердив взятый заказ. Наивно было полагать, что великий Крез удовольствуется одним охотником на драконов. Не зря хихикал Зимич, когда восторженный наемник, покинув хоромы правителя, делился удачей, потрясая кошелем со щедрым задатком.

– Пойди туда, не знаю куда, добудь ту, кто лишь в сказках живет, да с пьяну чудится. Драконов живых уж три жизни людских как никто не видел, а ты убить ее взялся и приплод нерожденный ко двору принести. Чего сразу не договорился подношенье молодильными яблоками сдобрить, да краеугольный горюч-камень из самой Авадали достать? Всяко проще, чем за Крезовыми хотейками гоняться, – подтрунивал домовик, и даже молчаливый Берген согласно поддакивал его тираде.

Сколько себя помнил, Возгар мечтал стать убийцей драконов, тем, кто встанет в ряд с богатырями прошлого, о ком сложат саги, и чье имя рунопевцы понесут из уст в уста. Но последний дракон пал, увенчав собой Бабийхолм больше ста лет назад. Все, что от него осталось – черный коготь, нанизанный на шнурок меж янтарных бусин, напоминание о славном предке, сразившем крылатого ящура меткой стрелой.

Ни мгновенья не раздумывал наемник, когда на хвосте тайной вороновой почты, которой пользовались благородные заказчики в делах особо секретных и важных, прилетело приглашение лучнику Возгару, потомку легендарного Светозара, вместе с дружиной прибыть ко двору Креза по особому тайному поручению.

Хоромы правителя Вельрики располагались на самой верхушке холма, венчающего собой многоликий и суетливый Бабийхолм. До битвы Пепла и Злата здесь была долина, а в ней бедный поселок – пастуший стад, будто в шутку названный Златым. Больше дюжины лун бились люди под командованием первого из Крезов с огненными ящурами-душегубами, и один за другим пали драконы, заполнив дол крылатыми мертвыми тушами. Погребли под собой они и Златой стад и тысячи павших воинов. Вдовьими слезами пропиталась земля долины и гора из останков людей и ящеров, отдавших в той битве свои жизни. Так вырос Бабийхолм – великий город великой Вельрики, основанный Крезом Первым во славу выживших и в память павших. Злые языки поговаривали, мол новый правитель хочет себе силу драконью заиметь, оттого на их костях терема строит, да Крезовы вэринги быстро пресекли те разговоры.

Сценами легендарной битвы и славными деяниями правителей Крезов были расписаны стены галереи, по которой Возгар с товарищами шли на тайную встречу. «Каков он, правитель Вельрики?» – задавался вопросом каждый из них.

Первым разочарованно выдохнул Зимич, когда стража на входе в зал отсекла его и Бергена:

– Только Возгару, потомку богатыря Светозара, позволено дальше. Прочие в людской подождут.

Берген равнодушно опустился на покрытую алым полотном лавку, а старик в показной суетливости принялся сновать от стены к стене, то покачиваясь и хватаясь за резные наличники окон, то горбясь от спинной боли и припадая к полу. Сердобольная чернавка, провожавшая их со двора, поспешила помочь Зимичу устроиться поудобнее, а Возгар только усмехнулся в усы. Хитрости полукровки, рожденного бабой от домовика, были ему давно известны. Старый пройдоха исподволь прислушивался, у Крезовых хором секреты выспрашивал, да своих родичей подзывал. Те, конечно, могли милостью не снизойти, но за попытку дракон пятки не поджарит.

Возгар предвкушал встречу с правителем. Представлял его могучим воином, как на знаменах и эмблемах вэрингов – в златых доспехах с копьем, пронзающим чешуйчатое тело. Но вместо Великого Креза, в не то, чтобы большом и не особо парадном зале его встретил нервный худой человек, с глазами, утомленными виденным, и голосом, уставшим от болтовни. Мужчина опирался о подлокотник гигантского трона с удивительно миниатюрным, словно на ребенка рассчитанным, сидением. Перед ним стояла изящная резная скамеечка, вроде той, на которой старухи любят греть ноги, расположившись с рукоделием у очага.

«Креслице-то рассчитано на недоросля, или коротконогого узкозада, который без подножки забраться не сможет», – подумал Возгар, склоняясь в поклоне перед Крезовым посланником.

Едва удостоив вошедшего взглядом, дворцовый скороговоркой речитатива прочел обязательные слова приветственной грамоты, восхвалявшей деяния Крезов от Первого до Шестого, обозначил кару за неподчинение и обман, посулил в награду земельный надел в любой части Вельрики и дюжину златников тому, кто принесет ко Двору голову поганого ящура. Мол, над дальними Фьордами видел люд дракониху, что горит огнем ярче солнца, а в чреве своем носит погибель человеческую.

От Возгара только и требовалось, что кивнуть, да макнув палец в бузинный сок начертать свое имя в знак согласия и получить на расходы три серебряных крезика. А после дворцовый удалился, оставив наемника осмысливать полученный заказ.

Уже на крыльце хором, устав отмахиваться от потока расспросов Зимича, Возгар привычно погладил теплый на ощупь амулет:

– Собирайте котомки – я знаю куда идти.

Для Бергена уверенности лидера вполне хватило. Широким шагом, минуя за раз по две ступени, воин спустился с крыльца Крезовых палат. Лучник последовал было за другом, но оглянулся на старика, замешкавшегося у дверей.

– Дурное задумали, – домовик жевал сухими губами, оглядываясь вокруг. Щурился от полуденного солнца, зацепившегося за резной конек терема, улыбался чумазой детворе, с боязливым любопытством высунувшей нос с кухни, но дольше прочего смотрел на простор Бабийхолма, раскинувшегося за порогом господских хором. Не отводил слезящийся взгляд, словно любовался напоследок да никак не мог наглядеться впрок.

– Забыли люди, но я помню присказку – нет в смерти драконьей ни злата, ни славы, лишь угли, пепел да горькая тьма. Куда ты тянешь нас, друже?

Возгар одобряюще улыбнулся старику:

– На Твердыш Пращура к Драконоборцам. Кто лучше них знает, где искать последнего ящура?

Зимич покорно кивнул, принимая судьбу, и друзья покинули Крезов двор, не заметив, как из тьмы навеса ловкой тенью выпрыгнула большая черная кошка и поспешила следом.

*

Пришедшая ночь уняла болтовню в «Драконьем брюшке», развела по углам и комнатам спорщиков и балагуров, тихонь и дебоширов. Закрылись ворота за последним из Дировых прихвостней, выдохнули стряпухи, а чернавки, закатав рукава и заткнув повыше подолы, принялись намывать чаны и полы, готовясь к новому дню.

Рёна распустила косу, позволив волосам цвета гречишного меда вольно струиться до самых колен. Свежей водой из умывальника смочила лицо и омыла шею, наслаждаясь прохладной чистотой капель, скользнувших за ворот рубахи на грудь. А после замерла у изножья постели, где мерно храпел богатырь Тур, много лет назад спасший ей жизнь, но забравший частицу большого девичьего сердца. Скольких она привечала в своей светлице: молодых и нежных птенцов, едва расправивших крылья, и бывалых орлов, чей полет высок, а взгляд горд? Того не припомнить телу, жадному до ласк, да тягучего нижнего жара. Отчего ж тогда робеют пальцы на завязках рубахи? Почему заходится сердце в груди, а щеки жжет румянец стыда? Ей ли, хозяйке «Драконьего брюшка», ловкой да умелой, что в делах, что в любви, робеть перед вэрингом?! Но глубоко в душе, под слоями защитных одежек долгих лет Рёна знала причину. Легендарный ярл, величайший муж всей Вельрики был единственным, кому готова она была доверить заветное женское сокровище – верность.

Закусив губу и тихо вздохнув, откинула она лоскутное покрывало и скользнула под бок к спящему. Обвила руками, пристроила голову на широкой груди и прикрыла глаза, слушая как бьется сильное сердце ярла. Тур заворочался, задышал прерывисто, пробуждаясь, смерил совёлым взглядом. Рёна напряглась, приподнимаясь, готовая и отпрянуть, и прильнуть.

– ДОбро, – хмыкнул воин, прижимая теплое податливое тело, вдыхая медовый аромат и целуя ласково, неторопливо, смакуя вкус и нежность алых губ.

*

Проходя мимо покоев хозяйки, Возгар присвистнул – громкие стоны слышались даже сквозь дубовую дверь. Это ж надо так страстно любиться, что и невольных свидетелей в жар бросает! Дурак Берген, что такую девку упустил. Мог бы сейчас не сны привечать под докучную болтовню Зимича, а удалью молодецкой бабу радовать. Непрошено вспомнилась рыжая хапунья из конюшни – ладная, гибкая, шальная – огонь! Наемник приуныл – на Великом Тропе вдоволь было и харчевен, и доступных девок, но таких красавиц, как в стольном Бабийхолме и с драконьим огнем ночью не сыскать. А та, что назвалась Ярой, так вовсе ни на одну из виданных им баб не походила. Разве что… Далекое воспоминание кольнуло, но тут же затихло, погребенное под ворохом прожитых лет.

Невесело размышляя об одинокой ночи в просторных покоях, Возгар отпер дверь, удовлетворенно кивнул полной лохани, стоящей у камина, где тлели догорающие угли. Разделся быстро, по старой привычке сложив все аккуратно и близко, под рукой, чтобы в случае опасности не скакать нагишом, стращая врагов не оружием, но натурой. Оставил только оберег на шее. Его воин не снимал с тех пор, как отдавая праотцам душу, вырастившая его бабка, вложила драконий коготь мальчугану в ладонь со словами: «Гори-гори ясно, мой Возгарушка. Да будут души твои сильны, а дела честны».

Свет догорающего камина едва освещал большую комнату. Оттого не сразу заметил наемник, что на широкой постели под балдахином кто-то есть. Лишь когда нагой уже шагнул в теплую воду и расслабленно повел ноющим после недавней стычки плечом, почуял – едва заметно дрогнул воздух, потревоженный скрытным движеньем, чуждый запах примешался к аромату трав, что добавила Рёна в лохань. Не успел наемник протянуть руку к лежащему тут же на табурете саксу, как из сумрака и теней соткалась фигура и шагнула к нему. Едва прикрытая лоскутами, что и платьем язык не поворачивался назвать, с черными, сливающимися с ночной тьмой волосами, и глазами, подведенными сурьмой, стояла перед ним незнакомка.

Возгар подобрался, взывая к чутью – уж не порожденная ли самой ночью навия осмелилась пробраться в дом? Мужчина живьем поганых бестий еще не видел, лишь однажды наткнувшись на разоренный вертеп. Но смерть возвращала детям тьмы истинный облик. При жизни же, поговаривали, что навии принимали лик прекрасных дев, но с одним изъяном – какая могла с бычьим хвостом быть, а другая с копытами иль когтями птичьими вместо ногтей. Красота навий была одной из причин, отчего год от года в подгорных стадах и далеких дворах лесорубов находили подкидышей – полукровок, чьи отцы не смогли устоять.

Стоящая напротив, определенно, была хороша, но ни копыт, ни когтей, равно как рогов и хвоста не имела.

– Кто такая? – Возгар нащупал рукоять в форме драконьей головы.

– Подарок, – девушка повела плечами, игриво откидывая длинные волосы, позволяя оценить изгибы и формы.

«Хорош подарок!» – мысленно оценил мужчина, но сакса из ладони не выпустил.

– Чего надо? – спросил для порядку, раздумывая, чьей щедрости обязан таким подношением. Зимич в дела любовные не лез, следя за другими потребностями соратников. Берген, даром что у девок успехом пользовался, был скуповат даже на личные хотейки, а средь Рёниных чернавок такой красоты замечено не было. Оставался таинственный даритель, а тайны Возгар сильно недолюбливал.

Девка меж тем подошла к лохани вплотную – отблески камина вязли в мареве волос, но выхватывали из сгущающегося мрака бледную кожу.

– Сам не догадываешься? – занесла ногу с перламутровыми, как бусы у южных купцов, ногтями на латунный край лохани, с одобрительным прищуром наблюдая за мужским взглядом, скользнувшим по бедру выше, туда, где под тонкими лоскутами скрывалось жаркое нутро.

Когда б она не явилась непрошенной, а была им добыта, куплена или иначе выбрана для утех, Возгар не раздумывая уже утянул бы бесстыжую, да насадил на заострившееся от ее форм драконье копье. Вот только незваные подарки обязательствами опасны, а в должниках ходить наемник не любил.

– Неужто не люба? – девица погрузила ногу в теплую воду и коснулась кончиками пальцев мужского живота.

– Чую, что люба, – усмехнулась, спускаясь ниже, задевая его восставшее естество. – Так чего ж ты ждешь, богатырь?! – склонилась, позволяя соскользнуть тонкой ткани, высвобождая острую грудь с темными маковками сосков.

Возгар сглотнул, чуя, что решительность его уплывает, следом за здравым смыслом, тонет в омуте подведенных сурьмой глаз, а все желания пульсируют под толщей воды, прижатые изящной ступней с жемчужными ногтями.

Незнакомка уже нависала, опаляя дыханием его бурно вздымающуюся грудь, вела тонким пальцем по плечу, очерчивая старые шрамы.

– Постой! – лучник схватил ладонь, подобравшуюся к шее, и прижал, впечатывая ее в янтарные бусины оберега.

Девка зашипела, пытаясь освободиться, но мужчина держал крепко, собрав для вопроса остатки воли:

– Кто ты?

– Эспиль! – выкрик сопровождался грохотом и клубами дыма из почти догоревшего камина. Черная от сажи, из дымохода прямо на раскаленные угли выпрыгнула рыжеволосая хапунья.

– Яра? – от удивления Возгар ослабил хватку, чем черноокая незнакомка тут же воспользовалась. Вырвав ладонь, прижала ее к губам, точно унимая боль, отпрыгнула от мужчины и зашипела на рыжую рассерженной кошкой.

Яра шагнула из камина, нимало не заботясь о горячих углях и дымящейся одежде. Усмехнулась, на вставшего в полный рост нагого Возгара с саксом наперевес.

– Уймись, богатырь, не по твой меч мое явление, – из рукава воровки выпросталась тонкая черная цепь, не больше стебля тимофеевки в толщину.

Названная Эспиль попятилась, отступая в темноту.

– Стой, – выкрикнули одновременно Возгар и Яра. Наемник схватил с табурета кожаный ремень и стегнул им рыжеволосую. Та вздрогнула, рассерженно оборачиваясь на мужчину, на миг упуская из внимания темноглазую незнакомку. Замешательства хватило, чтобы чернявая распахнула окно и выпрыгнула в ночную тьму, оставив на древесине ставней глубокие царапины от когтей.

– Драконья задница, Возгар! Какого лешего ты творишь?! – уперев кулаки в бока, рыжая прожгла наемника полным ненависти взглядом.

*

О персонаже – Зимич

Зимич – самый (ну почти самый) старый персонаж этой истории. Родился спустя пару дюжин лет от битвы Пепла и Злата. Которая, кстати, была не просто битвой – а полноценной войной, длившейся больше годы, но вошла в хроники Вельрики под таким названием.

То, что отец ребенка из злыдней, мать Зимича от всех скрывала. Благо явных способностей сын не проявлял, лишь был хозяйственнее и домовитее сверстников, и вдали от жилья тосковал нещадно. Внешне рос обычным парнем – шустрым, веселым и говорливым. Только со статью не задалось -родительнице своей едва до плеча макушкой достал, а многим деревенским парням в пуп не сгибаясь дыхнуть мог.

В троице Возгар-Берген-Зимич герой отвечает за хозяйство и провиант – разбить лагерь, сварганить кашу из топора, задушевный разговор у костерка завести – по его части.

Янтарные искры в черном песке

Наемник двигался молниеносно. Шаг – и цепь в руках рыжей натянулась, притягивая к Возгару. Другой – и сыромятный ремень обнял узкие запястья. Еще один – и воровка возмущенно фыркнула, пойманная в углу меж дверью и очагом.

– Зачастил у стены прижимать! – Яра попыталась ударить как прошлый раз – коленом во все еще восставшую гордость Возгара, но тот был готов – придавил всем весом, лишая не только движения, но и дыхания.

– Ну-ну, – хриплый смешок исказил алые губы, – мог бы просто попросить, раз такая хотейка обуяла.

Девушка провокационно подалась навстречу, потерлась о мужчину крутым бедром. Возгар глухо рыкнул, гася непрошеный стон. Рыжая, признаться, нравилась ему поболе чернявой. Было в той что-то отталкивающее, неживое, словно сама могильная тьма глядела из подведенных сурьмой глаз. А в этих же, устремленных на него янтарно-карих, плясали опасные огни, полные такого жара жизни, что в чреслах разгорался нешуточный пожар. Голый, пригвоздивший девку к стене своим кожаным мечом, Возгар мучался неутоленной жаждой женского тела и вопросами без ответов. Рассудив, что на сей раз Яре не вырваться, решил начать с беседы:

– Чего тебе от меня надо?! – выдохнул в растрепанные медные космы, невольно вбирая их запах – сосновой смолы, дыма и едва уловимого просоленного воздуха дальних Фьордов. Так в давно забытом прошлом пах его отец, рыбак, ушедший к предкам, когда воды вздыбились гневом Первого Ящура.

– Думаешь, твой стручок полущить пришла? – Яра оскалилась, обнажая ровные зубы. – Много чести ради мужика в камин сигать.

Возгар прищурился:

– Любишь погорячее? Так-то можно устроить, – схватил за ворот куртки, оттягивая, обнажая белую кожу шеи, опаляя дыханием выступающие в вырезе ключицы. Хороша, чертовка!

– Заговоренная? – не сдержал удивления, убеждаясь, что одежда на девке не пострадала, ни от жара дымохода, ни от тлеющей углей.

– Драконья кожа, – буркнула воровка, извиваясь под натиском – возбужденное обнаженное тело воина будто жило своей жизнью. Ладони уже мяли и тискали ее округлости, а твердая плоть норовила продырявить портки. Заелозила, пытаясь выскользнуть, разжала напряженные ладони, но ремни на запястьях не ослабли, наоборот, затянулись сильнее:

– Узами судьбы меня стреножить решил? Не боишься, что вовек с тобой теперь не расстанусь?

Особой бечевой, прозванной узами судьбы, оплетали руки молодым, чтобы шли вместе по жизни, все тяготы и радости на двоих деля. Плели такие веревки три Доли – слепая, одноглазая и зрячая, но видящая не мир вокруг, а знаки грядущего. Путы судьбы продавали на вес злата, и все равно желающих на них было на несколько зим вперед. В такие силки добыча сама шла, а ремни, подшитые волшебной бечевой, не рвались и держали любой груз – будь то тяжелый меч или строптивая пленница.

Возгар довольно улыбнулся – рыжая была в его власти, а не сдавалась. Алый рот дерзил, вынуждал не к разговорам, а к действиям. Дыхание наемника участилось, и без того темные глаза почернели бездной расширенных зрачков.

– Ты бы усмирил свое копье, богатырь. Не ровен час, дыру во мне проткнешь, – показалось, иль в нахальной наглости непрошеной гостьи проклюнулись робость и страх?

– Не похожа ты на невинную деву, чтоб дыры бояться. Да и в покои мои среди ночи сама пришла, иль струхнула уже и на попятную идешь?

– Когда захочу – не остановишь ты меня, Возгар, и другой никто удержать не сможет. – Яра опалила его янтарным взглядом и добавила смело:

– Спрашивай, покуда можешь, а то вот-вот за тебя коротыш про меж ног решать начнет.

– Зачем пришла?! – Возгар насупился, решив, что месть за «коротыша» наступит скоро и будет мучительно сладкой. Рыжая промолчала, вызывающе выгнув бровь.

– Ну! – мужчина прижал девку еще сильнее, чуя, что та права – на разговоры совсем не тянуло. Не желая больше ждать, выдал первое, пришедшее на ум:

– Неужто и тебя Крез за драконом гоняться послал?

Яра рассмеялась. Белые перлы зубов сверкнули в полумраке:

– Не знала я, что легендарный Возгар на бабьи сказки падок, а на ум короток! И что ж Великому Крезу от ящеров надобно – еще один холм из костей сложить? Иль хоромы их шкурой обить – защитить от пожарища?

– Только голову и приплод, – еле слышно ответил лучник, стремясь к завязкам штанов на девичьем поясе. Яра уперлась в него стянутыми руками, отталкивая, злобно сощурилась, подаваясь вперед, и едко выплюнула:

– Так ты из тех, кто за крезики и дитя невинное из живота матери вырезать готов?!

Возгар вспыхнул:

– Все зло в мире ящуров порождение! Их огонь сжигал стада и долы, их когти терзали люд, их клыки моих предков пронзали, а чресла лучших дев портили. Светозар, прадед мой, пал, сразив копьем последнего – Горыча – самого злобного и великого из всех. Кровь предков требует долг отдать, добить погань проклятую!

Разгоряченный праведным гневом воин чуть ослабил хватку. Воровка воспользовалась мигом слабины, скользнула длинными пальцами за подклад рукава, блеснуло тонкое лезвие. Ремень из сыромятной кожи, подшитый неразрывной бечевой, разрезанный упал, одной половиной зацепившись за стоячий елдак Возгара. Опешив, мужчина позволил девице выскользнуть верткой рыбкой из рук растяпы-рыбака.

– Как?!

Никогда прежде не слыхал наемник, чтобы кто-то нерушимые путы порезать или разорваться умудрялся. А Яра, уже одной ногой стоящая на пороге, лишь усмехнулась:

– Была у тебя одна судьба, лучник Возгар, длинная да надежная, а теперь две стало, покороче. Какую выбрать – не ошибись.

– Зачем приходила и откуда имя мое знаешь? – бросил вслед, рассудив, что нагишом за девкой по двору бегать дело негодное.

– До Эспиль у меня дело, что ты в полюбовницы выбрал. А про имя сам бы знал, коли б не забыл, – рыжая обернулась из темноты, напоследок осыпав его янтарными искрами лукавого взгляда, да была такова.

– Ошиблась, хапунья. Выбор мой при новой встрече узнаешь, – Возгар раздосадовано стукнул кулаком по дверному косяку.

– Не гневи домовых. В молодецких промахах их вины нет, да и я не хотел мешать тебе с девками миловаться, – невесть откуда за порогом возник Зимич.

– Давно ты в соглядатаи-то повадился? – гнев наемника сместился на товарища, но старик, нимало не заботясь приличиями, шагнул в комнату.

– Дурное почуял я, Возгарушка. Ночь больно темна – навье время.

*

Зимич подкинул в камин дров, подтащил поближе топчан и взгромоздился на него, укутываясь в шерстяное одеяло. Возгару ничего не оставалось, как натянуть рубаху да устроиться подле. Наполовину домовик – наполовину человек, старик обитал на границе миров, унаследовав больше людского от матери, чем потустороннего от отца. Но все же чутье, доставшееся от домовика, никогда не подводило – мыши на хвостах несли ему сплетни, старые балки нашептывали подсмотренное, половицы поскрипывали о тайниках, сверчки за печью напевали секреты и подслушанные разговоры. Лучше прочих Зимич по крупицам собирал пересуды и факты, что вкупе с хозяйственностью и способностью даже на пустошах в походе создать домашний уют, делало его незаменимым членом их маленького братства. Возгар привык прислушиваться к старику, как привык доверять Бергену прикрывать спину в бою, а коню-Усиню самому выбирать верный путь.

Вот только сложно было порой вычленить главное из бесконечной болтовни Зимича. Вот и сейчас домовик растекался речью, восторгаясь молочным поросем с ужина, да похваляя «Драконье брюшко» за чистоту и порядок.

Возгар слушал вполуха, задумчиво крутя в руках обрывки ремня, еще недавно неразрывного, укрепленного бечевой судьбы.

– Зимич, ты встречал подобное – чтоб самой Доли путы кто разорвать мог?

Старик глянул на товарища так, словно впервые увидел. Протянул морщинистую ладонь, взял половинки пояса и с интересом изучил. Поднес к лицу, принюхался и даже лизнул, тут же скривившись.

– Не слыхал, – ответил нехотя, словно не желая признаваться в невежестве. – Бытовало, правда, поверье одно во времена моей молодости, да то так давно было, что может и привиделось вовсе.

– Не томи, – Возгар плеснул в два кубка медовухи и протянул один Зимичу. Тот благодарно отхлебнул и, глядя на занимающееся на поленьях пламя, продолжил:

– Нерушима Доля и пряма судьба у людских дорог. Не изменить начертанного, будь ты сам Крез. Оттого узы эти в обряде свадебном прижились, как связующие до скончания века. Ни человеку, ни злыдню, ни выродку какому, вроде меня, их не разорвать. Но поговаривали, что в давние времена девок, что ящурам в дань обещаны к столбам честным* (честной столб – здесь столб, к которому привязывали девушек, приносимых в жертву драконам. Честной от слова «честь» – девушки были невинны «честны» и их жертва «честна» – непорочна») такой бечевой крепили. И та из них, что узы разорвать могла, становилась не добычей драконьей, а женой, ему равной.

– Брехня! Чтобы баба сама по доброй воле с чешуйчатой падалью легла! – вслух возмутился Возгар, а исподволь подумал: «У такой, как Яра и дракон из блюдца молоко лакать начнет, что ласковый котейка».

– Горяча девка, – со знанием дела поддакнул Зимич, точно мысли товарища прочел.

– Ты о ком? – показывать слабину Возгару не хотелось даже перед стариком.

– Да о той, по ком у тебя уд стоит, хоть котелок на него вешай, – хмыкнул домовик, многозначительно косясь на рубаху воина, бугрящуюся пониже пояса. – Даром что я подслеповат стал, а все одно разглядел – хороша Яра, вживую даже лучше, чем в пересудах.

– А ты, нешто, с ней знаком? – отпустившее было раздражение, с новой силой разгорелось в груди, точно злой дракон на сердце дыхнул. В свистопляске вечера все цеплялось одно за другое: и Дировы толки, и явление вэрингов с ярлом, и чернявая, ныряющая в лохань, и рыжая хапунья, дважды ловко сбежавшая от него. Не у дел оставался лишь сам Возгар, никак не берущий в толк, что же твориться вокруг и отчего он по центру всего стоит точно столб ярмарочной карусели.

– Наемница она, как мы с тобой. Одна из лучших. На погань охотится – злыдней и навий истребляет, тех, что люду жизни не дают. Неужто не слыхал?

Пришлось отрицательно покачать головой.

– Молодежь! – Зимич осуждающе поморщился и залпом осушил кубок. – Дальше собственного носа мира не видите, а о чужих победах и вовсе знать боитесь, словно свои оттого потускнеют. А за девкой доблесть признать, то вообще не по-мужски считается.

– Наемница… – Возгар потер бороду и довольно усмехнулся – на рваном полотне проступила канва событий.

– Стало быть, все мы тут неслучайно. Видно, Крез лучших собрал и за ящуром послал. Не удивлюсь, если и ярл с вэрингами по дракона отправлены.

– От наемных убийц часто толку больше, чем от наемных работников, – Зимич свернулся на топчане калачом, накрываясь с головой шерстяным одеялом. – Не за драконьей шкурой Тур рвется, а своих парней головы спасает.

– Как это понимать? – Возгар ждал продолжения, но из-под одеяла донеслось невнятное:

– Утро вечера мудренее. На завтрашнем свету видно станет, что во мраке ночном загадкой без разгадок виделось.

Показательно громкий храп означал, что для себя Зимич разговор считал завершенным.

*

Посреди ночи мучимый жаждой ярл Тур открыл глаза. Сел, озираясь впотьмах, и наполовину осушил стоящий у изголовья кувшин с травяным взваром. Вмиг унялась боль в висках и сухость в горле отпустила. В свете догорающей лучины воевода огляделся. На перине рядом спала на боку Рёна. Грудь ее богатая, выскользнула из проймы, маня притягательной белизной. Мужчина довольно усмехнулся в усы, вспоминая, как недавно сжимал в объятиях это податливое тело. «Хороша баба. Все с душой делает – и за домом следит, и готовит, и любится. Жаль такую оставлять», – но долг перед остатками дружины был превыше хотеек. Осторожно, стараясь не шуметь, поднялся, но не успел толком облачиться и подпоясаться, как мягкий голос произнес:

– До первых петухов еще пару снов подглядеть успеешь. Иль боишься, что плату непомерную за утехи заломлю? – на этих словах губы Рёны изогнулись в горькой улыбке.

– Не похожа ты на таких, что на спине работают, ноги раздвигая, – Тур невольно залюбовался. Растрепанная со сна, в покрове из русых волос, с припухшими от поцелуев губами и возмущенным румянцем Рёна нравилась ему даже больше пригожей да спорой на слова и дела хозяйки постоялого двора.

– Всяко было, ярл. Но каждый крез мой по совести заработан, и того, что делала, не стыжусь. Отвернешься теперь? – голос дрогнул, выдавая волнение. Рёна и вправду не жалела о содеянном, а произошедшее ночью повторила б еще многократно, да только знала, что вряд ли сбыться тому суждено. Оттого глаза непрошено защипало, а в горле собрался вязкий ком.

– Век бы на тебя глядел, да наглядеться б не смог, – честно признался ярл, возвращаясь к постели и мягко касаясь ладонью женской щеки. – Да и кто я такой чтоб судить тебя, Рёнушка?

Ласковое обращение вкупе с нежностью грубой, привыкшей к оружию руки прорвали в женской душе давно возведенную плотину, сдерживающую спрятанное да сокровенное. Слезы сами собой заструились из глаз, заставляя отворачиваться, прятать слабость.

Тур растерянно замер. Бывалому вояке было не привыкать к горячке боя, боли и смерти. Равно ярл оставался хладнокровен и на войне, и при дворе Креза, но вид женских слез, струящихся по щекам, вгонял его в ступор. Не зная, что делать, присел на край кровати, мягко накрыл женскую ладонь своей и, осторожно похлопывая, пробормотал:

– Ну-ну, полно-те, голубушка. Не печалься…

Да только Рёна разрыдалась пуще прежнего, отвернулась, вырываясь, скрывая лицо. Подскочила к сундуку, стоящему подле постели, и замерла, что-то из него достав.

– Ты меня не помнишь… – в глухом голосе не было и следа задорного веселья, так идущего улыбчивому лицу хозяйки постоялого двора. Будто саму жизнь выкачали из сгорбившейся фигуры, и померк яркий свет Рёниной души. Медленно обернулась женщина к ярлу. Неторопливо из подрагивающих рук до пола высвобождалась алая материя – выцветшая от времени, обтрепанная по краям, с аккуратно нашитыми лоскутами заплат и едва заметной штопкой.

И тут Тур вспомнил – лет двадцать тому назад иль около того этот плащ был только с иголочки. В первый взрослый поход молодого Креза вэринги сопровождали при полном параде. Ярче солнца сверкала начищенная броня, щурился честной люд, провожая наследника из Бабийхолма. Крез Шестой, сам себя прозвавший Великим, и сейчас особой статью не славился, а тогда и вовсе едва выглядывал из седла, незаметный за конской холкой. Не привыкший к просторам и вольным ветрам, юнец трясся, как осиновый лист и держался Тура, видно надеясь под его защитой переждать непогоду и прочие тяготы пути. Но приказ правителя – Креза Мудрого – был ясен: до вступления на трон должен наследник Вельрику повидать, себя показать и мужчиной стать, вкусив и ратного дела, и мирских утех. С последним проблем не возникло – в первой же харчевне будущий правитель напился хмельного меда и возлег сразу с двумя бойкими молодками. С боем вышло иначе.

Порядок на Великом Тропе Тур уже тогда смог установить, но шальные банды из поганцев и выродков всех мастей нет-нет да казали носы, вылезая из потаенных логов. Особливо часто смелели они на севере, где в холода бойкая торговля затихала, и только люд Фьордов снаряжал с берега обозы с соленым лососем, вяленой треской, да особой редкостью – солнечным янтарем. Без дня седмица пути привела дружину вэрингов с ярлом и юным Крезом во главе на поле брани. Так рунопевцы потом окрестили отворот с дороги, где на узкой поляне бандиты грабили рыбацкий обоз, добивали тех, кто пытался сражаться, и насиловали баб, не различая девчонок и старух. Тур помнил, как трусливо пригнулся наследник и пришпорил, развернув коня прочь. Помнил, как после боя нашел Креза в ближайшей роще, бледного, опорожнившегося от страха. И помнил битву – короткую, славную лишь тем, что без потерь средь своих. И как в самом конце, за перевернутой телегой снес голову выродку, не успевшему слезть с бездыханного тела. Помнил, как с отвращением отпихнул обезглавленного и ужаснулся – в порванном сарафанчике, с задранным до шеи подолом, вмятая в грязь, лежала девчонка, едва сменившая детство на пору отрочества. Помнил, как снял новый плащ и завернул в него истерзанное тело, как бережно понес его к выжившим, и как на чумазом лице распахнулись синие, будто полуденное небо глаза, а с разбитых губ слетел стон.

– Жива, голубушка. Ну-ну, потерпи еще чуть-чуть, – приговаривал Тур, передавая завернутую в плащ на руки старому торговцу и отсыпая медяков на лекаря. После ярл вернулся к своим.

Взошедший на трон трусливый Крез, назвался Великим и про бесславный поход приказал всем забыть. Да и без его веления никто особо не вспоминал – хватало других забот и свершений. Только сейчас в ночном сумраке постоялого двора, глядя на свой старый плащ, Тур помнил, точно это случилось вчера – и битву, и невинную растерзанную голубицу.

– Выжила, – поднявшись, подошел, принимая из рук Рёны старую поношенную накидку.

– Выжила. – В женский голос вернулась твердость. Слезы высохли в небесно-синих глазах. – С тех пор никто без моей на то воли касаться не смел и на ложе моем не бывал.

– Голубушка моя, – ярл не нашел правильных слов, просто сгреб Рёну в охапку и принялся покрывать поцелуями заплаканное лицо. А та жалась теснее, выронив на пол старый плащ, прошедший с ней сквозь боль и горе прожитых лет.

*

К Возгару сон не шел. Виной ли тому был храп Зимича или неудовлетворенная жажда, раззадоренная парадом ярких девиц, только наемник ворочался, то скидывая тяжелое одеяло, то вновь накрываясь. Мысли кружили, цепляясь одна за другую, собираясь в причудливые узоры, точно грачи над вспаханным полем. Лишь под утро сморила его тяжелая вязкая дремота.

Возгар тонул. Вяз ногами в рыхлом засасывающем черном песке, а вкруг шеи плескались темные воды Фьорда. Они набегали волнами, накрывали с головой, лишали дыхания, отступали на короткий промежуток, чтобы дать вдоволь ощутить ужас и пронзительно краткий миг надежды. Рыбацкий шлюп, перевернутый днищем кверху, отнесло, расшибло о скалы. Где-то там, среди обломков, остались тела дядьки и отца, не сумевших выбраться. Неведомая сила вышвырнула легкого Возгара за борт за миг до удара, когда внезапно обрушившийся на них шторм драконьего гнева насадил лодку на острые зубы. Большая волна слизнула парня, относя прочь от родных. То всплывая на поверхность, то погружаюсь в пучину, только и мог он, что пытаться не потопнуть, да в прострелах молний, сквозь пелену бури угадывать гибель близких.

Тело немело от холода, набухшая от воды одежда утягивала на дно, грудь горела нерожденными вдохами и горечью соленой воды, глаза резало невыплаканными слезами и вспышками молний. Они становились все ярче, зарницами покрывая небо, растекаясь над бушующим Фьордом тягучим золотом янтаря. Внезапно стало все равно – выплыть или утонуть, сдаться или биться попавшей в сети рыбехой. Молодое тело свело последней судорогой и, закрыв глаза, Возгар, сын Гордара из люда Фьордов, скрылся под водой…

Песок забивался под задранную рубаху, царапал спину, зудел в прилипших к ногам портках. Его куда-то волокли, не заботясь о сохранности, голова болталась из стороны в сторону, то и дело натыкаясь на мелкую гальку и скользкие, вылизанные водой коряги. Буря сменилась непроглядным дождем, почти скрывающим силуэт впереди. Возгар попытался дернуться, лягнуть тащившего его за ноги, но сумел только скривиться от боли при ударе об очередной камень и вновь провалиться в небытие. Очнулся он в темноте от того, что кто-то настойчиво и не особо умело стягивал с него штаны.

– Эй! – попытался выкрикнуть громко и грозно, но вышло похоже на жалобный мышиный писк. Раздевающий его незнакомец замер, а затем отстранился, позволяя робкому свету тлеющего костра осветить пространство.

Возгар лежал на песке под теряющимися в темноте сводами грота. Рядом на коленях сидела чумазая деваха примерно его лет. Хитро сквозь космы спутанных длинных волос, теребила край короткой нижней рубахи. В прищуренных любопытных глазах отражались огненные искры костра. Парень попытался подняться, но смог лишь повернуться и закусить губу, сдерживая стон – тело не слушалось, а в груди болело.

– Ребро сломал, а может два, – голос у девки был тихий, уверенный, а движения быстрые, точные. Пока он корчился на песке, задрала на нем одежу и принялась ощупывать бок.

Возгар попытался отбиться, злобно скинул теплые ладони, но та повелительно шикнула, толкая его обратно на спину:

– Ледяной совсем. Не утоп, так от холода сдохнешь. Дай, согрею, – после этого незнакомка вновь взялась за рубаху и портки, раздевая ловко, несмотря на встречное сопротивление.

– До чего ж ты упрям! – рассердилась, когда, в последней попытке контроля Возгар прижал ускользающее рваное и мокрое тряпье к причинному месту.

– Отморозиться решил? – девка рассмеялась, сверкнув белыми зубами, резво стянула через голову одежду и, голая, устроилась рядом, вытянувшись на темном песке. – Обнимешь? Иль мне самой?

Юный рыбак опешил. Что творится в банях, на сеновалах, да под одеялом у мамки с отцом, он, конечно, давно знал. Но сам пока только ладонь по уду гонял в ночи, когда бессонница мучала. Чтоб вот так рядом с живой девкой лежать доселе лишь представлять мог. А она прижалась сильней, обжигая его замерзшее тело своим теплом. Возгар напрягся, но рассудил, что худа не будет, да и от чужого жара немота проходить начала, потому осторожно нащупал впотьмах девичий бок. Несмелую ладонь его тут же подхватили, шустрые пальцы сплелись с его ледяными, а незнакомка, довольно урча, подтянула к себе, вынуждая наваливаться, подставляясь неуклюжей стеснительной тяжести робеющего юнца.

– Помочь или по наитию разберешься? – вновь усмехнулась, откидывая голову. В спутанных волосах янтарными каплями сверкнули искры догорающего костра.

– Сам, – буркнул Возгар, чуя, что как минимум мужское в нем ожило, побороло хладную немоту и потянулось к настырному жару приставучей бестии.

– Ну, сам так сам, – игриво прикусила губу и подалась навстречу, раздвигая бедра, принимая в себя его первый стремительный раз.

Парень очнулся утром. Лохмотья одежды высохли у догоревшего костра. По берегу от грота до полосы прибоя вела цепочка следов босых девичьих ног.

– Уплыла, – решил Возгар, наклоняясь и набирая в ладонь горсть песка. Меж черных крупиц огненными брызгами сверкали осколки янтаря, точь-в-точь как на чудом уцелевшем обереге.

Наемник проснулся, стискивая в кулаке черный драконий коготь. Янтарные бусы были теплыми на ощупь, а тело ныло истомной негой – будто не привиделась ему настырная девка, истребовавшая ласки, а случилось то на самом деле.

– ЧуднЫе дела, – Возгар задумчиво почесал старый шрам на боку – наследство давнего кораблекрушения, забравшего жизни отца и дяди.

*

О персонаже – ярл Тур.

Ярл Тур – славный муж, на ком сила и правда Вельрики держится. С честью и верой служил Крезу Мудрому, тому, что по счету пятым правителем был от битвы Пепла и Злата. Не искал и не хотел никогда Тур другой судьбы, акромя как живота своего не жалея и хотеек иных не ведая, защищать страну свою и ее люд от недругов и напастей. Оттого, разменяв уж сорок пять зим, ни жены, ни детей не зовел, дружину верных вэрингов за семью почитая.

С той поры, как почил Крез Мудрый, и взошел на престол его сын, сам себя прозвавший Великим, не знает покоя ярл Тур и его войско. Лишь спадает с дорог распутица, да воды Фьордов сбрасывают оковы льда, шлет правитель Вельрики вэрингов в поисках Авадали, страны, что в легендах драконьим логовом названа. Богаты эти походы на добычу, жемчуга и злато, а порой и янтарные россыпи, да только лишь соседей тревожат они, да на границах смуту сеют. Не по душе Туру набеги разбойничьи, будто не славные мужи великой Вельрики, а тать полночная, да не в правилах ярла приказы нарушать.

Так было до той поры, покуда янтарная дракониха, приплодом отягощенная, не спасла вэрингов от неминуемой гибели. Крез же Великий, как прослышал о чудесном спасении и крылатой ящерке, взвился испуганной птахой, задрожал осиновым листом и с пеной у рта приказал найти и убить погань древнюю.

Да только не мог и дальше Тур супротив чести идти, а в приказе Крезовом лишь трусость да страх за шкуру свою признал.

Из песни слов не выкинешь.

Поутру в «Драконьем брюшке» пекли пироги славные на всю округу. Заглядывали за ними и с богатого Купечьего двора, и с открывающихся затемно кузниц. Поговаривали, что и сам Крез Великий любит побаловаться Рёниной ватрушкой с яблоком да мочеными ягодами. А кто попроще довольствовались румяными с капустой или сытными с потрошками. Лепешки, сдобренные смальцем и молодым овечьим сыром, и те не залеживались.

Не тревожа мерно храпящего Тура, Рёна наспех заплела косу, подколола на груди фартук брошами в виде спящих драконов и спустилась на кухню, где стряпухи уже, весело переговариваясь, ставили пироги в печь. С порога заметила вэрингов – юного Мошку и другого, с рудными* (ржавыми, медно-красными) вихрами. Хотела возмутиться, да пригляделась – работа спорилась, а что лясы девкам с парнями поточить захотелось, так в том вреда нет. Говорил в основном старший, Мошка лишь поддакивал, за обе щеки уплетая полбяную кашу из глиняного горшка.

– На моей памяти в третий раз Крез нас по Авадаль шлет. На дает ему покоя обитель первых ящуров, – вещал рыжий. – До самого Меларена дошли, добычу знатную привезли, уж думал, вернусь в родной стад, женюсь на сметливой молодке, вроде тебя.

Вэринг подмигнул зардевшейся стряпухе, та шутливо отмахнулась, склонившись к тесту и пряча на устах довольную улыбку.

– И что помешало, служивый? – Рёна усмехнулась, отметив, как все подобрались, а Мошка и вовсе вскочил с лавки, даром что в пояс кланяться не стал.

– Драконы помешали, вот что, – буркнул вихрастый, недовольный тем, что румяная стряпуха перестала ему лыбиться, стесняясь хозяйки.

– И как, позволь спросить, те, кто сотню лет уж как подохли, помешать могли? – женщина прошла по кухне, пробуя начинки, подмазывая бока поднимающихся пирогов взбитым яйцом, подвигая горшки, стоящие на краю, одним касанием делая хорошее лучшим.

– Не все ящуры сгинули, как оказалось, – брякнул Мошка, но тут же осекся под суровым взглядом старшего. Но осмелел, встретив любопытный взгляд самой младшей из чернавок, драящей в углу здоровый котел. – Своими глазами живую драконицу видел так близко, как вас сейчас.

– Брешешь! – уперев руки в бока, возразила Рёна.

– Да чтоб меня навье племя под полной луной растерзало! – юный вэринг вспыхнул от возмущения.

– Ну-ну! Говорят, терзанья ночных дев не столь страшны, сколь для души пагубны. Вкусивший однажды, на людских баб уж не посмотрит, – рыжий лукаво глянул на понравившуюся стряпуху, наблюдая, удалось ли ее смутить. Та лишь гордо распрямилась и, глянув на хозяйку за женской поддержкой, возразила:

– Те так говорят, кто девки хорошей не ведал.

Вэринг примирительно улыбнулся:

– Мелкий не врет. Мы уже обратный путь держали, как на ладьи накинулся шторм такой силы гнева драконьего, что и бывалые кормчие не видали отродясь. Из пяти лодок две сразу в щепу разнесло – разметало по Фьорду. Темно стало точно ночь непроглядная. Ветер свищет, волна за волной накрывает. Ярл приказал к бортам и мачте привязаться, да только не все ловки как наш воевода. Кого за борт смыло, а кто от страха последний ум потерял. Одно дело врага рубить, лицо его видя, и другое, когда сам Драконий Пращур на тебя гневится. Мошку, вон, Тур что котенка за шкирку выловил, когда тот уже соленой воды до синевы нахлебался.

– Неправда, я за мечом нырнул, – насупился младший вэринг.

– Да хоть за калачом с баранками, без ярла б ты с водяным уже пировал да русалок радовал, – рудный хохотнул, беззлобно хлопая Мошку по спине. Затем огляделся и, довольный увиденным, гордо расправил плечи, выпячивая грудь – все бабы на кухне, включая хозяйку, слушали его с раскрытым ртом.

– Так вот, не видать ни зги, ладьи наши разметало, от дружины невесть сколько осталось, про сохранность добычи уж и думать забыли, как вдруг грохот такой, точно скалы вдоль Фьордов рушатся – то нас на камни подводные бросило и днище пробило. Чую – тонем! Я быстрей к ярлу, стало быть, его спасать, да товарищей выручать…

– Заливай больше! – встрял обиженный Мошка. – Видел я, как ты со страху в борт, как в мамкин подол вцепился!

Рыжий и бровью не повел:

– Говорю ж, соленой воды нахлебался, вот и мерещилось парнишке всякое. Так вот мы с ярлом кого смогли за пояса схватили и тут-то лодка наша ко дну и пошла, и мы бы следом, да только взорвалось черное небо янтарным заревом, словно солнце выглянуло, моргнуть не успели, как уже летим.

– Летите? – молодая стряпуха ахнула, а чернавка отложила котел.

– Чтоб мне с места не сойти! Не как птицы или листья на ветру, а взмываем вверх зажатые в лапах огромного ящура. Каждый коготь размером с кубок, а крылья в размахе – туч не разглядеть! Она нас на берег одного за другим перенесла.

– Она? – Рёна прищурилась. – Ты впотьмах шторма и причинное место разглядеть смог?

Рыжий хмыкнул:

– Не до того было, хоть и любопытно, чем ящерки от баб отличаются. Когда последнего живого из волн достала, стихия унялась и проясняться стало. Солнце вышло из-за туч и в лучах его на просвет во чреве драконьем проступил ящур мелкий, нерожденный. Так и узнал.

– Вон оно что…. – хозяйка «Драконьего брюшка» задумчиво погладила брошь на фартуке. – Значит за этой добычей Крез наемников снарядил и вас отправил.

Вэринги помрачнели и переглянулись между собой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.