Катерина Крутова
Повилика

Глава 1. Приступ

Первая из нас появилась столетья назад в руинах разграбленного замка, на земле, пропитанной кровью защитников и недругов. Наш предок – последний из рода, бастард, брошенный матерью, из ласки знавший лишь плеть. Нас трое – вдова у гроба, жена на ложе и дитя, покинувшее колыбель. Наши дочери – продолженье отцов и наследницы матерей. И будет вечно прорастать семя, покуда вьется род Повиликовых. (Сохо. Лондон. 325ый год от первого ростка, малые травы, новолуние)

Рассвет будит меня, настырно заглядывая сквозь плотные портьеры. Находит узкую незашторенную щель и пытливым, горячим от несдержанного любопытства весенним солнцем опаляет веки, заставляет щуриться, прятать лицо в подушку, натягивать одеяло и отворачиваться от окна. Но коварный план его удается. В мягком теплом утреннем свете медовым золотом отливают волосы жены. С обнаженного плеча соскальзывает шелковая лямка и призывно подрагивает в такт мерному дыханию Лики. Я больше не хочу спать. Жажда жизни и бодрость духа скапливаются, стягиваются к низу живота, нарастают и требуют разрядки. Склоняюсь и вдыхаю аромат – так пахнет цветущая степь – разнотравьем, упоительной сладостью и пряным солнцем. Запах Лики – аромат нашего дома – самый близкий и родной из всех. Она словно чувствует мой взгляд – поводит головой, обнажая шею, подставляя тонкую кожу поцелуям и горячему шепоту:

– С добрым утром, – бормочу едва слышно и веду губами от выступившей лопатки вверх до цепочек сережки, запутавшихся в длинных волосах. Прижимаюсь всем телом, требовательно трусь о мягкие ягодицы. «Просыпайся, моя красавица, твой муж жаждет любви!» И Лика мурлычет в дреме, поводит плечами и трепещет точно молодая листва под легкими порывами ветра. Мне уже не сдержаться – тяну одеяло вниз, скольжу ладонями по гладкому шелку, зарываюсь лицом в спутанную пшеничную копну. Жена поддается. Томно поворачивается и подставляет губы – мягкие, сладкие, как вся она. Это странно – так желать спустя пятнадцать лет брака. Но над нашей любовью точно не властно время. Лика обвивает руками, нежно, доверчиво, как в первый раз, и я чувствую себя тем же непутевым студентом, внезапно выигравшим первый приз – благосклонность королевы бала. Она не открывает глаз, отдается моим поцелуям – уже порывистым, настойчивым, требовательным. Закидывает ногу и зеленое кружево задирается, обнажая округлое бедро, куда тут же впиваются мои нетерпеливые пальцы. Скользят, поднимая ткань выше, по-хозяйски стягивают белье и вот уже я сверху в одном миге от наслаждения. Но Лика перехватывает инициативу, прикусывает игриво губу и седлает меня. Выгибается дугой, позволяя сразу войти до основания, и я погружаюсь во влажный жар удовольствия, пробуждающий лучше крепкого кофе. Она знает, как я люблю, и двигается в такт невысказанным мыслям, упирается ладонями в грудь, наклоняется и щекочет длинными волосами. Прижимаю к себе, вплетаю ее имя в дыхание между поцелуями. Лика улыбается и, точно задумав шалость, прикусывает губу, резко отстранившись. Игриво ведет острый ноготок, обводит ареолы сосков, очерчивает пупок, выписывает узоры внизу живота. Сжимает бедра и откидывается назад, ускоряет темп и требует поддержать. Я с готовностью подхватываю, приподнимаюсь навстречу, усиливаю и без того глубокое проникновение и подавляю стон, ловя губами вздернутую упругую грудь. Длинные ноги обхватывают меня, гибкие руки обвивают, и мы движемся синхронно, понимая друг друга без слов. Я чувствую мелкую дрожь горячих мышц, обнимающих мое естество, готовое вот-вот излиться семенем. Лицо жены близко и румянец подступающего оргазма разливается по щекам. Длинные ресницы трепещут, скрывая глубокую синь глаз.

– Лика, – зову, желая разделить мгновение общего удовольствия, и она открывает глаза. Тысячей искр вспыхивает радужка, и сердце в груди точно взрывается. Боль миллионом осколков пронзает тело, кровь, ставшая ядом, ударяет в голову, судорога сводит горло и затрудняет вдох.

– Ли-ка, – пытаюсь шептать, но губы не слушаются. Сознанье туманится и ускользает. Пальцы сжимаются, хватая воздух, и последнее что отпечатывается в мозгу – пронзительный взгляд незнакомых глаз, в которых сплелись все цвета от сажи черных и золота карих, до льда голубых и стали серых.

*

Разноцветная радужка близко. Пристально всматривается, изучает, манит. Я все еще чувствую возбуждение, ощущаю теплое тело жены, но вижу над собой чужое лицо. Боль в груди отпустила, на смену ей растет тревога. Красивая незнакомая женщина склоняется надо мной, тяжелые каштановые кудри закрывают тусклый свет. Пухлые чувственные губы приоткрываются:

– Муж мой, – слетает с них свистящим шепотом.

Меня прошибает озноб – незнакомка глядит с пронзительным холодом. Разноцветные глаза разгораются недобрым огнем. Она движется напористо, вжимает в мягкие перины, и я теряю волю, покоряюсь и тону. Тягучая, вязкая темнота наваливается, погребает под собой, и только ядовитый смех отголосками эха звучит на краю сознания.

*

Распластанный на постели мужчина стонал от наслаждения. Блестящий от пота мускулистый торс подрагивал, линии давних шрамов сплетались в неведомые письмена. Грубые пальцы грязными ногтями впивались в бедра оседлавшей его обнаженной наездницы. Длинные каштановые волосы едва скрывали высокую грудь с вздернутыми вершинами темных сосков. Гибкое тело двигалось интенсивно, властно, контролируя и подчиняя. Замедлялось у самой вершины, насмешливо отстранялось, требовало мольбы, чтобы вновь распалить до предела. Но вот всадница ускорилась и, достигнув пика, мужчина захрипел и конвульсивно дернулся. Соскочив на холодный каменный пол, женщина подхватила ночную рубашку, сброшенную в порыве страсти. Неторопливо подошла к догорающему камину и взяла с невысокого столика кувшин.

– Пить, – с усилием выдавил любовник. Сухие потрескавшиеся губы свело судорогой, обнажившей кривые черные зубы. Не оборачиваясь, длинноволосая красавица налила полный кубок и с жадностью припала к нему. Тонкая струйка воды протекла мимо алого, идеально очерченного рта, скользнула по молочно-белой бархатистой коже, задержалась каплей у выемки ключиц и скрылась под шелковыми завязками сорочки.

– Прошу, – умоляюще, еле слышно прошептал лежащий на кровати и из последних сил протянул руку. Но закаленные сражениями мышцы отказывали, и дрожащая от перенапряжения ладонь безвольно опала на смятое страстью покрывало. Женщина подошла ближе, неторопливо подняла с высокого резного стула тяжелый бархатный халат и, глядя в глаза бледнеющего с каждой секундой мужчины, принялась медленно одеваться. Вальяжно она продевала руки в длинные, расшитые золотым орнаментом рукава, задумчиво, точно впервые видя, наслаждалась искусным узором на поясе, жмурясь от удовольствия, терлась щекой о мягкую переливчатую ткань. Мужчина хрипел, под прикрытыми подрагивающими веками виднелись мутные белки с красными прожилками сосудов. Сильная судорога пронзила тренированное тело.

– … ли-ка, – осколок имени выскользнул вместе с последней крупицей сознания. Равнодушно взглянув на замершего на постели, женщина спокойно подошла и коснулась шеи любовника. Под холодными пальцами слабо и неритмично вздрагивала жилка. Чувственные губы безразлично улыбнулись. Бросив взгляд в мутное зеркало, красавица пару раз ущипнула себя за щеки, взъерошила волосы и ослабила завязки одежды, позволив халату и нижней рубахе, соскользнув, слегка обнажить плечо. Потерев кулаками глаза до красноты, она рывком распахнула тяжелую дверь и истерично закричала в темноту коридора:

– Лекаря! Господину барону плохо!

После чего размеренной походкой вернулась к массивной кровати под балдахином, опустилась перед ней на колени, взяла безвольную обмякшую мужскую ладонь в свои, поднесла к лицу и принялась неистово целовать, причитая:

– Муж мой, благодетель, господин мой, не оставляй верную супругу свою…

Прибежавший раньше других юный паж застал безутешную баронессу, рыдающую у постели до полусмерти изможденного страстью господина.

*

Я вырываюсь из тяжелого муторного сна. Грудь болит. Голова раскалывается. На изнанке опущенных век еще притворно рыдает хладнокровная незнакомка. Странное, пугающе реальное видение постепенно отпускает. Глухо и неторопливо реальность вторгается в сознание знакомыми голосами.

– Первый приступ за пятнадцать лет. Долго же он продержался, – менторский надменный тон, высокомерие в каждом слоге – моя прекрасная теща, несравненная и неповторимая Виктория, ошибиться невозможно. От древнего рода, куда якобы уходят ее фамильные корни, старой карге досталось умение общаться со всеми через губу и осанка проглотившей стальную трубу страусихи.

– Слишком рано, – тихое и звенящее, без сомнений, принадлежит Лике. Как всегда, рядом с матерью она точно усыхает, становится робкой и неуверенной девчонкой. Высокий голос подрагивает и льется весенней капелью.

– Я не готова, – продолжает моя жена, и теща тут же грубо обрывает ее.

– При твоей слабости и его малохольности удивительно, как вы вообще смогли размножиться. Но Полина вступает в силу, а ты начинаешь увядать. Пришло время забрать его жизнь.

«ЧТО?!» – я внутренне содрогаюсь, но тут же испуганно замираю. Разговор женщин явно не предназначен для чужих ушей. «Они что, сейчас обсуждают мое убийство?»

– У нас достаточно времени привести в порядок дела и подготовить уход. Делай что должно, и угасание произойдет постепенно.

– Хорошо, мама, – соглашается Лика, и я ужасаюсь: «Неужели моя добрая, нежная, заботливая жена, мать моей очаровательной дурынды-дочери только что согласилась избавиться от меня?» Хочу открыть глаза и посмотреть на заговорщиц, но с трудом разлепляю веки. Режущий яркий свет пробивается сквозь ресницы, заставляет щуриться и чихать. Женщины резко меняют тему.

– Зови врача. Очнулся твой господин, – цедит Виктория и в памяти вновь встает непрошеное видение – обнаженная незнакомка, затрахивающая здоровенного мужика до полусмерти.

Все кругом как в тумане, но по звуку шагов, движению воздуха и знакомому аромату духов понимаю – Лика склонилась надо мной и нажала кнопку вызова медперсонала.

– Влад, – шепот раздается так близко, что ощущаю щекой теплоту дыхания. С усилием открываю глаза, боюсь разглядеть на лице жены маску расчётливой убийцы, но вижу только слабую улыбку, милые ямочки в уголках рта, красноту в глазах и следы от слез.

Не позволяя мгновению длиться, дверь открывается и впускает врача.

– Доброе утро, дамы и лежебока! – сильный уверенный голос наполняет собой палату и сметает сомнения в дальний угол сознания. Лика приветливо кивает харизматичному, располагающему к себе высокому мужчине средних лет. Он стремителен, поджар и достаточно неформален для врача – в левом ухе блестит пиратская серьга, рукава халата закатаны и на правом загорелом предплечье красуется татуировка в виде сердца, обвитого плющом.

– Себастиан, – точно через силу выдавливает теща, и он отвечает ей бесстыдным взглядом, откровенно оценивающим с головы до ног. «Одумайся, несчастный, эта фурия разменяла в прошлом году восьмой десяток! Даром что выглядит моложе на двадцать лет», – хочу я предостеречь, но сил хватает только на едва слышное:

– Привет, Бас.

Доктор Себастиан Кёрн склоняется надо мной, хулигански подмигивает и жмет руку. Мое ответное рукопожатие вялое и слабое – совсем не так я хотел бы приветствовать старого друга. Мы знакомы с детства – жили по соседству, дрались и мирились, гоняли на скейтах и бросали мяч, пробовали курить и мучились похмельем. Он старше на пару лет и уже заканчивал медицинский колледж, когда я решил пойти в АйТи. Пока учились, виделись редко – на каникулах во время визитов к предкам, да пару раз выбирались в походы. Но именно Бас стал шафером на нашей свадьбе и крестным Полины. Причина, почему молодой кардиолог предпочел работу в провинциальной больнице заманчивым перспективам столичных клиник до сих пор для меня загадка. Но Кёрн уверяет, что любит покой и стабильность. Ну-ну, вероятно именно тяга к покою заставляет его оценивать ягодицы моей тещи и стабильно не пропускать ни одной проплывающей мимо привлекательной кормы.

– Ишемическая болезнь сердца, – без прелюдий и расшаркиваний выдает доктор, и Лика ахает, вцепляясь сильнее в мою ладонь.

– Антикоагулянты, здоровое питание, прогулки на свежем воздухе, минимум стресса и сдержанный постельный режим в течение месяца, – на последних словах Бас недвусмысленно хмыкает, намекая на причину приступа, и смотрит на Лику.

Я ожидаю увидеть на лице жены смущение, обычное для нее при разговоре на интимные темы, но голубые озера глаз точно подергиваются льдом, пухлые губы вытягиваются в тонкую кровавую линию, все тело напрягается, а пальцы, гладившие мое запястье, внезапно впиваются в него болезненной когтистой хваткой.

– При должном уходе угроза минимальна. Ведь, насколько я знаю, ты в надежных руках, – и, успокоительно похлопав меня по плечу, Себастиан отвлекается на показания приборов, датчики которых подключены к моему телу.

– Я позабочусь о нем, – говорит Лика и меня прошибает озноб от холодности тона. Смотрю на жену, надеясь разглядеть привычные родные черты, но вижу отстраненную решительность, с которой она принимает и выдерживает взгляд матери. Виктория одобрительно кивает.

– Сколько времени ему осталось, доктор? – спрашивает теща, и мы оба округляем глаза от бестактности вопроса.

– Я не гадалка, мадам, – в этот раз в интонации Кёрна нет и следа бесшабашного ловеласа, – и не берусь предсказывать судьбу, но с профессиональной точки зрения, на основе анализов и результатов обследования нет причин, мешающих пациенту дожить до глубокой старости.

– Отлично, значит, время есть, – подытоживает Виктория и бросает на дочь долгий многозначительный взгляд. Лика сжимает мою руку с силой, которой я не замечал у жены за все пятнадцать лет совместной жизни. Кажется, я даже слышу тихий хруст возмущенных костей.

Подхватив с кресла сумочку и плащ, высокомерная горгулья направляется к выходу, но уже в дверях внезапно оборачивается:

– Себастиан, ваше тату… Манера исполнения кажется мне знакомой.

У самой Виктории роскошная татуировка. Сейчас ее не видно, но летом, в открытых платьях, с забранными в высокую прическу волосами, невозможно отвести глаз от длинной плети ежевики, обвивающей позвонки от шеи, вдоль всей спины и вплоть до самого копчика. Конечно, я не видел окончания рисунка своими глазами, но предполагаю, что так и есть. Лика говорит – это последствие бурной молодости. Удивительно, за столько лет контуры не поплыли, тату не деформировалось и цвета по-прежнему первозданно ярки. Старуха знает какой-то секрет, не иначе.

Бас неосознанно проводит рукой по обвитому плющом сердцу:

– Я набил его в юности в салоне вашей дочери.

Призрак старшей сестры вторгается в палату. Лика вздрагивает, Виктория улыбается с почти человеческой грустью.

– Тогда все понятно, – говорит точно самой себе и, не прощаясь, выходит за дверь. В помещении становится сразу как-то светлее и легче дышать. Плечи жены расслабляются, хватка ослабевает и в глаза возвращается обычная теплота.

– Чертовски хочется пить, – хриплю пересохшими губами, и Лика тут же подносит стакан с водой и трубочку. Но я нахожу силы приподняться, устроиться полусидя и пью через край без этих приспособлений для лежачих и немощных. Утолив жажду, выдаю капризно:

– Согласен на еще один приступ ради хорошего кофе или чая с жасмином.

Бастиан улыбается:

– Обойдемся без жертв. От кофе тебе лучше пока воздержаться, особенно от крепкого и черного. А от чая я, как твой лечащий врач и старый друг, тоже бы не отказался.

Лика понимающе кивает и уходит в буфет, оставляя нас одних.

– Тебе не кажется это странным? – захожу сразу с основного и удостаиваюсь внимательного ответного взгляда.

– Проблемы с сердцем достаточно распространены. У тебя сидячая работа, размеренная жизнь. Перевозбуждения вкупе с физической активностью могут спровоцировать криз, – тут Бас ухмыляется, точно присутствовал в нашей супружеской спальне в момент приступа.

– Необычно то, что ранее ты не выказывал никаких симптомов. Такой девственной медкарте могут позавидовать даже заядлые последователи ЗОЖ* (здоровый образ жизни).

– Это может быть последствием отравления, накопления яда или результатом приема каких-то препаратов?

Доктор Кёрн смотрит на меня со скептическим интересом:

– Что за теории заговора роятся в твоем помутненном сознании?

Я не могу придумать, как лучше сформулировать опасения и потому выдаю как есть:

– Очнувшись, подслушал разговор жены и тещи. Кажется, они планируют меня убить.

Секунду Себастиан внимательно изучает меня, даже щупает пульс, но затем падает в кресло и, с трудом сдерживая смех, выдает:

– Наконец-то! Первый в моей практике случай бредового психоза на фоне острой сердечной недостаточности. И прямо как в энциклопедиях – иллюзорно-бредовое восприятие действительности, усиленное незнакомой обстановкой, с наиболее характерными фантазиями на тему причинения ущерба, отравления или ревности. Расскажешь подробнее? Пригодится для статьи.

Я замолкаю и надуваюсь, точно обиженный малыш. Бас, не переставая ухмыляться, погружается в медицинскую подоплеку параноидальных состояний. Вскоре возвращается Лика с тремя большими стаканами ароматного чая. Я вдыхаю запах жасмина и сенчи, смотрю, как лучший друг и любимая жена сидят в соседних креслах и с заботливой увлеченностью обсуждают мое здоровье, и тревога постепенно отпускает. Может действительно разговор тот мне вовсе привиделся или я все понял не так?

Глава 2. Подозрения

Из крови и семени, из боли и страданий родится первый росток. Он нальется силой и пробьется в мир. И не узнает он другой жажды кроме жажды жизни. И не примет других границ кроме своих желаний. И отдаст все добиваясь цели любой ценой. И познает молодая поросль его силу и жажду, желанья и цели как свои. (Замок Комб, графство Уилтшир, 326-й год от первого ростка, цветение, первая лунная четверть)

Лучший друг рассмеялся мне в лицо. Родная мать посоветовала посетить психолога. Начальник предложил взять отпуск после болезни. А я не уверен в собственной правоте, но подслушанный разговор свербит, превращает в мнительного одержимого безумца. Подозрительные странности мерещатся в бытовых вещах.

– Тебе добавить сахар? – спрашивает Лика за завтраком, и я отрицательно мотаю головой, но втихаря подслащиваю кофе прихваченным из кафе рафинадом.

– С чем сделать сэндвич? – интересуется жена, как всегда, собирая мне ланч-бокс на работу.

– Мы с коллегами сегодня тестируем новый фудтрак. По слухам качественный фьюжн на тему ориентальной кухни, – вру не краснея, но Лика согласно кивает:

– Звучит интересно. Понравится, захвати что-нибудь и нам с Полиной.

С момента выписки из больницы я пристально слежу за каждым шагом жены, но день за днем она ведет себя как обычно. Готовит, прибирается, ездит в магазин, строчит в мастерской – шьет всякие домашние мелочи – полотенца, скатерти, салфетки. Но лучше всего ей удаются текстильные звери – клетчатые зайцы, нелепые полосатые слоны, пухлые лисы в крупный цветочек, длиннохвостые птицы из разноцветных лоскутов… Говорят, их очень любят малыши – в обнимку с любимой игрушкой крепко спят и не капризничают. А престарелые одинокие матроны заказывают вышитые подушки – якобы сны на них яркие, живые, юные – не грезы, а отдохновение души. Мастерская жены – территория, где я бываю редко, но подозрения гонят меня в это царство ниток, тканей, булавок и швейных машин. Лика удивляется, когда субботним днем я оказываюсь в дверях с пакетом круассанов из кондитерской в центре. А я лихорадочно шарю взглядом по полкам, подмечаю каждую деталь, особенно внимательно рассматриваю здоровые портновские ножницы, точно прикидываю, как нежные руки жены хватают их и метким движеньем вонзают в мое заходящееся от ощущения опасности сердце.

«В ночь убийства на небе взошла кроваво-красная луна», – таинственный хриплый голос пробирает до мурашек, я вздрагиваю и чуть не роняю бумажный пакет.

Лика с еле заметной улыбкой выключает колонки и на мой вопросительный взгляд поясняет:

– Криминальный подкаст. Ты же знаешь мою любовь к детективам.

Мнительный внутренний параноик озирается с повышенной тревожностью.

– С кремом? – спрашивает Лика, кивая на пакет, и откладывает пяльцы с незаконченной вышивкой.

– И шоколадом, – подтверждаю я, подмечая, что дисковой раскройный нож, лежащий среди вороха обрезков, выглядит особенно опасно и подозрительно.

– Пойдем в сад. Я не ем в мастерской. Масло, крошки, ну ты понимаешь, – жена подхватывает с подоконника высокий стакан и графин, в котором плавают дольки лимона и какие-то травы. Прищуриваюсь, пытаясь идентифицировать.

– Мелисса и базилик, – поясняет Лика, устраиваясь прямо на ступеньках выходящего на задний двор крыльца. Садом этот пятачок земли мы начали называть лет десять назад, когда маленькая Полина принялась активно познавать окружающий мир. Кусты миндаля под окном дочь окрестила волшебной рощей, старую раскидистую яблоню, на одной из ветвей которой до сих пор висят веревочные качели, превратила в древо древних знаний, а заросли черной бузины и вовсе стали личным тайным убежищем.

Пока я предаюсь воспоминаниям и раздумываю над потенциальной ядовитостью содержимого графина, Лика наливает целый стакан, с явным удовольствием выпивает половину, разламывает круассан и протягивает мне. Хрустящую выпечку беру без раздумий, а на жидкость с плавающими листьями кошусь с опаской.

– Как ты себя чувствуешь? – участливо спрашивает жена и заботливо касается моего плеча. Сердце больно бухает в ответ, но тут же по телу разливается теплая истома, точно одна близость Лики прогоняет пустые страхи и затягивает раны. Пожимаю плечами, желая, чтобы она подольше не убирала ладонь.

– Может, сделаешь небольшой перерыв, съездим вдвоем на побережье? Виктория присмотрит за Полиной.

– Нет, – отвечаю слишком резко, и Лика удивленно вскидывает брови. Перспектива оставить дочь с тещей почему-то пугает больше странного подслушанного в больнице диалога.

– Тогда попей витамины. Завтра возьму для тебя у мамы пару упаковок, их очень хвалят.

– Спасибо, но не думаю, что сладкие пилюльки твоей матери возымеют на меня нужный эффект, – Виктория гомеопат – создает и продает сахарные драже абсолютно от всех болезней на любой жизненный случай. Клиенты стоят в очередь за лечебными снадобьями, но я втайне подозреваю, что эти карамельки абсолютно бесполезны и не содержат ничего кроме ароматизаторов и подсластителей. Впрочем, для «любимого» зятя, старая карга может сделать исключение и поменять рецепт. А в свете последних событий пищевое отравление кажется мне наиболее легким из возможных последствий.

– Лика, доченька! – чрезвычайно бодрый женский голос отвлекает от гложущих мыслей. Над невысокой оградой вырастает выдающееся декольте соседки.

– Добрый день, мадам Дюпон, – улыбается жена.

– Дорогая моя, ну какая я тебе мадам! Зови меня Хеленой, – пожилая женщина наполовину перевешивается через забор, точно готовиться совершить сальто. Выцветшие до бледности некогда серые глаза не отрываются от жены. Меня точно нет вовсе – пустое место, предмет интерьера, незаметная бесполезная декорация.

– Здравствуйте, мадам Хелена, – говорю громко, но удостаиваюсь едва заметного кивка.

– Лика, душенька, ты уже закончила новую подушку? – женщина нетерпеливо мнет ярко накрашенные иссушенные губы и постукивает узловатыми пальцами по перекладине ограды.

– Планирую на днях. Неужели вы хотите приобрести еще одну? Кажется, Хелена, вы мой самый верный покупатель. Сколько уже в вашей коллекции?

– Пять, моя дорогая рукодельница. Если не считать милахи-енота и котика, что ты сшила для внучат. Чудесные-чудесные игрушки, карапузы с ними не расстаются.

– Мне радостно это слышать, – Лика улыбается счастливо и бросает на меня довольный взгляд. Гордость за жену растягивает и мои губы.

– С нетерпением жду. Предвкушаю новые пикантные сны, – мадам Дюпон мечтательно закатывает глаза и продолжает с утробным мурлыканьем, – пока моя любимая та, где я голенькая танцую на сцене «Мулен Руж», а после предаюсь страсти с молодым импресарио прямо в зале на красном бархате дивана.

Я давлюсь круассаном и Лика, тихо смеясь, хлопает меня по спине. Меж тем похотливая старушка как ни в чем не бывало продолжает:

– А можно в этот раз сделать мужчину смуглым темноглазым брюнетом, похожим на моего третьего мужа? Вот кто умел доставить женщине настоящее удовольствие.

– Это – ваши сны, Хелена, – легкий смущенный румянец окрашивает щеки жены, – я просто вышиваю узоры.

– Ну-ну, – соседка смотрит на Лику, точно на иллюзиониста, скрывающего секрет фокуса.

– Постараюсь закончить быстрее. Сегодня после визита к родителям сяду за ваш заказ.

Мадам Дюпон откланивается, удовлетворенная ответом, а я удивляю жену внезапно пришедшей в голову идеей:

– Давай подвезу? Давно не общался с твоим отцом. Хочу послушать последние новости о новинках викторианской литературы.

*

Отец Лики – Робер Либар – профессор филологии, специализируется на английской литературе второй половины девятнадцатого века. В последние годы лекции его доступны только онлайн – из-за болезни мужчина прикован к инвалидному креслу и большую часть дня проводит в постели в окружении монографий и книг. Мы редко общаемся, в первую очередь потому, что я всячески избегаю общества тещи. Оттого внезапное желание сопровождать жену во время поездки к родителям, провоцирует Лику на вопросы. Отмахиваюсь, отвечая круглыми обтекаемыми фразами, и рулю по широкой автостраде вглубь материка, подгоняемый дующим с моря бризом. Люблю равнину Фландрии в начале мая. Даже увязавшаяся с нами Полина отлипает от экрана смартфона и целых пять минут созерцает отцветающие поля поздних тюльпанов, посреди которых, на радость туристам, еще сохранились старинные деревянные мельницы. Подозреваю, причина дочкиной тяги к общению с бабушкой и дедушкой кроется в докладе по творчеству Диккенса, заданному в школе. Но неугомонный шебутной подросток, перетягивающий внимание на себя, только на руку моему плану. Пока, сама о том не подозревая, Полина будет отвлекать Викторию и Лику, я надеюсь получить возможность беглого обыска жилища тещи. Не представляю, что планирую найти – банки с надписью «яд» или чистосердечное признание в покушении на убийство?

Смотрю на дочь в зеркало заднего вида – она заправляет волосы за ухо и хмурит лоб точь-в-точь как Лика. Мимика, жесты, вкусовые привычки и даже интонации – все в ней от жены. Но каждый, кто видит нас вместе поражается внешнему сходству – Полина моя на тысячу и один процент, точно ответственный за написание днк-кода взял и скопировал внешние данные в ее анкету. Но все то, что меня раздражает в себе, кажется в дочери очаровательным – излишняя худоба смотрится утонченно, вздернутый нос – забавно, даже крупноватые передние зубы добавляют шарма непосредственной улыбке. Удивительное дело, но так же, как Полина на меня – Лика похожа на Робера. Жена говорит – девочки всегда идут в отцов. Возможно так и есть, но в нашей семье они повторяют родителя след в след вплоть до формы родинок и искривлённых мизинцев. Может, отсюда эта безграничная щемящая нежность, всепоглощающая любовь к своей малышке?

По приезду в дом матери Лика первым делом спешит к отцу в переоборудованную под спальню библиотеку. Бросается на шею и душит в объятьях. И осунувшееся бледное лицо месье Либара озаряется внутренним светом, в худые руки возвращается сила, а голос вновь звучит вдохновенно и мощно, как с кафедры в просторной аудитории.

– Папуля, – шепчет Лика и целует истонченный пергамент щеки.

– Мой ангел, – вторит Робер, прижимая дочь к груди, а после жмет мою ладонь сильнее, чем это необходимо. Я улыбаюсь – у старика немного возможности доказать самому себе, что он еще жив. Лика взбивает подушки, поправляет покрывало, помогает отцу сесть в постели. Полина устраивается рядом с дедом, ластится к плечу и без лишних прелюдий подсовывает под нос экран планшета. При имени «Диккенс» профессор оживает еще больше, водружает на нос очки и принимается с интересом обсуждать с внучкой план доклада.

– Влад, подай мне сэра Уилсона. Его «Мир Диккенса» стоит у окна, где-то на верхних полках.

Наблюдая за мной с веселым нетерпением оседлавшего любимую волну специалиста, тесть барабанит пальцами по прикроватному столику:

– Ангус Уилсон. Желтый корешок, средний размер. Рядом с «Похотливым турком» *(Эротический роман «The Lustful Turk» 1828 г.).

Я наконец-то нахожу искомое и успеваю передать книгу Роберу быстрее, чем Полина озвучивает интерес к откровенным приключениям англичанки в гареме турецкого султана. Лика хихикает над нами троими и убегает, влекомая требовательным окриком Виктории – беспечная дочь и ее свита позволили себе пренебречь нормами приличия и уклонились от обязательных лобызаний с хозяйкой дома.

– Я принесу вам чай в библиотеку, – бросает жена уже в дверях, и я благодарно киваю ее тактичности. Меньше всего мне хочется лицезреть ледяную глыбу тещи по другую сторону обеденного стола. Но воспаленное сознание тут же нашептывает: «Воздержись от еды и напитков в стане врага».

Пока месье Либар увлечен внучкой и Диккенсом, осматриваюсь с видом киношного шпиона. Дважды обхожу просторную комнату по кругу. Выглядываю через широкие стеклянные двери на террасу, бессистемно беру с полок книги, листаю и возвращаю на место. Замираю перед столиком с лекарствами тестя, стараясь найти в памяти информацию об их свойствах, побочных действиях и последствиях передозировки.

– Не мельтеши, – получаю в спину сухим профессорским тоном, сдобренным внимательным взглядом поверх очков.

– Не знаешь, чем заняться, почитай утренние газеты, – Робер кивает в сторону кожаной оттоманки, на краю которой лежит свежая пресса.

– Пани обычно знакомит меня с мировыми новостями после обеда. Сейчас, конечно, можно все найти в интернете, но разве это повод нарушать давние семейный традиции, – поясняет месье Либар.

Мягкое интимное «пани» в отношении каменной хладнокровной Виктории режет слух. Но месье Либар всегда называет так жену – в память о ее славянских корнях. По семейной легенде, где-то на востоке, то ли в Словакии, то ли в Чехии порастают мхом руины фамильного замка. Мадам Либар никогда не бывала на своей исторической родине, да и из языков владеет только необходимым местным минимумом – французским, голландским и немного английским. Впрочем, у каждой семьи свои странности, и милые прозвища – самые невинные из них.

Чета Либар выписывает много газет – от местных информационных листков, до пухлых «Вестника Фландрии» и «Политики Европы». Закапываясь в пахнущем типографской краской ворохе в поисках интересного, шокирующего или парадоксального (чего угодно, лишь бы отвлечься от навязчивых мыслей), и не сразу замечаю потрепанный блокнот в кожаном переплете. Обращаю на него внимания, только больно получив по ноге жестким корешком. Поднимаю книгу с пола и замираю скованный предчувствием – форзац оплетает плеть ежевики – точь-в-точь татуировка с тещиного загривка. Кошусь на Робера – дед увлечен внучкой и автором «Оливера Твиста». Нетерпеливо разматываю засаленные завязки и открываю на центральном развороте. Пальцы дрожат, а во рту пересохло. Распаленный чувством опасности мозг не сразу улавливает смысл строк, написанных витиеватым округлым почерком.

«Несколько дней продолжалась осада. Барон-разбойник укрылся за стенами замка. Но силы были неравны…»

Какой-то средневековый роман, переписанный вручную? Перелистываю страницы и натыкаюсь на рецепт «проверенного средства от лишних дум – барвинок, валерьяна и утренняя роса», следом идет «подушка призрачных грез» и «эликсир безусловного согласия». Листы пожелтевшие, с обтрепанными краями, местами уголки загнуты, точно кто-то отмечал нужные разделы. Кое-где встречаются неумелые рисунки – людей, частей тела, городских улиц и растений. Заметки и наброски выполнены одним цветом – рыжевато-коричневым, точно ржавчина. Неприятное подозрение заставляет присмотреться внимательнее – склоняюсь над бумагой, втягиваю запах расширенными ноздрями – пахнет аптекой и старыми травами. Облизнув палец, тру страницу, но чернила въелись, срослись с волокном и не поддаются. Всерьез подумываю попробовать на вкус – но подозреваю, что вряд ли смогу получить таким образом что-то, кроме пищевого расстройства. Листаю дальше и замираю над схематичным рисунком с подписью «позиция взаимного исцеления». Не сразу, но распознаю в кривых линиях мужчину и женщину, ласкающих друг друга орально. Захлопываю блокнот в недоумении: что это – написанный кровью любительский самиздат женского журнала? Не удивлюсь, если дальше найдутся схема вязания ажурных салфеток, рецепт яблочного пирога и рекомендации по выбору мужа.

– Нашел гримуар Виктории? – Робер вопросительно смотрит на книгу в моих руках.

– Гримуар? Ведьмина книга заклинаний? – уточняю вслух и получаю утвердительный кивок, сдобренный хитрой улыбкой.

– Вы так просто признаете, что ваша жена – ведьма?! – не успеваю сдержать в себе. Не сказать, что я шокирован. Теща давно вызывала у меня стойкие ассоциации с хэллоуинской нечистью, и все же произносить сказочный бред вслух, кажется, до парадоксальности, нелепым.

– Все женщины – ведьмы, даже такие юные и невинные, – месье Либар смеется и целует макушку Полины. Дочь притворно отбивается от деда и под их счастливую возню я незаметно вырываю страницу из старого дневника. Сдам на анализ в лабораторию Баса, пусть проверит, кровь это, клюквенный сок или бредни воспаленного сознания.

Дальнейшие изыскания и обыск приходится прекратить – в библиотеку вплывает ее колдовское величество королева-теща Виктория в сопровождении (тут я все еще слегка сомневаюсь) ведуньи-наследницы с подносом ароматного чая и миндального печенья. Месье Либар и его веселая внучка набрасываются на угощения, я же во все глаза смотрю на оттопыренный карман Ликиного льняного пиджака. Склянки с разноцветной жидкостью выглядывают из прорези. Проследив за моим взглядом, жена замечает:

– Взяла у мамы красители для ткани. Растительные – безопасно для детей и стариков.

«А для мужей среднего возраста?!» – очень хочу уточнить вслух, но лишь вымученно улыбаюсь.

«Ведьмы. Обе ведьмы. И я это докажу», – скомканный исписанный кровью листок жжет потную от возбуждения ладонь.

*

Барон просчитался. Он, Мелихер Балаш, был уверен в надежности своего убежища. С одной стороны замок защищал склон горы Ситно, с другой непроходимое для пеших и конных каменное море. Единственный тракт тянулся вдоль бездонного Эхо* (словацкое название озера Почувадло). Проезжая дорога эта была главным источником дохода в гористой неплодородной местности. Добровольно и не очень платили путники и купцы мзду верным вассалам барона Балаша. За глаза Мелихера называли разбойником. Прозвище это он знал и гордился, особенно бахвалясь им на пирушках с кубком полным молодого вина в руке и миловидной дурехой-служанкой на коленях. Но богатства барона и вольности его воинов раздражали правителей. Несколько раз прибывали гонцы с настоятельными приглашениями ко двору, но Балаш лишь залихватски подкручивал усы, расправлял плечи, отчего широкие рукава рубахи натягивались на бугрящихся мышцах, и отпускал шутки про волевой подбородок Габсбургов, которым король и принц могут протаранить ворота его замка*(Габсбурги – правящая династия, характерная черта внешности ее представителей – сильно выпирающий вперед подбородок). Барон наслаждался безнаказанностью и неуязвимостью. Но королевскую армию набрали из таких же как он – яростных, быстрых, с детства помнящих каждый дуб в местных лесах, излазивших все расщелины предгорий. И хотя с шайкой верных товарищей Мелихер делился добычей щедро, по-братски, гвардейцев-разбойников преданных короне было не счесть.

Осада длилась больше месяца. Неделю как пал в шальной вылазке неудержимый Ваклав, уставший от бездействия в окруженном замке. Сорвался со стены на камни внутреннего двора, сраженный выстрелом из аркебузы весельчак Йохан. А теперь и могучий Петер, с детства бывший верным другом, крепкой опорой, правой рукой – изрубленный, горой кровавого мяса лежал у ворот. Остался только бесполезный юнец, щенок, выросший на псарне, на чьей спине еще кровоточили следы господской плети – его собственный бастард, ублюдок, повинный в смерти Анежки семнадцать зим назад.

Порванной перчаткой барон смахнул заливающую глаза кровь из рваной раны на лбу. Отступая, парировал удары уцелевшего авангарда противника. Но и в агонии проигранной битвы, теряя одного за другим товарищей и слуг, Балаш дивился, глядя на отверженного отпрыска – откуда в убогом отшельнике, больше времени проводящем с собаками, чем с людьми столько безусловной преданности и безудержной смелости? Меч разил в неумелых, но сильных руках, гримаса ярости искажала перепачканное грязью и кровью лицо, лохмотьями висела порванная одежда, обнажая при резких движенья глубокие раны. Парень дрался точно черт, выпущенный на свободу из преисподней. Растрепанные волосы отливали иссиня-чёрным вороновым крылом, таким же как у почившей при родах матери. Семнадцать зим назад у смертного одра возлюбленной барон не взглянул на красный орущий комок – своего сына. Нежданный выродок посмел отнять у Мелихера радость темных ночей и усладу глаз. До крови прикусив губу и сдержав непрошенные слезы, сослал подальше, не удостоив даже имени. Выкормила младенца сердобольная кухарка, а священник окрестил Карелом, что значило «человек».

И теперь его сын, еще вчера не смевший поднять глаза, битый за мелкие провинности и просто из-за дурного настроения барона, сражался плечом к плечу с не признавшим его отцом.

«Может, мстит врагам за любимую гончую, убитую выстрелом в упор?» – Мелихер перекинул меч в здоровую левую руку. Перебитая правая кровоточила и висела безвольной плетью.

– Сзади! – крикнул Карел, и барон успел отразить удар алербарды. Острие задело плечо по касательной, мужчина присел, уходя с линии атаки, но звук выстрела заставил обернуться и потерять равновесие. Время лениво замедлилось, позволяя рассмотреть во всей красе последние мгновения жизни. Бросился вперед, закрывая собой отца, раненый Карел. Пробив плечо юноши навылет, пуля достигла цели, поразив барона в незащищенное легким доспехом бедро. Мужчина рухнул на скользкие от крови каменные плиты.

– Господин! – бледный псарь, сжав зубы, из последних сил полз к сраженному Балашу, но промахнувшаяся в прошлый раз алебарда пригвоздила Карела к земле. Стоя на коленях посреди разоряемого во славу короля фамильного замка, поверженный барон-разбойник Мелихер Балаш в последние секунды жизни не отрываясь смотрел на лицо непризнанного сына. И серые глаза, точно такие же, как у незабвенной Анежки, отпускали грехи, провожая в последний путь.

В тот день Карел видел множество смертей и еще больше грубого насилия. Он не смог уберечь от надругательств ни молоденькую прачку, ни добросердечную кухарку, заменившую ему мать. Не спас старого кузнеца и не защитил господина. В израненное тело сознанье возвращалось урывками – то проваливаясь в небытие, то вновь обращаясь к жизни, парень полз, оставляя за собой кровавый след. Инстинкты заставляли искать безопасное место, память подсказывала направление, а судьба внезапно надумала еще потешиться с невезучим. В дальнем углу двора, под сенью крепостной стены разрослись колючие кусты. Ребенком Карел прятался в их гуще от гнева барона. Царапины и шипы казались лучшей альтернативой отцовской плетки. Сколькими слезами он полил корни, сколько жалоб и просьб поведал земле? То знали только молодые побеги, уже давно выросшие в человеческий рост. Вот и сейчас юноша полз в свое детское убежище, не обращая внимания на рану от алебарды, на дыру от пули и десятки других повреждений. Горше всего жег сердце последний взгляд господина, больнее прочих саднили вскрывшиеся и кровоточащие на спине следы недавней порки. Карел не помнил, как добрался до зарослей, забился раненым зверем в самый центр и отключился. Кровь стекала по замершему телу и впитывалась в землю. Псарю снился странный сон, как полуденное солнце вспыхнуло над нападающими и защитниками, расплескало огненные брызги по соломенным крышам, опалило деревянные галереи и из яркого пламени явило сражающимся Пресвятую деву в белоснежных одеждах. Она протянула руки и позвала в мир, где обещано спасение и вечный покой.

*

Юноша пришел в себя опутанный колючими плетьми ежевики, молодыми побегами плюща, белесой порослью вьющейся травы. Затекшее тело не слушалось, нехотя отзываясь на посылы ослабленной воли. Разлепив глаза и прислушавшись к собственным ощущениям, Карел понял, что жив. Небыстро получилось у него освободиться из кокона опутавших растений. Простреленное плечо жутко чесалось. Оттянув ворот заскорузлой от засохшей крови рубахи, парень с удивлением обнаружил тонкую молодую кожу на месте раны. Там, где тело пронзила острая алебарда остался шрам в форме греющейся на солнце вытянутой ящерки, чей тонкий хвост заканчивался прямо под сердцем. Больше не болела исполосованная спина и перебитая в схватке нога выглядела абсолютно здоровой. Удивляясь чуду, Карел выбрался из зарослей. Не иначе, сама Богоматерь, воистину явилась и спасла его.

Смерть, смрад и запустение царили внутри крепостных стен. Стервятники и вороны пировали на трупах. Разграбленный замок зиял выбитыми окнами, обвалившимися после пожара крышами, вонял копотью и разложением. Тело барона копьями прикололи к воротам в назидание безумцам, возжелавшим вольной жизни. Превозмогая тошноту, Карел снял и похоронил отца. Несколько дней потребовалось выжившему, чтобы стащить всех убитых в крепостной ров и завалить камнями и дерном. Поставив крест над общей могилой, парень бормотал слова всех известных молитв одну за другой, покуда жаркое солнце не вынудило искать прохлады. В маленькой примыкающей к кладовым хибаре убранство и утварь остались почти нетронутым. Здесь прошло его детство, здесь Карел заночевал, здесь же провел следующие недели.

Лето стремилось к закату. Пришло время страды. На замковом огороде поспели тыквы. Ароматные плоды с алым бочком усеяли землю под старыми яблонями. Однажды вечером Карел катил к погребу тачку, нагруженную овощами, и услышал тихий детский плач, похожий на кошачье мяуканье. Удивленно пошел он на звук – казалось, ветер завывает в густых зарослях, подражая детскому голосу. Раздвинув колючие ветви, юноша замер, пораженный – прямо под раскидистым кустом сидела девочка. Длинные волосы цвета осенней пашни струились до самой земли, грязные кулачки растирали слезы по румяным щекам. Инородным пятном в полумраке чащи выделялась белая рубаха до пят.

– Чья ты, малютка? – спросил Карел ласково и опустился на колени. Ребенок затих, замер настороженно, точно лесной зверек, оценивающий опасность.

– Кто ты и откуда? – юноша приглашающе протянул руку. Девочка шумно втянула воздух, точно принюхиваясь. Серьезное сосредоточенное недетское выражение на лице сменилось робкой улыбкой.

–Я – твоя Повилика, – в огромных доверчивых глазах зелень травы сплеталась с золотом листвы, тлела чернота углей и лучилась синь родников.

– По-ви-ли-ка, – по слогам повторил мужчина, без раздумий принимая малышку в заботливые объятия.

Глава 3. Память

Неразрывна связь поколений – от старшей к младшей тянется нить и ткется полотно, где все мы едины. Узором на теле прорастает суть каждой, обрекая на выбор. При полной луне на высокое солнце распускается новый цветок. И пусть рассвет уникален по праву рожденья, но в сердце любом прорастает исходный росток. Нет власти над нами другой, кроме прошлых решений. Свобода расти замыкается мертвой петлей. (Вуки-Хоул, Сомерсетшир. 327ой год от первого ростка, малая жатва, прибывающая луна)

Бас с недоумением рассматривает мятый, пожелтевший лист.

– Что ты хочешь узнать?

– Состав чернил и возраст бумаги. И как можно быстрее, – я заметно нервничаю, опасаясь подробных расспросов. Но доктор Кёрн ухмыляется, пронзая меня проницательным взглядом. Не выдерживая пристального внимания, возмущаюсь:

– Если это так сложно, не утруждайся! – и тяну руку за вырванной из гримуара страницей. Но Бастиан отдавать не спешит. Разглаживает заломы, вчитывается в текст и озорно подмигивает:

– Признавайся, у какой престарелой хиппи ты спер этот дневник девичьих грез?

На скомканном листе – состав тонизирующих травяных папирос, порнографическая картинка по мотивам Камасутры и подробный разбор сексуальной активности согласно фазам луны. Насмешливый тон друга заставляет меня пожалеть о решении привлечь Баса к расследованию.

– Эта француженка была знойной штучкой! – Себастиан переворачивает бумагу вверх ногами, от чего поза людей на рисунке становится с трудом выполнимой и опасной для здоровья. – И, судя по почерку, весьма эмоциональной и эксцентричной особой. Так где ты раздобыл этот кладезь женских секретов?

Я подозрительно щурюсь, прикидывая последствия чистосердечного признания. Бас, меж тем, рассматривает бумагу на просвет.

– Ну, могу разобрать, здесь то ли герб, то ли водяные знаки, – приятель протягивает мне лист, и я тоже вижу причудливые узоры. Только в отличии от Кёрна мгновенное их узнаю – стебель ежевики, тещина тату – не только на спине и обложке гримуара, но и клеймом на каждой странице.

– Я однажды встречал подобное, – Бастиан задумчиво замолкает, точно не уверен, можно ли мне доверять. И я с удивлением понимаю, как мало на самом деле знаю о своем друге. Ведь что нас, по сути, объединяет? Детство и юность, двадцатилетней давности, встречи несколько раз в год за бокалом пшеничного ламбика*(сорт бельгийского пива), да традиционный уикенд на взморье в канун дня рожденья Баса. Но в этот майский полдень, в стерильном чистом кабинете доктора Кёрна я отчаянно нуждаюсь в том, кому могу верить полностью, безоговорочно и без оглядки.

– Паранойя не отпускает, – хмыкаю нервно и принимаюсь щелкать кнопкой авторучки. – Помнишь, тот разговор между Ликой и Викторией?

На сей раз Себастиан не смеется. Смотрит на меня с врачебной серьезностью и, подозреваю, жмет под столом тревожную кнопку вызова крепких санитаров.

– Влад, ты не пробовал поговорить с женой? Думаю, Лика заслужила уважение и доверие значительно больше, чем одинокий шут, прячущийся от ответственности в провинциальной глуши.

Я замираю, ошарашенный неожиданной откровенностью. Бас усмехается – горько, обреченно и, не давая мне опомниться, продолжает:

– Ты женат на лучшей женщине, которую можно пожелать. Доброй, заботливой, умной. Но вместо того, чтобы проводить время с ней и дочерью, травишь себя теориями заговора.

Червь сомнения с упоением вгрызается в мое воспаленное сознание и заставляет спросить:

– Бас, и давно тебе нравится Лика?

Доктор Кёрн округляет глаза и скрещивает на груди руки:

– Ты совсем идиот, или умело прикидываешься? – спрашивает, поднимаясь в полный рост. Мне приходится встать следом. И хотя у меня определенное преимущество в сантиметрах – Басу приходится смотреть снизу вверх – ощущаю себя нашкодившим школяром на ковре у директора.

– Завязывай с беспочвенными подозрениями, это заставляет меня беспокоиться о твоем психическом здоровье. Я выпишу успокоительные. Как твой друг и врач прошу – поговори с женой. И рекомендую посетить психиатра, – врач черкает что-то на отрывном листке и вручает мне, – вот телефон. Для тебя освободят время, я предупрежу. Но хотя человеческие души в отличие от сердец не моя специализация, позволю заметить – кризис среднего возраста каждый преодолевает по-своему – одни меняют работу, другие жену, третьи впадают в депрессии. Некоторые, как ты, подходят творчески, выдумывая проблемы мистического свойства.

Я молчу, огорошенный отповедью, и не свожу взгляда со страницы гримуара, зажатой в руке Себастиана. Заметив это, приятель криво улыбается:

– Так и быть – один раз я поддержу игру твоего пресытившегося скукой и однообразной жизнью сознания. Проверю загадочные письмена на предмет всевозможных телесных жидкостей. Уверен, это обычные чернила. Впрочем, учитывая характер писавшей особы, возможно с добавлением крепленого вина или кофе.

Доктор Кёрн замолкает, давая понять, что разговор закончен.

– Спасибо, Бас, – выдавливаю и иду к выходу, но в дверях оборачиваюсь:

– Где ты видел подобное?

Друг смотрит в пустоту и прижимает пальцы к вискам точно в приступе головной боли. Молчание затягивается и, когда я уже не надеюсь на ответ, звучит тихое и бесцветное:

– Блокнот с подобными страницами часто лежал у кассы в салоне татуировок Полин, старшей дочери мадам Либар. Там на форзаце была выжжена роза.

*

На гравийной дорожке перед домом слышен голос Виктории. Напрягаюсь, подозревая, что теща приехала по мою душу – не иначе заметила порчу книги зелий и проверенных поз. Замираю у дверей, прислушиваясь. Пытаюсь понять, что именно ждет меня внутри. Через открытое окно кухни доносится:

– Жалкое, ничтожное зрелище! Вы достойны друг друга. Один точно трус ворует у немощного старика, другая боится признать, что потеряла контроль. Ты еще слабее, чем я думала. Инициацию придется проводить раньше, у меня нет ни времени, ни желания нянчиться с еще одной неполноценной идеалисткой. Чем раньше Полина познает суть, тем лучше для нас всех! Достаточно того, что моя дочь выбрала себе господина, который даже ничем не пахнет!

Не понимая и половины смысла этого экспрессивного монолога, оттягиваю ворот футболки и принюхиваюсь. Пахнет дезодорантом и немного потом – день был жаркий, да и сложный разговор с Басом заставил меня нервничать. О чем вообще говорит Виктория – какая инициация, контроль над чем потеряла Лика и при чем тут вообще мой запах?

– Нет, мама, – голос жены на удивление резок и тверд. – Он пах домом и умел слушать.

– Слушать и подслушивать твой муж действительно умеет, – уже спокойнее говорит теща, и, кажется, видит сквозь стены, как я напрягаюсь, застигнутый врасплох на крыльце. Отступаю быстро и по возможности бесшумно, обегаю дом, чтобы зайти с черного хода через сад.

Насчет труса Виктория, пожалуй, права. Сердце заходится в приступе паники. Проскальзываю наверх – голоса на кухне по-прежнему слышны, но теперь злобное шипение тещи смешивается с успокоительным бормотанием жены. Выдыхаю на последней ступени лестницы – дверь в комнату дочери приоткрыта, и луч света выхватывает из сумрака фрагмент импровизированной картинной галереи. Тяга к рисованию появилась у Полины одновременно со способностью к прямохождению. Едва сделав первые шаги, малышка схватила цветные карандаши и принялась разукрашивать стены. С тех пор ремонт в доме мы делали дважды, но самые удачные рисунки Лика сохранила – обрамленные в рамки, убранные под прозрачный пластик сказочные замки, фантастические звери и абстрактные каракули по-прежнему с нами. В коридоре их особенно много – одни на уровне колен, другие выше – история взросления и становления одного художника. Я видел их тысячу раз, но сейчас впервые замечаю одну деталь, которая пугает до мурашек, поднимающих волосы на загривке – у принцессы на старом детском рисунке и у фантастической химеры двухлетней давности одинаковые глаза – всех цветов и оттенков. Глаза из моего видения.

«Просто совпадение!» – кричит разум, не желая верить в причастность дочери к происходящей чертовщине, но внутренний параноик потирает потные ладошки – паутина зла масштабнее, чем я мог предполагать. Впрочем, отец я, наверное, чуть лучший, чем муж, потому как в комнату дочери заглядываю с вопросительным интересом. Уверен, Полина на моей стороне. Почему же я не могу так поверить в невиновность Лики?

Длинноногий, еще нескладный, подросток валяется на кровати в коротких шортах и майке, заляпанной чем-то ярким. «Вероятно, краски», – делаю вывод, видя на мольберте незаконченную картину. Судить о замысле художника пока рано, но глядя на детали – пейзаж, склон горы и какие-то руины. Полина отрывается от блокнота, в котором что-то вдохновенно черкает, и кивает с вопросительной улыбкой. А я и сам не знаю, зачем пришел, но в детской, увешенной гирляндами и постерами, где на подоконнике живет сразу пять чайных кружек, а под кроватью можно найти альбомы и скетчи за весь творческий путь, мне удивительно спокойно.

Сажусь на крутящийся стул у синтезатора и задумчиво касаюсь запыленных клавиш. Рисовать дочь любит больше, чем музицировать, в отличие от меня. Заброшенный инструмент отзывается благодарным звучанием, и совершенно неосознанно я начинаю наигрывать мелодию. Сколько лет назад играл последний раз? А ведь когда-то давно не мог и дня прожить без музыки.

– Красиво! – Полина откладывает рисунок и прислушивается.

– Под эту композицию мы познакомились с твоей мамой, – ностальгической грустью накрывает давнее воспоминание. Тогда я состоял в школьной группе – клавишник, всегда на задворках, непопулярный в отличии от фронтменов. Таких у нас было трое – солист и автор текстов, смазливый до слащавости Петер, басист – смуглый, грубоватый Коджо и, разумеется, Бастиан Кёрн – бэк-вокал и саксофон. Аплодисменты и внимание фанаток в основном доставались им, Себастиану даже чуть больше, чем остальным. Именно Бас познакомил меня с ребятами, однажды услышав, как я играю. На школьных балах мы исполняли известные мелодии, но главные хиты были нашего авторства – слова Петера и моя музыка. Лика училась на год младше – профессорская дочка, красавица и тихоня. Держалась обособленно, никого не привечала, хотя многие и пытались. Ко мне подошла сама, когда мы закончили и уже убирали оборудование, а на весь зал орали из колонок популярные трэки.

– Ты Влад, верно? – и протянула мягкую теплую ладонь, – а я Лика. Сыграй для меня еще раз?

И я сыграл. И играл еще сотни раз множество своих и чужих мелодий, пока спустя долгих восемь лет она не сказала мне «да».

– Пап, ты что-то хотел? – голос дочери возвращает в реальность. Полина смотрит выжидающе – все-таки я без спроса вторгся на ее территорию. Пожимаю плечами и отвечаю искренне:

– Просто прячусь.

– Понятно, я тоже сваливаю в такие моменты.

Удивленно выгибаю бровь – на моей памяти отношения тещи и жены душные, подавляющие, тяжелые, но всегда показательно вежливые. В этот момент снизу раздается звон бьющейся посуды. Полина не реагирует, точно это привычное дело.

– Часто они так? – спрашиваю, понимая, что ничего не знаю о своей семье.

– Ты серьезно не помнишь? – дочь заинтересованно подвигается ближе. Точно так же недавно смотрел на меня Бас – как на любопытный клинический случай.

– Помню что?

Полина уже сидит вплотную – худые голые коленки задевают мое напряженное бедро.

– Пообещай не пугаться? – спрашивает и, не дождавшись ответа, сжимает мою ладонь в своих. Детская меркнет. Сердце бухает о ребра в предвкушении нового приступа, но внезапно я проваливаюсь из тела, перестаю ощущать спинку кресла под спиной и теплые пальцы дочери. Перед глазами проясняется другая сцена – наша кухня в шарах и гирляндах. На круглом столе остатки праздничного торта, а рядом я сам с чашкой кофе в руках.

– Удивительно, как твой дохляк продержался до пятилетия дочери. Мне бы такого хватило максимум на год, – Виктория смотрит на меня сквозь бокал золотистого портвейна.

– Мама! – одергивает тещу голос жены, но мадам Либар беспечно отмахивается:

– У него в кофе столько забвения, что повезет если по утру вспомнит собственное имя.

– Как ты смеешь, не спросив меня! – такой неприкрытой клокочущей злости я никогда не слышал от Лики. Слова точно звучат в моей голове – вся сцена – украшенная кухня, усмехающаяся Виктория, безразлично пьющий кофе Влад, видится мне глазами жены.

Лика вырывает чашку из моих рук и со звоном разбивает об пол. Теща улыбается. Руки жены дрожат от ярости. Воспоминание развеивается, и я переношусь в холл нашего дома, украшенный к Рождеству. У большого в полный рост зеркала внимательно разглядывает себя Виктория.

Этот вечер я помню – Лика повздорила с матерью из-за пластических операций, я застал ее плачущей на веранде, а потом мы занимались любовью прямо на лестнице, не успев добраться до спальни. Но в видении акценты смещаются.

– Так много седых! – Виктория раздраженно выдергивает волосок из идеально гладкой прически, – и морщины! Ты только посмотри – вокруг глаз, между бровей и даже на щеке, где была милая ямочка.

– Странно, если в шестьдесят шесть ты станешь выглядеть, как выпускница колледжа, – тон Лики холоден, а рука, держащая мою, горяча.

Но Виктория не реагирует на дочь – крутит головой из стороны в сторону, подмечая все новые изъяны.

– Придется Роберу сегодня попотеть, – ухмыляется теща, а пальцы жены напрягаются в моей ладони.

– Побереги отца. Он уже слишком слаб.

– Не переживай, в моей книге описаны отличные способы восстановления, которые и тебе бы не помешали. Ах да, совсем забыла, у тебя же нет своего гримуара, – адресованная дочери холодная улыбка заставляет меня стиснуть зубы. В видении стоящий рядом Влад напрягается, на худом лице проступают желваки. Но Лика прижимается крепко, обнимает и целует сжатые губы, я обмякаю, теряя интерес к происходящему, и равнодушно смотрю, как теща накидывает меховое манто, как супруга выбегает за ней на улицу, крича вслед: «Мама, не надо, пожалуйста!», а затем рыдает, пряча лицо в ладонях. В том фрагменте памяти Лики Влад выходит, кладет руки на плечи и разворачивает к себе. «Смотри, мы стоим под омелой», – шепчет, целуя холодный лоб. Окружающий мир вновь теряет очертания, и я проваливаюсь в пустоту, где пульсирует шокирующее открытие – на утро после сцены у зеркала и нашей страсти на лестнице месье Робер Либар попал в больницу, откуда его привезли домой уже в инвалидном кресле. С того Рождества тесть больше не мог ходить.

Перед глазами вновь детская и возбужденное лицо Полины. Дочь отпустила мою ладонь, но не отодвинулась – нетерпеливо ерзает, ожидая моей реакции. Слова путаются и находятся с трудом.

– Как ты это вообще…? – первое, что получается выдавить.

– Не знаю. Кажется, всегда умела. Но управлять научилась недавно.

– И… ты можешь залезть в любую голову? – страшусь услышать «да», но улыбка на девичьем лице открыта и беззаботна, точно она делится школьными успехами или рассказывает о новом интересном фильме.

– Конечно, нет! Только в мамину, и то не дальше двенадцать плюс.

На мое ошарашенное удивление Полина поясняет:

– Похоже на родительский контроль, чтобы я не добралась до семейного порно, – весело подмигивает, тут же заливаясь смущенным румянцем.

– Значит, Лика в курсе? – откровенья из прошлого и способности дочери никак не укладываются в моей голове.

– Да, мне нужно разрешение, что-то вроде авторизованного доступа. Мама часто пользуется мной, как видеорегистратором. То посмотреть, где положила ключи от машины, то восстановить в памяти заказы клиентов.

– А Виктория?

Полина отстраняется, закидывает ногу на ногу, скрещивает на груди руки – закрывается от меня.

– Бабушка знает. Но позволила мне только однажды.

– Что ты увидела? – подаюсь вперед в ожиданье ответа. Дочь раздраженно поводит плечом, прикусывает губу и опускает глаза:

– Тетю Полин, мамину старшую сестру, за день до ее гибели.

Ну разумеется! Единственное, чем дорожила Виктория – любимая дочь – гордость семьи, разбившаяся в авиакатастрофе.

Вскакиваю и принимаюсь суетливо ходить из угла в угол. В голове роятся сотни вопросов, но ни один из них я не готов задать вслух. Полина некоторое время наблюдает за мной, а затем вновь берется за рисование. Останавливаюсь и заглядываю в ее блокнот – на листе раскадровка комикса. Общий план – темноволосый мужчина катит в тачке смеющуюся маленькую девочку. Средний план – привлекательная молодая девушка в средневековом платье держит в руках ярко-оранжевую тыкву. Крупный – широко распахнутые глаза – зеленые точно мох, карие как гречишный мед, голубые точно полуденное небо, черные как печная сажа.

– Кто это?

Полина не отрывается от рисунка, добавляя в радужку охристые и серые фрагменты:

– Она снится мне с самого детства. Я зову ее – Повилика.

*

Груженная тыквами тачка резво катилась под гору. Мужчине стоило немалых усилий удерживать рвущуюся вперед тяжесть. Но рядом с его юной спутницей даже сложные задачи были в радость. Он уже не мог как раньше, посадить ее сверху на крупные оранжевые плоды и припустить по склону, не боясь разбиться. Малютка выросла быстро и незаметно, как это всегда бывает с детьми. С веселой улыбкой глядя по сторонам, в ногу с Карелом шла миловидная молодая девушка. В руках она несла большую корзину румяных яблок, из заплечного мешка исходил пряный аромат садовых трав.

– Нас ждет удачный день, отец! – теплый ветер ранней осени взметнул пряди русых волос, и мужчина невольно залюбовался воспитанницей. Он звал ее своим счастьем и светом, даром и радостью, но никогда – дочерью. Пятнадцать лет назад, пораженный находкой, хотел отнести малышку в деревню или пристроить в женский монастырь, но Повилика проявила удивительное упрямство, не желая отходить от Карела ни на шаг. Да и погода испортилась – зачастили дожди, дороги увязли в распутице, а затем обильные снегопады и вовсе завалили подступы к замку. Так они и провели первую зиму вдвоем – вдали от людей, а по весне Карел уже и сам ни за что бы не расстался со смышленой малюткой. Он шил ей платья и пел колыбельные, учил ставить силки на зайцев и куропаток, возделывать огород и молиться. Она же в ответ дарила ему искреннюю детскую любовь и смысл существования. Весной они вместе спускались в село в долине, Карел нанимался то батраком на поля, то помощником при кузне или мельнице – крепкие руки, спокойный нрав и быстрая хватка ценились везде. Повилика тем временем училась валять и ткать, пряла кружева и постигала грамоту. А зимой за долгими разговорами при свете очага весело постукивали коклюшки, снуя в детских руках все более и более умелых год от года. Ароматными травами были набиты подушки-думочки, украшенные изысканным кружевом – цветы и листья сплетались в узоры, диковинные звери смотрели с причудливых изгибов ветвей.

Ладно шла торговля на ярмарке – выращенные Карелом и Повиликой тыквы были и слаще, и ярче прочих, запасались хозяйки и сочными травами, удивительно зелеными на золотом фоне вступающей в свои права осени. А молоденькие служанки и почтенные матроны из ближайшего Шельмец-баньи *(Шельмец-банья – старое название города Банска-Штявница в Словакии) разбирали кружевную тесьму да подушечки. Повилика улыбалась приветливо, немногословный Карел располагал к себе ощущеньем покоя. Многие девки поглядывали с интересом на крепкого «вдовца» в самом рассвете сил. Он же в ответ держался сдержанно, испытующе зыркая на охочих до его юной спутницы деревенских повес.

День перевалил за середину. Большинство торговцев распродали товары и собирали нехитрый скарб. Остатки овощей Карел обменял на соленья и вяленое мясо, Повилика же торговалась с кожевником о цене на приглянувшиеся сапожки.

Подняв облако пыли, на пустеющую площадь въехал конный отряд. С охоты возвращался новый хозяин этих земель, молодой ставленник короля – барон Земан и его свита. Богатые серебряные рудники сулили короне пополнение казны и требовали особого контроля. Отлично зарекомендовавший себя в боях, Ярек Земан не гнушался и дворцовых интриг. И, хотя от рожденья он не мог похвастаться ничем кроме выдающихся внешних данных – мелкий дворянский титул не имел под собой ни богатства, ни влияния – к двадцати пяти годам Ярек заслужил репутацию бесстрашного и беспринципного стратега, не боящегося замарать руки ни в крови соперников, ни в грязи чужого белья. После шумной столицы барон откровенно скучал в живописной провинциальной глуши. Главным развлечением стали охота, да румяные молодки, готовые не только стелить господину постель, но и расстилаться на ней.

Вьючные лошади с добычей уже были отправлены в замок. День задался – муфлона и пару косуль загнали верные алаунты* (общее название собак, предназначенных для травли людей и животных в средние века) , а свирепого вепря барон добыл собственноручно – одним метким ударом кабаньего копья. Еще не остыла разгоряченная азартом погони кровь. Ярек Земан мечтал о бочонке хмельного пива, сговорчивой трактирной девке и жирном куске печеного мяса. Без особого интереса оглядел он небольшую деревенскую площадь. Внезапно внимательный темный взгляд выцепил из толпы ладную девицу с копной густых волос цвета сжатого хлеба, в яркой искусно расшитой жилетке и юбке, подоткнутой на поясе так, что под краем подола мелькали округлые икры. Барон невольно залюбовался точными движеньями незнакомки, со знаньем дела представляя все гибкое молодое тело, скрытое традиционным нарядом. Не замечая соглядатая, девушка забралась в огромную тачку и принялась аккуратно укладывать купленные и выменянные товары. Молчаливый мужчина с черными как смоль, забранными в хвост, волосами споро помогал ей. Но вдруг порыв ветра взметнул подол, заставив незнакомку выпрямиться, оправить одежду и подтянуть ленту в волосах. В этот миг мельком взглянула она в сторону барона и его дружины – осеннее солнце рассыпалось брызгами разноцветного витража – золото, изумруды, сапфиры и червонное серебро блеснули в девичьих глазах.

– Узнай, кто она, чья и откуда, – хрипло приказал Ярек молодому пажу, – но тихо, чинно. Внимания не привлекай.

Тем же вечером в разгар пирушки в харчевне запыхавшийся юноша шептал на ухо хмельному барону: «Повиликой зовут. То ли дочь, то ли воспитанница Карела Балаша, бастарда разбойника Мелихера, что до вас этой землей владел. Живут в руинах замках на склоне Ситно. В деревне на хорошем счету оба, нрава доброго, работящие. Она по кружевам мастерица и в травничестве смыслит. А он…»

Но барон нетерпеливо прервал доклад, хлопнул по столу и гаркнул:

– Скоро, братцы, нас ждет еще одна славная охота! Не дадим мечам в ножнах заскучать!

*

Я хожу из угла в угол по нашей супружеской спальне. Голова взрывается, не способная принять новые данные – откровение дочери, утраченные воспоминания, заговор жены и тещи, загадочный гримуар… Еще и эти видения – женщина из прошлого с разноцветными глазами, теперь получившая имя «Повилика». Мне надо все обдумать, взвесить, побыть в тишине и покое – обычно это помогает. Вытаскиваю спортивную сумку и принимаюсь бессистемно кидать туда белье, рубашки, джинсы, носки. Заталкиваю баул под вешалки в гардеробной, чтобы Лика не нашла и спускаюсь до магазинчика на углу. В кухне тихо – ни жены, ни тещи не слышно. Никем незамеченный выхожу из дома – покупаю зубную щетку, дезодорант и несколько банок консервов. Вряд ли в бунгало на побережье осталась какая-то еда с нашего прошлого визита. Медленно, точно нехотя, иду к дому, специально выбирая самый длинный маршрут. Сквозь панические настроения и одержимость мистическим заговором пробивается тихий голосок разума: «Что с тобой стало, Влад? Как ты докатился до того, что прячешься от жены, боишься посмотреть ей в глаза и прямо спросить – что за чертовщина творится в нашей семьей? В твоей семье. Или ты всегда был таким жалким, трусливым червем, незаслуженно выбранным в мужья лучшей женщиной, которую тебе доводилось встречать в жизни?» Я злюсь от накатывающего стыда и преисполняюсь решимости. Лика ждет меня сидя на краю кровати и расчесывает прекрасные золотистые волосы. Молча забираюсь под одеяло и выключаю свет. Жена устраивается рядом, привычно кладет мне руку на грудь. Прикосновение это – такое простое, родное, домашнее, успокаивает мятущееся беспокойное сердце. Это ведь моя Лика – добрая, заботливая, понимающая. Что же я веду себя как дурак?

– Вы часто ругаетесь с Викторией? – спрашиваю тихо и касаюсь ее плеча кончиками пальцев.

– Бывает, – супруга не отрицает недавнего скандала.

– Я вспомнил тут кое-что… – тяну задумчиво, как бы между делом, чтобы не спугнуть.

– Сам вспомнил? – в тоне жены заметен интерес.

– Почти. Полина помогла, – решаю не увиливать и посмотреть, что будет.

– У нее сильный дар, – подтверждает Лика и устраивается удобнее.

– Не будешь отрицать? – я удивленно напрягаюсь.

В ответ на меня в упор смотрят ярко синие, глубокие точно зимняя ночь глаза:

– Зачем? Как вспомнил, так и забудешь. Воспоминания пластичны – остаются действия, последствия, но не причины.

– Ты сотрешь мне память? – вероятно, мое лицо выражает откровенный ужас, потому что Лика смеется и ласково треплет за щеку.

– Дурашка. Многие отдали бы все за избавление от сомнений и мрачных дум.

– Но они – часть меня! – напрягаюсь, пытаясь отстраниться, но жена игриво кусает за губу, а затем внезапно целует глубоко и страстно. И вот уже руки, секунду назад желавшие оттолкнуть – обнимают, а тело, дрожащее от испуга, испытывает возбуждение совсем иного свойства. Наслаждение умелыми ласками растворяет сомненья и страхи в океане удовольствия. И когда я обессиленный выныриваю на поверхность, благодарно прижимаю горячее тело жены и готовлюсь погрузиться в сон, звучит тихое на самом краю сознания:

– Я умру без тебя, Влад…

*

Лика слушает мерное дыхание мужа. Осторожно высвобождается из объятий и, как есть, нагая, идет в гардеробную. Собранную сумку она нашла еще днем. Ее сил недостаточно, чтобы удержать – только сгладить на некоторое время, спрятать проблему под ласками, как сегодня. Завтрашний день потребует решений. Женщина распахивает стеклянные двери в теплую майскую ночь и выходит на балкон. Первая фаза полнолуния ярка и свежа. Лика расправляет плечи, закрывает глаза и подставляет обнаженное тело легкому бризу и лунному свету. Касаясь молочно-белой кожи, лучи проникают вовнутрь, напитывают своим сияньем и струятся по венам. В узоре серебряной паутины, опутанная лунной лозой, Лика и сама становится светом. Луна принимает в объятья ту, кто ищет ответа.

Из темных окон ближайшего дома наблюдает за соседкой спустившаяся за стаканом воды мадам Дюпон. Сквозь раскидистые ветви бузины, на балконе, выходящем в маленький сад, нагая Лика подобна прекрасной античной статуе, изнутри сияющей лунным перламутром.

– «Просто вышиваю подушки»… Ну-ну, ну-ну, – бубнит под нос старушка, возвращаясь в кровать.

Глава 4. Прощание

Лунный цветок, добровольно покинувший стебель, суть свою примет, свободу забытому дав. Горечью сердце исполнится, нить обрезая. Жаром согреет источник сердечной росы. Зерна живые утратят способности к всходу, в прах обратятся, в судьбы жернова угодив. В море камней многоликое эхо прощанья ляжет прощеньем, на теле оставив свой след. Дар очищенья по капле впитается в стебель, жизнь подаривший и смерть получивший взамен. Принята жертва. Цветок увядает. (Пендл Хилл, Ланкашир. 328ой год от первого ростка. Падающие листья. Полнолуние)

Утром в спальне Лики нет. Как нет и моей вчерашней уверенности уехать в домик на берегу. События с момента пробуждения в больнице видятся как в тумане и кажутся странным сном. Всему можно найти рациональное объяснение – думаю я, спускаясь на кухню. Только вот с каждой ступенькой разумного в моей голове все меньше, а фантастических идей все больше. Точно размеренная жизнь осталась нежиться в теплой супружеской постели, а вниз по лестнице крадется подозрительный параноик, неуверенный в главном – в своей семье.

Запах свежеобжаренного кофе бодрит и немного упорядочивает мысли. На кухне Лика помешивает в сковороде зерна, постепенно меняющие цвет с травянисто-зеленых на шоколадно-коричневые. На маленьком огне рядом греется заполненный песком поддон. Жена готовит кофе по-турецки. Удивительно, обычно Лика ограничивается вариантом для ленивых и торопливых – автоматической кофемашиной, обделенной творческой фантазией и варящей изо дня в день одинаковый стандартный американо с молоком. Медная джезва в руках жены появляется по праздникам или в особо расслабленные воскресные завтраки, когда можно позволить себе до полудня ходить в пижаме и вдохновенно предаваться благому безделью.

«Чем же сегодняшний день особый?» – не успеваю толком подумать, как замечаю на стуле спортивную сумку – ту самую, которую вчера в панике набивал предметами первой необходимости. Лика оборачивается, и я вижу покрасневшие глаза и припухшие веки, точно от слез или бессонницы. Кажется, даже замечаю блеск капли, слетевшей с ресниц и упавшей в горячий кофе на жаровне. Вид расстроенной жены отбрасывает прочь идиотские идеи и сомнения – хочется утешить, обнять, защитить. И я уже стремлюсь, протягиваю руки и касаюсь мягкой фланели домашнего халата, но Лика отрицательно мотает головой, отступает на шаг назад и приказывает:

– Сядь.

В коротком слове я слышу обреченную решимость и глубокую печаль. Подчиняюсь, выжидательно глядя на жену. Тем временем она ссыпает зерна в старинную кофемолку, неторопливо вертит ручку, а после перекладывает порошок в прогретую турку. Расплющивает ножом пару коробочек кардамона и вынимает семена. Толчет их в каменной ступке вместе с комковатым тростниковым сахаром и крупинками крупной морской соли. Добавляет специи к кофе, заливает водой и погружает джезву в раскаленный песок. Плавные размеренные движенья завораживают, тонкие пальцы, сомкнутые на деревянной ручке, водят турку по кругу, кофе поднимается под ободок, и жена снимает плотную шапку из сварившихся молотых зерен.

– Спрашивай, – голос Лики выводит из медитативного созерцания.

– Что? – не сразу соображаю я.

– Все. О том что тебя мучает со дня приступа.

Незаданные вопросы принимаются мельтешить и суетиться в сознании, стремясь первыми пробиться к микрофону. Пока я мну губы, выбирая с чего начать, супруга успевает поставить на стол чашки с кофе и бокалы с холодной водой.

– Лика, что происходит? – выбираю наиболее общий, чтобы сразу не заработать сто очков психа в глазах жены.

– Я варю кофе и беседую с мужем, – проскальзывает быстрая ироничная улыбка. – Обычный кофе – без «забвения».

Показанная Полиной сцена живо разворачивается перед глазами.

– Откуда ты знаешь? – напрягаюсь, отстраняясь от стола. Лика закидывает ногу на ногу, берет обеими руками чашку и вдыхает кофейный аромат. Жмурится от удовольствия и так же, не открывая глаз, поясняет:

– Это, все же, мои воспоминания. Неужели ты думаешь, я позволю дочери бесконтрольно копаться в голове матери?

– Почему я этого не помню? – не спешу пригубить свой напиток, хотя Лика с явным наслаждением уже смакует первые глотки.

– Потому что мы этого не хотели.

– Ты и Виктория?

– Умница, Влад. – в голосе Лики столько холода, что кажется ее губами начала вещать высокомерная мадам Либар. Куда делась моя милая, ласковая жена? Женщина напротив изучает меня с отстраненной расчетливостью. Только заплаканные глаза, да нервно постукивающие по фарфору узкие ноготки выдают внутреннее напряжение.

– Но ты спрашиваешь не о том. Неужели боишься или не находишь слов?

Я возмущенно вскидываюсь и принимаю вызов. Все наблюдения и подозрения, начиная с подслушанного диалога в больнице, включая визит к немощному Роберу и подсмотренные воспоминания, выстраиваются в единую логическую цепь:

– Вы медленно убиваете своих мужей, верно? – и впиваюсь немигающим взглядом в синие глаза. Кажется, или где-то в их глубине на самом дне плещется сожаление и раскаяние?

– Нет! – чеканит жена. – Мужчины умирают от смертельных болезней, посланных им судьбой. В твоем случае, как недавно выяснилось, это – слабое сердце. Мы никого не убиваем, но наша близость ускоряет естественный процесс.

– Как?! – сказать, что я ошарашен будет слишком слабо. Я на самом пике непонимания происходящего. – И зачем?!

Лика смотрит на меня испытующе, запивает кофе чистой водой и бессознательно прикусывает ноготь приложенного к губам пальца. Она делает так всегда, когда нервничает. Родной, домашний жест – привычка жены, которой я, оказывается, совсем не знал все эти годы.

– Влад, ты помнишь начало наших отношений?

С чего вдруг понесло на воспоминания – пытается вызвать жалость или взывает к общему прошлому? Конечно, помню. Восемь лет ухаживаний. Прогулки, разговоры о музыке, фильмах, книгах. Дружба, которая неторопливо перерастала в большее. Настолько неторопливо, что я успел пережить пару романов с более доступными сверстницами. Но Лика манила, точно магнит. Радость общения, родственность душ и мучительно долгий путь до первой близости. Безмерное счастье услышанного «да» в ответ на подаренное кольцо.

– Никогда не задумывался, почему я так долго тянула?

– Привык считать это женской игрой и проверкой на прочность, – старые сомнения и юношеская неуверенность давно растворились в спокойствии семейной жизни. – Может ты просто была во мне не уверена?

– О нет, – Лика грустно улыбается и заправляет за ухо выбившуюся прядь. И мне почему-то очень хочется подвинуться ближе и ощутить запах ее волос, легкий парфюм на тонкой шее, теплое тело, покорное моим рукам… Но я вцепляюсь в край стола, как в спасительную твердыню и слушаю пугающую исповедь.

– Я с самого начала знала, что это будешь ты. Другие парни пахли карьерой, проблемами, адреналином, страстью, а ты – отдохновением души, домом и теплотой.

– Пахли? – удивленно повторяю следом за женой. – Я для тебя воняю скукой?

– Нет, для меня – нет. А вот Виктория именно так тебя и воспринимает, – Лика усмехается, но быстро возвращает серьезный тон. – Это не запах в том смысле, к которому ты привык. Скорее ощущение, настроение, эмоция, обещание – впервые я уловила его в музыке на концерте, а потом всегда чувствовала рядом с тобой. Каждая из нас выбирает мужчин под свои желания и потребности. Полин мечтала о свободе и путешествиях. Помню, как мать гордилась ее избранником – золотой мальчик, наследник миллионного состояния. А по мне – бездельник и прожигатель жизни. Много счастья принес им личный самолет?

И вновь Полин – погибшая сестра, тезка нашей дочери, незримо возникает на кухне, облокачивается о столешницу и наблюдает за собравшимися – как идут дела в мире живых последнюю четверть века? Но Лика отгоняет назойливого призрака взмахом руки.

– Я выбрала мужа неугодного матери, но близкого мне.

– И решила сжить его со свету, – буркаю я с нервным смешком. Жена в ответ смотрит серьезно:

– Скажи, как часто ты болел простудой, мучился головной болью, желудком или чем-то еще?

Задумываюсь. И действительно, со дня нашей свадьбы все недомогания, обычные для людей, обходят меня стороной. Единственная серьезная неприятность – сломанная во время неудачной велосипедной прогулки нога, и та срослась на удивление быстро и без последствий. Словно прочитав мои мысли, Лика продолжает:

– Ты нужен мне, Влад. Все женщины в моем роду после двадцати пяти лет нуждаются в мужчине – иначе мы умираем. Такова наша природа, которой невозможно противостоять. С момента расцвета мы находимся в поиске. Но выбрав однажды, мы привязываемся до конца. Без измен, взглядов на сторону, сомнений и сожалений. Я выбрала тебя и как могла оттягивала близость, после которой не будет пути назад. Видела, как ты бесишься, недоумеваешь, сомневаешься и все равно раз за разом приходишь ко мне. Чувствовала чужие духи на твоей коже, замечала женские волосы на пиджаке. Надеялась, что выберешь другую и мне придется искать альтернативу или завянуть в одиночестве. Я знала – чем раньше начнем, тем меньше времени нам останется. А мне хотелось жить с тобой как можно дольше. Источник нашей силы, здоровья, да и всей жизни – в близости избранника. Потому твое долголетие– моя главная задача и насколько могу, я защищаю тебя от болезней и проблем.

Трясу головой, в которой никак не хочет усваиваться эта эзотерическая дичь:

– Я для тебя – продуктовый набор длительного хранения – на завтрак, обед и ужин? Как ты подпитываешься и зачем – для вечной молодости?

Оценивающе смотрю на Лику – она выглядит моложе своих тридцати восьми, но при этом прожитые годы не прошли бесследно – раздавшиеся после родов бедра, мелкие мимические морщины, располневшие руки, изменившийся овал лица. Жена по-прежнему красива, но уже далеко не та юная девушка, за которой я долго ухаживал. Другое дело теща – рядом с Ликой Виктория смотрится старшей сестрой, а у них больше тридцати лет разницы. В то, что мадам Либар – ведьма, поедающая мужчин на завтрак, я готов поверить с легкостью.

– Мы дышим одним воздухом – даже это медленно сокращает твои дни. Насколько, сложно сказать. Больше всего забирает… – Лика смущается, подбирая слова, – хм-м, обмен жидкостями.

– Ты про секс?

Легкий румянец и согласный кивок.

– Поцелуи, занятия любовью… – жена замолкает, и я невольно отмечаю, как ей к лицу эта внезапная робость.

– То есть твоя мать буквально до смерти затрахала первого мужа и сейчас доедает второго?

Упоминание отца добавляет Лике твердости. Голос вновь наполняется уверенной решимостью.

– С отцом Полин Виктория увлеклась. Она была жадна и ненасытна и его едва хватило на десять лет. С Робером мать значительно осторожнее, но… – следующие слова даются жене с трудом, – не думаю, что папе много осталось. Если бы она давала ему больше свободы и отдыха от себя…

Вспоминаю, как Лика настаивала на моих коротких командировках – хотелось быть дома вместе с семьей, но жена практически уговаривала поехать на пару дней то на конференцию, то на выставку. Всегда по возвращении я находил ее осунувшейся и уставшей, но не придавал этому особого значения. Зато однажды, когда Бас предложил провести с ним часть отпуска на яхте в плаванье от «голландского женевера *(крепкий алкоголь на основе ячменя и можжевельника, ближайший родственник джина) до португальского портвейна», Лика взбунтовалась, чем немало удивила нас с Керном – никто не ожидал шумных протестов от тихой милой женушки, поддерживающей мужа во всем и всегда. Теперь многое стало ясно – дневное голодание улучшает качество пищи, но длительное влечет тяжелые последствия для едока. Выходит, весь мой брак – просто разнообразная сервировка одного и того же обеда?

– И сколько мне еще осталось?

Неопределенное пожатие плечами. Отведенный в сторону взгляд и тихое признание:

– Без меня значительно больше. Если, конечно, тебя не угробит какой-нибудь несчастный случай или особо хитрый вирусный штамм.

Непроизвольно смотрю на собранную сумку, и жена это замечает. Грустно кивает на остывающий кофе:

– Пей и уходи.

– Вот так просто?! А как же ты и Полина? Мы сможем видеться?

– Не знаю. Не уверена. – Лика качает головой, – ты моя зависимость, Влад. Мой источник, моя жизнь, мой господин. Уходи, пока я готова тебя отпустить. Иначе уже никогда не вырвешься из убивающих пут. Вспомни Робера – неужели хочешь закончить так же?!

– Но наша дочь, я могу забрать ее?

И внезапно жена смеется – страшно, горько, точно обреченный на смерть последней услышанной шутке:

– Полина одна из нас. Она – продолжение рода. Набирающий силу молодой росток. Скоро и она почувствует зов своей природы. Ты ее не удержишь и не убережешь. Спасай самого себя.

– Кофе почти остыл, – добавляет Лика, и я покорно выпиваю все, сглаживая горечь одним глотком воды. Не зная, что еще сказать, встаю, подхватывая сумку. Жена молчит, пристально глядя мне в глаза. Останавливаю порыв шагнуть к ней и поцеловать – как всегда, перед уходом на работу. Разворачиваюсь, но уже в дверях медлю и спрашиваю:

– Кто такая Повилика?

– Повилика – это мы, – голос Лики эхом разносится по кухне и оседает пеплом на руинах моей счастливой прежней жизни.

*

Лика смотрит в окно и кутается в халат. Влад идет по дорожке к припаркованной машине. Замирает, взявшись за ручку, и глядит в сторону дома. Женщина делает шаг назад вглубь кухни – так ее не видно с улицы. Внутри щемит и давит – точно сердцу тесно в груди, и хочется выпустить наружу этот лихорадящий, отдающийся в ушах громкий стук, заглушить мучительную боль. Она берет короткий ножик для чистки овощей и зажимает лезвие в кулаке. Нервы взвывают, порез кровоточит, и внутренняя пустота заполняется внешним раздражением. Не отдавая себе отчета в действии, Лика подносит руку к недопитому стакану Влада- алая кровь капает в прозрачную воду. Когда жидкость в стакане становится розовой – выпивает содержимое залпом, а после задумчиво смотрит на все еще кровоточащую ладонь.

– Надо прижечь, – говорит вслух самой себе и опускает руку на раскаленный песок жаровни. Ожог вздувается на тонкой коже.

– Будет шрам, – констатирует Лика и включает холодную проточную воду. Первый шрам за тридцать восемь лет – начало ее новой и, вероятно, весьма короткой жизни.

Снаружи слышится звук заведенного двигателя и шуршание шин отъезжающего автомобиля.

– Прощайте, мой господин, – шепчут губы, а в темно-синих глазах цвета зимней ночи гаснет одна звезда.

*

Ветви цеплялись за изодранный подол, кряжистые вековые корни усложняли бег. Родной знакомый лес в темноте стал враждебным, пугающим, чужим. Она не чувствовала ног, ломилась в самую чащу, надеясь спрятаться в сердце дебрей. Ветви до крови царапали лицо и руки, ссадины жгло и мучительно кололо в боку, но, спотыкаясь и падая, она вновь поднималась, чтобы бежать вперед.

Увести прочь или скрыться от страшной памяти? Тело отца, оглушенного ударом дубины, осело на каменные плиты двора. Усмехаясь, черноволосый великан занес копье.

– Нет! – крикнула она хриплым, чужим от ужаса голосом. – Ты пришел за мной!

Она чувствовала бурлящее, бесконтрольное желание, одолевающее врага. Его жажда была по ней. Яростная тяга влекла одержимого к ее телу и требовала близости.

Злые глаза, напоенные азартом схватки, оставили неподвижную жертву и устремились к девушке. Но Повилика ловко проскользнула в узкую калитку и припустила по склону.

– Взять ее! – громом прозвучало над руинами замка, и собачья свора устремилась по следу. Но алаунты не представляли проблемы – не зря Карел понимал и любил собак больше людей. Его дочь с кровью отца впитала знание, а мать-природа подсказала магию трав. На опушке леса, девушка на мгновенье присела, запустила ладони в покрытую вечерней росой поросль и разноцветные глаза вспыхнули в сумерках. Дикая лаванда и серебристая полынь, душистый табак и колкая крапива потянулись из земли, отвечая на призыв Повилики. Ковром за ее спиной разрастались ароматные травы, а жалящие стебли стремились в звездное небо, закрывая обзор. Заскулил вожак, достигнув преграды, но девушка уже не слышала, углубляясь в чащу.

То, что спасло от собак не сдержало людей. Высокие сапоги нещадно ломали и топтали молодые стебли. Опушка сочилась зеленым соком и дурманила ароматами, но верные соратники и преданные слуги барона Замена со знанием дела загоняли добычу. Девушка касалась стволов и деревья нехотя выгибали корни, затрудняя преследователям путь. Задевала лианы плюща, и они удлинялись, затягивая пространство между деревьями, заставляя искать обход. Но воинов было много, а силы Повилики истончались. Да и не привыкла юная девушка так часто прибегать к своему дару. Обычное дело – сохранить урожай или вырастить в сентябре базилик, и совсем иное потерянной, испуганной, изможденной уходить от погони. И вот уже вместо преграды корявого корня земля вздымалась слабым бугорком, а стебли лишь трепетали сочувствием, но не могли защитить. Юная травница, дар Мокошь-матери*(богиня-мать, встречающаяся в языческих религиях восточных и западных славян. В разное время считалась богиней плодородия, женской судьбы и повелительницей смерти), рожденная созидать и радовать, едва держалась на ногах.

Погоня настигала. Повилика спиной чувствовала разгоряченное охотой дыхание преследователей. Лошадям в чащобу дороги не было, но их всадники – молодые сильные закаленные битвами воины – не знали усталости. Ее окружали, обкладывали со всех сторон. Липкий страх забирался под кожу, приказывал остановиться, затаиться и переждать, и измученная девушка готова была внять его голосу, как внезапно сильное тяжелое тело сбило с ног, подмяло под себя и тяжелое зловонное дыханье обожгло шею:

– Попалась, паскуда! Нравятся догонялки? Посмотрим, на твою резвость под моими парнями! Думаешь, можешь просто так жить на моей земле? Сперва я заберу свое по праву господина, а после…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.