Ярослава Кузнецова
Золотая свирель. Том 2

New Adult. Фейри. Жестокие и прекрасные

© Кузнецова Я.А., текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Принцесса и чудовище

280 год от объединения Дареных Земель под рукой короля Лавена (сейчас)

Кое-как преодолев последний крутой подъем, я проползла пару шагов на четвереньках, запуталась в юбке и рухнула на рыжий хвойный настил.

– Ты на муравейнике лежишь, – уведомил меня Кукушонок.

Он привалился к сосне, устало переводя дыхание и утирая рукавом пот. Я видела, что он попал волосами в смолу, но сказать ему об этом не было сил – я дышала.

– Солнце почти село. – Кукушонок прищурился на запад. – Мы собираемся и дальше шарахаться по лесу? В темнотище?

– Иди… на фиг, – прохрипела я. – Малыша надо найти… сегодня. Как можно… скорее. Я… буду искать. А ты… иди на фиг.

– Кончай ругаться. Отыщем твоего Малыша. Вон от него колея какая. Словно табун коней прогнали. Глянь, как он тут все распахал.

Я сплюнула.

– Это… другой разговор. Малыш просто перепуган. Если бы… я была с ним рядом… а не трепалась с тобой, я бы успокоила его. Амаргин сказал… Ай-яй!

– Я же говорю – ты лежишь на муравейнике.

Я переползла в сторону, села, принялась отряхиваться.

Грозу унесло на север, тучи разметало по небу, сильный юго-восточный ветер высушил вершины холмов Соленого Леса и нашу одежду. Умытое небо гасло, от солнца осталась только пара угольков на горизонте. По краю холма, в мертвой траве, оглушающе стрекотали кузнечики.

– Однако… если мантикор эдак перепуган, – пробормотал Ратер после паузы, – не след бы нам с тобой за ним по пятам гоняться. Я смекаю, это его еще больше напугает. Вот за тобой бы так гонялись, а?

– Малыш знает меня. Мы с ним разговаривали. Он знает меня.

– Надо бы ему дать передохнуть. Чтоб он полежал под кустом, оклемался, огляделся…

– Я же не из-за собственного каприза за ним бегаю, Ратер! А если его кто-нибудь увидит? Он же чудовище! Его убьют тут же, на месте!

– Эт верно… А еще скорее, он сам кого-нибудь от большого испуга порешит.

– И за ним начнут гоняться охотники похуже, чем мы с тобой… Ну, все. Отдых окончен. Встаем, идем дальше.

– Это ты вставай, я-то уже стою. Так куда, говоришь, идти?

– А ты не видишь? Вон туда, где деревца поломаны.

Некоторое время мы пытались спуститься там же, где это сделал Эрайн. Но одно дело – залезть на крутизну, и совсем другое – по крутизне спуститься. А у мантикора кроме пары рук есть еще четыре когтистые лапы и хвост, которым можно за что попало цепляться.

Я остановилась над отвесным участком. Ну, если он и здесь умудрился не скатиться кувырком, то у него, наверное, еще и крылья имеются, только я их раньше как-то не замечала.

– Там, внизу, того, – прокряхтел Кукушонок, – болото внизу.

– Какое еще болото?

– Ну, болотце. Жабий Ручей, он в Мележку впадает, вон там. – Ратер махнул рукой куда-то в темноту. – Трясины нет, но грязищи по пояс будет. Особенно сейчас, после дождя. И крапива там знатная.

Я задумалась. Свалиться с кручи в мокрое и грязное болото как-то не улыбалось. Даже если в нем нет трясины.

– А обойти его можно?

– Болото-то? Можно, почему нет. Вдоль старого русла пройти и вон туда, к Мележке, выйти. Там хороший песчаный овраг. Я б на месте мантикора туда бы и побег, и там бы заночевал.

– Малыш не знает здешних мест. Разве не видишь – он прет напролом, куда глаза глядят. Боюсь, он здесь сверзился прямо в болото.

– Если и сверзился, то давно из этого болота вылез. И бродит сейчас где-то совсем в другом месте. Или в овраге спит.

– Ладно, – решилась я. – Веди к этому оврагу хваленому. А то ребрами гребеня считать в самом деле как-то не тянет.

Мы залезли обратно на вершину, прошли по гребню на север и спустились по гладкому удобному склону. Кукушонок неплохо ориентировался в Соленом Лесу, я неплохо видела в темноте – и вместе мы продвигались довольно резво. Правда, мокрая трава и размеренный шаг после беготни сказались не в лучшую сторону – мы оба начали мерзнуть.

По правую руку кромешной стеной стоял лес, по левую – меж деревьев проглянуло небо в белесых перьях облаков.

– Ага, – сказал Ратер. – Похоже, мы правильно идем. Овраг должен быть прямо впереди.

– Постой, – я схватила его за руку. – Послушай…

За деревьями, на прогалине, надрывался коростель, но за его нескончаемым «спать пора» странным, неуместным фоном доносилось…

– Музыка?

Кукушонок уставился на меня, глаза его блеснули белками. Я пожала плечами в темноте:

– Точно, музыка. Похоже, здесь где-то гулянка в лесу.

Мы еще послушали далекое пиликанье виол, чьи-то нестройные голоса, пьяный хохот…

– Я знаю, кто это, – заявил вдруг Кукушонок.

– Да ну? Какие-нибудь разбойники с большой дороги?

– Почти угадала. Это ее высочество со товарищи. Шабаш у них.

– Какой еще шабаш?

– Ну, не шабаш, а эта… как ее… орания… оргация?

– Оргия?

– Во-во. Благородные развлечения, сопровождаемые ором и гиканьем.

Я нахмурилась, почесала нос.

– Знаешь что… пойдем-ка отсюда. Мантикор туда, где шумно, точно не сунется. Он или удрал подальше, или отлеживается где-нибудь в тихом месте. Здесь ни ему, ни нам делать нечего.

– Я вижу огонь, – сказал Ратер. – Во-он, внизу, смотри… Они совсем рядом. Просто они ниже нас, в самом овраге.

– В овраге?

– Стань ко мне, отсюда видно.

А и правда, овраг-то оказался прямо перед нами, в двух шагах. Темный его зев загораживали склоненные деревья, куполом нависающие над высохшим ложем ручья. Снизу листву подсвечивали гуляющие оранжевые блики. Серый с подпалом дым, словно зверь, карабкался по противоположному склону, прижимаясь к крутизне. Самого пламени видно не было.

– Я слышал, принцесса и приятели ее… того… – Ратер щелкнул пальцами. – На шабашах своих через костер прыгают. Голышом.

– Ну и пусть себе прыгают. Тебе-то что?

– Говорят, она ведьма.

– Мораг – ведьма? – Я покусала губу, потом все-таки сказала: – «Ведьма» – это не совсем правильно. Она не ведьма. Она… эхисера.

– Что?

– Ну… волшебница. Магичка.

– Да ты что? – Ратер схватил меня за рукав, развернул к себе. – Значит, это правда? Не враки?

– Что – правда?

– Что она колдунья!

– Ратер, все не так просто. Я тебе потом объясню. Пойдем отсюда.

Я потянула его прочь, но парень стоял столбом.

– Колдунья… Я так и знал. Так и знал, что тут не без нечистого… У нее ж на лице написано… Душу свою бессмертную продала за силу колдовскую!

– Да ну тебя, Ратер, ерунду городишь. Все было не так.

– А как?

– Мать ее, королева Каланда, была эхисера. Настоящая эхисера, без всяких там… – Зачем я это ему рассказываю? Тем более – откуда я это знаю? Но вот же знаю и рассказываю, черт за язык тянет… или старая неизжитая зависть, или тоска неуемная? – Я думаю, это она принцессу к волшбе причастила, обряд провела, гения дарующий.

– У-у! – вдруг взвился Кукушонок, пришлось шикнуть на него, чтоб не повышал голос. – У-у… Так это королева Каланда, это все она… это она принцессу нечистому продала, когда та еще маленькой была.

– Да что ты бормочешь! Никого она никому не продавала. И не смей про Каланду гадости говорить! Ты ее вообще не видел.

– Да твоя обожаемая Каланда… собственную дочь…

Я сунула под нос Кукушонку сжатый кулак.

– Еще одно слово про Каланду… эй, ты куда?

Кукушонок оттолкнул мою руку и зашагал к оврагу. Я догнала его, сцапала за плечо:

– Спятил? Нас поймают. У них собаки.

– Какие собаки?

– Они же охотились днем, балда! Как пить дать, это охота заночевала.

Парень послюнил палец и поднял его над головой.

– Ветер от Нержеля. Обойдем вон там.

– Ты кретин. Ты безмозглый идиот.

– Ну и вали отсюда, если трусишь.

– Я уже имела дело с принцессой. Не хочу ей больше попадаться.

– Вот и вали, говорю.

– И тебя уже один раз вытаскивала из застенков. Мне это тоже надоело.

– Давай, давай. Попрекни меня еще куском хлеба.

– Не топай, балбес! Ломишься, как стадо кабанов.

– Тихо ты…

Ратер опустился на четвереньки и осторожно пополз сквозь растущую на краю оврага мокрую малину. Мне ничего не оставалось, как последовать за ним.

Внизу открылась неширокая ложбина – на дне ее, прямо под нами, словно в адском котле полыхал костер, по песчаным стенам метались ломкие тени. На фоне пламени корчились и скакали три косматых силуэта – правда, не совсем голяком, а в длинных распоясанных рубахах. Пара пестро одетых музыкантов терзали визжащие инструменты. Призывно пахло горячим вином и чуть подгоревшим мясом.

Дальше, в глубине котловины, на разбросанных плащах сидели и лежали остальные гуляки, у которых, наверное, уже не было ни сил, ни желания прыгать перед огнем. Трое или четверо спали вповалку на разбросанных коврах, еще четверо, сидя полукругом, лениво передавали друг другу полупустой мех, а одна пара, нисколько не смущаясь присутствием зрителей, занималась любовью.

– Ну, разбойники… – вполголоса пробормотал Кукушонок. – Настоящие разбойники…

– Где-то должны быть слуги. И лошади. И собаки.

– Вон там, я смекаю, – Кукушонок показал в темную глубину оврага.

– Если они там, собаки нас унюхают.

– Навряд ли. Слишком туточки много потных нобилей, чтоб унюхать двух замерзших браконьеров. Хотя какие мы браконьеры, здесь же не Королевский Лес.

– А, для них один черт… Смотри-ка, это ведь девушки у костра скачут. У одной, кажется, кроталы в руках.

– Это альхана, которая с погремушками. А остальные, наверное, просто шлюхи из города. Ноблесок тут нет. Музыканты у них тоже альханы. Вот ведь наяривают, черти…

Я оглядела всю компанию в поисках принцессы.

– А где Мораг?

– Мораг-то? Вон она.

– Где?

– Да вон. С мехом.

А ведь точно. Один из ленивых пьянчужек оказался принцессой.

Сверкнул серебряный обруч – принцесса откинулась назад, расправляя мех и выцеживая себе в глотку остатки вина – угольно-черные волосы коснулись скомканного на земле плаща.

Пустой мех отлетел в сторону, Мораг легким скупым движением вскочила на ноги. Вскинула руку – музыка смолкла на полутакте, танцующие у костра замерли, теперь был слышен только треск пламени и шум ветра в листве.

Принцесса что-то проговорила. Двое пьянчужек поднялись и направились к костру.

– Че это они делают? – удивился Кукушонок.

– Гасят огонь, как видишь.

– Разве так огонь гасят?

Девушки в рубашках отодвинулись к песчаной стене; парни, вооружившись длинными палками, принялись растаскивать костер в разные стороны. Пламя тут же упало, сократилось, сделалось темнее. Принцесса между тем отвесила пару пинков сплетшейся паре и отправилась пинать спящих.

Вскоре народ в котловине зашевелился. Вспыхнули факелы. Ковры и разбросанный скарб оттащили подальше, а бывший костер превратился в большую, мерцающую темно-алым кляксу.

– Ого, – пробормотала я. – Или я ничего не понимаю, или сейчас цирк начнется.

– Чего начнется? – Кукушонок недоумевал.

– Цирк, говорю. Это будет похлеще прыжков через костер. Ты гляди, гляди…

– Не нравится мне это… – бормотал он, ерзая и шурша ветками. – Лучше б они этим своим занимались… оргием своим…

– Тссс! – я ляпнула Кукушонку по загривку и придавила его к земле. – Молчи.

Совсем рядом прошелестели шаги, затем кто-то затрещал кустами, пробираясь к краю оврага. Мы с Кукушонком испуганно переглянулись. Невидимка повозился и затих в трех шагах от нас.

Кукушоночьи губы воткнулись мне в ухо:

– Кто-то из слуг небось. Тоже подглядывает.

Я кивнула и прижала палец к губам.

Тем временем двое помощников стащили с Мораг сапоги и завернули штанины до середины икр – она босиком прошлась перед рассыпанными углями. По периметру мерцающей кляксы воткнули десяток факелов, осветив место действия. Мораг махнула рукой – музыканты слаженно грянули какую-то смутно знакомую мелодию, а девушка-альхана, щелкая кроталами, вдруг завела мощным, ясно слышимым голосом:

– Не летай, голубка, в горы, Стрелы для тебя готовы!

Мораг помедлила, прислушиваясь к музыке, затем выпрямилась, проведя руками по бокам сверху вниз, сжала ладонями узкие бедра, тряхнула черной гривой – и шагнула на раскаленные уголья.

Кукушонок придушенно ахнул, я снова надавила ему на загривок, пригибая горячую его голову к земле. А чего он ждал, интересно? Что принцесса рыбу ловить будет в этом пекле? Или кого другого загонит на головешках прыгать?

Принцесса подняла руки над головой, ударила в ладони и закружилась, взметывая босыми ногами черную золу. В прорезях темной котты замелькала белая рубаха, белые рукава взлетели крыльями, волосы бессветным плащом расстелились по воздуху у нее за спиной. Толпа раздалась – на песке, перед перемигивающейся алыми огоньками угольной лужей плясала и пела альхана, тоже голоногая, простоволосая, в одной нижней рубахе.

– Где в горах снега не тают, Стрелы острые летают! Не улыбка и не шутка Не спасут тебя, голубка. Не опасно? Не серьезно? Улетай, пока не поздно! На родной лети порог Я не голубь, я стрелок. Не летай, голубка, в горы Рано поутру, Чтоб не умер я от горя, Выпустив стрелу, Выпустив стрелу.

Я глядела во все глаза. Зрелище было что надо! Хорошенькая альхана оказалась прирожденной плясуньей и певицей, а вот Мораг танцевать не умела, однако кружилась по раскаленным углям с великолепной грацией разъяренного животного.

Кукушонок поедал их глазами, весь подавшись вперед. На лбу и на крыльях носа у него выступил пот. Эк парня разобрало! Впрочем, неудивительно. Альхана была хороша, а принцесса еще лучше. Хоть то, что она вытворяла, мало походило на танец. Но дикий заморский зверь пантер из нее получился – будь здоров! Даже отсюда было видно, как блестят у принцессы зубы.

Рядом ни к месту заерзал, зашевелился наш невидимый сосед. Мне пришлось толкнуть Ратера в бок, чтоб он прекратил сопеть, вздыхать и громко глотать слюну. Кукушонок ответил на тычок бессмысленным мычанием, не отрывая глаз от красавиц. Ладно, шут с ним. Если сосед в таком же состоянии, как и мой спутник, то он не только нас, он и вражескую армию у себя под носом не заметит.

В глубине оврага, там, куда уводило песчаное русло ручья, мне почудилось шевеление во мраке. Какие-то голоса загомонили за ярко расписанным занавесом альханской музыки. Вдруг из темноты выскочил человек, размахивая руками и крича, и музыка оборвалась.

– Чудовище! – кричал человек, и по его голосу было ясно, что он не на шутку испуган. – Миледи, там чудовище в лесу! Дракон, миледи! Прямо к лагерю подошел!

Мораг, продолжая движение, с поворота ловко спрыгнула на землю, в то же мгновение рядом с нами что-то тренькнуло, свистнуло – и посреди угольной лужи, взбив облачко золы, вырос белоперый цветок на длинном тонком черенке.

Меня словно подбросило.

– Убийца! Здесь убийца! Стой!

Серая тень взвилась из травы, шарахнулась куда-то вбок, за ней, оттолкнув меня, волчьим прыжком метнулся Ратер, затрещали кусты, треск покатился влево, и гвалт голосов из оврага заглушил его.

Внизу, похватав редкие факелы, метались люди. Я расслышала зычный голос Мораг, выкрикивающей приказы вперемешку с проклятиями, ржание непонятно откуда взявшихся лошадей, чей-то визг, лай собак.

Ну какого дьявола я позволила Кукушонку втащить себя в эту дурацкую затею! Ясно же – там, где Мораг, обязательно все переворачивается с ног на голову. Мало ему было плеткой поперек ребер и палкой по темечку! Впрочем, мне надо смываться. Убийца, должно быть, бросил здесь свой лук, и если меня застукают поблизости… плюс мои приключения в Нагоре…

Подобрав юбки, я резво рванула в сторону, прямо противоположную оврагу.

Лиственный лес скоро закончился, начался сосняк, а с ним и довольно крутой подъем в гору. Наконец-то из-за облаков выглянула луна. Я залезла на холм повыше, села в траву и прислушалась. Свиристели ночные птицы, шумела листва, опять где-то далеко уговаривал ложиться спать коростель – и это все. Ни людских голосов, ни шума погони… Хорошо. Авось обойдется.

Теперь можно подумать.

Чудовищем, которое видел тот испуганный человек, несомненно, был Эрайн. Вот уж невезуха – налететь не на пейзан каких-то, чьему трусливому лепету вряд ли кто поверит, не на лесорубов, чей рассказ сочтут за пьяные выдумки – на саму принцессу с ее охотой. Холера черная! Ну что за судьба… Теперь она не слезет со следа, пока не докопается, одна надежда – опередить ее. Убийца еще этот… Может, отвлечет ее от охоты? Интересно, Ратер догнал его или нет? А если догнал – не получил ли ножом в бок…

Я поежилась. Куда ни кинь – всюду клин. Ну что мне теперь делать?

Надо остановиться на чем-нибудь одном. Самом важном. Что для меня сейчас самое важное?

Найти Эрайна.

Значит, надо вернуться к оврагу и поискать его следы около лагеря слуг.

А может, я неправильно поступаю? Может, надо действовать иначе? Не метаться по ночному лесу без дороги, а… Вот что бы сделал в этом случае Амаргин? Ясно, он не стал бы бегать по колдобинам, а нашел бы мантикора магическим путем… волшебством нашел бы.

Я прикрыла глаза и попыталась сосредоточиться на образе Эрайна.

Вот он летит на меня в блеске молний сумасшедшим ртутным колесом, черненое серебро, сизая сталь, бурая бронза, седое железо…

Нет, не так. Вот он лежит в воде большого грота, пепельно-пятнистый, как змей из Огненных Пустынь, и глаза его, полные тьмы, слепо глядят в пролом пещерного свода…

Нет, на самом деле он, окоченелый и фосфорно-зеленый, висит на цепях в ледяном мраке, посреди озера мертвой воды…

Нет…

Не так. Я гляжу его глазами… в мутную бездну… на мерцающую могильную зелень… на собственные лапы, светящиеся под водой как две гнилушки…

Нет…

Не так…

* * *

255 год от объединения Дареных Земель под рукой короля Лавена (четверть века назад)

– Скажи, Левкоя, а правда, что колдуны из Иреи и Ваденги приносят кровавые жертвы?

Старуха почесала лоб мундштуком трубки.

– Про деньгов ничего не скажу, про них разное болтают. Про ирейских ведунов… хм… тебе следовает знать, что это все враки бесталанные.

– Мать ничего не рассказывала. Она вообще про отца не упоминала.

Левкоя сунула мундштук в рот, попыхтела, но трубка уже погасла.

– Достань мне уголечек, малая… Ага. Так что я говорю… враки это про кровавые жертвы. Может, какие дикари дикие и покупают силу чужой кровью… да только не батька твой. Батька твой никаких жертвов не приносил. Никакой крови на его руках нету, вот как.

– Он тебе так и говорил?

– Ага. Я ж спрашала, неужто он к дьяволу обратился в Ирее своей, уж больно страшенное место, Ирея ента.

– А он?

– Никакого, говорит, дьявола нет и не было, и Черный, говорит, Даг ихний ирейский никакой не чертов прислужник, а вовсе древний король. А что язычники его богом огненным кличут и храмы ему строют, так это, говорит, обычное дело средь поганских племен. А так и в церкву он со мной ходил, и на мамке твоей по всем правилам женился. Так что жертв он не приносил, ни кровавых, ни каких других, чушь эту ты из головы выкинь.

Я тяжело размышляла, кроша хлеб на скобленый стол. Значит, отец не приносил жертвы и не проходил ритуал. И наверняка именно поэтому он и не был настоящим магом. Он все ключ какой-то искал… При чем тут ключ?

Но гении, дарующие волшебную силу, по описанию Амы Райны не походили на языческих богов. Они скорее схожи с ангелами-хранителями или стихийными духами. «Мой гений», – говорила Ама Райна, и воображение тут же рисовало: огонь, свет, тепло, благо… но тогда почему этот гений требует жертвы?

Вздохнув, я пошла по второму кругу:

– Я слышала, чтобы стать настоящим волшебником, надо призвать покровителя. Совершить обряд и воззвать к высшим силам, дарующим магию.

Левкоя прищурилась с подозрением:

– Ты чего это, малая, в колдуньи намылилась?

– А почему бы нет?

– Тю! Наслушалась ерунды! Кто тебе такого наболтал-то?

Я дернула плечом. Не ответила.

– Ента принцесса заморская чернявая тебе голову морочит! – Старуха оттопырила нижнюю губу, показав бурые зубы, и ткнула в мою сторону мундштуком. – Ты, малая, забылась али как? Ты разбирай, что ли, кто она – и кто ты. Ты для ей грязь подзаборная, котенок шелудивый, она с тобой в бирюльки поиграет – да на улицу и выкинет. А то язык твой дурной велит с корнем вырвать, чтоб не болтала лишнего, как сейчас вот…

– Но ты же ей не скажешь, что я тебе говорила?.. – обеспокоилась я.

– Я-то не скажу, а вот кто другой… – Левкоя в сердцах плюнула под стол. – Я тебе добра желаю, паралик тебя побери, бестолочь окаянную… Что ты, что Ронька мой, и откуда семя такое выискалось препаршивое, ведь никаких обалдуев, никаких бродяг вроде вас не привечала я…

– А кто дедом моим был, Левкоя?

– Да разве упомнишь теперь… Тьфу, беда мне с вами, одна сплошная беда и разорение! Нашлись волшебники на мою голову, что тот, что другая.

Левкоя еще раз плюнула, поднялась и отправилась за занавеску греметь горшками. А я сидела и думала. Жертва ради магической силы. Мне придется убить человека, чтобы призвать гения. И Каланде придется.

Ама Райна это сделала и не чувствует ни малейших угрызений совести. Правда, она проходила обряд очень давно. Аме Райне сейчас примерно столько же лет, сколько моей Левкое. Но у нее гладкое лицо, чистая кожа, королевская осанка, черные косы без единого седого волоска… У нее власть и сила, и у нее много-много лет впереди. Всего лишь за жизнь какого-то… кто это был? Случайный прохожий, на беду попавшийся в руки райнариному учителю? Бродяга? Преступник, которого так и так плаха ждала?

Святая Невена, заступница наша перед Господом, я так редко взываю к тебе! Помоги мне, госпожа моя, зажги огонь путеводный, как ты зажгла его для короля Лавена, выведи на путь истинный, открой глаза ослепленные…

* * *

280 год от объединения Дареных Земель под рукой короля Лавена (сейчас)

Я проснулась на рассвете от холода. То есть я закоченела так, что не сразу смогла разогнуться. Платье отсырело, дыра на подоле разлезлась и обмахрилась, шаль скаталась жгутом, в волосы набилась пропасть лесного мусора и прошлогодней хвои. Изо рта шел пар. Чертово жиденькое сукно не грело совсем. И это платьишко менее суток назад казалось мне гееной огненной? Я посидела немножко, щелкая зубами и пытаясь разогреть дыханием руки и растереть ноги, потом поднялась, охая, как старая бабка. Поясница ныла, шея ныла. От холода и сырости меня била неудержимая дрожь.

Лето кончилось. Кончилось лето. На земле спать уже нельзя – а вот простынешь теперь, соплями изойдешь… Видали вы простуженных утопленников? Чихающих и перхающих, с красными мокрыми носами? Нет? Увидите еще…

Я спустилась с холма в море тумана, захлестнувшего с головой лиственные деревья низины. Небо сочило зеленоватый свет, воздух был переполнен водяной взвесью. Деревья застыли силуэтами, коралловые неподвижные ветви их переплетались бесконечной аркадой, то справа, то слева возникали таинственные гроты, уводя в неведомую глубь – меня не оставляло ощущение, что я иду по морскому дну. Птицы молчали. Небо за пеленой тумана из зеленого становилось золотым.

Я не боялась заблудиться, потому что еще с холма прикинула направление. Овраг должен был пересечь мне путь. Мне не хотелось думать и строить предположения, где сейчас Эрайн и жив ли он вообще. Опоздала я или нет. Не хотелось мне об этом думать. Я просто шла вперед, пока деревья не поредели и поперек дороги не встала белесая облачная стена, будто именно здесь и находился предел мира.

Я осторожно подошла к пределу и заглянула через его край в бездну.

В бездне сиял огонь.

Рыхлая туманная кисея не скрывала дна оврага. Там, на дне, горел костер, раздвигая занавес влаги, а у костра сидели двое. Вернее, один сидел, а другой лежал.

Недалеко чернела угольная клякса; вокруг, на песке, валялись какие-то вещи. Никого из людей больше не было видно.

Сидящий у костра человек нагнулся, пошевелил палкой угли. Голова его сверкнула в отсветах пламени рыжим суриком. Знакомым жестом человек зачерпнул горсть песка – и тут же забыл про него, позволяя песчаной струйке вытечь из ладони.

– Ратер!

Он вскинул голову, заоглядывался. Сквозь редеющий туман я увидела его лицо – чумазое невероятно, все в пятнах, будто он ел чернику и измарался. Второй человек лежал неподвижно.

– Ратери! Я здесь.

– Леста? – наконец он увидел меня, вскочил. – Спускайся сюда. Нет, не здесь… правее, то есть левее! Иди за мной, я покажу…

Он пробежал вдоль овражной стенки, махая мне рукой:

– Давай сюда. Вот сюда.

Цепляясь за ежевику и малину, я сползла вниз. На полпути Кукушонок подхватил меня, помог встать на ноги.

– Уй, да ты мокрая!

– Еще бы. Сырость какая.

– Идем к костру. Замерзла?

– Не то слово… Что у тебя с физиономией?

– Пойдем, пойдем… – Он потащил меня к костру, мимо лежащего кульком человека. – Я тебе вина налью, тут целый мех остался.

– Что ты здесь делаешь? Где принцесса? Где убийца? Что с Малышом?

Я сунула руки чуть ли не в самый костер. Ух, хорошо. Бррррр!

– Не знаю, где принцесса. Жду вот. Я смекаю, кто-нить вернется сюда, или сама, или люди ее. Они вещи побросали. Давай-ка, винишка выпей, полегчает.

Очень кстати. Кукушонок держал мех, пока я из него глотала. Вино, между прочим, оказалось так себе. Терпкое, кислое, чуть ли не горькое. Странно, что принцесса с компанией такое пьют.

– А это кто? – я кивнула на неподвижный кулек.

– Убийца. Я его споймал.

– Поймал???

Ратер улыбнулся неловко, пожал плечами, шмыгнул носом. Только сейчас я поняла, что никакую чернику он не ел, просто нос у него расквашен, а кровь из расквашенного носа щедро размазана по физиономии. В сочетании с подбитым глазом эффект был ошеломляющим.

– Ну, ты хорош, братишка… Нос-то цел?

– Да цел, покровило только. Зато этого пса подзаборного я скрутил. Полночи за ним по лесу бегал. Заблудился на хрен в темнотище. Уже светлеть стало, когда сюда, к оврагу выбрался. Приедет принцесса – сдам ей на руки. Пусть допрашивает.

Я хмыкнула и шагнула к телу. Сдернула тряпку у него с головы, сунула руку под челюсть. Ожидала встретить ледяную твердость трупа, однако кожа лежащего была теплой и мягкой. Под пальцами билась жилка. Черт, да он спит! Или без сознания?

– Ты его чем-то приложил по голове?

– Ну… дал я ему в рыло пару раз… Он мне тоже в рыло дал. Он разок вырвался, но я его в речку загнал и там скрутил… сюда он своими ногами пришел. Я думаю, спит он. Да пущай спит. Может, это у него с перепугу.

– Никогда не слышала, чтобы с перепугу засыпали.

Стрелок оказался маленьким жилистым пареньком, если и постарше Кукушонка, то ненамного. А Кукушонок, несмотря на худобу, был очевидно выше его и шире в плечах. То есть Кукушонок годика через три вымахает в крупного мужчину, а вот этому заморышу уже не вырасти. Крысенок, одно слово. Ладно, принцесса или кто там разберутся. Не нашего ума дело.

Если он вообще проснется.

– А что с Малышом? Ты что-нибудь знаешь?

Ратер помотал лохматой головой:

– Не… Я когда сюда пришел и этого, – он кивнул на кулек, – приволок, тут никого уже не было, кроме альханов и девок. Они недавно ушли. Пошарились по барахлу и ушли.

– А куда охота поехала?

– Бес их знает. Я ж говорю, не видел никого… Хочешь еще винца?

– Не хочу. Противное это вино, словно в уксус горчицы намешали.

– Ага. Мне тоже сперва не понравилось. – Кукушонок закинул голову и глотнул из меха. – Бррр, аж скулы сводит.

– Ладно. Коли так, я пойду. Вон уже солнышко вовсю светит. Ты, полагаю, здесь остаешься, принцессу сторожить?

– Да я б с тобой пошел…

– Сиди уж, вояка. – Я положила ему руку на плечо и легонько тряхнула. – Какой ты все-таки молодец, Ратери. Если убийца заговорит… Что там принцессе в голову взбредет – не знаю, а вот Нарваро Найгерт вполне может позволить тебе остаться в городе. Не напейся тут только.

* * *

Не может быть – но отпечатки драконьих лап были совсем свежие. Отпечатки в мокром песке, они не успели еще заплыть. Значит… значит…

Я обнаружила их совершенно случайно, потеряв рассыпанные следы охоты, успев двадцать раз вспотеть, десять раз острекаться в крапиве, пару раз промокнуть и по одному разу налететь на осиное гнездо и едва не подвернуть себе ногу, в отчаянии срезая дорогу от очередного холма к речке Мележке. Совсем свежие отпечатки. Пятипалые, драконьи, с глубокими рытвинами от когтей. Каждый след длиной в два с половиной моих, а шириной – в четыре с половиной.

Поломанных деревьев вокруг не наблюдалось. Только перечеркивающая следы глубокая борозда от хвоста, раздавленные стебли аира, помятая осока, сдвинутая и перевернутая галька.

Видно, он успокоился… Угомонился. Пришел в себя. Соображает уже. А охота так и не нашла его, хотя время приближается к полудню.

Речка здесь делала крутую петлю, огибая взгорочек, заросший ивой и ольхой, с парой сосен на макушке. На этот взгорочек я и влезла. Осторожно раздвинула ветки. Там, внизу, на отмели, прикрытой тонким слоем воды, я и увидела его.

Он стоял, зябко обхватив сам себя за плечи, склонив голову, отягченную пепельно-черной гривой, стоял и смотрел на свое отражение. Длинное драконье тело светилось тусклым серебром, по впалым бокам гуляли солнечные пятна. Отражение под ним морщило и дробилось, путаясь с осколками света, но он смотрел и смотрел, как зачарованный.

Он был совсем не страшный. Даже маленький какой-то на фоне песчаного обрыва и больших каменных глыб, раскиданных по берегу. Темный, словно серое деревенское железо, гребень спокойно лежал вдоль хребта. Хвост висел плетью. На крестец мантикору уселась белая бабочка.

Эрайн.

Ветерок выгладил траву на берегу, перетряхнул ивам длинные косы, тронутые осенней желтизной. Солнечная рябь пронеслась по поверхности воды, слепя глаза. На лицо мне упала растрепанная прядь. Волосы мантикора не шелохнулись.

– Эрайн, Малыш… – прошептала я одними губами.

Далеко. Он не услышит, даже если заговорить в полный голос. Если только крикнуть во всю глотку.

Может, подойти? Подойти поближе, окликнуть его. Он же на меня не бросится? Не бросится ведь, правда?.. Скорее, он испугается и убежит как дикий зверь. Не узнает меня.

Потому что забыл. Шок пробуждения смыл воспоминания о странном сне. Он сам говорил, что это был кошмар. Кошмар надо поскорее забыть. И меня вместе с кошмаром.

Амаргин предупреждал… будут сложности.

Эх, но разве я могла предположить, что сложности начнутся сразу же по пробуждении? С места – и в карьер?

Мантикор поднял голову – я увидела его профиль. Точеный резкий профиль обитателя Той Стороны. Насторожились звериные уши – большие, острые, украшенные веером шипов. Ветерок снова вздохнул, рассыпая блики по воде.

– Эрайн.

Я ведь знаю твое имя, Эрайн. Твое сокровенное имя, то, которое определяет тебя, придает тебе твою истинную самость. Как тело является формой для души, так и имя есть форма сути. Ты слышишь меня, друг мой, Эрайн?

Как слепит глаза солнечная рябь! Щекочет меж ресниц сияющей спицей, царапает изнутри веки. Плывут в солнечном сиропе зелень и серебро, осколки неба, наклонная плоскость берега, хром и кобальт воды, ртуть отражения, желтая охра песка…

«Эрайн, ты слышишь меня?»

…

«Почему этот свет, эта рябь так мучит глаза? Почему так жмет горло и теснит в груди, почему во рту так горько и солоно? Смотри, Эрайн, ведь это настоящая радость – видеть над головой не замкнутую тьму пещерных сводов, но синеву сверкающую, полуденную, лютую, истончившуюся в зените настолько, что сквозь нее уже проглядывает черный зрак космоса. Разве растительное буйство вокруг не лучше фосфорной зелени мертвой воды? Это золото… взгляни! Этот ветер… Эрайн, да что с тобой такое?»

«Горечь. Соль. Ком в горле».

Мне тошно. Тошно мне. Не хочу я этого видеть.

Лучше ослепнуть.

Лучше умереть.

«Ты забыл, каков мир снаружи? Ты хочешь домой, на ту сторону? Потерпи, милый мой Дракон, потерпи немножко, все пройдет, все станет на свои места. Мне хорошо известно, насколько печальным и страшным бывает узнавание, но ведь оно принадлежит тебе…»

Нет!

Я не Дракон.

Незримая ладонь легла мне на лоб и оттолкнула меня. Отодвинула с силой, довольно грубо, почти оборвав связь.

Паника:

«Не уходи! Погоди… прости. Я не хотела тебя обидеть».

Я не дракон. Нет. Нет.

«Эрайн. Прости. Позволь мне подойти».

Никогда не называй меня так.

Меня подташнивает от горечи. Ресницы слиплись, щеки стягивает соленая корка.

– Хорошо, ладно. Хорошо. Я поняла. Это не твое имя, Эрайн. Я ошиблась.

Пауза. Вздох.

«Я ошиблась, слышишь?

Если бы…

Ты позволишь мне подойти, Эрайн?»

Подойди.

Я выглянула из кустов – и увидела, как мантикор тяжело разворачивается в мою сторону, безошибочно нанизывая меня на спицу темного странного взгляда. И глаза у него жуткие. Жуткие, жуткие!

Тьма, от века и до века. Тьма беспросветная. Слепой взгляд пустоты.

Лесс… Ты боишься меня?

«Нет».

Ты боишься. Боишься.

Темные когтистые ладони скрыли склоненное лицо. Волосы-лезвия тяжким каскадом потекли из-за спины на ссутулившиеся плечи – даже из своего убежища я услышала их змеиный шелестящий звон.

«Я сейчас подойду, Эрайн».

Выбравшись из кустов, я сделала пару шагов вниз по склону, когда в спину меня толкнул беззвучный голос:

Стой.

«Что?»

Стой, Лесс… ты слышишь?

Я замерла, прислушиваясь. Эрайн повернул голову к противоположному берегу, на котором сосны подступали к самой воде. Уши его настороженно развернулись зубчатым веером.

Шумела листва на ветру, всплескивала вода… невдалеке, над зарослями золотой розги, гудел поздний шмель. Ничего подозрительного я не слышала.

– Эрайн…

Я ухожу, Лесс. Там… за мной… пришли…

– Погоди! Я с тобой!

Не подходи!

– Малыш…

Нет!

Беззвучный окрик остановил меня на бегу – словно стеклянная стена выросла на пути. Я грянулась в нее всем телом – мгновенно вышибло дух, зубы лязгнули, прикусив кончик языка… склон вывернулся из-под ног, и золотая розга приняла меня в свои объятия.

Повозившись в поломанных цветах, я кое-как поднялась. Меня отшвырнуло в заросший травой овражек: ни мантикора, ни реки отсюда не было видно. Прикушенный язык горел огнем.

«Эрайн?»

…

Вместо отклика я услышала нарастающий, приближающийся стук копыт.

Почти на четвереньках рванула на свой прежний наблюдательный пост.

Мантикор был внизу, но связь меж нами оборвалась. Он стоял на отмели, пригнувшись, растопырив локти с парой шипов на каждом, скрючив пальцы с когтями, развернув сверкающий иззубренный гребень на выгнутой колесом драконьей спине. Длинный хвост метался по мелкой воде, взрывая гальку и мокрый песок.

Из-за сосен на пологий противоположный берег вылетел всадник.

И, не сбавляя хода, послал лошадь через неглубокую воду на отмель. Взлетел веер брызг, в брызгах мелькнула черная диагональ копья, мантикор ртутным росчерком ушел в сторону, развернулся, бросился в атаку. Лошадь взвизгнула, диким скачком перелетев через мантикорову спину, всадник каким-то чудом удержался в седле. Опять промельк копья, на мантикорском предплечье распахнулась алая щель – переломившись, копье кануло в воду.

Меж берегами мостом повис хриплый рев. Эрайн отпрыгнул по-кошачьи, боком, снова свился пружиной – и вдруг возник на лошадином хребте, мгновенно переломившимся под ним. По ушам шарахнул дурной визг, в небо ударил мутный, подкрашенный кровью фонтан воды и песка.

Я с ужасом глядела, как летят ошметки плоти из-под когтей Эрайна, как он остервенело пляшет на агонизирующем теле, как крушат обнажившиеся ребра четыре лапы, две руки, острые зубы и беспорядочно хлещущий хвост.

Он с ума сошел!

«Эрайн!!!»

На краю зрения метнулась человеческая фигура. Ого, всадник, оказывается, спасся – а я даже не заметила как. И он не бежит, он снова нападает!

«У него меч.

Эрайн! Да услышь же меня!!!

Слева!!!»

Не слышит. Человек – ловкий, статный, в облепившей тело мокрой одежде, с мечом в руке. Прыжок к чудовищу, удар, нырок под взлетевшую навстречу лапу. Фонтан песка.

Рев! Закладывает уши, в реве не ярость – боль.

Я шарю глазами по берегу. Где человек? Только что был здесь!

Вот он, пятится по мелководью. Эрайн, по глаза заляпанный кровавой дрянью, пластается в полете, человек, рухнув навзничь в воду, пропускает его над собой – острие меча, уже испачканное кровью, чиркает по светлому брюху.

– Неееет!

Кувырком скатываюсь с обрывчика, приложившись о гальку руками и коленями, вскакиваю, бегу…

– Стой! Не трогай его! Я договорюсь с ним!

Какое! Распахивая воду, косой дугой летит меч, вперехлест ему, подрубая ноги, – молния драконьего хвоста. Потеряв меч, человек веретеном катится на песчаный бережок, пятная его красным – первая рана. Не позволяя ему подняться, чудовище напрыгивает следом – и получает ужасный удар ногами в грудину. Человека бы снесло, но мантикора лишь прикладывает спиной о собственный драконий хребет. Противник, перекувырнувшись, стремглав ныряет за высокие камни.

Пауза.

Эрайн огляделся и заорал. Заорал хрипло, жутко, скаля клыки, сахарно сверкнувшие на чумазом лице. Сильно припадая на правую переднюю лапу, кинулся к мечу, повернулся задом и по-кошачьи забросал его песком. Вон его куда задело, под лапу. Слава богу, брюхо не распахало.

Фу-у… Кажется, мантикор потерял человека. Кажется, все остались живы.

Эрайн! Какого черта ты ввязался в драку! Тебя же поранили, могли совсем убить, ненормальный! Ты же сказал, что уходишь, почему ты не ушел?

«Эрайн, ты слышишь меня?»

– Эрайн?

Он оглянулся на мой голос – и заворчал. В темных прорезях глазниц полыхнуло алым. Хвост звучно хлопнул по сырому песку.

Я невольно отшагнула назад. Эрайн? Что с тобой? Не узнаешь меня?

В этот момент мантикор вдруг дернулся и прянул в сторону. Звонко шлепнулась в воду галечка – из-за темной глыбы выглянула облепленная мокрыми волосами голова.

Хриплый рык разорвал и смял воздух, словно лист пергамента, а потом отбросил его в сторону. Рык комком бумаги еще перекатывался по песку, а мантикор уже стелился в прыжке длинным фестончатым вымпелом, жестяной, вычурно изрезанной лентой… да что я! Он был похож на удивительное оружие из Сагая, которое то ли копье, то ли меч на длинном древке, чуть изогнутый, иззубренный, с несколькими разновеликими и разнонаправленными клинками.

Перебежки и прятки между камней. От мельтешения зарябило в глазах. Двуногий оказался легок и быстр, он мелькал мотыльком тут и там, скрываясь, появляясь, скрываясь снова… Хромающий мантикор беспорядочно метался, коротко взрыкивая, стесывая бока на крутых поворотах, веером взрывая мокрый песок. Хвост его со скрежетом стегал камни. Вот скорость развернула его и приложила боком о скалу – даже с такого расстояния донесся глухой удар тела о камень, треск и визг сминаемых лезвий-волос. Огромная глыба накренилась – двуногий мотылек немедленно порхнул в щель между ней и соседним камнем. Оттуда в чудовище полетели галька и песок.

Пригнувшись как пес, Эрайн с поворота нырнул в ту же щель.

Обидчик тотчас вывернулся с другой стороны, подскочил к накренившейся глыбе, присел, упираясь в камень спиной… я отчетливо увидела, как ноги человека по щиколотку погружаются в песок, а камень сползает с места, накрепко зажимая мантикора в узкой щели.

Ошеломленная пауза.

Я начала тереть глаза, потому что не поверила им. Безоружный человек поймал мантикора. Поймал этот одушевленный ураган из лезвий разной длины…

Не верю глазам – и все тут!

Эрайн забился, заорал, пытаясь плечами разворотить ловушку. Из теснины высунулась мантикорья голова, мотаясь из стороны в сторону, канатами вздулись жилы на шее. Волосы-лезвия хлестали по темному камню, высекая искры. Снизу из щели выплеснулся фонтан мелкой гальки. Невидимый за высокими глыбами, свистнул мантикорий хвост, взметнув в небо рыжие лоскуты песка.

Человек же… только сейчас я заметила, что он бос, постоял, опираясь ладонью на заваленный камень, другой рукой то ли вытирая лоб, то ли прикладывая ее козырьком к глазам, чтобы блики от воды не мешали рассматривать добычу… а потом выпрямился, передернул плечам – и расхохотался.

И я узнала этот смех.

Проклятье, а я еще удивлялась – кто это такой храбрый кинулся сражаться с ужасным чудовищем один на один? Ну кто, а? Ну кто еще может бросить свою свиту, растерять собак, забыть о недавнем покушении, ночь и часть дня мотаться по лесу, ориентируясь только на сбивчивый рассказ перепуганного слуги, лишиться в битве копья, меча, лошади и едва ли не жизни – и в итоге хохотать до упаду над бессильным гневом чудовища?

В третий раз я не узнала ее… Но лицо рассматривать мне до этого момента некогда было, а волосы ее роскошные намокли и прилипли к спине. А теперь я и венчик серебряный разглядела – блестит поперек лба, зайчики пускает. Босая… так и понеслась без сапог, красота моя несравненная. Интересно, она вообще заметила, что в нее стреляли? Вообще кто-нибудь это заметил, кроме нас с Ратером? А то ведь поди докажи…

Ну, убить Эрайна я ей не позволю. Хотя ей вроде бы нечем это сделать… если она не вздумает откопать меч. Может, пока она над мантикором издевается, потихоньку подкрасться, разворошить песок и уволочь этот меч подальше?

Мораг, продолжая смеяться, бесстрашно подошла к рычащему, извивающемуся в щели чудовищу настолько близко, что ее окропил песок, взлетающий под неистовыми ударами хвоста. Одежда у нее на боку была разодрана и маслянисто блестела, а белый рукав с внутренней стороны напитался красным. Но ее мало заботил разодранный бок. Она веселилась. Она стояла перед совершенно осатаневшим чудовищем, капала кровью на землю, тыкала в чудовище пальцем, делала руками неприличные жесты, хлопала себя по коленям и хохотала, а Эрайн трепыхался в своей щели, выл, шипел, клацал зубами и не мог достать ее ни лапой, ни рукой, ни хвостом, а плюнуть, наверное, не догадался.

Дело в том, что он изо всех сил рвался вперед, хотя, наверное, стоило бы попытаться выползти из ловушки задом… а ведь он скоро поймет, в чем тут загвоздка. Ой-ей, что тогда будет! Я попыталась окликнуть принцессу, но во рту у меня пересохло.

Надо уходить. И уводить ее. Сейчас же. Сейчас же!

Мораг наконец перестала смеяться и сказала мантикору что-то неслышное. А затем шагнула вплотную, снизу вверх выкидывая руку, и в руке у нее блеснул кинжал.

Это ли было ошибкой или то, что она отвлеклась на мой отчаянный визг – не знаю. Эрайн рывком откинул голову, словно норовистая лошадь, я даже на долю мгновения растерялась – подставляет горло?.. Но тут голова его резко клюнула вперед, чудом не впаявшись лбом в каменный край – волосы-лезвия взлетели блистающим полукругом и наотмашь шаркнули Мораг по лицу.

Ее завертело на месте и отшвырнуло прочь.

Она совершила какой-то нелепый пируэт, с воплем зажав лицо ладонями, ничком грянулась на отмель, перевернулась на бок и забилась, как рыба на сковороде.

Гаэт Ветер

Когда я снова начала отдавать себе отчет в происходящем, оказалось, что ноги сами собой несут меня по отмели, а пересохшее горло давится криком:

– Морааааааг!

Скорченная фигура, держась одной рукой за лицо, другой шарила вокруг себя, как будто что-то искала. Изрытый, истоптанный песок пятнали багровые полосы, они все расплывались и расплывались…

– Мораг!

Она шарахнулась от моего голоса, неловко села на бок, окровавленная рука цапнула пустые ножны.

– Кто? – хрипло, отрывисто.

Правая ладонь придерживала кровавую кашу на месте лица, меж пальцами тек кисель. Она заговорила – зубы белой костью блеснули в этом болоте… ой, мама!

– Мораг, принцесса… я помогу тебе, слышишь? Надо уходить, Малыш сейчас разнесет ловушку.

– Ничего не вижу… Каррахна, дерьмо, не вижу ничего!

Еще бы. Еще бы ты что-то видела. Я оглянулась на чудовище. Эрайн выл и дергался. Каменная глыба подозрительно покачивалась.

– Позволь, я дотронусь до тебя… – Я коснулась плеча принцессы, липкая рука тотчас сцапала мое запястье. – Пойдем. Пойдем скорее отсюда.

– …!!! – рявкнула принцесса. Я и слов таких не знала, но все равно поперхнулась.

Она кое-как поднялась, шатаясь, вся мокрая, в песке, в кровище… Я перекинула ее руку себе на плечи; тяжелый от крови рукав мазнул меня по лбу, черт, бок, которым она ко мне повернулась, тоже оказался раненым, но времени нет, надо идти, скорее, скорее, подальше отсюда, подальше от этого чудовища, оно сейчас выскочит, ой-ей, от нас тогда костей не соберешь…

– Сейчас, сейчас… – Зачем-то я поволокла ее через мелкую речку, мимо сверкающего голыми ребрами лошадиного трупа, над которым уже вились мухи, на пологий берег, откуда она прискакала. – Потерпи немножко, сейчас все будет хорошо… Все будет хорошо…

– Заткнись …!!!

Я заткнулась.

Сначала по воде, потом на бережок, за деревья – мне хотелось как можно быстрее исчезнуть с Эрайновых глаз. Пальцы принцессы стиснули плечо мое так, что оно онемело. Правой рукой я обняла ее за талию, левой пыталась зажать рану на боку. В рукав текло – горячее, тягучее, словно смола с дерева. Принцесса молчала, только дышала со свистом сквозь зубы и постоянно сплевывала. Опять я вся вымажусь ее кровью… судьба у меня такая, что ли?

Ой, да что я – он же ее по лицу шаркнул! По лицу! По глазам!

Нужна вода, промыть, посмотреть, что там уцелело, о небо, в этой каше… Искоса взглянула снизу вверх – каша и есть, месиво, облепленное песком, оклеенное паклей волос, растопыренная принцессина пятерня прикипела накрепко, словно только она и удерживает воедино глаза, брови, нос и скулы, что там еще… приоткрытая щель рта и язык – розовый, мама, розовый в исчерна-багровой каше язычок то и дело слизывает затекающую в рот кровь. Слизывает и сплевывает. Слизывает и сплевывает.

Сосны сменились ельником, темным, густым. Ельник – это хорошо, сквозь ельник ничего не разглядеть. Если только мантикор не умеет ходить по следу. Тогда он нас найдет, от нас кровищей, наверное, за милю разит. И что на него нашло? Совсем ошалел как проснулся, будто подменили парня… Чудовище. Бешеное, кровожадное чудовище!

Сложности, сказал Амаргин. Ну ни фига себе сложности. Это не сложности. Это катастрофа!

– Где… мы? – выговорила вдруг принцесса.

– Реки не видно. – Я оглянулась: реки действительно не было видно. Да ничего за елками не было видно, ни впереди, ни сзади, ни по бокам. – Если мантикор нас не учует, то и не найдет. Мораг, ты как? Голова кружится?

– … у меня кружится! – ответила принцесса и выплюнула себе на грудь кровавый сгусток.

Я решила воздержаться от вопросов. Нужна вода, но ее здесь не найти. Надо затворить кровь. Сперва надо затворить кровь, а потом все остальное.

– Стой, Мораг. Сядь-ка. Сядь на землю, слышишь?

– Тьфу! Зачем?

– Я не дотянусь до тебя. Ты теряешь кровь, надо ее остановить.

Она покачнулась, потом медленно, цепляясь за меня, села прямо там, где стояла.

– Хрх… – то ли кашлянула, то ли харкнула. – Кровушку… лизать собралась… вампирка… хрх…

Она узнала меня, по голосу, наверное… усмехается!

– Я не вампирка.

– Как же… тьфу! Делай свое дело. Делай, говорю!

Я села на пятки напротив Мораг, а она согнулась, шевеля пальцами в кровавой слякоти, наверное, пыталась на ощупь определить, что уцелело, а что нет. Ну, кровь-то я остановлю, не первый, слава небу, раз. Там еще на боку дыра… это во вторую очередь… или в первую?

Сейчас. Сейчас. Надо собраться, сосредоточиться. Амаргин говорит, что любое заклинание в первую очередь заклинает самого заклинателя. Еще он говорит, что не следует пытаться изменить окружающий мир, следует изменить себя, это и проще, и действенней…

Пусть меняется что угодно, лишь бы получилось!

Ладно. Как там начинается… с Капова кургана скачет конь буланый… конь буланый.

Буланый конь! Скачет!

По дорогам, по лесам, по пустым местам, по холмам, по болотам, по сухому руслу, по мелкой воде, в веере брызг, в сполохах коротких радуг, скачет буланый конь, мелькают точеные ноги в черных чулках, лакированные копыта дробят гальку, плещет черная грива, масляно сияет светлое золото лощеной шкуры, звенят на упряжи бронзовые подвески, скачет буланый конь, скачет по песку, по мокрому песку, в выцветающих разводах крови, по сухому песку, изрытому, испачканному, перепаханному…

Скачет конь буланый.

На коне девица…

Какая, к дьяволу, девица! Хлопает широкий парус плаща; с одной стороны – красная земля, с другой – черная ночь, тусклый блеск металла под простым нарамником, длинный меч у бедра, крыло волос цвета темной меди, птичий профиль, маленький шрам у края рта, а в прищуре длинных век, за лесом рыжих ресниц – яблочная, жесткая до оскомины, зелень.

Скачет. Он скачет!

Сюда!

Скорее!

– Лесс, хватит орать. Я уже здесь. Кто это у тебя?

Словно после долгого сна я распахнула глаза. Веки склеились, свет, сочащийся меж еловых лап, показался мне слишком резким.

Стремительные шаги за спиной, звяканье металла, шорох ткани, цепляющейся за хвою. Я обернулась, въехав щекой в еловые ветки.

– Ого! Ну-ка, ну-ка… – тот, кто объявился вдруг нежданно-негаданно, отстранил меня и шагнул к принцессе.

– Гаэт… – наконец, пискнула я. – Гаэт, откуда ты взялся?

– Кто здесь? – встрепенулась Мораг, слепо шаря по воздуху перед собой.

Гаэт Ветер перехватил ее руку:

– Тихо… Тихо, тихо…

К моему удивлению, принцесса не стала вырываться. Пальцы ее, стиснутые было в кулак, разжались, кисть поникла в Гаэтовой ладони. Он протянул руку и коснулся того места, где под кровью и коркой песка прятался принцессин висок. Мораг как-то странно повело, сперва назад и в сторону, а потом головой вперед, прямо под ноги пришельцу. Он поддержал ее и осторожно уложил на хвойный настил.

– Ой, Гаэт, что с ней?

– Спит, не пугайся. Когда от боли корчит, никакое лечение не впрок. – Он присел рядом, быстро размял себе руки, пошевелил пальцами. – А она сильная, ты это знаешь? Необыкновенно сильная. Очень мощный фон. Кто она?

– Это… Гаэт, потом расскажу, надо кровь остановить!

– Тогда помогай.

Он принялся осторожно, палец за пальцем, отлеплять от принцессиного лица приклеившуюся намертво пятерню. Я подобралась поближе.

– Как ты оказался здесь?

– Услышал тебя. Потом поговорим, ты права. Работай.

Гаэт Ветер убрал закостеневшую принцессину руку, густо обвитую ржавой сетью полузасохшей крови, и кивнул мне – давай, мол, приступай. То, что было когда-то ярким, по-своему красивым лицом принцессы Мораг, теперь горело, пылало разворошенным костром. В ладони мне ударил напряженный жар, и горсть раскаленных углей прыгнула в руки, разом ужалив и опалив.

– Уй!

Ветер схватил меня за запястья – стало легче. Жар сносило в сторону, и очажки бездымного пламени кусались уже не так жестоко. Это было не более болезненно, чем гасить пальцами фитили в масляных лампах. Потом я ощутила, как мои руки перемещают ниже, в мокрые тряпки на принцессином боку, а потом огненные провалы закончились, и в глазах у меня потемнело.

– Ага. Хорошо. Теперь посиди, отдохни.

Звякнула кольчуга, Гаэт поднялся и куда-то отошел. Невдалеке зафыркала лошадь. Он вернулся, завозился рядом, что-то тихонько бормоча. Затрещала рвущаяся ткань. Я, наконец, проморгалась.

Гаэт Ветер оторвал кусок от принцессиной рубахи, плеснул на него вина из фляги и принялся осторожно смывать застывшую кровь и грязь. Мне он вручил кинжал – обрезать прилипшие волосы. Первым из-под бурых сгустков показался серебряный обод венчика. Кое-как, в четыре руки, мы сняли его. Кожа на лбу оказалась рассечена парой диагональных порезов, бровь тоже рассечена и свисала длинным лоскутом, второй брови, кажется, не было вовсе. Обе глазницы оказались залеплены несусветной дрянью пополам с песком. Гаэт не рискнул промывать их вином, а воды у нас не было. Спинку носа рассекло чуть пониже горбинки, почти полностью отделив хрящ от кости, одну ноздрю снесло начисто, косым крестом распороло обе губы, правая щека до самой челюсти покромсана в лапшу, в прорехи виднелись зубы…

– У-уу! Беда… – пробормотал Гаэт. – Нарочно так не изуродуешь…

– Мертвая вода, – вспомнила я. – Вот что понадобится. Точно. Вот что мне надо достать!

Он мельком взглянул на меня:

– Мертвая вода, конечно, хорошо. Но дырки нужно правильно зашить, иначе все в разные стороны перекосит, это ты, надеюсь, понимаешь? Ты знаешь хирургию?

– Я – нет, но в замке хороший лекарь. Думаю, что хороший. Отец его был прекрасным врачом.

– В замке?

– В Бронзовом Замке. Это принцесса Мораг, Ветер.

– Мораг? – рука с мокрым лоскутом застыла на полпути.

– А что? Ты знаешь ее?

– Обрежь вот тут прядь, пожалуйста. – Он плеснул на тряпку еще вина и продолжил умывание. – Я слышал о ней. Видел несколько раз. Я часто бываю здесь, в серединном мире, Лесс. Достаточно часто, чтобы знать, кто есть кто.

– Ты очень вовремя оказался рядом, Ветер.

– Я обязан оказываться там, где во мне возникает нужда. Нужда возникла очень острая. Я и такие, как, я чувствуем подобные вещи безошибочно. Тем более ты позвала меня.

– «С Капова кургана скачет конь буланый…»?

Он улыбнулся:

– Я отвезу Мораг в Бронзовый Замок.

– Спасибо. Надо бы только перебинтовать ее чем-нибудь…

Гаэт, не задумываясь ни мгновения, откинул свой нарамник и оттянул подол рубахи.

– Режь.

Я отхватила кусок полотна, самого обыкновенного полотна, человечьими руками сотканного и выбеленного, хоть и вышитого искусно красивым волнистым орнаментом, и поспешно изрезала его в длинный широкий бинт. Гаэт приподнял принцессу, привалил ее к себе, пачкая одежду загустевшей кровью, и я забинтовала ей лицо и всю голову целиком. Остаток полотна прижала к ране на боку, прихватив принцессиным же поясом.

– До города доедем, не расплескаем. – Ветер поднялся, легко удерживая в объятиях безвольное тело. Казалось, принцесса, ростом соперничающая с большинством мужчин, ничего не весит у него в руках. – Забыл спросить. Кто ее так?

– Малыш. Мантикор.

– Малыш? Он проснулся?

– Да. Вчера.

– Вот это новость! Геро знает?

Я пожала плечами. Амаргин опять исчез в самый неподходящий момент и оставил меня в одиночестве расхлебывать черт знает сколько лет назад и не мной заваренную кашу.

Гаэт свистнул сквозь зубы. Из-за елок вышел буланый конь под высоким рыцарским седлом.

– Удачи тебе, Леста Омела. Не беспокойся о принцессе, считай, что она уже в надежных руках.

– Скажи Ю, что я принесу мертвую воду. То есть лекарство для Мораг. То есть не Ю, а Ютеру, лекарю из замка.

Гаэт, одной рукой придерживая принцессу, другой ухватился за высокую луку и взлетел в седло.

– Удачи, Лесс.

– Постой! – Я, решившись вдруг, бросилась к нему, ухватилась за обтянутое кольчужным чулком колено. – Гаэт. Гаэт. Умоляю, скажи, ты видел Ириса?

– Босоножку? Э-э… – Он задумался. – С тех пор, как ты ушла – не видел. Но мы и раньше не часто встречались. Мы с ним оба служим Королеве, но он музыкант, а я – пограничник.

– Гаэт, если… когда увидишь его… скажи ему… спроси, за что… почему…

Гаэт пристроил голову принцессы поудобнее у себя на плече.

– Почему – что?

Конь буланый нетерпеливо переступал копытами. Я стиснула кулаки.

– Не… не надо ничего спрашивать. Не надо. Ничего не надо ему говорить. Поезжай скорее.

Конь снова заплясал, крутясь на тесном пятачке между елками. Ветер вскинул узкую ладонь, прощаясь:

– Удачи, Лессандир.

* * *

Я обошла излучину Мележки так, чтобы издалека увидеть камни на берегу и мантикора, буде он еще ошивается где-то неподалеку. Мантикора в камнях, естественно, не обнаружилось, мало того, я разглядела, что труп лошади вытащен из воды и здорово объеден. По правде говоря, от лошади осталась только передняя половина и раскиданные по берегу кости. Это значит, пока мы с Гаэтом хлопотали над принцессой, оголодавшее чудовище обедало.

И это хорошо. Значит, мстительность ему несвойственна. Интересно, куда он ушел, набив пузо… вернее, два пуза? Хм, сколько же ему жратвы на оба этих пуза надо? Он же пол-лошади слопал! А я его рыбкой кормила…

Его все равно придется искать. Опять обшаривать лес, опять выискивать следы, потому что охота продолжается. Да что я! Найгерт озвереет, когда увидит, что у его сестры отсутствует лицо. Он такую награду предложит за Эрайнову буйную голову, что все жители королевства Амалеры вооружатся дрекольем и вывернут окрестные леса наизнанку!

Что же делать? Надо идти в Бронзовый Замок и говорить с Нарваро Найгертом. Надо вымолить у него день-два форы, надо пообещать, что я принесу ему эту голову сама!

Ага, так он мне и поверил. Принцесса эту тварь не осилила, а я, девчонка, с голыми руками пойду на чудовище? А если сказать правду? Если убедить короля, что мантикор – разумное существо и кидается на людей просто потому, что перепуган? Попрошу два дня, и если я не словлю чудовище, пускай открывает охоту. А два дня эти я куплю за флягу мертвой воды.

Точно. Так и сделаю.

Только сперва отмоюсь от крови.

Выше по течению я нашла довольно глубокий омут под берегом. То есть настолько глубокий, что воды там было мне почти по грудь. Где с наслаждением побарахталась и замыла свои заскорузлые тряпки. А пока я лазала по холмам, пробираясь в сторону Нержеля, платье и волосы высохли.

* * *

Сумерки

– У каждого есть свой пунктик, – сказал Амаргин, разливая в чашки холодное душистое молоко. – Вран и Гаэт гоняют чудовищ, мнимых и реальных. Я пытаюсь доказать Врану, а в первую очередь самому себе, что людям доступна магия, хотя доказывать что-либо кому-либо бессмысленное занятие. Ты присасываешься как клещ ко всему, что тебе кажется чудесным. Если покопаться, чудачеств у каждого из живущих наберется выше крыши. Чудачества – штука достаточно безвредная, если не относиться к ним слишком серьезно. Быть серьезным – это тоже чудачество, очень распространенное. Я, как записной чудак, тоже бываю убийственно серьезен.

– А Гаэт? Он был убийственно серьезен, когда оттаскивал меня от горгульи.

– Гаэт – не волшебник, хоть кое-что умеет. Гаэт – воин. Ему нужно быть серьезным, на таких, как он, держится сумеречное королевство.

– Значит, горгулья не была опасна, как сказал Гаэт?

– Лесс, ты иногда думай, прежде чем глупости говорить. Конечно, горгулья опасна, и скажи Гаэту спасибо, что он тебя за шкирку от нее оттащил. Маленьким детям не разрешают играть с огнем, тебе это известно?

– То есть я еще не готова с ней общаться?

– Ну, в общих чертах, да, не готова. Однако готовься. Она – твоя фюльгья. Она нужна тебе, если собираешься заниматься магией. Она – твоя темная сторона. Детям запрещают играть огнем, но огонь им необходим, верно? Хотя этот пример неудачен, горгулья – сущность не огненная. Ну, скажем так, детям запрещают купаться в глубокой реке, но без воды им никуда.

– Это понятно, а вот что значит – моя темная сторона? Она разве не сама по себе?

– У тебя братья-сестры есть?

– Нет.

– Но родители-то есть?

– Бабка. Левкоя.

– Она сама по себе? Твоя бабка?

– А… поняла. Кажется. Моя темная сторона сама по себе, и в то же время она моя темная сторона. Хм…

Амаргин покачал молоко в чашке, отхлебнул. Откинулся к стене, посмотрел на меня, подняв брови.

– У нас есть что-то несомненно общее, так? – подытожила я.

– Ты увидела ее как свое отражение. А она тебя – как свое. Из того возникла связь. Фюльгью обретают по-разному, но через тень или через отражение чаще всего. Ее и вызвать проще всего через тень или отражение.

– А что есть эта самая фюльгья? Найльское какое-то слово.

– Это найлерт, да. Мой народ так их называет. Я слышал другие названия других народов: фетч, фильга, филджа. В любом случае это двойник, спутник, хранитель.

– Хранитель? Как ангел-хранитель?

Я ощутила волнение. Что-то крутилось на языке, но никак не вспоминалось. Как будто я когда-то кому-то задавала подобный вопрос и получала ответ. И этот ответ был очень мне важен. Но забылся начисто.

– Нет, ангелов-хранителей южане выдумали. Андаланцы, что построили свои города на костях древних драконидов. И где в самом их главном городе Камафее сидит самый их главный священник и претендует на то, что знает, как устроен мир. А мы говорим о том, что есть на самом деле. Фюльгью иногда называют духом-хранителем. Но, как правило, это вполне материальное существо.

– То есть горгулья у себя в Полночи посмотрела в какую-нибудь лужу и увидела меня? Связь возникла потому, что мы одновременно смотрели в воду?

– Твоя бабка не перестает быть твоей бабкой, даже если ты не знаешь о ее существовании. Смотри сюда. – Он протер рукавом оловянный бок кувшина и пододвинул кувшин ко мне. – Видишь отражение?

На выпуклом тусклом олове маячила моя перекошенная физиономия.

– Вижу. – Я вытерла белые молочные усы.

– Как ты думаешь, кто там отражается, ты или кто-то другой?

– Я. Ну… сейчас я.

Он отодвинул кувшин поближе к себе.

– А скажи, пожалуйста, теперь ты себя видишь?

– Нет.

– А я вижу. – Он глядел на кувшин. – Вот, лобик хмуришь от тяжелых мыслительных усилий. Хмуришь лобик, отвечай?

– Ну, хмурю…

– Ага. Вывод – отражение никуда не девается, даже если ты на него не смотришь. – Он отодвинул кувшин еще дальше. – Вот и я его не вижу теперь. Что случилось с отражением?

– Пропало.

– Да ну? Ты в этом уверена?

Я почесала переносицу.

– Не знаю… Не уверена…

– А может, отражение, пока ты на него не смотришь, побежало по своим делам? И совершенно самостоятельно где-то гуляет? Может такое быть?

– Откуда я знаю?

– А может, в какой-то другой кувшин сейчас смотрит кто-то абсолютно посторонний и твое отражение отражает его физиономию?

– Значит, это уже не мое отражение!

– Да почему? У вас одно отражение на двоих, вот и все. Общая фюльгья. Так у двух совершенно чужих людей может быть общий сводный брат или сестра.

– А! О…

– Чтобы отражение оставалось отражением, нужна некая грань. Что-то, что отделяет тебя от него. Полированный металл. Поверхность зеркала. Водная гладь. В случае фюльгьи – иная реальность. Фюльгья – всегда из-за грани, хоть мы, живущие, сами эти грани создали.

– Погоди. Погоди. То есть мы с тем человеком, с которым у нас общее отражение – не фюльгьи друг другу?

– Фюльгья моей фюльгьи – не моя фюльгья. Представляешь себе зеркальный коридор? В первом стекле отражаешься ты, а в глубине его отражается уже твой двойник, а не ты.

– Но… отражение – оно отражение и есть. Повторяет мои действия.

– Или ты повторяешь его. А потом, что ему мешает заниматься своими делами в твое отсутствие? Оно, кстати, может вообще не прийти, даже если ты посмотришь в зеркало. От этого оно не перестанет быть твоим отражением.

– То есть моя фюльгья в своей Полночи не сидит сейчас за столом и не пьет молоко?

– Скорее, она жрет какого-нибудь несчастного, который медленно бегал и плохо прятался. – Амаргин хмыкнул. – А может, сама удирает от злого и голодного наймарэ. А может, дрыхнет вверх ногами в уютной пещерке. Ваша связь еще слишком слаба, чтобы внятно откликаться друг в друге. Но кое-что уже работает. Магия подобия, например.

– Боже мой, как сложно!

– А по-моему, проще не придумаешь. Ты слишком серьезно к себе относишься. Сурово и серьезно, словно ты какая-то незыблемая величина, на которой держится мир. А мир, знаешь ли, без тебя выстоит. И даже, страшно сказать, выстоит без меня. Пойдем кое-что покажу.

Он вылез из-за стола и поманил меня пальцем. Я пригрелась тут, наелась хлеба с молоком, и мне ужасно не хотелось никуда идти. Волшебник отворил дверь и оглянулся с порога:

– Пойдем, пойдем.

Пришлось последовать за ним. Мы вышли из уютной амаргиновой хижины, пристроенной к скале, и он повел меня к ручью.

Собирались сумерки, из низины тянулся туман. Ручей вился по моховому ложу между розовых гранитных глыб, заросших плющом и пасленом, укрытых перистыми волнами папоротников. Я карабкалась за Амаргином вверх, на каменистый холм, по почти незаметной тропке вдоль ручья. Потом мы свернули и полезли по серьезной крутизне, где пришлось цепляться руками за что попало.

Наконец мы выбрались на небольшую площадку, окаймленную бересклетом. Здесь звенела вода – поток, оказывается, срывался со скалы откуда-то сверху, падал в широкую чашу из резного камня, переливался через край и уходил в зеленую моховую щель, чтобы ниже выглянуть на поверхность уже знакомым ручьем. Кромку чаши украшали какие-то то ли рисунки, то ли письмена, выбитые на камне, но они частично стерлись, частично их затянул разноцветный лишайник, частично залепили палые листья и всякий лесной мусор. Летящая вода светлым полотнищем занавешивала скалу, и поверхность этой скалы была вылизана до стеклянного блеска. В водяной пыли над чашей дрожала сизая сумеречная радуга, а в радуге, словно ноты на нотном стане, трепетали бересклетовые сережки.

Амаргин взял меня за плечо и подтолкнул к чаше.

– Смотри в водопад. Вернее, на стену за водой.

Нежное дыхание влаги коснулось разгоряченного лица. Вода сияла от нескончаемого движения, радуга то появлялась, то исчезала, и тогда вместо нее по мерцающему занавесу расплывались тончайшие серебристые волны. Потом мне померещилось, что вода взлетает вверх, подобно прозрачному холодному пламени, а за пламенем этим в тусклом зеркале скалы маячит и дрожит темное маленькое пятнышко. Пятнышко разрослось до пятна, в нем проступили очертания странно сгорбленной фигуры.

Потом движение остановилось. В светлом провале на уровне моих глаз, словно в распахнутом проеме окна, сидела горгулья. Она сидела по-звериному, на корточках, пальцами рук упираясь в землю между раздвинутых колен, голая, пятнистая, уши острозубой короной венчали косматую голову, а за спиной ее тяжелыми складками громоздились крылья. Я видела длинный змеиный хвост, украшенный на конце тонким зубчатым жалом, кольцом обернувший когтистые стопы и тонкие детские запястья. Волосы цвета медной патины гривой свешивались ей на грудь, широкоскулая мордашка улыбалась, а глаза были как две прорези в маске.

У нас есть что-то общее? Что, господи помилуй?

– Симпатичная, правда? – шепнул мне в ухо Амаргин, и я вздрогнула. – Узнай ее имя.

– Как тебя зовут? – спросила я и увидела, как губы горгульи шевельнулись. А в голове как будто кто-то произнес: «Ската».

«Ската», – повторила я мысленно. Интересно, это настоящее ее имя или прозвище?

– А хочешь взглянуть на меня? – продолжал шептать Амаргин. – Вон мой двойник, смотри. Настоящий наймарэ, высший демон.

Серебряное пространство за спиной у Скаты сгустилось еще одним темным пятном. Пятно стремительно обрело форму – человекообразное чудовище, стоящий в полный рост мужчина с иссиня-смуглой кожей, в плаще черных крыльев, остроухий, с заметающей плечи белой как снег шевелюрой, с раскосыми глазами, полными мрака, с узкой щелью рта, рассекающей лицо практически пополам. Он пошевелился, встретился со мной взглядом и сделал движение вперед – Ската обернулась на него и зашипела снизу. Черное чудовище ответило гораздо более громким шипением, разинуло рыбью пасть, оскалило зубы, неприятно напоминающие изогнутые парусные иглы, и отодвинуло горгулью крылом. Ската упала на одно колено, запутавшись в собственном хвосте. Шипение ее оборвалось кошачьим оскорбленным мявом.

– А ну, цыть! – рявкнул Амаргин. – Подеритесь еще у меня!

Оба чудовища замерли, искоса поглядывая друг на друга; в груди у черного тихонько ворочалось рычание.

– Его зовут Асерли, Обманщик, – сказал Амаргин. – Он был моей тенью на грозовой ночной туче, когда я его впервые увидел. Один из вереницы таких же кошмарных тварей Дикого Гона.

– А… – только и смогла выдавить я. Ничего себе! Я даже оглянулась через плечо на Амаргина.

– По молодости чем только не занимался, – он изобразил смущение, а потом добавил с гордостью: – Ты только взгляни, до чего паскудная рожа! Просто жуть берет.

Жуть и в самом деле брала. Ската была все-таки посимпатичнее. Она была страшненькая, но потешная. А от Асерли веяло ледяным ветром безумия, черной неистовой высотой, налетающей грозой, близкой гибелью…

Ничего себе двойник! Уж лучше моя Ската.

– Разве можно призывать сюда полуночных? – неожиданно вспомнила я. – Гаэт говорил…

– Никто никого не призывает. Мы всего лишь смотрим на воду.

– Я тоже смотрела на воду, но Гаэт…

Амаргин погрозил мне пальцем:

– Гаэт не набежал бы просто так. Сдается мне, эта красоточка, прежде чем тебя заарканить, погуляла по округе и наследила там.

– Точно. Разрушенный замок из песка, кто-то построил, а она разрушила. Кто ее тогда вызвал, если не я?

– В щель пролезла, – Амаргин хмыкнул. – У Плакальщицы дверь всегда неплотно притворена.

– У Перлы? У нее тоже фюльгья полуночная? Она волшебница?

– Она – родня Неблагого Двора, а посему предсказывает смерть. Иногда.

– О… а она мне платье сделала, – я провела рукой по подолу. – Из лунного полотна.

– Хорошо, что из лунного. Ее полуночная сестра подарила бы кровавую рубашку, которую не отстирать никакими силами. Ну ладно, – он махнул рукой. – Полюбовались друг дружкой, и хватит. А теперь по домам.

Словно послушный его приказу, водяной занавес пришел в движение. Обе фигуры расплылись и размазались по сумеречному серебру, и только какое-то маленькое пятнышко подрагивало на краю зрения и мешало отвести глаза.

С некоторым усилием я подняла руки и потерла лицо. И только сейчас поняла, что роговица у меня высохла, а под веками саднит немилосердно.

Проморгалась. Пятнышко из поля зрения никуда не исчезло.

Перед самым моим носом плясал на тонкой нити оранжево-черный бересклетовый глазок под гофрированной розовой юбочкой.

* * *

280 год от объединения Дареных Земель под рукой короля Лавена (сейчас)

На берегу под ивами, где я не так давно прикапывала свое барахло, меня ждал сюрприз в лице Кукушонка. Вернее, сюрприз спал в тенечке, завернувшись в чужой плащ.

Я растолкала его, теплого и сонного.

– Эй, а где твой подопечный?

– Какой еще подопечный? А! Этот… Сбег.

Кукушонок встряхнулся, сел и с силой потер ладонями лоб и щеки. Роскошный фингал его расплывался желтым ореолом, зато кровавые сопли из-под носа он смыл.

– Сбежал? Что ж ты не доглядел?

– А! – Кукушонок махнул рукой. – Он, кажись, того… Сбрендил. Или прикидывался… только уж больно натурально прикидывался.

Я закусила губу. Похоже на правду. Не то, что прикидывался, а то, что он на самом деле потерял разум. Чего-то подобного я ожидала.

– Спал до полудня, потом вдруг захныкал, жалобно так. Я к нему подхожу, а он… ну, это… уделался весь. Я ему говорю, почему, мол, меня не позвал? А он мне – тятя, тятя… Ну, я его развязал, он давай на карачках ползать и это… песок жрать, прости Господи. Я тогда решил, на дорогу его выведу, чтоб к людям поближе, до города я ж не могу его довесть. Повел… за ручку. А тут из кустов вдруг собаки выскакивают – и в лай. Этот вырвался – и бежать. Собаки – за ним. А я не стал хозяев их дожидаться – и в другую сторону. Вот. – Кукушонок развел руками.

– Стрелок твой точно рехнулся, – сказала я. – Если это тебя утешит. Он же простой исполнитель, а тот, кто покушения устраивает, таким образом следы заметает.

– Хочешь сказать, кто-то чужими руками хочет рыбку словить?

– Определенно. Я была свидетелем предыдущего покушения – там исполнитель отдал черту душу прямо в руках у стражи. А то, что он смертник, Нарваро Найгерт сразу сказал.

– Нарваро Найгерт? Это что, прямо в замке все случилось?

– Нет, в Нагоре.

– А ты-то почем знаешь?

Я развела руками:

– Да как тебе сказать… Затесалась случайно. На самом деле я там свирельку искала.

– В Нагоре?!

– Ну да. Потом расскажу. Свирельки там не было, там был убийца, его поймали, а он помер. Найгерт сразу сказал, что этот человек был смертником. Мы с Ю… тогда подумали, может, у него капсула с ядом во рту была. А теперь я думаю, что даже если бы он убил принцессу и ушел, то все равно бы помер. Я думаю…

– Ну, давай, давай, не тормози!

– Мне кажется, тут что-то такое… похоже, убийц закляли. Они изначально смертники. Чем бы ни окончилось покушение.

– Во как! – Ратер покачал головой и задумался. – Закляли, говоришь… говоришь, закляли… – Он, хмурясь, поглядел на реку, на небо, на меня. – Когда это все было, в смысле, это покушение в Нагоре?

– Э… да дня два назад. Как раз в ночь праздника. Ты уже в тюрьме сидел.

– Вот это да! Подряд, считай, одно за другим. Кто-то спешит. Почему?

Вопрос повис в воздухе. Кукушонок прав – кто-то спешит.

Пауза.

– Знаешь, что мне в голову пришло? – Ратер сгреб горсть песку и тонкой струйкой пропустил его сквозь пальцы. – Эти парни не по своей воле убивать пошли. Если этот кто-то спешит, он хватает первых попавшихся. Я смекаю, они вообще не бандиты, не преступники. Они это… жертвы. – Кукушонок скривился и плюнул под ноги. – Экая сволочь этот… злодей главный! Мало ему принцессу угробить, он еще походя простых людей… как разменную монету. Доберусь до него! Надо разузнать, кому принцесса помешала.

– Ю… То есть лекарь из замка говорит, что у Мораг полно врагов. Не любят ее в городе. Это ведь правда?

– Ну… правда. Но одно дело – не любить, другое дело – убить пытаться! Это какая-то шишка большая зуб наточила… Кто-то, с колдунами связанный. Кто может человека заклясть? Ты можешь?

– Я? – Мне даже не по себе сделалось. – Да ты что? Нет, конечно!

– Значит, это какой-то колдун.

– А в городе есть колдуны?

– Почем я знаю… Раньше, говорят, были. А ноне то ли разбежались, то ли попрятались. У нас же эти, собаки страшные… ну, Псы Сторожевые. Бдят, чтоб нечисть всякая не разводилась. По деревням надо пошарить, вот что. Может, там бабки какие что знают…

– Бабки…

Я вспомнила старую Левкою. В Лещинке поговаривали, что бабка моя ведьма, но какая же она ведьма? Уж я-то точно знала – не ведьма она, знахарка, старуха-бормотунья, травки понимала, болячки заговаривала, сглаз снимала, скотину находила. Родам помогала. Церковь посещала! Какая же она ведьма? Что она знала о волшбе? Да ничего, почитай… В каждой деревне были бабки вроде Левкои. Слухи о них всякие ходили, но что-то не верится, что хоть одна была настолько сведуща в магии.

В магии Ама Райна сведуща была. Интересно, куда она подевалась? Каланда умерла, а вот куда исчезла великолепная госпожа Райнара? Неужели тоже умерла? Магичка, эхисера – просто так взяла и померла? Или… ее тоже убили?

Может, и Каланду убили?

Может, эта вражда давняя, оттуда идет, еще с Каландиных времен?

Оказалось, что мысли Кукушонка весьма созвучны моим собственным. Он вдруг посветлел лицом и заявил:

– Ты ж говорила, что Мораг сама колдунья! Ты ж вчера мне это говорила!

– Да, – я кивнула. – Похоже, здесь собака и зарыта. И копать надо именно отсюда и именно в этом направлении. Пойдем.

– Копать? Куда?

– Сперва на остров, потом в город. Я должна увидеться с королем.

– Господи помилуй, с королем-то зачем?

– А! Сейчас расскажу. У меня тоже приключение было. Не слишком приятное.

Пока мы переплывали в лодочке на остров, я добралась в своем рассказе до великой битвы Мораг и Малыша. На острове Ратеру пришлось обождать, подпрыгивая от нетерпения, пока я ходила в грот за мертвой водой (надо сказать, что скала поддалась мне сразу, разомкнулась шатром и пропустила меня, мне даже не пришлось думать о войлоке и иных гранях реальности… вопрос: это только со скалой я нашла общий язык или теперь смогу сквозь стены проходить?). В гроте я прихватила несколько монет, кроме того, сняла разорванное платье и натянула белое. Платье, конечно, могут узнать, но не сверкать же голыми коленками на людях? Меня в подобном отрепье в замок не пустят! На всякий случай я взяла с собой зеленый плащ, в нем, правда, жарковато на солнце, но дело к вечеру, переживу.

В лодке мы перекусили ратеровыми запасами, и я завершила рассказ. Гаэт в этом рассказе превратился просто в знакомого странствующего рыцаря, совершенно случайно натолкнувшегося на нас с принцессой в лесу.

Я не ожидала, что Ратер настолько близко к сердцу примет всю эту историю. Он сник, скуксился, отложил недоеденный хлеб и взялся за весла. Перестал отвечать на вопросы. Я так и не поняла, что его особенно задело – то, что принцесса получила такие жуткие увечья или то, что прекрасный и таинственный мантикор оказался кровожадным чудовищем.

Мне же ни то ни другое не казалось сейчас чем-то непоправимым. Конечно, мертвая вода не восстановит ослепленные глаза… хотя чем черт не шутит? Ну, не сразу, за несколько лет… если они, глаза эти, не вытекли только. Но, может, как раз глаза-то и не задеты, они же в глазницах, довольно глубоко, я однажды видела такой шрам – бровь рассечена, щека рассечена – а глаз цел! Вон и Гаэт не стал ковыряться в глазницах, вино штука едкая и глазам скорее навредит, чем поможет.

Ратер высадил меня недалеко от порта. Я велела ему сидеть здесь, в камышах, тихо, как мышка. Потребовала дать слово, что он не попытается искать встречи ни с отцом, ни с кем из знакомых. Кукушонок слово дал без лишних разговоров. Было видно, что сейчас ему требуется побыть одному. С тем я его и оставила.

Я накинула плащ, натянула капюшон, взяла флягу и пошла. Пересекла город, ни на что не отвлекаясь. Надо бы купить еды в грот, но это потом, на обратном пути. Надо бы повидать Пепла, зайти к Эльго, поблагодарить обоих, но это тоже на обратном пути. Потом. Все потом.

К замку вела дорога, вырубленная в скале. Широкая каменная дорога зигзагом поднималась над городом, разворачивая панораму крыш и улиц, округлый многоугольник стен, широкую ленту реки, противоположный плавно поднимающийся берег, светлый шнур Юттского тракта, а там, на западе, меж волнами синего леса, если глаза меня не обманывают, можно было углядеть красные крыши Нагоры.

Где-то за полторы сотни шагов до ворот поперек дороги возвышалось забавное здание, похожее на очень маленькую крепость. Я его не помнила. Наверное, его построили уже после меня, то есть оно относительно новое. В здании тоже были ворота, сквозные, распахнутые настежь. Перед воротами томились два стражника: один рыжий, другой в шлеме. Я выбрала рыжего:

– Доброго дня, господин страж.

– Иди на рынок, женщина, – он даже не посмотрел на меня. – Здесь не торгуют.

– Мне нужно увидеть Ютера, лекаря из замка. Я отблагодарю.

Золотая авра легла стражнику в ладонь.

– И тебе доброго дня, прекрасная госпожа! Конечно же проходи, и пусть тебе сопутствует удача.

Как хорошо, что я догадалась взять денег! Только вот останется у меня хоть один золотой, чтобы потом купить еды в городе? Там еще ворота впереди, да еще один или два придется сунуть слугам, чтобы отвели меня к Ю… Тут золото не разменивают, отдала – значит отдала.

Собственно, так и получилось. Потратив четыре авры, я оказалась в темной передней комнате лекарских покоев, а служанка в красивом платье ушла за гобелен, чтобы вызвать его ко мне.

Ю долго не было, потом он явился. Бледное лицо, рукава засучены. Поглядел на меня без восторга:

– Ну, здравствуй. Зачем пришла? Я не нашел твоей свирели.

– Я оторвала тебя от работы?

– Да. Давай побыстрее.

– Мораг?

– Откуда ты знаешь?

– Я была там. Все видела.

Глаза его мгновенно сузились:

– Чудовище – твоя работа?

– Нет. Я тоже охочусь за ним. Я кое-что принесла для принцессы.

Он посмотрел на фляжку у меня в руках.

– Что это? Какое-то зелье ведьминское?

– Это мертвая вода.

– Да? Хочешь сказать, та самая мертвая вода, которой сращивают разрубленные тела павших в битве великих героев?

– Она прекрасно действует на живых. И героем быть необязательно.

Ю фыркнул:

– Неужели? Это пьют?

– Нет. Этим обмывают. Наверное, можно примочки делать. Она очень быстро заращивает раны.

Он оживился, подошел поближе:

– У тебя есть что-нибудь острое?

Я догадалась, зачем ему потребовалось острое, и отстегнула фибулу с плаща. Он вытащил иглу, не обратив внимания на мою подставленную руку, царапнул себя по запястью.