# Сон в Нефритовом павильоне

Неизвестный автор

Роман «Сон в Нефритовом павильоне» – одно из наиболее известных произведений корейской литературы. Предположительно, оно было создано в XVII–XVIII веках и сразу обрело широкую популярность, хотя точное авторство книги до сих пор не установлено. «Сон в Нефритовом павильоне» принято ставить в один ряд с лучшими образцами китайской классической прозы: романами «Троецарствие», «Путешествие на Запад», «Сон в Красном тереме» (с последним его связывает не только похожее название, но и общий жанр – «роман-сон», в котором главные герои переживают невероятные приключения в мире сновидений).
Роман отличается богатством сюжетных линий, яркими персонажами и прихотливой фантазией, свойственной лучшим образцам восточной литературы. В настоящем издании «Сон в Нефритовом павильоне» печатается по книге, выходившей в серии «Библиотека восточной литературы» в 1982 году, и сопровождается классическими иллюстрациями китайских художников.

© Г. Е. Рачков (наследники), перевод, 2025

© Э. В. Шустер (наследники), перевод стихотворений, 2025

© А. А. Гурьева, статья, примечания, словарь имен, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Азбука®

* * *

## Предисловие

Роман «Сон в Нефритовом павильоне»(Онну мон) – одно из наиболее известных произведений корейской традиционной прозы. Приобретя популярность в широких читательских кругах, он стал одним из бестселлеров эпохи Чосон (1392–1897). Сегодня он знакомит нас с характерными особенностями литературы того времени, в первую очередь периода XVIII–XIX веков, когда в корейской культуре наметились существенные изменения, ставшие предвестниками перехода к современности.

Для понимания особенностей произведения, с которым вам предстоит ознакомиться, поговорим об истории формирования романа в Корее. Этот процесс относится к XVII веку и связан с расцветом романа в Китае (корейская культура в целом находилась в сфере китайского культурного влияния). В случае с литературой эта связь подкрепляется фактом заимствования корейцами иероглифической письменности. Собственная корейская письменность была создана в середине XV века, а до этого времени в качестве письменного языка использовался литературный китайский языквэньянь, который в Корее получил название ханмун и со временем кореизировался. До создания корейской письменности была разработана система для фиксации текстов на родном языке, в которой применялась китайская иероглифика.

Таким образом, помимо литературы на родном языке, в корейской культуре сложился также корпус на языке китайском, а самой литературе оказалась свойственна такая важнейшая особенность, как двуязычие.

Однако важно подчеркнуть, что жанры, пришедшие из Китая, развиваясь на корейской почве, испытывали местное влияние. В произведениях, написанных на китайском языке в Корее, проявлялось корейское мироощущение, собственная художественная традиция. Тем самым произведения корейской литературы вне зависимости от языковой принадлежности обладают культурным своеобразием. Не будем забывать также об элементах, пришедших из других культур вместе с миграциями, активно проходившими на территории Кореи. Географическое положение Корейского полуострова обеспечило ему роль моста между культурами, в частности материковой и островной. Взаимодействие различных элементов вылилось в самобытное сочетание и сформировало облик корейской литературы.

Роман относится к группе жанров, воспринятой из Китая. К нему относят объемные произведения, обладающие особыми чертами: полифонией персонажей и наличием нескольких сюжетных линий. Отдельные образцы этого жанра, репрезентативного для китайской литературы эпохи Мин (1368–1644), вошли в сокровищницу мировой культуры. Это созданный в XIV веке роман «Троецарствие», в котором излагаются события китайской истории, «Речные заводи» XIV–XV веков – повествование о приключениях разбойничьего клана, а также «Путешествие на Запад» (1590) – изложение вымышленных обстоятельств паломничества буддийского монаха Сюань-цзана в Индию в сопровождении фантастических персонажей – антропоморфных животных.

К лучшим образцам китайского романа относится и произведение эпохи Цин (1644–1912) «Сон в Красном тереме», чье название практически полностью совпадает с названием произведения, вошедшего в настоящую книгу. О причинах этого неслучайного сходства мы поговорим ниже.

Перечисленные тексты приобрели широкую популярность в Корее и Японии. Персонажи китайских романов переместились на страницы новых произведений, как прозаических, так и поэтических. Изображения ключевых сцен украшали предметы быта (ширмы, веера), а главные герои стали участниками игровой культуры (например, вокруг них строились задания в японских игральных картах). Однако в первую очередь это влияние проявилось в том, что в соседних с Китаем странах возникла новая жанровая форма.

В Корее формирование романа связано с именем Ким Манчжуна (1637–1692), государственного деятеля и литератора. Его кисти принадлежат произведения, которые стали не только наиболее знаменитыми образцами корейского романа, но и заложили основу для развития двух основных его типов: социального романа и романа-сна (к последнему относится и «Сон в Нефритовом павильоне»).

Социальным романом можно назвать «Скитания госпожи Са по югу»(Са сси намчжон-ги), отклик на ситуацию, сложившуюся при дворе: государь Сукчон (1674–1720) назначил наследником престола сына наложницы, поскольку его супруга долго не могла родить ребенка. Решение государя, вследствие которого пострадала государыня Инхён (1667–1701), вынужденная скитаться в изгнании, вызвало протест у многих подданных[1]. Действие в романе развивается вокруг истории одной семьи: чиновник выгнал из дома жену, поверив наветам наложницы, а затем и сам оказался жертвой ее интриг. Постепенно вызванный несправедливостью распад одной семьи вырос до проблем целой страны, и только государь смог исправить сложившуюся кризисную ситуацию. Действие в романе перенесено в Китай, однако читатели легко угадывали в описываемых событиях иносказательную критику. Исследователь корейской средневековой прозы Аделаида Федоровна Троцевич называет этот тип романа социальным в связи с выраженной ориентированностью фабулы и системы персонажей на конфуцианские принципы организации общества. Оклеветанные персонажи не стремятся оправдаться или доказать свою невиновность. Главным движущим мотивом их действий становится стремление сохранить причастность к образцам правильного поведения, и именно это становится залогом восстановления гармонии в семье, а затем и в обществе, и в государстве в целом.

Романы-сны предлагают иную сюжетную модель, и персонажи в них ведут себя тоже иначе. Это направление было задано вторым знаковым романом Ким Манчжуна «Сон в заоблачных высях»(Ку ун мон) – одним из главных произведений корейской традиционной литературы. О нем мы поговорим подробнее, поскольку «Сон в Нефритовом павильоне» во многих аспектах берет это произведение за основу.

Как и в первом романе Ким Манчжуна, события «Сна в заоблачных высях» происходят в Поднебесной, то есть в Китае. Главный герой – послушник в буддийском монастыре по имени Сончжин – встречает восемь фей, которые заигрывают с ним, заронив сомнения в выборе жизненного пути. Грезя о прелестях мирской жизни, герой погружается в сон, во время которого проходит жизненный путь другого человека, по имени Ян Сою, начиная с его рождения. Ян Сою наделен выдающимися талантами, легко добивается карьерных высот, принят в семью самого государя и успешен на военном поприще. Он очень привлекателен и счастлив в любви. Обе жены Ян Сою и шесть наложниц – неотразимые красавицы Поднебесной, также обладающие особыми талантами (в Восточной Азии мужчина мог иметь двух официальных жен и много наложниц). Достигнув высокого положения, в абсолютном благополучии, окруженный большой семьей, Ян Сою, однако, начинает тяготиться земными благами. Как только его стремление к более высоким идеалам обретает конкретные формы, Сончжин пробуждается, уверившись в правильности выбора пути буддийского монаха. Настоятель монастыря назначает его на свое место, а восемь спутниц жизни Ян Сою оказываются феями, которые и породили в Сончжине тоску по мирской жизни прежде, чем он имел возможность прожить ее во сне.

При всей занимательности сюжета, которая поддерживается игривостью персонажей и разнообразными приключениями, на первый план здесь выведена именно буддийская система взглядов. Все описываемые события иносказательно сообщают о становлении главного героя на его пути к просветлению, а в образе Сончжина, окруженного восемью женщинами, можно усмотреть художественное изображение Будды, восседающего на восьмилепестковом лотосе. Символическим значением, как буддийским, так и общекультурным, наделены имена в романе, географические названия, числа, цвета, предметы. Композиционно текст апеллирует к древнекитайскому канонуИ цзин («Книге перемен»), который не только использовался как гадательная книга, но и в виде символов-гексаграмм предлагал объяснение мира и его явлений. Роман богат аллюзиями на историю и культуру Китая.

Отметим, что само название романа, которое состоит из трех иероглифов ку, ун, мон («девять», «облака» и «сон»), можно перевести по-разному. Это и «Сон девяти облаков» (такой вариант, учитывающий количество главных героев и сравнивающий их с облаками, предлагается, например, в англоязычном переводе), и «Облачный сон девяти» (под таким названием, отражающим не только количество центральных персонажей, но и понятие облачного сна как символа омрачения, выходили первые русскоязычные переводы романа). Вариант «Сон в заоблачных высях», предложенный А. Ф. Троцевич, акцентирует понятие заоблачных мест, в которых пребывает задремавший герой.

Подобно произведению Ким Манчжуна, сюжетообразующим стержнем во всех романах-снах является переживание персонажами во сне целой жизни или значительной ее части. Воспринятый во сне опыт приводит героев к ответам на те или иные вопросы, которыми они задавались, или же к пониманию сути вещей, истинному с точки зрения автора. Обычно такие произведения имеют рамочную композицию: сюжетная завязка – время до сна – время сна (центральная часть произведения) – развязка (время после пробуждения и осмысление событий сна).

В основе такого построения лежит модель, воспринятая из китайской литературы. Мотив сна как ядро повествования появляется в ней с древних времен, в частности, в прозе малой формы. Он же переходит в поздние жанры: драму и романы.

В корейской литературе сон как центральный мотив встречается и до эпохи Чосон. К наиболее ранним примерам относятся связанные со сновидениями сюжеты, вошедшие в историческое сочинение XIII века «Оставшиеся сведения о трех государствах» (Самгук юса). Как пишет буддолог Юлия Владимировна Болтач, все они имеют религиозную подоплеку и выполняют две основные функции: предупреждение о неких событиях и воздействие на поведение главного героя.

В эпоху Чосон в изящной прозе наханмуне получает развитие мотив «путешествия во сне», когда увиденные во сне события открывают персонажу некую сторону жизни, о которой он не знал или имел иное представление.

Мотив становится основополагающим в творчестве мыслителя и литератора Ким Сисыпа (1435–1493). Герой его новеллы «Остров пылающего огня» стремится к познанию мира посредством изучения конфуцианских трудов. Однажды, задремав над текстами, он во сне встречается с владыкой буддийского ада, который демонстрирует ему тщетность схоластического подхода к осмыслению мира.

Этот же мотив ложится в основу сюжетов многих известных произведений корейской авторской прозы. Например, Лим Чже (1549–1587), апологет свободного образа жизни, посредством путешествия героев во сне высказывает свое критическое отношение к конфуцианскому пути. В его произведениях следование конфуцианским принципам – в частности, выбор государственной службы – сопряжено в первую очередь с опасностью пострадать за свои убеждения.

Постепенно романы-сны претерпевают определенную трансформацию и развитие. Одним из поздних образцов этого жанра служит «Сон в Нефритовом павильоне».

Создание романа приходится на период XVIII–XIX веков, который в истории корейской литературы выделяется особенно. Он ознаменовался формированием новых типов произведений в рамках традиционных жанров. Этот процесс коснулся и прозы. Изменения во многом были связаны с тенденциями в корейском обществе. Распространение национальной письменности способствовало росту грамотности населения, естественным следствием которого стало расширение читательских кругов. Проза на корейском языке приобретала популярность среди массового читателя, который интересовался новыми темами и увлекался новыми типами сюжетов.

Романы в Корее создавались как на китайском языке, так и на корейском, причем нередко одно и то же произведение параллельно имело хождение на двух языках. Это относится и к первым образцам, созданным Ким Манчжуном. Вопрос языковой принадлежности первых вариантов его романов до сих пор является предметом дискуссии между учеными. Вероятнее всего, он создал свои произведения наханмуне, и по мере выхода в широкую читательскую среду они были переведены на корейский язык и распространились в новых вариантах, обрастая востребованными сюжетными поворотами и деталями.

Немаловажную роль в культуре того времени играет коммерциализация книжной культуры. Романы становятся частью этого явления. Популярные произведения распространялись как рукописным способом, что позволяло получить книгу по индивидуальному заказу, так и при помощи ксилографической печати. На деревянную доску наносился текст в зеркальном отображении (для этого служил особый способ с применением клейкой бумаги), затем древесина вокруг него срезалась, и выпуклыми оставались только письменные знаки. Затем доска покрывалась тушью, на нее накладывалась бумага, и таким образом получался оттиск. Ксилография позволяла получить большое количество оттисков, а при износе древесины можно было заменить непригодный фрагмент новой вставкой или новой доской. Эти возможности оптимизации затрат сделали ксилографию способом издания, подходящим для широкого распространения текстов. Неизвестно, затронуло ли это важное явление роман «Сон в Нефритовом павильоне». До нашего времени он дошел в рукописных вариантах, а его издания наборным шрифтом относятся уже к началу XX века.

Однако к истории распространения обсуждаемого нами текста имеет отношение тип рукописной книги под названиемсечхэк (книга напрокат). Интерес к занимательному чтению приветствовался не везде: считалось, что благородному мужчине или благородной женщине, особенно состоящей в браке, не пристало увлекаться любовными историями и приключенческими сюжетами. Но расцвет популярной прозы подтверждает наличие такого интереса. Его удовлетворению служили книги, которые можно было не оставлять у себя после чтения. Книги напрокат пользовались большим спросом и отличались высоким качеством. Чтобы снизить износ, для них использовалась плотная бумага, края которой могли покрываться маслом. Четкий красивый почерк в сочетании с корейской бумагой, которая славилась своей текстурой и цветом с отливом слоновой кости, способствовали привлечению читателя. Роман «Сон в Нефритовом павильоне» был издан и таким способом, хотя этот вариант несколько отличается от рукописных.

Создание книг превращается в экономически выгодное предприятие, поэтому литература все более активно откликается на читательские запросы. Влияние читательской среды проявляется также в стилистике, в языковых особенностях. В объектив авторского внимания стали попадать персонажи и события, которые прежде не становились предметом художественного изображения.

Точная дата первого выхода «Сна в Нефритовом павильоне» неизвестна, а в отношении автора можно найти несколько гипотез. Последнее время южнокорейские ученые называют его создателем Нам Ённо, поскольку им удалось доказать, что разные псевдонимы, указывавшиеся в связи с этим сочинением (Оннёчжа «Нефритовый лотос», Тамчхо «Дровосек у глубоких вод»), принадлежат ему. Датировки жизни Нам Ённо разнятся, что затрудняет и датировку романа. Опираясь на приведенные в тексте реалии, ученые относят произведение к периоду не ранее второй половины XVII века, при этом некоторые из них с уверенностью говорят о еще более позднем времени: конце XVIII – начале XIX века.

«Сон в Нефритовом павильоне» сохранился в варианте и на корейском языке, и наханмуне. В настоящее время доминирует точка зрения, что автор создал на ханмуне текст под названием «Сон Нефритового лотоса», который потом переложил на корейский язык и назвал «Сон в Нефритовом павильоне».

Многие его особенности, начиная с сюжетных узлов и заканчивая отдельными деталями, говорят о его преемственности с произведением Ким Манчжуна «Сон в заоблачных высях». Например, совпадает фамилия центрального персонажа (в той части, которая соответствует сну) – Ян. В то же время появление текста хронологически близко к распространению в Китае знаменитого романа, написанного Цао Сюэ-Цинем и дополненного Као Е, – «Сон в Красном тереме» (XVIII век). Реальные события в нем чередуются с событиями во сне, что служит раскрытию основных идей произведения. Названия этих романов отличаются только одним иероглифом, обозначающим цвет павильона/терема.

Использование описанной сюжетной модели в романе «Сон в Нефритовом павильоне» сочетается с насыщенной сюжетной канвой, красочной палитрой персонажей и пересечениями их судеб. Четко прописана уже знакомая нам рамочная композиция. Как и в произведении Ким Манчжуна, герои переживают наполненную приключениями жизнь, которая оказывается сном. Однако заметна и принципиальная разница: «Сон в Нефритовом павильоне» не обладает той глубинной философской основой, которую многообразными средствами на разных уровнях текста выписал Ким Манчжун в романе «Сон в заоблачных высях». Буддийские образы здесь скорее антураж. Занимательность истории выдвинута на первый план, а обстоятельства погружения в сон и осмысление его после пробуждения не сопряжены с серьезными вопросами. В первую очередь они направлены на поддержание увлекательности сюжета и создают эффектную картинку.

Впрочем, многоуровневый роман Ким Манчжуна также мог быть прочитан по-разному: менее образованный читатель наслаждался развлекательной стороной сюжета, не выделяя глубинные подтексты и пропуская символику. В южнокорейской науке подчеркивается бесконфликтный характер фабулы. При всей многослойности текст читается легко. Возможно, именно поэтому он приобрел столь широкую популярность и в высокообразованном сообществе, и в среде простых людей. Занимательный аспект произведения стал основой как для более поздних вариантов самого романа «Сон в заоблачных высях», так и для написанного по его мотивам «Сна в Нефритовом павильоне». Впрочем, эти книги разделяет целый век, они появились на разных этапах развития литературной традиции, их отличают социальный контекст и целевая аудитория. Посмотрим, что стало актуальным для читателей XVIII века, что их интересовало и какими средствами пользовался автор романа, чтобы отвечать читательским запросам.

Задремавшие на пиру герои во время сна проходят земную жизнь. Не будем пересказывать сюжет, тем более что в силу его богатой событийности это сделать непросто. Отметим, что автор активно вовлекает читателя в мир героев, проходящих через множество приключений. Этому служат приправленные интригами конфликты, которые нагнетаются по ходу повествования, а также литературные приемы, повышающие накал сюжета. Например, прием переодевания – не новый для корейской прозы и уже встречавшийся в произведениях Ким Манчжуна – или включение в повествование эмоционально насыщенных сцен (к таковым можно отнести изображение мук героев во сне, их раскаяние в злых деяниях и так далее).

Один из структурных приемов – окончание главы на самом интересном месте с кратким резюме того, о чем расскажет следующая (причем сообщается о наиболее увлекательных поворотах сюжета и только в форме намека). Например: «Как принял это послание государь, об этом в следующей главе», «Вдруг порыв ветерка донес до него неясный звук. Ян прислушался… А что он услышал, об этом в следующей главе» и так далее. Этот прием, возможно, связан со сложившейся формой взаимодействия с читательской аудиторией. По мере выхода литературы в широкие слои населения образовалась профессия чтецов-рассказчиковчонгису. Чтецы располагались в людных местах и пересказывали спонтанной публике популярные сюжеты. Умение привлечь аудиторию влияло на доход, и потому такой прием, как пауза в тот момент, когда интерес слушателей достигает накала, наверняка часто использовался. Отметим, что этот же прием был воспринят периодическими изданиями начала XX века, в которых серийно издавались произведения новой прозы. Издатели прерывали публикацию, выбирая место так, чтобы публике было интересно купить продолжение.

К приемам привлечения читательского интереса можно отнести введение в текст писем героев, которые позволяют проиллюстрировать характер персонажей. Кроме того, в традиционной прозе не было принято детально описывать эмоции, переживаемые действующими лицами. Передаче чувств служили преимущественно устойчивые выражения и повторяющиеся обороты. В письмах выражение душевного состояния несколько более разнообразно. В то же время тексты писем содержат изложение моральных принципов персонажей, что придает им искренность и моральную ценность.

В романе присутствует и другой, распространенный в корейской художественной прозе вид вставок – стихотворения. Общение героев при помощи диалога в стихах служит сюжетообразующим приемом. Часто это этап, который обязательно должны пройти мужчина и женщина при знакомстве. Это может быть увлекательная для читателя иллюстрация психологической игры, а также способ продемонстрировать таланты персонажей.

На специфике образов персонажей необходимо остановиться отдельно. Идеальные типажи в корейской художественной прозе появляются еще в первых ее образцах, созданных упоминавшимся выше Ким Сисыпом. Это в первую очередь образованные люди, обладающие красивой внешностью и талантами в области стихосложения. Даже для мужчины владение словом было намного важнее, чем владение мечом. То есть интеллектуальные качества ставились выше показателя физической силы. Герои романа наделены прежде всего такими характеристиками, дополненными иными талантами, которые могут ассоциироваться с конкретным персонажем.

Такая черта социального романа, как четкое разделение персонажей на образцово-положительных (добрых) и абсолютно отрицательных (злых), не является характерной для романов-снов. Положительным героям не столь важно явить собой образец поведения (в социальном романе эта необходимость объясняется самой сюжетной моделью). Это герои свободного типа, они наслаждаются вином и отношениями с противоположным полом. Они могут подтрунивать друг над другом и устраивать розыгрыши. Особенно к этому склонны женщины.

Специфика женских персонажей – это отдельная тема для рассмотрения. В литературе XVIII–XIX веков женщины все чаще изображаются активными и динамичными, что отличает их от принятых представлений о характеристиках женского началаинь. Таковыми предстают перед читателем окружавшие Ян Сою женщины в романе Ким Манчжуна «Сон в заоблачных высях», таковы и героини романа «Сон в Нефритовом павильоне» (нетипичные для традиционных женских персонажей черты здесь еще более акцентированы). Отметим, что подобные особенности можно обнаружить не только в прозе XVII–XIX веков, но и в поэтических произведениях на корейском языке.

Описанные черты показательны для литературы эпохи Чосон. Роман «Сон в Нефритовом павильоне» позволяет читателю соприкоснуться и с самой эпохой, и с происходящими в то время событиями. Действие его по традиции помещено в Китай, где с 1644 года правила маньчжурская династия Цин. Выбор такого места не нов для корейской прозы и объясняется исследователями как практическими мотивами (желанием сделать менее выраженными параллели с реальностью во избежание критики), так и традицией создания художественного пространства, состоящего из узнаваемых по изящной литературе элементов.

Историческая достоверность для сюжета нехарактерна. В повествовании большое внимание уделено внешним врагам Китая, с которыми происходят регулярные столкновения. Однако информация о них далека от действительности: имена властителей не совпадают с названиями народов, которыми они реально правили, а сосуществование упомянутых в тексте народностей хронологически невозможно.

В текст введены конкретные географические названия, соотносимые с Поднебесной. Однако расположение этих мест в реальности подчас совсем иное, чем описывается в романе.

Логично предположить, что на произведение оказала влияние прежде всего собственно корейская действительность. Некоторые части сюжета являются корейскими по своей сути. Политическая ситуация в Корее второй половины эпохи Чосон характеризовалась борьбой различных партийных группировок, и это находит отражение в романе (упоминается противостояние Чистой партии и Мутной партии). Кроме того, в тексте явно обнаруживаются элементы социальной критики.

Многие из китайских реалий были не менее актуальны и для Кореи. В первую очередь это понятия, связанные с мировоззренческими установками и религиозными учениями. Например, путь к государственной службе в Корее начинался с успешной сдачи экзамена на чин, а для успеха на экзамене, в свою очередь, требовалось знание конфуцианского канона. Соответственно, трудно представить себе повествовательное произведение большого объема, в котором не упоминалось бы конфуцианство и связанные с этим морально-этическим учением термины или названия. Кроме того, на протяжении многих веков принципами функционирования общества в Корее служили именно конфуцианские устои. Поэтому неудивительно встретить в романе такие базовые понятия, как «пять отношений» (принципы, регулирующие отношения в обществе) или «почтительный сын» (один из нескольких идеальных типов личностей).

Несмотря на буддийский «зачин» обсуждаемого нами романа, в нем не раз упоминается даосизм – распространенная в Китая религия, которая проявилась в Корее преимущественно на уровне мировоззрения или в отдельных заимствованных элементах. Литература нередко обращается к даосской символике, чтобы передать противоположную конфуцианству позицию выбора жизненного пути, не связанного с государственной службой и карьерными устремлениями и, соответственно, свободного от социальных обязательств. Отметим, что тесное переплетение элементов разных учений также объясняется реально существовавшей ситуацией. Сосуществование их могло сводиться к уровню одной личности. Китаист Александр Степанович Мартынов дает определение «смешанного типа конфуцианца-даоса» для личности, в жизни которой чередуются периоды активной вовлеченности в социальную жизнь на карьерном поприще и ухода со службы на лоно природы. Этот распространенный тип представлен множеством известных в Корее имен и в определенном смысле может быть найден и в современности.

Многие воспринятые в Корее элементы китайской культуры, которые встречаются в тексте романа, не имеют выраженной связи с религиями, но скорее сообщают о ритуальной культуре или обычаях. Например, особое отношение к этикету и музыке, которое высказывается устами персонажей романа: «Древние мудрецы высоко ставили этикет и музыку, через их посредство они добились больших успехов в правлении страной и в просвещении народа. Этикет – гармония земли, музыка – гармония неба». Другим примером обычая, зародившегося в Китае и распространившегося в Корее (как и в иных странах Восточной Азии), могут служить стихотворные турниры. Изображение такого турнира, на котором нередко происходит знакомство героев, служит экспозиции персонажей.

Мы долго говорили о плане содержания романа «Сон в Нефритовом павильоне», но план выражения в этом произведении заслуживает не меньшего внимания. Система образности и средства художественной выразительности сочетают в себе характерные для корейской литературной традиции черты (нередко восходящие к культуре Китая) и особенности, связанные с новыми тенденциями в прозе.

Пестрота композиции объясняется тем, что полотно романа сплетено из множества имевших хождение сюжетов, которые восходят к легендам, историческим событиям, литературе Китая и Кореи. Популярность их способствовала интересу к произведению со стороны широкого читателя.

В канву романа вплетены метафоры, раскрывающие характеры, аллюзии, демонстрирующие позицию героя, отсылки к легендам и историческим событиям древности, добавляющие важные детали к сюжету. Например, в репликах героев и в стихотворных вставках не раз упоминается «пыльный земной мир» – метафора эфемерности мирских устремлений. В романе она используется для противопоставления земного мира и мира небожителей, словно акцентируя антитезу, заданную рамочной композицией произведения. Аллюзии в романе многообразны, порой полисемантичны и, как можно предположить, адресованы читателям разного уровня образованности, поскольку отсылают не только к широко распространенным сюжетам. Метафоры и аллюзии, вложенные в уста главного героя, призваны подчеркнуть утонченность как самого персонажа, так и его собеседников, способных считывать завуалированные смыслы.

В качестве примера обратимся к знаменитой притче о древнекитайском мыслителе Чжуан-цзы, которому приснилось, что он бабочка, и, пробудившись, он не мог понять, что является сном, а что реальностью, и кто он на самом деле: Чжуан-цзы, увидевший во сне, что он бабочка, или бабочка, которой снится, что она Чжуан-цзы. Аллюзии на притчу встречаются в корейской литературе часто и могут входить в число ключевых элементов текста. В романе они звучат в диалоге между главным героем и одним из женских персонажей – девицей Хун. Примечательно, что в их репликах бабочка фигурирует уже в ином контексте и выступает как метафора ветреного мужчины (в Восточной Азии бабочка ассоциируется прежде всего с мужчиной, поскольку она оплодотворяет цветок; красота насекомого не противоречит предъявляемым к мужской внешности критериям).

Аллюзии могут соотноситься с сюжетом из истории Китая и объяснять конкретные поступки героев (например, когда один из них изображает прокаженного) или целый ряд событий (как в главе, которая полностью строится на отсылке к древнекитайской истории с лисьей шубой). Многие имена служат емкой характеристикой персонажа или его отдельных черт. Это имена прославленных красавиц (например, Ян-гуйфэй), героев (Чжугэ Лян), мудрецов (Цзян-тайгун) или иных образцовых личностей, которые стали архетипом определенного качества. Это могут быть и напоминания об известной истории, служащие определением к ситуации (как в случае с историей о музыканте Бо Я и понимавшем его исполнение дровосеке Чжун Цзи-ци, после смерти которого Бо Я разбил свой музыкальный инструмент).

Многие из таких имен, названий и ситуаций нередко встречались в ранней литературе Кореи, как в прозе, так и в поэзии, и относятся к традиционному набору имен-символов. Использование некоторых стало тенденцией в произведениях XVIII–XIX веков, и обращение к ним составляет особенность литературы именно этого периода. Это может объясняться распространением в Корее китайской литературы. Например, некоторые знаменитые военачальники китайской древности стали узнаваемы широким читателем в Корее в связи с их ведущей ролью в сюжете романа «Троецарствие». Популярность этого произведения и его героев была столь велика, что персонажи стали появляться и в корейской поэзии (даже на родном языке).

Некоторые имена или названия изначально связаны с литературной традицией Китая. Один из самых распространенных примеров – отсылка к истории о встрече князя царства Чу с красавицей, которая оказалась феей горы Ушань, а также к распространенному символу любовного свидания «дождь из тучки», которым обещала проливаться над возлюбленным Ушаньская фея. Узнаваемые образы могут быть связаны не только с прозой. Например, скрип поднимающегося якоря – распространенный спутник поэтического изображения сцены предстоящей разлуки героев.

В романе «Сон в Нефритовом павильоне» используются также легенды и мифы Древнего Китая – сюжет о пире у Владычицы Запада Сиванму, о Ткачихе и Волопасе, разлученных влюбленных, встречающихся раз в год благодаря Млечному Пути, и так далее. Примечательно появление в тексте также элементов, восходящих к корейской мифопоэтической традиции. Например (об этом упоминается в романе), в архаичной культуре тело человека делилось на мужские и женские зоны (глаза, нос, руки – мужчина, а уши, рот, ноги – женщина). К этой же традиции можно отнести и такой сюжетообразующий элемент, как чудесное рождение.

Не станем пересказывать комментарии к роману, в которых поясняются имена и названия, символика, скрытые цитаты и аллюзии – то, что характеризует стилистику самого произведения и язык персонажей. Можно порекомендовать читателю обратить внимание также на язык описания чувств, способы передачи эстетических впечатлений. Этому, как правило, служат метафоры. Предложенный в переводе вариант порой нарочито русифицирован. Например, слово «любовь» не было принято, и приводимые в литературных произведениях признания не столь прямолинейны, как в русском тексте. Это касается и реалий. Слова «бокал» или «экипаж», обозначающие западные явления, не соответствуют тем объектам, которые обозначают в романе. Читателю легче читать фразу, в которой говорится о грехе (христианское понятие), а не о неких менее привычных концепциях. Но эти отдельные переводческие решения не препятствуют сохранению образности языка и стилистического своеобразия романа.

При всей метафоричности значительной части использованных в тексте романа образов в нем немало и элементов бытописания. Упоминаются привычные действия и объекты из повседневной жизни, употребляемые в пищу необычные для российского читателя культуры (например, чумиза) и предметы одежды, называются окружающие человека элементы пространства. Особого внимания заслуживает тема отношений между людьми и восприятие тех или иных поступков. В качестве примера приведем остро негативное восприятие ревности (кстати, один из кодифицированных в культуре недостатков женщин).

Такие элементы текста сообщают о принятых поведенческих моделях и о восприятии тех или иных качеств – положительных или отрицательных, привлекательных или отталкивающих. Многие сложившиеся типажи не просто стали характерными для традиционной литературы Кореи, но и перешли в литературу современную. А некоторые изначально сопряжены со спецификой корейского мировосприятия в целом.

Подобные особенности имеют принципиальное значение в культуре. Обратим внимание на такой ключевой для сюжета момент, как исправление злых персонажей и их прощение. Это актуальное и в XXI веке стремление к мирному решению конфликтов, восходящее к представлению о гармонии. Ее воплощает древний символ круга, в котором объединены противоположные началаинь и ян. В традиционной корейской литературе именно гармония венчает большинство сюжетов. В современной южнокорейской культуре она нередко оказывается и целью, и средством для героя, имеющего проблемы с социумом и/или с самим собой. Таким образом, читая традиционное корейское произведение, мы знакомимся с основополагающими элементами картины мира, присущей корейскому народу и во многом актуальной и сегодня.

Перевод романа выполнен Геннадием Евгеньевичем Рачковым – представителем первого поколения филологов-корееведов. Это послевоенное поколение было воспитано основателем отделения «Корейская филология» в Ленинградском государственном университете Александром Алексеевичем Холодовичем – японистом, который самостоятельно освоил корейский язык, стал автором первого корейско-русского словаря и описания корейской грамматики, а также работавшим над переводами корейской традиционной поэзии с самой Анной Ахматовой. Геннадий Евгеньевич занимался в первую очередь лингвистическими исследованиями, но также посвятил немало времени работе над переводами традиционной корейской прозы. Его тексты отличает стилистическая выверенность, внимание к языковым деталям.

А теперь предлагаем читателям погрузиться в текст, полный занимательных приключений, рассказанных изысканным слогом и приглашающих к более предметному знакомству с миром корейской литературы.

> А. Гурьева, доцент кафедры корееведения СПбГУ

## Глава первая. О том, как Звездный князь Вэнь-чан любовался луной из Нефритового павильона и как с Ворот Южного неба бодисатва Авалокитешвара бросила на землю пять жемчужин


Двенадцать павильонов в Нефритовой столице, и в одном из них, Нефритовом, обитают вознесенные на небо поэты. Из этого чудесной архитектуры павильона вид открывается великолепный: с западной стороны – на Дворец Познания, с восточной – на Дворец Простора и Стужи, и, куда ни глянь, радуют взор совершенством формы и цвета легкие беседки и многоярусные терема. Однажды Нефритовый владыка повелел украсить павильон и устроил в нем пир для своих подданных. Заиграла небесная музыка, запестрели одежды небожителей. Наполнив небесным вином кубок из драгоценного камня, владыка поднес угощенье Великому поэту, Звездному князю Вэнь-чану, и попросил его сложить стих о Нефритовом павильоне. Поклонился Вэнь-чан и, не оторвав кисти от бумаги, начертал:

Когда будто жемчуг роса
И золотится кленов янтарь,
Владыка Неба велел
Павильон для пира убрать.
«Из радуги яркий наряд…» —
Заиграли, как встарь,
Божественный аромат
Усладил пирующих рать.
Туда, где Пурпурный Дворец,
На луане ночью лечу.
Коричного дерева тень
Легла на Нефритовый град.
Ветер при свете звезд
Колышет неба парчу,
Порой с облаков голубых
Слышится грома раскат.
В подарок приняв нефрит,
Зеленый Дракон меня
Уносит на Красный холм
От сонных дворцовых палат.
К бисерной ширме прильну,
Осенней дымкой маня,
Земля далеко внизу
К себе мой притянет взгляд.

Так понравились владыке стихи Вэнь-чана, что он приказал увековечить их на стене павильона и прочитал их вслух раз, и другой, и третий… Но вдруг помрачнел, повернулся к Повелителю Севера Тай-и и говорит:

– Хорошие стихи сочинил Вэнь-чан, но зачем вспомнил он о людях? Такая досада! Огорчил нас сегодня самый молодой и самый любимый подданный!

Тай-и в ответ:

– Видел я, Вэнь-чан разглядывал землю, и лицо его светилось от радости, будто у земного человека, достигшего богатства и знатности. Может, послать его ненадолго в мир людей, чтобы узнал он его и впредь слышать о земле не захотел?

Владыка с улыбкой кивнул и, встав, чтобы удалиться с пира к себе во дворец, молвил Вэнь-чану:

– Сегодня красивая луна, останься в павильоне полюбоваться ею!

Вэнь-чан проводил государя до колесницы и вернулся в павильон. Стояла осень, пора седьмой луны. В золотых листьях клена, украшавших павильон, шелестел ветерок, ярко блестела Серебряная Река, и всего два-три облачка плыли в бескрайнем небе. И тут с северо-востока появилась черная туча, а с нею – громовая колесница, в которой восседал Дракон, хозяин Северного моря.

– Я любуюсь луной, – крикнул Вэнь-чан Дракону, – зачем же ты, старый, закрываешь ее лик от меня своими тучами?

– Сегодня большой праздник, седьмой день седьмой луны, – отозвался Дракон. – В этот день Ткачиха встречается с Волопасом, а драконы четырех морей направляются к Серебряной Реке мыть свои колесницы.

Вэнь-чан не отступился:

– Все равно, немедленно убери свои тучи.

Тотчас посветлело небо, словно умылось прозрачной росой, и там, где Семизвездье, засиял новорожденный месяц. Красота ночи пьянила, а Вэнь-чан, облокотясь о перила, грустил: «Прекрасна Нефритовая столица, только очень уж много в ней порядка, даже скучно. Каково, к примеру, красавице Чан-э – ведь одна-одинешенька стережет Дворец Простора и Стужи. Тоска!..» Шум колесницы прервал его раздумья. Появился отрок-небожитель.

– Нефритовая дева, прислужница Нефритового государя! – возгласил он.

Удивился Вэнь-чан: зачем ей сюда, если она почти не выходит из дворца? А дева поднялась в павильон, спросила Вэнь-чана о настроении и села против него.

– Помня о вас, Нефритовый государь прислал шесть небесных персиков и меру небесного вина, дабы еще приятнее было вам наслаждаться луной из Нефритового павильона.

Почтительно приняв дары, Вэнь-чан с любопытством оглядел Нефритовую деву: от нее веяло чистотой, и, несмотря на одежды, усыпанные драгоценностями, и сверкающий головной убор, держалась она просто и была чарующей, как молодая луна.

– Скучно вам, должно быть, целыми днями сидеть во дворце? – обратился к ней с улыбкой Вэнь-чан. – Раз уж вы оказались в этом чудесном уголке столицы, побудьте здесь, отведите душу.

Дева в ответ:

– Я думаю, больше удовольствия доставит вам встреча с общей любимицей, Красной птицей; она отправилась к Ткачихе, узнать час свидания несчастной с Волопасом, и обещала на обратном пути заглянуть сюда. Вы ведь знаете ее, она большая поклонница музыки и сама талантливая поэтесса…

Тут она замолчала, увидев, что с запада плывет к ним многоцветное облако, а на нем – небожительница с белым лотосом в руке. Вэнь-чан, присмотревшись, узнал Фею шести небес и окликнул ее:

– Куда направляешься, Фея?

Та остановила облачную колесницу и говорит:

– Я была на совете будд и слушала проповедь Шакьямуни. Пролетая на обратном пути мимо озера Мохэ, где сейчас весна, сорвала там цветок белого лотоса. А теперь держу путь во Дворец Познания.

Попросил у нее Вэнь-чан:

– Дай мне полюбоваться твоим удивительным цветком.

Фея со смехом подбросила лотос в воздух. Вэнь-чан поймал его, повертел перед глазами, написал на листе цветка четверостишие и перебросил обратно. Фея подхватила лотос и, прочитав стих, подарила Вэнь-чана благодарным взглядом. Вот что там было начертано:

Лотосы в водах Мохэ,
Светлая плещет волна.
Как не сорвать цветок,
Когда его дарит весна?!

Тут с востока подкатила запряженная пестроцветным фениксом колесница, которой правила Звездная красавица. Крикнула небожительница:

– Фея! Зачем уподобляешься ты тем, кто срывает лотосы в Наньпу, заигрывает с мужчинами и одаривает их драгоценностями?

Выхватила из рук Феи цветок, прочитала начертанное на листе и, поджав губы, недовольным тоном сказала:

– Эти стихи и сорванный лотос свидетельствуют о недозволенных на небесах деяниях. Непременно доложу Нефритовому государю.

Фея устыдилась, краска смущения появилась на ее лице. В тот же миг на ступени павильона опустился красный луань, с которого сошла еще одна небожительница в головном уборе, украшенном драгоценными каменьями, в юбке и кофте всех цветов радуги. По умному, необыкновенной красоты лицу все сразу узнали Красную птицу, а она говорит:

– Девы, о чем ваш спор?

Звездная красавица рассказала о беседе Вэнь-чана с Феей шести небес, про стихи Вэнь-чана на лотосе и о том, что все это она расценила как нарушение устоев Верхнего мира.

Улыбнулась Красная птица.

– Слыхала я, что немолодая и добродетельная фея Магу любила заигрывать с Ван Фан-пином, обсыпая его рисом, а благочестивая и достопочтенная Сиванму пела вместе с чжоуским князем Му-ваном песню «Белые облака». Не вижу ничего дурного в том, что Фея бросила Вэнь-чану лотос, а поэт написал на нем стих для нее. Вэнь-чан все-таки Звездный князь, не то что Чжэн Цзяо-фу!

Взяв лотос у Звездной красавицы, она воткнула его себе в волосы, потом обняла правой рукой одну небожительницу, левой – другую, подняла голову вверх и сказала:

– Луна сегодня чудо как хороша! Давайте полюбуемся ею вдосталь!

Во главе с Красной птицей небожительницы подошли к Вэнь-чану и сели так, что ближе всех к нему оказалась Нефритовая дева, потом – Звездная красавица, затем – Красная птица и наконец – Фея шести небес. Улыбнулся им Вэнь-чан и говорит:

– Луна каждую ночь хороша, но сегодня здесь собрались все небесные девы, и вот это действительно чудо!

Красная птица в ответ:

– Вовсе не чудо, а воля Нефритового государя и ваше везение. А вот мне удачи нет, чуть в беду не попала.

– А что случилось? – спросила Нефритовая дева.

– Поздравила я Ткачиху с предстоящим свиданием и тронулась в обратный путь. Сороки уже навели свой чудесный мост через Серебряную Реку. Я пошла по нему, а в это время загромыхала колесница хозяина Северного моря. Одна сорока испугалась и упала. Еще бы немного – и я за нею!

– Сорочий мост, – заметил Вэнь-чан, – место любовной встречи, потому третий там всегда лишний. Вот Небо и разыграло вас.

Как будто не заметив шутки, сказала Красная птица:

– Днем я повстречала нашу юную звездочку, Персик. Позвала ее с собой прогуляться, но она спешила во Дворец Простора и Стужи. Хотела полюбоваться танцами небожителей. Давайте-ка пригласим ее в наше общество, когда она будет возвращаться к себе.

Не успела она это вымолвить, как подкатила небесная колесница, а в ней – прекрасная звездная дева. Лицо у нее нежное, словно цвет персика весной, на шелковой юбке – облачные узоры. Красная птица радостно воскликнула:

– Что так поздно, Персик? Не хочешь к нам, полюбоваться луной? С нами Нефритовая дева, Звездная красавица, Фея шести небес…

Новая гостья улыбнулась, сошла с колесницы и поднялась наверх. Пять небесных дев и Звездный князь сидели теперь в павильоне.

После недавнего пира, что устроил Нефритовый владыка, голова у Вэнь-чана еще кружилась, и вот он, обмахиваясь веером, усыпанным драгоценными каменьями, говорит:

– Нет красивее павильона в Нефритовой столице, чем этот, нет более благодатной поры в году, чем седьмая осенняя луна. Нефритовый государь пожелал, чтобы я любовался прекрасной ночью, и думалось мне, что в одиночестве пройдет время. Но, на мое счастье, случай подарил мне встречу с такими красавицами, как вы, небесные девы! О чем еще мечтать?! Одно плохо – мало у нас вина.

В ответ ему Красная птица:

– А я слышала от феи Магу, что уже созрело чжуншаньское вино, про которое говорят: «Выпьешь глоток – тысячу дней пьян». Не послать ли за ним?

Нефритовая дева согласно кивнула и тотчас отправила свою служанку в горы Тяньтайшань к фее Магу. Та, увидев служанку с кувшином из нефрита, удивилась:

– Неужели Нефритовая дева, сама добродетель, начала пить вино?

Сказала так, но две меры в кувшин налила, и служанка мигом доставила вино в павильон. А Красная птица говорит:

– Как-то старик Тай-шань захотел пить. Трижды выпил до дна Восточное море, но жажды так и не утолил. А у нас на шестерых всего-навсего один кувшин! Слышала я, что на днях Нефритовый государь наслаждался небесной музыкой, потягивая вино, да захмелел. Но когда ему кто-то рассказал о Звездном гуляке, то протрезвел владыка тут же, отослал Виночерпия и зарекся пить вино. Значит, вина в небесных подвалах – хоть отбавляй. Стоит пожелать только князю…

Вэнь-чан без промедления отрядил отрока – и вот уже Небесный посыльный тащит кувшины с хмельной влагой, Северный Ковш расставляет кубки, на столиках появляются кушанья из мяса дракона и феникса. Трапеза в разгаре, вино льется рекой.

Тут с сияющими глазами указала Красная птица на луну и молвит:

– Всем дает свет луна ночью, и небожителям, и людям. И хотя небожители вечны, а люди смертны, но пройдет десять тысяч лет, и мир небесный и мир земной поменяются местами. Не поверишь, что тогда и у бессмертной Чан-э появится седина на висках. Так не станем тратить время на пустую болтовню, будем наслаждаться – горе тому, кто откажется от чарки вина!

Рассмеялся Вэнь-чан, сам наполнил кубки и поднес небесным девам. Вскоре захмелели все шестеро – и вот уже спят, опершись о перила, и недвижные головы небожителей словно нефритовые изваяния, словно поникшие бутоны цветов. Яркие звезды и луна, повиснув над Серебряной Рекой, освещают спящих, прозрачная роса оседает на их одежды. И вдруг – никого в Нефритовом павильоне, только служанка да отрок стоят у перил, а на ступенях томятся резвые феникс и луань…

А между тем было так, что будда Шакьямуни, восседая на Лотосовом троне, беседовал с учениками, пришедшими на Священную гору. Внезапно явился посланец, прибывший с озера Мохэ с таким известием:

– Десять лотосов, по одному на каждую сторону света, расцвели на озере, и один из них исчез без следа!

Задумался Шакьямуни, помолчал немного и обращается к Авалокитешваре:

– В лотосе согласно соединились Земля и Небо, животворные Луна и Солнце. Ничто во вселенной не может сравниться с его восхитительным ароматом и таинственным цветом. Разыщи пропавший цветок!

Авалокитешвара поклонилась, воссела на облако и отправилась на поиски. Осмотрела все двенадцать небес и три тысячи миров и вдруг заметила чудесное сияние в одном из павильонов Нефритовой столицы. По этому путеводному огню прилетела бодисатва в Нефритовый павильон и что же видит: столики опрокинуты, на полу валяются пустые кувшины и кубки, шесть небожителей погружены в глубокий сон, и у ног их лежит белый лотос. Глянула бодисатва на лица спящих, улыбнулась, подняла лотос и быстро умчала к Священной горе, передала цветок Шакьямуни и рассказала обо всем увиденном в Нефритовом павильоне. Шакьямуни взял лотос, пробежал глазами стих и начал нараспев читать сутру. И тут двадцать иероглифов, которыми Вэнь-чан записал свой стих, скатились с листа лотоса и превратились в двадцать жемчужин. Будда произнес заклинание и ударил драгоценным веером по своему трону, тут соединились жемчужины парами, и стало их десять, и соединились еще раз, и стало их пять, сверкающих и прекрасных. Сотворив чудо, Будда погрузился в раздумье. Из этого состояния вывела его Авалокитешвара, предложив оценить только что сложенный ею стих:

Лотос расцвел —
Его мне дарит весна.
Для мудреца
Мудрость цветку равна.

– Великолепно! Достойные строки! А теперь скажи нам проповедь! – сказал Шакьямуни.

Бодисатва дважды поклонилась и, указывая рукою на лотос, заговорила:

– В этот белый цветок, что от природы чист, весна вселила земной дух. И стал он похож на молодого монаха, который исполнен веры, но не в силах отрешиться мыслью от мирского, не умеет управлять своими пятью желаниями и семью чувствами, а значит, грозят ему семь опасностей и десять грехов. Наше учение объемлет все, для постижения связи явлений и истины нам дана сила духа. Душа человека подобна белому лотосу, желания его – как весенний ветер. Без весеннего ветра не зацвести лотосу и без желаний не вызреть чувствам! Значит, всем небожителям и всем людям надлежит обрести силу духа, дабы постигнуть истину, которая обретается там, где от прикосновения ласкового весеннего ветра расцветают белые лотосы. Она и под чистым небом, в пустынных горах, в безмолвных реках.

Остался доволен Шакьямуни.

– Хорошо сказано! А кто сумеет соединить в целое этот лотос и эти жемчужины?

Поднялся со своего места Ананда, поклонился, почтительно сложив ладони, и говорит:

– Я не достиг еще вершин духа, но сумел бы на каждом лепестке этого лотоса записать все до единой четыреста восемьдесят тысяч сутр ради того, чтобы все живое на земле прониклось нашим учением и восприняло его!

Улыбнулся Шакьямуни, но ничего не сказал. Поднялся Кашьяпа, уважительно поклонился и говорит:

– Я невежда еще, но сделал бы из этих жемчужин светильники на высоких каменных столбах – и пусть они, подобно солнцу и луне, высвечивают своим сиянием шесть скверн земного мира и увлекают все живое на широкий и чистый путь праведности!

Опять улыбнулся Шакьямуни и опять промолчал. Поднялась тогда Авалокитешвара, подошла к Лотосовому трону и молвит:

– Только отведав восемь изысканных яств, понимаешь, как невкусны бобы и чумиза. Только облачившись в узорчатые одежды, постигаешь, как невзрачна простая холстина. Я соединила бы этот лотос и эти жемчужины единой судьбой, погрузив их в безвременный сон, – и пусть в этом сне узнают они свою путеводную звезду, постигнут чистоту и безграничность возвышенных помыслов Будды!

Встал Шакьямуни с трона и передал бодисатве лотос и пять жемчужин. Та, сложив ладони, дважды склонилась в глубоком поклоне, подхватила четки, набросила плащ и с жемчужинами в левой руке, а лотосом в правой поднялась на Ворота Южного неба. Вся земля предстала ее взору. В нечистом земном мире, взлетая до самых небес, бушевали трезвые страсти и хмельные сновидения. Усмехнулась бодисатва и разом бросила вниз лотос и жемчужины. Жемчужины раскатились по долам и горам, а лотос долго кружился меж белых облаков и, когда наконец коснулся земли, превратился в белоснежную гору. О том, что еще породила своим чудесным деянием бодисатва, вы узнаете из последующих глав.


## Глава вторая. О том, как госпожа Сюй поднялась весной на гору Белый Лотос и как молодой Ян встретил на дороге разбойников

Рассказывают, будто в южных землях есть необыкновенная гора: цветом как белый нефрит, высотой в восемнадцать тысяч чжанов[2], а в окружности – пятьсот ли[3]. Издали кажется, что вся гора усеяна белыми лотосами, потому и назвали ее Белый Лотос.

Как-то, не слишком давно, один странствующий даос поднялся на вершину горы, осмотрелся и промолвил:

– Что за удивительная красота! Эта гора похожа на свернувшегося в клубок Дракона или на крыло Феникса. Такая одухотворенность окрест, что нельзя не догадаться – она из тех гор, которые поставил государь Юй на суше, когда спасал от потопа Девять областей. Будь моя воля, я назвал бы эту гору «Посланницей Индии». Знаю, что не пройдет и трехсот лет, как родится здесь выдающийся человек, и прославится он на всю Поднебесную.

С тех пор минуло несколько веков. Возле горы прижились люди. В одном из селений обитал отставной чиновник Сянь из рода Ян. Вместе с женой, которую звали госпожа Сюй, бродил он по окрестностям, собирал коренья и травы, ловил в реке рыбу. Далеки были супруги от мирской суеты. Только одно печалило их: по сорока лет исполнилось обоим, а детей до сих пор не было им дано.

Однажды, на исходе весны, сидела госпожа Сюй у раскрытого окна и смотрела на ласточек, которые без устали сновали взад-вперед, – под крышей, в гнезде, у них вывелись крохотные птенцы. Вздохнула госпожа Сюй:

– У всех в этом мире есть потомство, все знают радость материнства. Только мне, несчастной, не суждено, видно, нянчить свое чадо. Горькая моя доля!

Заплакала она, и слезы омочили ворот ее кофты. В эту минуту вошел Ян Сянь.

– Зачем так убиваться, жена моя? Взгляни, какой чудесный день! Давай-ка сходим на Белый Лотос, погуляем там, грусть твою развеем. Сколько здесь живем, а на горе ни разу не были!

Обрадовалась госпожа Сюй словам мужа. Взяли супруги бамбуковые посохи и направились к горе. Цветы абрикоса уже поникли, а рододендроны расцвели. Порхали бабочки, жужжали пчелы. Весною пахло вовсю. Приятно было опустить руку в ручей, приятно было посидеть в тени, вытянув ноги. Но все опаснее становилась дорога, все круче подъем. Устала госпожа Сюй, пот на лбу выступил, и присела на камень перевести дух. Муж говорит:

– Не хватит у тебя сил до вершины добраться.

Госпожа Сюй в ответ:

– Конечно, трудно мне сейчас любоваться здешней красотой, да ведь и вы устали. Но как не вспомнить Люй Дун-биня, который, оказавшись над озером Дунтин, не мог удержаться от того, чтобы не прочитать стихов. Давайте передохнем немного и пойдем дальше.

Отдышавшись, встали они, прошли несколько ли и оказались как раз на полпути до вершины. Посмотрели вокруг. Все поражало здесь: высота, от которой кружилась голова, бездонные пропасти, зеленые сосны вперемежку с высохшими корявыми стволами, скалы причудливых очертаний. Спокойно разгуливали олени, порхали пестрые бабочки. Госпожа Сюй говорит:

– Страшновато что-то. Не хочется мне идти на самый верх.

Ян не настаивал, и они решили осмотреть окрестности. Глянули в одну сторону, видят: каменная стена уходит чуть не под небо и над нею – огромная соснас длинными ветвями. Госпожа Сюй оживилась:

– Там, верно, ущелье. Давайте посмотрим!

Прошли по зарослям шагов сто и наткнулись на громадную скалу высотой в несколько десятков чжанов. Госпожа Сюй заметила на камне какое-то изображение, счистила рукой мох и, вглядевшись, распознала Авалокитешвару. Искусный резчик здесь поработал? Священный трепет вызывал высеченный в камне лик, обрамленный плетьми актинидий. Госпожа Сюй позвала мужа:

– Смотрите, какое волшебство: кто-то вырезал лик бодисатвы, а следов человека нигде нет. Наверняка это чудотворное изображение. Давайте попросим бодисатву даровать нам дитя.

Тем временем солнце уже опустилось за гору, на западе быстро надвигались сумерки. Ян взял жену за руку и повел ее вниз. Вокруг не было ни души, в ветвях деревьев шумел ветер, из-под ног вспархивали полусонные птицы. Охваченная неизъяснимым страхом, госпожа Сюй прошептала:

– С детства мы с мужем не делали ничего дурного. А на склоне жизни удалились, как даосские отшельники, от мирской суеты к Белому Лотосу. Будь милосердна, всемогущая бодисатва, пожалей нас!

Ночью увидела госпожа Сюй удивительный сон: сходит с Белого Лотоса бодисатва и протягивает ей цветок. От изумления проснулась госпожа Сюй – в комнате разлит тонкий аромат цветка… Рассказала она свой сон мужу, а тот говорит:

– И я видел необычный сон: будто спустился с небес золотой луч и обернулся прекрасным юношей, и этот юноша сказал мне: «Я звезда с неба и хочу поселиться в твоем доме». Сказал и скользнул в мою грудь, а комнату наполнило благоухание, и вспыхнул яркий свет. От этого я и проснулся. Вот чудеса!

Супруги втайне думали, что сны их благовещие. В самом деле, скоро почувствовала госпожа Сюй дитя под сердцем и через десять лун произвела на свет прекрасного мальчика. Весь тот день и три дня потом на вершине Белого Лотоса раздавалась небесная музыка, а в хижине Ян Сяня был небесный аромат…

Лицо первенца напоминало драгоценный камень нефрит, брови горбатились, словно горные кряжи или излучины реки, глаза сияли, будто луна или солнце. В просветленном облике, в открытом нраве мальчика уже угадывался человек необычайный, герой-полководец.

Через год мальчик научился хорошо говорить, в два года различал между плохим и хорошим, а трех лет от роду умел чертить на земле линии – и получались иероглифы, складывал камешки – и получалась крепость. Как-то остановился возле мальчика неизвестный монах, пристально посмотрел на него и сказал:

– У этого малыша задатки Вэнь-чана и У-цюя. Быть ему славным человеком!

Сказал – и исчез. Подивился Ян Сянь словам монаха и дал сыну имя Ян Чан-цюй, соединив вместе имена двух Звездных князей.


Однажды маленький Ян играл с соседскими ребятами в «цветы-травы». Отец подошел и увидел, что на головах всех детей веночки из горных цветов, а у его сына венка нет, и спросил, почему так.

– Я признаю только знаменитые цветы, – ответил мальчик.

– Это какие же?

– Цветы, соединяющие в себе умиротворенность цветка айвы из Павильона Благоуханного Аромата, скромность цветка сливы с озера Сиху и царственность лоянского пиона.

Усмехнулся Ян Сянь, но так и не понял, какой тонкий вкус у его сына.

В пять-шесть лет мальчик уже научился записывать слова и фразы. Однажды в ясную лунную ночь отец и сын гуляли по двору, и, показав рукою на небо, Ян спросил мальчика:

– Можешь сложить стих о луне?

Сын без промедления ответил:

Большая звезда
Озаряет весь небосвод,
От малой звезды
Свет неяркий идет.
Как зеркало, в выси,
Едва лишь ночь настает,
Висит над миром луна,
Пока не настанет восход.

Отцу стихи понравились, и он сказал жене:

– Сын наш очень талантлив, не канет в безвестность, как его отец.

Раз, когда Ян Сянь пошел к реке ловить рыбу, мальчик увязался за ним. На берегу отец говорит сыну:

– Однажды танский поэт Ду Фу удил, а его маленький сын, глядя на отца, смастерил из швейной иглы хороший крючок. Ду Фу поведал об этом в стихотворении «Сын смастерил крючок из иглы», которое дошло до нас. Поэт, как и мы, жил в горах. Может, и ты сумеешь вдохновить меня и жизнь моя изменится?

Младший Ян в ответ:

– А кем стал тот мальчик, чего добился в жизни?

– Никем не стал и ни в чем не преуспел!

– Ловить рыбу или рвать цветы могут только праздные люди. Подлинный герой не станет тратить времени на такие пустяки, он обретет призвание в уничтожении врагов и защите своего народа!

Отец порадовался ответу шестилетнего сына, но, чтобы лучше понять его, спросил:

– Стоит ли насмехаться над рыболовами, если Хань Синь, сподвижник основателя династии Хань, в молодости кормился рыбным промыслом, а мудрый Цзянь-тайгун до того, как стал советником князя Вэнь-вана, рыбачил на реке Вэйшуй? Одним словом, не от человека зависит, быть ему богатым и знатным или безвестным и бедным.

Мальчик опустился на колени.

– Конечно, Небо решает, победит человек или потерпит поражение, но управлять событиями можно – нужен только талант. Мои герои – Гао-яо, Хоу-цзи, Се-и и Фан Шу с Сяо Хао. Я пойду их путем, и мои деяния прославятся на всю Поднебесную. Поэтому не завидую я ни возвеличившемуся сановнику, ни нищему поэту.

Между тем Ян Чан-цюю исполнилось шестнадцать лет. Он возмужал, поражал своей ученостью людей и превзошел знаниями многих мудрецов. И при этом оставался почтительным сыном.

Как раз в то время взошел на престол новый император. Он разослал по стране гонцов с повелением собрать в столицу всех образованных юношей, дабы устроить им экзамен и взять на службу государству самых способных и талантливых. Узнав об этом, Ян Чан-цюй сказал отцу:

– Мужчина появляется на свет, чтобы с оружием в руках служить государю и народу. Он обязан изучить по книгам великие деяния древности, дабы хорошо знать, как надлежит поступать герою. Хватит мне сидеть дома, я хочу отправиться в столицу, сдать экзамен и добиться славы.

Ян Сянь выслушал сына, взял его за руку и привел к жене. Госпожа Сюй, узнав, в чем дело, сильно опечалилась:

– Долго не было у нас детей, но Небо наконец сжалилось и подарило нам тебя. Остаток своих дней мы намеревались провести, собирая возле Белого Лотоса коренья и травы, ловя в реке рыбу. Ну зачем нам здесь твоя слава, а с нею, верно, богатство и знатность? Ради всего этого не хочу я расставаться с тобой! И лет тебе всего-навсего дважды по восемь, и столица отсюда за три тысячи ли! Страшно мне тебя отпускать!

Но Ян Чан-цюй стоял на своем:

– Пусть нет у меня талантов и знаний Бань Чао, который, отложив кисть, отправился совершать подвиги в битвах с врагом, но ведь время уходит, и я не могу больше ждать. Мой час настал!..

Отец только руками развел.

– Смысл жизни мужчины в сражениях, в постижении мудрости, а все остальное – пустое. Что делать, жена, придется отпустить сына.

Взяла госпожа Сюй сына за руку и говорит:

– Мы с отцом не очень еще старые, поэтому о нас не беспокойся. Но мне тяжело с тобой расставаться, ведь ты для меня так и остался маленьким. А каково ждать твоего возвращения, ждать дни и ночи, ждать неизвестно как долго!

Она говорила, не замечая, что слезы бегут у нее по щекам. Сын с нежностью склонился к матери.

– Матушка, не подумайте, что я дурной сын. И не надо проливать слезы, поберегите себя!

Достала госпожа Сюй из сундука все свои кофты да юбки, вынула из волос шпильку и продала все за несколько десятков лянов серебра[4]. Купила она осла, наняла мальчика-слугу и передала их сыну вместе с оставшимися деньгами. И вот настал час отъезда. Отец с матерью проводили сына до околицы и долго смотрели ему вслед, не проронив ни слова. Только когда сгустились сумерки, вернулись они домой.

А молодой Ян, хоть и не по годам ученый и разумный, все-таки не был старше своих лет: одной рукой погонял он осла, а другой утирал обильные слезы.

Впереди лежал путь в столицу. Весна уже кончалась, и подступало лето. Все вокруг зеленело, пестрели цветы, веял восточный ветерок, монотонно приговаривала кукушка. Успокоившись, Ян стал замечать красоту окрестных мест и вскоре уже громко читал подходящие стихи, почтительно вспоминая при этом отца с матерью. Через десять дней он достиг окрестностей Сучжоу. Тот год выдался неурожайным, и в лесах появились разбойники. Ян принимал меры предосторожности: проделав часть дневного пути утром, путешественники отдыхали днем, а под вечер снова шли вперед, стараясь держаться поближе к селениям, пока не находили подходящего пристанища на ночь. И вот однажды бросилось им в глаза – все реже встречаются путники, все меньше постоялых дворов у дороги. А солнце уже скрылось за холмами, и быстро сгущалась тьма. Выглянула луна. Через несколько ли пришлось путникам остановиться – деревья под самое небо и громадная гора преграждали им путь. А тут еще луна ушла за тучу, ветер закружил под ногами прошлогодние листья и дорога начала петлять, поднимаясь в гору. Мальчик-слуга шел впереди, подгоняя осла. Вдруг он выронил кнут и подбежал к Яну. Тот спросил, что случилось, и мальчик, указывая на заросли, прошептал в ответ:

– Нам ведь говорили про разбойников. Посмотрите, господин, там кто-то стоит…

Ян посмотрел, но увидел только отполированный дождями ствол старого дерева, а за ним гнилой пень, который чуть светился в кустах. Рассмеялся он и пожурил слугу за трусость. Мальчик подобрал кнут, и двинулись путешественники дальше. Но не прошли и десяти шагов, как из зарослей выпрыгнули на дорогу разбойники и, угрожая ножами, подступили к Яну. В нос юноше ударил дурной запах, но он даже в лице не изменился и говорит им:

– Я знаю, что вы крестьяне и что голод довел вас до лиходейства. И все-таки грабить путников грешно, хотя мне не жаль ни денег, ни одежды. Только лишать человека жизни – это уже смертный грех!

Предводитель разбойников расхохотался:

– А ты знаешь, что люди обычно дорожат своими пожитками больше, чем жизнью? Пока не ткнешь ножом такого жадюгу – ничего не отдаст!

– Ты прав, – согласился Ян, – а пока отойдите в сторонку, я сам сниму одежду и отдам вам ее вместе со всем, что у меня есть.

Разбойники спрятали ножи и отступили на шаг. Ян велел снять с осла поклажу и сам начал спокойно раздеваться. Остался в одном исподнем и говорит:

– За мое исподнее вы много не выручите, а голым мне идти негоже, так что не обессудьте.

Разбойники вытаращили глаза.

– По вашему поведению не скажешь, что вы нас боитесь, – такого храбреца впервые видим!

Сказали, забрали все и скрылись в лесу. Ян со слугой и ослом спустился с перевала и принялся искать пристанища. Уже миновали третья и четвертая стражи, когда наткнулись наконец путники на постоялый двор. Хозяин оглядел их с недоверием.

– Что угодно господам в столь поздний час?

Тут мальчик рассказал о встрече с разбойниками, и хозяин всплеснул руками.

– На этом перевале уже многих убили – всё путников, которые до захода солнца не успели попасть ко мне. А вам просто повезло – дешево отделались!

– Я слышал, – проговорил Ян, – что Сучжоу – самая большая и могущественная округа в Цзяннани. Неужели вашему начальнику управы не по силам избавить здешних жителей от злодеев?

Ничего не ответил хозяин, только усмехнулся. Приказав слугам приготовить постели и зажечь светильники, он проводил гостей в комнату, а как только слухи вышли, приблизился к Яну и прошептал:

– Управа наша неподалеку, да правитель никуда не годится: у него на уме только вино и красотки, он о деле и слышать не желает. Так что помощи от него не жди.

Видя, что гости устали и проголодались, хозяин пожалел их и пригласил к своему столу. Поднявшись рано утром, Ян погрузился в раздумья: что делать – продолжать путь в столицу или вернуться домой? Хозяин дал Яну бедную одежонку, чтобы прикрыть наготу, и посоветовал подобру-поздорову уносить ноги из Сучжоу.

Вдруг в дом вошли два воина с лицами, исполненными благородства. У каждого на плече лук и колчан со стрелами. Гости кликнули хозяина и велели подать вина. Увидели Яна и спрашивают:

– Кто вы и куда путь держите?

– Иду в столицу, – отвечает Ян.

– Сколько же вам лет? – спрашивают.

– Шестнадцать.

– А почему же вы, юноша благородного происхождения, в таком виде?

– Я беден, а в дороге на меня напали разбойники и отняли одежду и все мое добро. И теперь не знаю, как поступить: то ли вперед идти, то ли назад возвращаться!

Воины говорят:

– Всякое бывает, не вы первый, не вы последний, но по вашему облику мы видим, что вы не робкого десятка. Так, значит, идете в столицу? Экзамен, наверно, сдавать? Получили хорошее образование?

Ян улыбнулся.

– Я вырос в глуши, какое там может быть образование?! Кое-чему я выучился, но иногда самого простого не понимаю.

Один из воинов в ответ:

– Не скромничайте! Хочу предложить вам кое-что. Завтра Хуан Жу-юй, правитель Сучжоу, устраивает пир в Павильоне Умиротворенных Волн. Со всей нашей округи, даже из Ханчжоу, приглашены поэты – они будут состязаться, кто лучше сложит стихи о павильоне. Победителю обещана большая награда. Если у вас есть таланты, можете и выиграть, – тогда на дорогу хватит.

Другой воин добавил:

– Хоть вы и молоды, но все-таки мужчина, потому запомните-ка вот что, – вдруг пригодится. Из всех тридцати шести округов к югу от Янцзы Ханчжоу более всех славится своими гетерами. А в тридцати шести зеленых теремах Ханчжоу самой красивой, самой искусной в песнях, танцах и сочинении стихов слывет знаменитая Хун. И нет гетеры, которая могла бы устоять против правителя Сучжоу, – одна только Хун не сдалась. Такая гордячка: если сама не полюбит, умрет, но не покорится. Ей уже четырнадцать лет, и до сих пор никто не завладел ее сердцем. А правитель Сучжоу – сын первого министра Хуан И-бина! Ему всего тридцать лет, он обожает музыку, вино, любовные утехи, умен, его талант поэта известен даже в столице, красотой же он превосходит всех, кто был до него! Он вознамерился сломить сопротивление Хун и только ради нее устраивает этот пир. Празднество будет великолепным! Мы люди военные, с учеными нам тягаться трудно, а вот вам стоило бы принять участие в состязании.

Потупился Ян.

– Куда уж мне с моими талантами!

Молодые воины улыбнулись, развязали шелковые кошельки, расплатились за вино и удалились, а Ян задумался: «Вот вам и правитель! Наместник императора, а дела запустил и погряз в прелюбодействе. Не имел я желания встречаться с этим Хуан Жу-юем, но выхода у меня нет. Последую совету воинов, пойду к нему на пир да заодно проучу негодяя!»

Вслух же Ян произнес:

– В Цзяннани я до сих пор не бывал. Полезно ознакомиться с ее достопримечательностями и людьми. Любопытно взглянуть и на красавицу Хун – верно ли все, что говорят о ней?

Приободрившись, он позвал хозяина.

– Далеко ли отсюда до Павильона Умиротворенных Волн?

– Триста ли будет.

– Я без денег и пока не могу продолжать путь в столицу. Если я отдам тебе осла, не откажешься ли прокормить меня и моего слугу несколько дней?

Хозяин прижал к груди руки:

– Даже простолюдинов, ваша милость, я в беде не бросаю, а уж вам подавно ни в чем не откажу!

Ян поблагодарил добряка и следующие несколько дней до празднества прожил на постоялом дворе. В назначенный день Ян, сказав хозяину, что идет к Павильону Умиротворенных Волн, отправился со слугой на пир. Они шли на восток. Луга, покрытые цветами изумительной красоты, звонкие ручьи и зеленые горы открывались их глазам. Через несколько десятков ли они оказались у широкой реки, над которой плыли голубые облака. «Павильон должен стоять у реки, – подумал Ян, – значит, пойдем по берегу». Через несколько ли путники увидели покрытые лесом горы, а на прибрежных отмелях белых чаек. Ян понял, что павильон близко. Не прошли они двух-трех ли, как порыв ветра донес до них звуки музыки. Еще несколько шагов – и вот он, на холме, величественный павильон, крытый голубой черепицей, смотрящий на реку. Красные столбы его подпирают небо, и спереди надпись: «Павильон Умиротворенных Волн». Ласково овевает его свежий ветерок. Трепещут шелковые стяги, плывут в выси легкие облачка, ароматная голубая дымка стелется над водной гладью. У подножия холма толпятся люди и экипажи.

– Жди меня здесь, – сказал Ян мальчику и пошел к холму.

Вместе с гостями из Сучжоу и Ханчжоу поднялся Ян в павильон. Расписанный яркими красками, этот павильон, шириной в несколько сот чжаней, – поистине в Цзяннани первый. У перил с восточной стороны восседал в черной шапке и алом халате уже подвыпивший Хуан Жу-юй, а с западной стороны расположился седовласый, с худощавым лицом правитель Ханчжоу по имени Инь Сюн-вэнь. Умудренный жизнью, влиятельный и родовитый сановник, правитель Инь принял приглашение Хуана только из вежливости.

Пиршественную залу заполняли гражданские чиновники. Все в парадных одеяниях, все с приличными на первый взгляд манерами. Едва ли не сотня молодых красавиц оживляла собрание веселым щебетом и смехом. Среди множества прекрасных лиц Ян заметил одно, на котором светились глаза, чистые, как вода в реке осенью. Однако вместо улыбки и радости в этих глазах застыло ожидание. Ян продолжал смотреть: взгляд умный, на длинной шейке – завитки смоляных волос, на щеках не отшумела еще весна, только лицо холодное и безразличное – ни дать ни взять осенняя луна. Словно бы жемчужина, укрывшаяся в своей раковине, словно бы цветок айвы из Павильона Божественного Аромата, – вот какую девушку увидел Ян и подумал: «В древних книгах читал я о красавицах, повергавших царства, а теперь вижу такую воочию! Удивительная красота! Наверняка это та самая Хун, про которую говорили мне два воина».

Вместе с самыми молодыми гостями Ян устроился в конце стола. Хун презрительно разглядывала приглашенных, и ничтожными казались ей их речи и грубыми их манеры. Но вот вдалеке она заметила юношу, по видимости небогатого и чем-то опечаленного. Благородством осанки и мужественным обликом он напоминал морского Дракона, повелителя ветров и дождей. «Он здесь словно Феникс с горы Даньшань среди кур! – подумала Хун. – Многих я видела в зеленом тереме, но такого красавца не довелось мне встречать!» И все чаще взор Хун останавливался на Яне, а взор Яна – на Хун…

Правитель Хуан, убедившись, что гости расселись, обернулся к Хун.

– Нет прекрасней дворца к югу от Янцзы, чем Павильон Умиротворенных Волн! Здесь собрались многие поэты. Так спойте нам песню, вдохновите нас!

Хун опустила глаза:

– Стоит ли досаждать поэтам моей песней? Не лучше ли будет мне спеть стихи победителя нынешнего состязания, как некогда пели стихи Ван Чжи-хуаня?

Гости одобрили предложение, а Хуан подумал: «Ведь сегодняшний пир я устроил из-за Хун. Пусть будет так, как она хочет. А потом – едва ли здесь найдется поэт, равный Ван Чжи-хуаню. Когда все эти юнцы опозорятся перед Хун, я сам сложу стих и заслужу расположение гордой красавицы». И он сказал вслух:

– Госпожа Хун опередила мои мысли. Сделаем так, как она пожелала. Пусть каждый возьмет лист бумаги и сложит стих о Павильоне Умиротворенных Волн.

Склонившись с кистью в руке над бумагой, все принялись сочинять, втайне мечтая о победе. А Хуан встал и вышел во внутренние покои.

Когда наконец доложили, что поэты закончили творить, правитель вернулся и раздраженным голосом произнес:

– В древности Цао Цзы-цзянь сочинял за семь шагов, а вы бились над этим чуть не полдня.

Все это время Хун не переставала наблюдать за молодым Яном и видела, как, выслушав Хуана, юноша улыбнулся, развернул лист бумаги и, не отрывая от него кисти, написал три строфы, после чего небрежно бросил свое сочинение на стол. Прочитав стихи молодых поэтов из Сучжоу и Ханчжоу, Хун убедилась, что, кроме заурядных рифмоплетов, здесь никого нет. Раздосадованная, она в конце концов взяла лист Яна – и что же увидела?! Почерк каллиграфов Чжун Яо и Ван Си-чжи! Рисунок в манере Янь Чжэнь-цина и Лю Гун-цюаня! Вихрь, слепящий глаза; Дракон и Змея, что переплелись в смертельной схватке!.. Она начала читать. Великолепно – ритмы семи славных ханьских поэтов! В лучших традициях золотой династии Тан! Не слабее, чем у Юй Синя и Бао Чжао! Стихи похожи на отражение луны в реке, на образ цветка в зеркале! Вот они:

Высок, будто холм,
В реку глядит павильон;
Голубая вода —
Подспорье красным столбам.
Колокол бьет,
Чайки, услыша звон,
В закатных лучах
Не спеша летят к берегам.
Пустынна река,
Лес окутала мгла;
Дорожка луны
Рассекает речную гладь.
И, словно в сказочном сне,
В тот павильон взошла
С прибрежного плеса
Бессмертных светлая рать.
Когда восьмая луна,
Пахнет травой Цзяннань;
Лотосом алым
Устланы склоны гор.
В птицу стреляя,
Смотри, цветка не порань —
Завянет цветок,
А птицу скроет простор.

Прочитав стихи, подняла Хун свой царственный взор, вынула из волос золотую шпильку, украшенную головой феникса, распечатала ею кувшин, разомкнула алые уста, прополоскала сладким вином нежное горло и запела – словно драгоценная яшма Наньтяня рассыпалась на столах пирующих, словно крик одинокого гуся в голубом небе над чистой рекой донесся до них, и облетела пыльца с цветов, и повеяло свежестью, и цвет дня стал еще прекраснее. Поэты из Сучжоу и Ханчжоу переглядывались, спрашивали друг друга, кто же это сочинил, чьи это стихи.

Окончив петь, Хун взяла лист со стихами Яна и поднесла правителям. Хуан прочитал и сморщился. Инь, отбивая ритм рукой, прочитал раз, и другой, и третий и пожелал узнать имя поэта.

Хун сидела и мечтала: «Я хочу встретить своего суженого и быть возле него всю жизнь. Я пока еще плохо знаю людей, но уверена, что человек с внешностью Пань Юэ способен на такие же подвиги, что Хань Синь или Фу Би, а обладающий талантом Ли Бо и Ду Фу должен уметь любить так же сильно, как Сыма Сян-жу и Чжо Вэнь-цзюнь. Почему бы не оказаться моим избранником этому юноше, что сидит в самом конце стола? Что, если Небо сжалилось над одинокой Хун и подарило ей любовь к красавцу-поэту?! Судя по всему, этот юноша не из Сучжоу и не из Ханчжоу. Если открыть его имя, то правитель Хуан из ревности, а чиновники по невежеству погубят незнакомца. Что делать?» Придумала и говорит:

– Стараясь усладить слух ваших гостей, почтенные правители, я спела песню на стихи поэта, который находится в этом павильоне! Но если я назову имя победителя, то все, кто проиграл, опечалятся. Поэтому вы узнаете его только после конца пира, когда зайдет солнце, а пока давайте веселиться!

Оба правителя согласились с нею. А проницательный Ян понял, что Хун обратила на него внимание и оберегает от беды.

Гости принялись за вино и угощения, полились песни и музыка, появились танцовщицы. Столы ломились от даров земли и моря, гетеры не жалели вина. Молодой Ян, не умевший пить, без конца подставлял свой бокал и быстро захмелел. Хун заметила это, встала и пошла сама обносить гостей вином, а оказавшись возле Яна, как бы невзначай опрокинула его бокал и сделала вид, что огорчена своей неловкостью. Но Ян разгадал ее намек и, прикинувшись пьяным, больше не пил.

Вино продолжало литься рекой, и вскоре церемонности были забыты и языки гостей развязались. Несколько молодых людей подошли к правителям.

– Вы пригласили нас на состязание, и мы приняли в нем участие, но не наши стихи порадовали госпожу Хун. Мы не завистники и хотим знать, кто все-таки победил – поэт из Сучжоу или Ханчжоу. Мы желаем увидеть победителя и сравнить достоинства его стихов с нашими. Позор на наши головы, если госпожа Хун спела песню на слова чужака!

Хун, сидевшая неподалеку, все слышала и встревожилась: «Эти пьяные бездари способны на любую низость. Моему суженому грозит опасность, я должна спасти его!» Выступила она вперед и говорит:

– Всей Поднебесной известно, что поэты из Сучжоу и Ханчжоу – самые искусные поэты. Если им сегодня скучно, то виновата только я. День близится к закату, все гости захмелели, и не стоит, наверно, читать теперь стихи. Лучше я спою вам песню, порадую вас и тем искуплю свою неловкость!

Правитель Инь согласно кивнул. Поводя бровями и отбивая рукой такт, Хун спела песню о Цзяннани:

Юноша, что на реке Цяньтан
Лотосы рвешь при яркой луне!
Не позабудь про коварство реки —
Челнок не спасет на крутой волне.
Дракона ты песнью сейчас усыпил,
Но будь осторожен – он рядом, на дне!
Эй, человек, осла не гони,
Узду натяни и послушай, дружок!
Остерегись постоялых дворов,
Хоть солнце садится и путь далек!
Ждут тебя ливень и ураган —
Гляди, чтобы ты в пути не промок!
С вниманьем Ханчжоу ты осмотри:
Здесь теремов зеленых не счесть!
Но над колодцем при входе в один
Персик и слива пышно цветут;
В тереме этом, на зависть всем,
Красивая башенка сверху есть!
Кликни служанку, и тотчас к тебе
Лотос и Яшма с крыльца сойдут!..

Песню Хун сочинила строку за строкой сама. Ей нужно было предупредить Яна о мстительности Хуана – она сделала это в первом куплете; посоветовать юноше спасаться, пока не поздно, бегством, – об этом она спела во втором; наконец, объяснить Яну, как найти ее дом, – про него она сказала в третьем.

Сильно захмелевшие гости, да и сами правители не поняли намеков, но сметливый Ян разгадал их тут же. Сказав, что ему нужно облегчиться, он вышел из павильона.

Тем временем солнце закатилось, и слуги зажгли фонари. Настало время объявить победителя поэтического состязания. Правитель Хуан приказал подать ему листок со стихами Яна. Прочитал подпись – Ян Чан-цюй из Жунани – и велел автору подойти к нему, но никто не отозвался.

– Это, наверно, юноша, который сидел в конце стола и недавно ушел! – крикнул кто-то.

Хуан рассвирепел.

– Какой-то молокосос посмеялся над нами: выдал древние стихи за свои и сбежал. Ну и дерзость!

И он приказал разыскать нахала. Поэты Сучжоу и Ханчжоу обступили правителя и, потрясая кулаками, вопили:

– На всю Поднебесную славятся наши округи поэтами, музыкой и вином, и вот какой-то оборванец опозорил нас, испортил прекрасный пир! Стыд и срам! Схватим негодяя и накажем примерно!..

О том, что случилось с Яном дальше, вы узнаете из следующей главы.


## Глава третья. О том, как старуха рассказала молодому Яну про зеленые терема Ханчжоу и как молодой Ян поджидал Хун на постоялом дворе

Убедившись, что незнакомец покинул павильон, Хун немного успокоилась, но тревога не покидала ее – вдруг юноше станет плохо, ведь по неопытности он мог выпить лишнего, вдруг не сумеет проникнуть в ее дом, хотя она рассказала о нем в песне… Ей бы броситься за ушедшим вслед, но, увы, сделать этого она не могла: правитель Хуан продолжал пить бокал за бокалом, гости становились все шумливее и непременно хотели продолжить веселье. «А вдруг эти обуреваемые жаждой мести стихоплеты, – подумала Хун, – погонятся за моим суженым, схватят и, чего доброго, опозорят его?» И красавица обратилась к Хуану:

– Правитель Хуан, ведь это я предложила устроить состязание поэтов, которое так плачевно закончилось. Я виновата и пусть буду наказана тем, что немедленно удалюсь с веселого пира.

Но Хуан пробормотал про себя: «Не ради поэтов устроил я пир! Если Хун уйдет, то все мои надежды пропали!» Усмехнулся правитель и возгласил на весь павильон:

– Этот Ян Чан-цюй – сопляк и невежда! Забудем о нем. Подать еще вина, будем всю ночь читать стихи!

Такого поворота Хун не ожидала. Вот еще напасть! В зеленом тереме ее ожидает Ян, а она должна провести всю ночь в павильоне из-за каприза Хуана! И повода уйти у нее нет. Что же предпринять?

Думала, думала Хун и придумала. Улыбнулась Хуану и говорит:

– Вы так милостивы, что простили меня, и теперь желаете, продлив день, наслаждаться всю ночь, – нет предела вашей доброте! Я слышала, что, когда сочиняют стихи, держатся заданного содержания, а когда пьют вино, держатся меры. Но мне хочется, чтобы сегодня все веселились, забыв о мере!

Мог ли отказать правитель Хуан красавице Хун? С радостью согласился и спрашивает:

– А что, по-вашему, означает веселиться, забыв о мере?

Хун с улыбкой отвечает:

– Сделаем так. Я буду читать прекрасные стихи, сочиненные на этом пиру поэтами Сучжоу и Ханчжоу, и после каждого стиха все должны выпивать по бокалу вина. Я буду читать, и вы будете пить, забыв о мере. И да не умолкнет журчанье стихов и вина!

Услышав такие слова, все поэты попадали на колени перед правителем Хуаном и принялись умолять его:

– Мы опозорены, не сложив стихов, которые захотела бы пропеть госпожа Хун. А сейчас она хочет прочитать их во всеуслышание – разрешите ей это!

Правитель кивнул.

Тогда Хун поднялась, склонила голову и начала голосом прекрасным, как яшма, читать стихи один за другим. Гости были в восторге. И всякий раз, закончив очередное сочинение, Хун предлагала поднять бокалы. Скоро почти все основательно захмелели. Но никто не отказывался от возлияний, ибо каждый дожидался наслаждения услышать свое собственное творение из уст прекрасной Хун. А она прочитала уже чуть не пятьдесят стихотворений. И вынужденные влить в себя много вина гости были уже вдрызг пьяны: кто не мог больше стоять на ногах, кто в муках извергал выпитое обратно, кто бил бокалы об пол. Правитель Хуан так опьянел, что связно выговаривал подряд не больше двух слов:

– Драгоценная Хун! Красавица Хун! Умница Хун!

В конце концов, уронив голову на стол, он захрапел. Правитель Инь поморщился, встал и ушел во внутренние покои, откуда больше не показывался. А Хун под предлогом, что ей надо поправить наряд, без помех выскользнула из павильона и, к счастью, тут же встретила посыльного из управы. Этих посыльных все в округе знали по цвету одежды и называли «зелеными платками». Хун бросилась к нему:

– Мне грозит беда: разливая вино на пиру, я допустила оплошность и прогневала правителя. Спаси меня – дай мне свою одежду!

Она вынула из волос золотую шпильку с головой птицы феникс и протянула посыльному.

– Эта шпилька – золотая и стоит дорого. Возьми ее и не говори никому, что я пошла в Ханчжоу!

На посыльного можно было положиться, – он был ее земляком и вдобавок получил вознаграждение. Он снял с головы зеленый платок, скинул зеленый халат, стащил соломенную обувку и отдал все это Хун. Та быстро переоделась и вышла на дорогу в Ханчжоу.

Хун прошла с десяток ли, и наступила глубокая ночь. Миновала и третья, и четвертая стража, а гетера все шла в промокшей от росы одежде. Наконец, завидев при свете тусклой луны постоялый двор, она постучала в ворота. Вышел хозяин, впустил ночную гостью и начал расспрашивать – кто, откуда да куда. Хун отвечала.

– Я посыльный из управы Ханчжоу, по государственному делу. Не проходил ли здесь благородный юноша?

Хозяин в ответ:

– Я закрыл ворота совсем недавно, ведь я торгую вином и допоздна принимаю гостей, но такого юношу не видел.

Не пожелав ни обсушиться, ни подкрепиться, Хун попрощалась и двинулась дальше. Пройдя еще десять ли, она встретила путников, шедших ей навстречу. На расспросы о молодом Яне те отвечали, что юноша им на дороге не попадался. Хун остановилась – идти вперед не было смысла. И она повернула назад в Сучжоу.

А молодой Ян, выйдя из павильона, кликнул слугу и вернулся на постоялый двор. Прощаясь с хозяином, он сказал:

– Мне уже пора идти, но денег у меня так и нет. Возьми осла в заклад, а на обратном пути я его выкуплю.

Хозяин обиделся:

– Вы мой гость, и я всегда к вашим услугам. Идите себе спокойно и ни о чем не заботьтесь, я подожду с платой.

«Куда же направиться? – задумался Ян. – Красавица-гетера Хун недвусмысленно пригласила меня пожаловать к ней – подобает ли мужчине не принять приглашение женщины? Нет! Значит, я должен повидать ее». И он направил осла в сторону Ханчжоу.

Наступил вечер, все меньше путников попадалось Яну на дороге, и почти ничего уже не было видно. Заметив постоялый двор, он подъехал к нему и постучал. Вышедший хозяин внимательно оглядел его и воскликнул:

– Наконец-то!

– Я тебя не знаю, – удивился Ян, – отчего же ты говоришь так, будто ждешь меня?

Хозяин в ответ:

– Недавно здесь был посыльный из управы, который спешил в Ханчжоу, разыскивая вас.

– А он не говорил, зачем я ему понадобился?

– Он так торопился, что я даже спросить его не успел.

Молодой Ян не стал расспрашивать, хлестнул осла и поехал дальше, молчком кляня себя: «Мне же Хун ясно сказала в песне – не останавливайся на постоялом дворе! А я что делаю? Этот посыльный – непременно от Хуана и гонится за мной. Вот было бы дело, столкнись я с ним нос к носу!»

Еще несколько ли проехал Ян на восток. Петухи проснулись, солнце заалело у края земли. И вдруг на дороге показался «зеленый платок»; посыльный быстро шел навстречу Яну. «Это тот самый слуга Хуана, – подумал юноша. – Не нашел меня, теперь возвращается в Сучжоу. Спрячусь-ка я от беды!» Сошел с дороги и скрылся в придорожных кустах. Посыльный торопливо прошагал мимо, Ян покинул укрытие и снова принялся погонять осла. Через несколько десятков ли, когда день уже сиял вовсю, юноша спросил встречного, далеко ли до Ханчжоу, и узнал, что около тридцати ли.

Уже подъезжая к городу, Ян обратил внимание на чудесный пейзаж: в окружении невысоких холмов глубокое озеро, на берегу ивы и уединенная беседка. На двенадцати каменных столбах, сверкающих в лучах солнца, как яшма, далеко в озеро выгнулась дугой дамба, а на ней еще одна беседка. Как не узнать творения Су Дун-по! Давным-давно, во времена Сунской династии, знаменитый поэт и правитель Ханчжоу устроил эту красоту над озером Сиху. Когда настают седьмая и восьмая луны и расцветают лотосы, люди гуляют здесь, рвут цветы и любуются озером.

Очарованный увиденным, прошел Ян городские ворота и сразу оказался на большой шумной улице. Народу уйма, кругом суета – не сравнить с Сучжоу! На каждом шагу зеленые терема, и перед каждым алый флаг. Погоняя осла, Ян передвигался от терема к терему, ища тот, перед которым растут персик и слива, но найти такого не мог. Нужно было узнать, где терем, о котором пела Хун. Ян слез возле постоялого двора и, напустив на себя праздный вид, спросил у старухи, торговавшей вином:

– Что это за дом с алым флагом?

Старуха засмеялась.

– Молодой барин, видно, впервой здесь. Все дома с флагом – это зеленые терема. У нас в Ханчжоу их больше семидесяти. Тридцать шесть закрытых и столько же открытых. В открытых у нас девки, а в закрытых – девицы. Понимать надо!

– В древних книгах я читал, – улыбнулся Ян, – что девки и девицы – одно и то же. А выходит, есть разница?


Старуха в ответ:

– В других местах, может, и так, а у нас в Ханчжоу – большая. Девки живут в открытых теремах. У кого есть деньги, может с ними развлечься. А вот девицы – те в закрытых, четырехъярусных. На первом ярусе они учатся грамоте, на втором – стихи сочинять, на третьем – песням да танцам, на четвертом – наряжаться да лицо разрисовывать. Посули этим хоть гору золота или шелку, но если ты неуч, в стихах не понимаешь, – тебе их не видать. Зато человека ученого, благородного и без гроша примут с почтением. А ты говоришь, нет разницы!

– А где же закрытые терема, – спрашивает Ян, – и сколько там девиц?

– На этой улице все терема открытые, и девок в них сотни. А тебе, ваша милость, нужно через внутренние Южные ворота попасть на окружную улицу – там все терема закрытые, и в них – всего три десятка девиц. В самом первом тереме живет та, что больше других знает в стихах, песнях, танцах да в нарядах. Во втором – та, что послабее первой во всех этих делах. В третьем – та, что и второй уступит, и так дальше.

– А кто же сейчас хозяйка первого терема?

– Девица по имени Хун. Все говорят, что нету ее ловчее по всей Цзяннани во всех их уменьях! И в грамоте, и в стихах, и в песнях, и в красоте!

Рассмеялся Ян.

– Да, расхвалила ты, старая, свой Ханчжоу! Поеду сам погляжу, вправду ли так.

Нахлестывая осла, он проехал через Южные ворота и попал на окружную улицу. Поехал Ян по ней, разглядывая красивые, ухоженные терема. Вспомнился ему и конец песни Хун:

С вниманьем Ханчжоу ты осмотри —
Чудны зеленые терема:
Синеют их крыши под солнцем,
Алеют решетки перил.
Всюду цветы, плакучие ивы,
Песни на улицах и кутерьма;
Ласково шепчет ветер —
Разве Ханчжоу тебе не мил?..

Тридцать пять теремов осмотрел Ян, а перед тридцать шестым по счету не мог не остановиться – этот был краше всех. Перед высокой оградой изящная беседка, а в нее ведут устланные шелком ступени; бежит прозрачный ручеек, а через него переброшен мостик, напоминающий радугу. Перебравшись по этому мостику через ручей, Ян сразу увидел ветви персика и сливы, свесившиеся над колодцем! Слез с осла, подошел к воротам и прочитал над ними золотые иероглифы – «Первый терем». Между ивами, обращенный на восток, высился многоярусный терем. На его стене шелковые полотнища с четырьмя иероглифами – «Запад», «Озеро», «Ветер» и «Луна». Ян велел мальчику постучать. Вышла молоденькая служанка в красной юбке и зеленой кофте.

Ян увидел ее и спрашивает:

– Тебя зовут Лотос и Яшма, значит, Лянь Юй, так ведь?

– Откуда вы и кто вам сказал мое имя? – улыбнулась девушка.

Ян кивнул в сторону двери и говорит:

– Хозяйка, наверно, дома?!

– Нет, вчера уехала в Сучжоу на пир и до сих пор не вернулась. Ее туда правитель Хуан пригласил.

– Я старый знакомый твоей госпожи. Жаль, что не застал ее. А когда она все-таки должна возвратиться?

– Сегодня обещала.

Ян покачал головой.

– Без хозяйки в дом входить нехорошо. Подожду ее в харчевне напротив. Когда она вернется, скажи ей обо мне.

Девушка попыталась удержать его.

– Раз уж вы возле дома стоите, зачем идти в харчевню? Моя комната хотя и недостойна вас, зато уютная. Побудьте в ней, отдохните, а там и госпожа пожалует.

Заколебался Ян: «Что подумают люди, если увидят, как я, юноша, вхожу в зеленый терем?!» Стегнул осла и на ходу крикнул:

– Вернусь, когда придет хозяйка.

И направился в ближайшую харчевню дожидаться возвращения Хун.

А та, усталая и разбитая, еле передвигая ноги, шла тем временем в Сучжоу. Наконец добрела до постоялого двора, где побывала первый раз ночью. Хозяин узнал ее.

– Э, да ведь это тот самый посыльный, что уже проходил здесь!

Хун через силу улыбнулась:

– Ну и память у вас – не забываете даже своих ночных гостей!

Хозяин в ответ:

– Вы спрашивали о благородном юноше – он прошел этой дорогой в Ханчжоу.

– А как он выглядел? – оживилась Хун.

– Дело было ночью, да и видел я его мельком. С ним мальчик и ослик. Одет бедно, но лицо умное и обращение достойное. Как же вы с ним разминулись?!

Чуть не заплакала Хун.

– Ночь была хоть глаз выколи, вот и не заметили один другого. А он в самом деле в Ханчжоу шел?

– Сказал так. Дороги он не знал и несколько раз меня переспросил. Видно, в этих краях впервые.

Задумалась Хун: «Ян шел ко мне. Значит, перехитрил Хуана. Придет в мой дом, а меня нет – обидится и уйдет! Что же делать?» Вдруг раздались крики: «Прочь с дороги! Прочь с дороги!» «Видно, важный чиновник едет!» – промелькнуло в голове гетеры. Посмотрела в щель в изгороди и видит – едет сам правитель Ханчжоу, господин Инь!

А правитель Инь всю ночь провел в Павильоне Умиротворенных Волн и видел, как пьянствовали и бесчинствовали Хуан и его гости, и очень не по душе ему было глядеть на все это. События же на пиру шли своим чередом! Правитель Хуан, проспавшись, узнал, что вслед за неизвестным юношей исчезла и девица Хун, разъярился и приказал изловить беглецов. Разделив своих слуг на два отряда, он приказал первому скакать по дороге в столицу, а второму – догнать и схватить Хун по дороге в Ханчжоу. Загалдели пьяные гости, угрожая расправой Яну и Хун. И тут правитель Инь вмешался.

– Почтенный правитель Хуан, милостью Неба мы с вами удостоились высокой должности наместников государя в славных округах. Вы знаете, что народ здесь мирный и приветливый, чиновники прилежные. Вот мы с вами всю ночь наслаждались стихами, вином и красотой девиц. Это позволено нам потому, что мы помогаем государю править страной. Но первый наш долг – поступать так, чтобы приносить пользу государству, а не вред. Сегодня нет человека в Сучжоу или Ханчжоу, который не знал бы о пире в Павильоне Умиротворенных Волн. Мы с вами – государственные люди! Что скажут, если проведают о вашей страсти к девице из зеленого терема? Что скажут, если узнают, что, позавидовав успеху неизвестного юнца, вы ему отомстили? Начнут ведь кричать: «Правители забросили службу, погрязли в кутежах да интригах!» Как тогда будем оправдываться? Гетера Хун ушла с пира, видимо, не без причин, но она живет в моей округе, и уладить неприятности с нею нетрудно. Однако Ян Чан-цюй – юноша благородного происхождения, он идет в столицу сдавать экзамен, и это дело другое. Он был гостем у вас на пиру, блеснул талантом и превзошел местных поэтов – честь ему и хвала! А вы отряжаете слуг в погоню за ним! Я думаю, что сие не по закону, и мне за вас стыдно.

– Да… вы правы… не подумал я… – залепетал Хуан и тут же приказал гостям разойтись по домам.

Те возмутились было, но правитель Инь прервал их ропот.

– Молодые люди должны думать об ученье, развивать свои таланты, брать пример с самых достойных. А вы ведете себя как бездельники и неучи. В науках я не силен, но знаю – народу нужен правитель, а ученикам – учитель. Если вы не извлекли для себя урока из моих слов, значит только розги вам помогут!

Правитель Инь собрался было уезжать, но Хуан упросил его зайти на минутку в управу, там принялся потчевать его вином, а потом и говорит:

– Вы уж не судите меня строго. Веря в ваше расположение, могу ли обратиться к вам с просьбой?

Правитель Инь в ответ:

– О чем речь? Не понимаю.

– Мне скоро тридцать, а у всякого мужчины в такие годы есть и жена, и наложница. Я не видел всех женщин мира, но убежден: такие, как Хун, рождаются раз в десять тысяч лет. Ее не с кем сравнить! Не могу завлечь ее – видно, Небо противится. В старину говаривали: «В любви нет богатырей и подвижников!» – и верно говаривали. Но может быть, вы, почтенный, поможете мне и уговорите Хун полюбить меня?

Правитель Инь улыбнулся.

– Пословица гласит: «Легче заполучить голову героя, чем душу простого смертного». Хун – гетера, но я не властен над ее сердцем. Я могу лишь не мешать ей полюбить вас.

Довольный Хуан угодливо осклабился.

– Благодарю вас! Правда, я не привык ждать удачи и спешу всегда добиваться своего. Задобрю Хун богатыми дарами – золотом, серебром, шелками, а в праздник пятой луны устрою на реке Цяньтан лодочные гонки. Хочу заранее пригласить вас. И Хун приглашу – отказаться она не посмеет. Отъеду с нею подальше – и никуда она от меня не денется!

Правитель Инь слушал Хуана рассеянно, кивнул на прощание и отбыл в Ханчжоу. Ближе к вечеру проезжал он мимо постоялого двора, на котором как раз в это время задержалась Хун, думавшая о том, как ей поступить дальше. Узнав правителя и повинуясь безотчетному порыву, она вышла на дорогу и поклонилась. Инь увидел перед собой посыльного и спрашивает:

– Ты кто такой?

– Гетера Хун из Ханчжоу.

– А почему ты в мужском платье и почему покинула пир?

Хун опустила голову.

– Я слышала, что при династии Чжоу восемьдесят лет нищенствовал Люй Шань, а Фу Юэ при династии Инь долго работал каменщиком и бедствовал. Ни тот ни другой не желали служить никчемным правителям и ждали прихода к власти: первый – Вэнь-вана, а второй – Тан-вана. Правитель Сучжоу тиранит людей, вот почему я ушла и ничуть не раскаиваюсь. А еще я слышала, что каждый, кто помогает ближнему и дает ему возможность отстаивать свою честь, уподобляется героям древности.

Инь озадаченно помолчал, а потом говорит:

– А ведь до Ханчжоу далеко, чего же ты стоишь на полпути?

– Я всю ночь шла, ноги сбила, идти дальше сил нет.

Инь улыбнулся.

– Вот видишь, ты сюда пешком дошла, а твой экипаж за тобою следом пустым катил. Садись в него да поезжай домой.

Хун поклонилась Иню, переоделась и последовала за правителем Ханчжоу. В центре города, перед тем как поехать в управу, он окликнул Хун:

– Правитель Хуан собирается устроить в пятую луну состязание лодок на реке Цяньтан и тебя пригласит на праздник – знай об этом!

Хун ничего не ответила, только потупилась. Правитель все понял и посоветовал ей ехать домой отдыхать. По дороге Хун все время думала о молодом Яне и глядела сквозь щель в занавеске, надеясь увидеть юношу. И вот возле харчевни у Южных ворот она заметила мальчика, чистившего осла, глянула в харчевню, а там сидит Ян Чан-цюй собственной персоной. Обрадовалась Хун, но про себя решила: «Здесь лучше не встречаться. Я знаю о его красоте и таланте, но не знаю, что у него на уме. И если уж я полюбила его навсегда, то зачем торопить события? Сначала постараюсь выведать о его отношении ко мне». И она проехала мимо. Из дома навстречу ей выбежала веселая Лянь Юй.

Хун вышла из экипажа.

– Меня никто не спрашивал?

Служанка в ответ:

– Спрашивал! Приходил юноша и сказал, что подождет до вашего возвращения в харчевне неподалеку.

– Невежливо оставлять гостя без внимания, даже если хозяйки нет. Быстро возьми вина и фруктов и отнеси все это юноше.

Лянь Юй улыбнулась и отправилась исполнять поручение.

А Ян вот уже полдня скучал в харчевне. Опустились на землю сумерки, зажглись первые звезды в небе, а он все ждал. Вдруг шум на дороге привлек его внимание. Ян спросил, кто это едет, ему ответили: местный правитель. У юноши появилась надежда: раз уж правитель вернулся с пира, значит и Хун скоро будет. Он крикнул мальчику, чтобы тот заканчивал свою работу. И тут появилась служанка с кувшином вина и фруктами на подносе. Ян узнал Лянь Юй и бросился к ней:

– Вернулась хозяйка?

Лянь Юй потупилась.

– Недавно приехал господин Инь, и я узнала, что госпожа Хун задержалась по просьбе правителя Хуана дней на пять-шесть.

Ян погрустнел и, помолчав, спрашивает:

– А для кого эти вино и фрукты?

– А для вас, чтобы вы здесь не скучали.

Яна тронула ее забота, он даже выпил чарку вина, но веселее не стало.

– Мне надо спешить, – сказал он, – ждать так долго я не могу. Но уже вечер, придется отложить отъезд до утра. В харчевне не отдохнешь; может, ты знаешь какой-нибудь постоялый двор?

Служанка в ответ:

– Знаю, и недалеко отсюда, там светло и чисто, а провести ночь – одно удовольствие.

Ян обрадовался и последовал за Лянь Юй. Дом и в самом деле оказался уютным. Он попросил девушку позаботиться о мальчике и осле, а сам лег отдохнуть. Лянь Юй прибежала к Хун и все ей рассказала.

– Я приготовлю ужин, а ты отнеси ему, – приказала Хун.

Ян съел принесенное и говорит Лянь Юй:

– Неловко мне, что ты так за мною ухаживаешь…

Девушка расхохоталась.

– Если в отсутствие хозяйки я накормила вас рисом да супом, это еще не значит, что я влюбилась!

Пожелав Яну спокойной ночи, Лянь Юй ушла и передала все Хун, а та улыбнулась загадочно и подумала: «Судя по всему, Ян Чан-цюй не какой-нибудь зеленый юнец. Но этой ночью я его немного помучаю!»

И говорит служанке:

– Сходи-ка на постоялый двор, погляди, как он там.

Лянь Юй понимающе улыбнулась и отправилась на постоялый двор. Приблизившись к бумажному окну, она прислушалась, но ничего не было слышно, даже дыхания спящего. Вдруг внутри забрезжил огонек. Девушка проделала пальцем дырочку и заглянула внутрь. Ян сидел, прислонившись к стене, и, не отрываясь, смотрел на светильник. Лицо печально, в изломе бровей – тоска. Вздохнул, опять лег и как будто заснул. Девушка на цыпочках отошла от окна, и тут ее остановил скрип двери. Это Ян вышел во двор. Лянь Юй шмыгнула за угол и притаилась. Ян прохаживался взад и вперед. В небе висел полукруглый месяц, роса начала выпадать. Дело шло к четвертой страже. Юноша глянул ввысь и стал читать стихи:

Колокол пробил опять,
Звезды в небе зажглись.
При тусклой сидя свече,
Я с цветов лепестки оборвал.
Но ветер подул с небес,
Подхватил и унес их ввысь.
Смотрю на Лунный дворец,
Лик Белой Девы пропал!

Лянь Юй многому научилась у Хун, понимала и в поэзии, поэтому без труда запомнила услышанное и, вернувшись в терем, пересказала стихи госпоже. Хун подняла брови:

– А какое лицо у него было при чтении?

Лянь Юй засмеялась.

– Очень странное! Если днем своим довольством оно напоминало цветок, ласкаемый весенним ветром, то ночью стало совсем другим и превратилось в увядший лист, который погубила своим холодом осень.

Хун даже нахмурилась.

– Ну и скажешь ты!

Лянь Юй обиделась.

– Может, я и несвязно говорю, да зато правду: когда он на кровати лежал, то стонал не переставая, а когда на светильник смотрел – у меня сердце разрывалось, такой у юноши вид печальный был. А что, если он заболел?

Выслушав служанку, Хун про себя подумала: «Не бывало мужчины, которого не сумела бы обмануть женщина. Но чересчур усердствовать я все-таки не стану».

Подмигнула служанке и говорит:

– Благородный юноша страдает, почему бы не утешить его?

Вынула из сундука мужское платье. А что произошло дальше, о том в следующей главе.


## Глава четвертая. О том, как на подушке с изображением селезня и уточки прошла ночь любви и как разлучились влюбленные у Павильона Ласточки и Цапли

Итак, красавица Хун вынула из сундука мужское платье, переоделась. Взглянула на себя в зеркало и говорит:

– Когда-то ушаньская фея приняла облик тучки и поливала чуского князя Хуай-вана дождем, чтобы его соблазнить, а сегодня гетера Хун в облике мужчины собралась искусить молодого Ян Чан-цюя. Смешно!

Лянь Юй тоже рассмеялась.

– Стоило вам облачиться в мужской наряд, как лицом и фигурой вы стали похожи на господина Яна. Правда, на щеках у вас пудра!

Хун в ответ:

– А вот у Пань Аня было такое белое лицо, что казалось напудренным. А потом, в городе много белолицых княжеских сынков, да и ночь темная, – никто меня не узнает!

Рассмеялись обе и, негромко разговаривая, вышли из терема.

Тем временем молодой Ян, влюбившийся в Хун на пиру с первого же взгляда, томился на постоялом дворе, не в силах заснуть, читал стихи и мечтал только об одном: встрече с любимой. Но, как известно, на пути к мечте всегда найдется помеха… Вдруг с восточной стороны двора Ян услышал голос, читающий стихи. Юноша прислушался, но не мог разобрать, мужчина это или женщина. Неизвестный декламировал «Призыв к уединению» Цзо Сы. Голос был печален и нежен – словно осенью кричал гусь, отбившийся от стаи, словно одинокий Феникс с Даньшаньских гор призывал подругу. То был голос необыкновенной красоты!

Удивленный Ян начал читать в ответ «Фею реки Ло» Цао Чжи. И два голоса, один с востока, а другой с запада, слились в один. Тот, что с востока, был чист, как яшма, рассыпанная на подносе, тот, что с запада, звучал мужественно, как звенит меч воина. И один вторил другому, звал его… Вдруг голос с восточной стороны двора замолк, и раздался стук в ворота. Ян снял запоры и увидел при свете луны юношу неземной красоты. Он был белолиц, с сияющим открытым взором – поистине небожитель, спустившийся на землю!

Ян приветливо обратился к незнакомцу:

– На дворе ночь, путники в такую пору редки. Кто же вы, блуждающий под луной?

Юноша в ответ:

– Я из западных краев. Люблю реки и горы. Прослышал, что в Поднебесной нет ничего красивее Сучжоу и Ханчжоу, и приехал сюда. Остановился на соседнем постоялом дворе, вышел погулять и почитать стихи. Услышал ваш голос и пришел, чтобы насладиться беседой с вами, пока сияет луна.

Ян обрадовался обществу и пригласил юношу в комнату, но тот отказался.

– Зачем лишаться этой красоты? Давайте побеседуем здесь.

Ян не возражал.

– Куда вы путь держите?

– Иду в столицу из Жунани, – ответил Ян, – сдавать экзамен на должность. В Ханчжоу живет мой друг, но дома я его не застал, и пришлось остановиться здесь.

Юноша улыбнулся и произнес:

– Как удивительна эта встреча на постоялом дворе! В нашей быстротечной жизни такие приятные случайности – великая удача! Но почему мы сидим грустные, любуясь чудесной луной? У меня есть кое-какие деньги, у вас – мальчик-слуга. Не послать ли нам за хорошим вином?

– Я не любитель вина, в отличие от Ли Бо, а вы не похожи ли на Хэ Чжи-чжана, который готов был отдать за вино все. Однако не откажусь, если вы настаиваете!

Незнакомец отсчитал деньги, кликнул мальчика и велел принести вина. Тот мигом обернулся, и вскоре молодые люди ощутили легкое головокружение.

И тут юноша говорит Яну:

– Я так рад нашей встрече, что хотел бы на память о ней оставить вам стихи. Конечно, я не Ли Бо и не могу во хмелю создавать шедевры, но все же попытаюсь не опростоволоситься. Надеюсь, вы будете снисходительны!

Юноша спросил у Яна веер, достал тушечницу и кисть, пристально посмотрел на луну и начертал на веере вот что:

Заблудиться легко
В тридцати шести теремах —
Дождь и туман
Мешают путь увидать,
Не думай, однако,
Что птица в ветвях мертва —
Изменит голос
И песню начнет опять.

Прочитав, Ян не мог удержаться от похвалы: великолепный язык, глубокое чувство! Но ему почудилось, что в стихе есть еще какой-то смысл. Он прочитал начертанное раз, потом другой и, в свой черед попросив веер у юноши, записал:

Кончается день,
Дурманит трав аромат;
Где персик цветет,
Чей увидел я дом?
В незнакомой Цзяннани,
Встрече с путником рад,
От цветка отвернусь,
К дому стану лицом.

Юноша прочитал стихи про себя, продекламировал вслух и сказал:

– Такого совершенства мне не достичь! А про какой дом говорите вы в последней строке?

Ян смутился:

– Да так, про один.

А Хун размышляла: «Стихи у него прекрасны, хотя это мне уже известно, но как он относится к женщинам – вот что я до сих пор не знаю». Она разлила остатки вина и предложила:

– Давайте закончим наше пиршество! Я, кстати, слышал, что Ханчжоу славится своими гетерами, – сходим к ним!

Ян покачал головой.

– Негоже таким молодым и благородным юношам посещать злачные места. Что скажут люди? Ведь нам самим потом стыдно будет.

Юноша в ответ:

– Странные слова! А в старину говаривали: не осуждай за вино, не осуждай за любовь! Су У свято хранил верность государю, однако сошелся с иноземкой и подарил Поднебесной Тун-го. Сыма Сян-жу был большим поэтом, но, только влюбившись в Чжо Вэнь-цзюнь, создал «Песню Фениксов», свой шедевр! Значит, любовь нужна и героям, и поэтам!

Ян снисходительно улыбнулся.

– Слова ничуть не странные! Ведь Сыма Сян-жу и так был знаменит. С другой стороны, чтобы обмануть привратника и проникнуть в дом Чжо, ему пришлось надеть короткие штаны и торговать вином на улице. И если всем последовать его примеру, то нравственность придет в упадок. Су У был выдающимся деятелем, беспредельно преданным престолу, и его имя гремело вплоть до времен царства Шу. Но если бы не Тун-го, любовная связь могла и не сделать его тем образцом морали, каким он почитается по сей день. Только мы-то с вами не великие поэты и не выдающиеся деятели, потому не будем ссылаться на них.

Выслушав такой ответ, Хун подумала: «Я считала его ветреником, а он, оказывается, праведник!» И сказала:

– Может, вы и правы, но оставим любовь. Когда-то говорили: благородный муж ради дружбы жизни не пожалеет. Что же тогда дружба?

Ян улыбнулся.

– Вы и сами знаете, но хотите слышать мое мнение. Если два человека сблизились и нашли один в другом понимание, это и будет дружбой.

Юноша в ответ:

– А дружба ли, когда я другого понимаю, а он меня нет?

Ян сказал:

– Стоило Бо-я заиграть на цитре, как появился Чжун Цзы-ци. И так во всем: одно качество привлекает другое. Говорят же: Облако следует за Драконом, Ветер – за Тигром, однозвучное сливается, однородное сочетается. Разве не так?

Юноша продолжил:

– Верно, но как много людей злых, как много людей, для которых нет ничего святого! А ведь такие могут обмануть в дружбе. Возьмите Ван-вана – в бедности был он добрым, а разбогатев, стал скрягой. А вы встречали людей, которые оставались верными друзьями в бедности и в богатстве, в безвестности и возвысившись?

– В старину говорили: «В бедности друга не забывай, родную жену не выгоняй». Но ведь это о бедняках. А когда такой бедняк становится богачом, то для него существуют, наверно, другие пословицы.

– Наверно, – ответил со смехом юноша. – Но вот чего я не понимаю. Пословица гласит: «Птица сперва облюбует дерево, а уж потом гнездо на нем вьет». Ясно, что министры предпочитают дружить с монархами, молодые люди благородных сословий – с подобными себе. Но разве нельзя дружить просто потому, что достоинства и убеждения одного нравятся другому, и наоборот? И в то же время найдутся люди, которые дружат из корысти. Что вы об этом думаете?

– Судить о людях непросто, – произнес Ян. – Даже мудрецы иногда попадают впросак. И министры могут быть плохими друзьями, и простые люди. Мне думается, главное в дружбе – это поступать разумно и правильно, следуя лучшим образцам древности. Да и можно ли пренебречь мнением окружающих или забыть устои предков? Нельзя! А нам с вами, которые так далеки еще от совершенства, ничем пока не прославились, тем более. Я, к примеру, как и вы, наверное, только иду в столицу сдавать экзамен.

Юноша поднялся и на прощанье сказал:

– Давайте продолжим нашу дружескую беседу завтра, а сейчас пора спать, уже утро.

Яну не хотелось расставаться с приятным собеседником, он взял его за руку и предложил еще немного полюбоваться луной. Юноша в знак согласия кивнул и прочитал стих:

С блистающих звезд,
С Небесной тусклой реки,
Видишь, падают вниз
Кем-то сорванные лепестки.
Посмотри, как летят
В голубое ночное окно.
Ты не понял, что Белая Дева
В Лунном тереме ждет давно?

Ян хотел было расспросить юношу об этих странных стихах, но тот, помахав рукой, ушел.

Теперь, узнав Яна, Хун поняла, что это и есть ее суженый. Придя к себе, она переоделась, зажгла светильники и велела Лянь Юй привести Яна.

А Ян, оставшись один, предался размышлениям о словах и поступках юноши, и когда дошел до его стихов, то внезапно все понял и рассмеялся:

– Да ведь сама Хун и была незнакомым юношей!

Тут под окном вслед за легким покашливанием послышался голос Лянь Юй:

– Хозяйка вернулась и приглашает вас, господин.

Ян усмехнулся и последовал за служанкой к дому Хун, которая встретила гостя у ворот. Улыбнулась Яну и говорит:

– Уж вы простите, что заставила вас ждать, меня задержали. Впрочем, скучать вам не пришлось: гуляя под луной, вы обрели нового друга и даже раскрыли перед ним душу!

Ян в ответ:

– Вся наша жизнь, наши встречи и расставанья – сон. Недавно я видел чудесное сновидение: красавицу в Павильоне Умиротворенных Волн, а потом еще одно – нового друга в саду под луной. Но сны кончаются, и чувства, владевшие нами во сне, улетучиваются. Кто может ответить: Чжуан-цзы был бабочкой или бабочка была Чжуан-цзы?

Оба посмеялись, но вскоре Хун, став задумчивой, заговорила совсем о другом:

– Я принадлежу к сословию гетер, но не стыжусь этого. Я без смущения приманила вас песней в павильоне и выпытала ваши мысли на постоялом дворе. Да, я гетера, но верю, что и цветок, брошенный равнодушным ветром в грязь, и яшма, упавшая в пыль, остаются цветком и яшмой и не становятся грязью и пылью. Я хочу любить вас и быть вам верной до смерти. Вы только начинаете свое возвышение, и у вас еще все впереди. Всего десять лет я живу в зеленом тереме. Может, нам улыбнется счастье?!

Голос Хун дрогнул, лицо стало печальным. Ян взял девушку за руку.

– Я еще молод, но читал древние книги и понял, в чем состоит любовь. Никогда не уподоблюсь я бабочке, порхающей с цветка на цветок. Чувства любимой для меня священны!

– Вы хотите утешить меня и потому изо всех сил стараетесь уверить меня в своей любви. Стоит ли это делать?

Ян в ответ:

– Я шел из Жунани, где живут мои мать и отец, небогатые и уже немолодые люди. А направлялся в столицу, где собираюсь сдать экзамен и добиться славы. По дороге на меня напали разбойники, отобрали у меня все, и дальше я идти не мог. Застряв на постоялом дворе, я решил полюбоваться Павильоном Умиротворенных Волн. Там увидел вас и сразу же полюбил. А вы откуда родом?

– Я из рода Ши в Цзяннани. Когда мне было три года, в нашу деревню нагрянули разбойники и убили моих родителей. После долгих скитаний я попала в зеленый терем. Я красива и могу выбирать среди гостей. Хотя за десять лет приняла многих, никого не любила. И вот – встретила вас. Вы кажетесь мне самым красивым на свете, и я хочу быть с вами вечно и забыть свое презренное звание.

В сокровенной беседе раскрывались сокровенные чувства, словно мандаринские селезень и уточка с реки Лошуй радовались весеннему ветру, словно фениксы ворковали на горе Тяньшань… И появилось шелковое одеяло, а потом подушка с изображением селезня и уточки, и был «сон о тучке и дожде». Хун сняла шелковую рубашку, – и обнажились ее нефритовое тело и пятнышко «соловьиной крови», и она легла, – и словно цветы персика под весенним ветром усыпали ложе, а из них, как из белых облаков, проглянуло солнце, что поднялось над бурным морем. И Ян прошептал:

– Я поразился вашему лицу, ничего не зная о вашей душе. Узнав ее, я поразился ее чистоте. А теперь я знаю, что эта душа обитает в прекрасном теле гетеры из зеленого терема.

Писаной красавицей была Хун, очень тонко ощущал красоту Ян, прекрасным стало ложе сладостной их любви. Они заметили легкие звезды и Серебряную Реку и услышали дробь барабанов, отбивающих время, только когда пробило конец пятой стражи…

Тогда, опершись на подушку, Хун сказала:

– Вы достигли совершеннолетия, вы благородного происхождения и, видимо, обручены. Кто ваша невеста?

Ян усмехнулся.

– Мы бедны и живем в глуши. Я пока не помолвлен.

Хун потупилась.

– Вы не станете бранить меня, если я дам вам один совет?

– Я отдал тебе свое сердце. Говори, что думаешь.

Хун облегченно перевела дух.

– Когда жена и наложница живут в ладу, то в доме нет ссор, а в семье – мир и покой. Если вам достанется хорошая жена, я тоже буду счастлива. И вот мой совет: возьмите в жены дочь нашего правителя, господина Иня, – ей шестнадцать лет, она – величава, как луна, и красива, как цветок. Она будет хорошей парой для вас, а я ее сосватаю! Я уверена, вы выдержите экзамен и получите высокую должность, поэтому не ищите другой невесты!

Тем временем алая заря уже появилась на востоке. Хун оделась и подошла взглянуть на себя в зеркало. На ее прекрасное лицо, подобное пиону под весенним ветром, минувшая ночь наложила печать счастья. Это счастье и радовало и пугало Хун…

Вздохнув, Ян проговорил:

– Путь мой далек, я не могу оставаться с тобой долго. Завтра надо отправляться в столицу.

Опечалилась Хун.

– Женщина своей любовью не должна отрывать мужчину от его деяний. Я соберу вас в путь, а вы, наверно, сможете побыть со мною до послезавтра?!

Ян и сам не хотел расставаться с Хун. Но быстро пролетели два дня, и час прощания наступил. Хун обратилась к возлюбленному.

– Я хочу сделать вам подарок в дорогу – смену одежды и немного денег, уж простите, я не очень богата. И еще я наняла для вас слугу, он вам понадобится в пути, ведь до столицы больше тысячи ли. Вы разрешите ему следовать за вами?

Ян кивнул, и все вышли из дома. Хун захватила поднос с вином и вместе с Лянь Юй и слугой села в маленький экипаж, чтобы проводить Яна до заставы, где стоял Павильон Ласточки и Цапли. Поэт сказал: «Белая цапля летит на восток, ласточка улетает на запад», и на мосту, напоминавшем своими очертаниями радугу и примыкавшем к павильону, испокон веку прощались с уезжавшими в дальние края. Взявшись за руки, Ян и Хун подошли к павильону и поднялись наверх. Были дни первой четверти четвертой луны. Ивовые заросли звенели от волшебных трелей соловьев, на берегу реки пестрели яркие цветы, зеленела сочная трава… И еще печальнее становилось среди этой красоты, еще больнее терзала грядущая разлука сердца прекрасного юноши и прекрасной гетеры! Они молча стояли и смотрели друг на друга. Лянь Юй принесла вино и разлила по бокалам. Хун подняла свой и, не сводя глаз с Яна, пропела:

Ласточка мчит на запад,
Цапля летит на восток…
Десять тысяч нитей у ивы,
Слаб все равно уто́к:
Стоит одной порваться —
Исчезнет любовь без следа.
Пою любимому, плачу —
Когда он вернется, когда?..

Влюбленные осушили бокалы, и Ян снова наполнил их, протянул Хун и прочитал стих:

Ласточка мчит на запад,
Цапля летит на восток…
Наши пути сойдутся,
Минет разлуки срок.
В зеленых зарослях ив
Реки Вэйшуй не видать…
Ты плачешь, и мне так горько
Любимую покидать…

Хун приняла бокал, протянутый ей Яном, и слезы брызнули у нее из глаз.

– Вы знаете все мои мысли, поэтому я ничего не буду говорить о любви, хотя чувства переполняют меня, как волны – узкий поток в бурю… Мы поклялись встретиться и не расставаться больше… Никто не в силах отменить этого расставанья, и никто не знает, когда назначена нам встреча. И я не знаю, что теперь станется со мною: ведь я подневольная, приписана к управе… Однако молю вас об одном: берегите себя, и да будет ваше странствие благополучным! Верю, вы осуществите задуманное и добьетесь успеха. Не забудьте тогда и обо мне!

Стараясь пересилить горечь разлуки, Ян взял Хун за руку и произнес:

– Все в жизни предопределено, и ничего не может изменить человек. Как была предопределена наша встреча, так предопределена и наша разлука. Как знать, может, мы будем еще наслаждаться знатностью и богатством, любовью и счастьем! Верь, разлука будет недолгой, и не тревожься обо мне.

Они сошли вниз, и на ступенях павильона Хун подозвала слугу:

– Будь верен господину Яну. Вернешься – награжу!

Слуга поклонился и отошел. Хун наполнила бокал и повернулась к Яну.

– Когда мы расстанемся, даже закрытые облаками горы и те для меня опустеют, и я начну ждать от вас весточки. Ветреным утром и дождливым вечером, в дороге и на постоялом дворе помните, что я тоскую без вас!

Пригубив вино, Ян сел на осла, кликнул мальчика и слугу и вскоре скрылся из виду. Облокотившись на перила, Хун долго смотрела вслед любимому. В небе зажглись звезды, потемнели горы, туман пополз по полям и равнине. Ничего не стало видно, кроме облаков в вышине, ничего не стало слышно, кроме щебета птиц в ветвях… Хун то и дело вытирала мокрое лицо рукавом, даже не сознавая, что вытирает слезы. Вне себя от горя, села она наконец в экипаж и поехала домой.


Через десять дней Ян достиг столицы и был поражен великолепием императорского дворца и шумной жизнью этого города, сердца страны. Он подыскал постоялый двор по средствам и несколько дней отдыхал с дороги. Потом, решив, что пора отослать весточку в Ханчжоу, вынул бумагу, написал письмо, отдал его слуге и, отсчитав пять лянов серебра, наказал тому быстро возвращаться к хозяйке.

– Слушаю, ваша милость, скоро я доставлю вам ответ госпожи, – сказал слуга и уехал в Ханчжоу.

А Хун, проводив Яна, вернулась в терем и сказалась больной. Ворота заперла, гостей принимать перестала, наряды забросила и смыла с лица румяна и белила. Сидела одна и думала: «Я посоветовала Яну взять в жены дочь правителя Иня, и Ян не забудет этого. А я стану его наложницей, и мне придется всю жизнь делить с нею радости и горе. Нужно подружиться с этой девушкой!» Решившись, Хун надела праздничные кофту и юбку и отправилась в управу. Правитель Инь встретил ее ласково.

– А говорили, ты болеешь! С чем пожаловала?

Хун поклонилась.

– Обычно я прихожу, когда меня позовут: я ведь подневольная. Но сегодня осмелилась прийти без приглашения – одна мысль меня одолела.

– Вот и хорошо, – отозвался правитель. – А я свободен и хотел было позвать тебя, чтобы поболтать, да вспомнил, что ты нездорова. Так что ты хотела мне сказать?

– Ваша милость! Последнее время места себе не нахожу, опротивела мне жизнь в зеленом тереме. Нельзя ли поселиться мне при вашей дочери, у вас в доме – поучиться уборке, шитью и другой домашней работе? Может, это избавит меня от хандры.

Правитель, зная, что Хун обладает множеством достоинств, согласился взять ее к себе в дом. Он прошел с ней во внутренние покои и, позвав дочь, сказал:

– Ты у меня все одна да одна. А вот девице Хун надоел ее шумный дом, где вечная суета, и ей хочется пожить возле тебя. Я разрешил это. Ты довольна?

– Как вы решили, так и будет, – ответила послушная дочь.

Хун заговорила с нею:

– В зеленом тереме я смогла постигнуть только секреты любви, но не знаю самых простых домашних дел и обязанностей женщины в семье. Поэтому мне очень хотелось пожить у вас и поучиться всему этому, и за то, что не прогнали меня, спасибо вам от сердца!

Дочь правителя промолчала. Вечером Хун поехала в терем, отдала Лянь Юй нужные распоряжения, а наутро перебралась в управу. Барышня Инь у себя в спальне была погружена в чтение. Хун подошла к столику, за которым та сидела, и спрашивает:

– Что за книгу вы читаете?

– «Повесть о верных женах», – ответила Инь.

– Я знаю, – сказала Хун, – что в этой книге написано: «Тай-сы была первой женой чжоуского Вэнь-вана и такой добродетельной женщиной, что остальные жены слагали стихи в ее честь». Наверно, все жены ладили между собой, потому что Тай-сы хорошо ими управляла. А может, ей было легко управлять как раз потому, что в семье царило согласие. В старину говорили: «Любая женщина, не важно, добрая или злая, становится ревнивой, попав во дворец». О женской ревности известно давно. Но я думаю, что ревность с согласием не уживается.

Дочь правителя взглянула с интересом на Хун и произнесла:

– Говорят, что если источник чист, то и река чиста, и если палка пряма, то и тень от палки прямая. Хороший человек и варвара на ум наставит!

Хун улыбнулась.

– В «Книге перемен» сказано: «Облако следует за Драконом, Ветер следует за Тигром». Даже во времена Яо и Шуня невозможно было обойтись без таких подданных, как Хоу-цзи и Се-и. Даже мудрые Тан-ван и У-ван не сумели бы добиться процветания без таких помощников, как И Инь и Чжоу-гун. Если бы жены Вэньвана уподобились злодейкам Бао-сы и Да-цзи, то, несмотря на все добродетели Тай-сы, никакого мира в семье не было бы.

Дочь правителя заметила в свой черед:

– Говорят, доброта – от себя, счастье – от Неба. Муж может оспаривать мои поступки, но волю Неба не оспорить! Значит, если жена плоха – на то воля Неба. Если такая попалась мужу, ничего не поделаешь. Однако добродетели Тай-сы должны служить нам примером.

Очень скоро Хун полюбила дочь правителя за чистоту ее помыслов, а та полюбила Хун за ее ум и знания.

Однажды Хун забежала в свой терем узнать, нет ли весточки от Яна. Ничего не было, и Хун поделилась с Лянь Юй своими тревогами:

– Отчего же нет до сих пор слуги, уехавшего с Яном в столицу? Ведь ему пора уже возвратиться…

С беспокойным сердцем стояла она у перил, смотря на ивы в саду, как вдруг из ветвей выпорхнули две сороки, уселись на перила и застрекотали. Встрепенулась Хун.

– Какая радость ждет меня? Неужели послание от любимого?

Не успела выговорить это, как вошел слуга и подал ей письмо от Яна. Он рассказал, что до столицы добрались без происшествий, молодой господин здоров и живет на постоялом дворе. Хун была вне себя от радости. Распечатав пакет, прочитала она письмо Яна. Вот оно.

Ян Чан-цюй родом из Жунани шлет привет хозяйке терема Ветер и Луна, что в Цзяннани. Я неоперившийся юнец, выросший в глуши, возле Белого Лотоса, мало у меня знаний и вежества, а Вы писаная красавица из зеленого терема в Ханчжоу. Увы, я вовсе не Ду Му-чжи, и не стоит меня «забрасывать апельсинами»! Небо послало мне разбойников, и Небо же послало мне Вас! И наша встреча в Павильоне Умиротворенных Волн, и наша разлука у Павильона Ласточки и Цапли суждены нам Небом во испытание нашей любви. Мы нашли друг друга – и это уже счастье! Но разлука горька, – одинокий, я сижу ночью перед свечой и до рассвета лью слезы. А перед глазами – Ваш терем и все, что связано с ним, и я с надеждой гляжу на небо и тоскую и плачу…

Слуга доставит Вам это послание. Заканчиваю его – разве возможно в нескольких строках излить все, чем полна душа? Об одном молю Вас: берегите себя, думайте о себе и обо мне не горюйте!

Пока Хун читала, кофта ее намокла от слез. Она прочитала письмо еще и еще раз и без сил опустилась на ступени терема. Потом, собравшись с духом, подозвала слугу, вручила ему десять золотых и велела завтра же отправиться в столицу к Яну. И сама она собралась уже было возвращаться в управу, как вдруг вбежала Лянь Юй с известием, что у ворот посыльный от правителя Хуана из Сучжоу. Страшно побледнела Хун…

А что произошло дальше, вы узнаете из следующей главы.


## Глава пятая. О том, как на водном празднике злодей преследовал жертву и как прекрасный цветок упал в реку Цяньтан

Правитель Хуан продолжал досадовать на то, что в Павильоне Умиротворенных Волн ему не удалось осуществить свой гнусный замысел и что Хун ускользнула от него. Страсть правителя не остыла, а сомнений он не ведал. Его еще сильней распаляло, что красавица равнодушна к нему. День и ночь он думал о ней и решил, раз обман не удался, попытаться задобрить красавицу богатыми дарами. Собрал он сто лянов золота, сто кусков шелка и множество драгоценностей и с верным слугой послал все это в зеленый терем Хун. Та поначалу растерялась. «Правитель Хуан сластолюбец – это верно, но не дурак! Его подарки посланы неспроста. Отказаться от них – значит оскорбить и прогневать его. К тому же Сучжоу и Ханчжоу в дружбе, и сановный Хуан может пожаловаться на мою строптивость правителю Иню. Как же быть?»

Подумала, подумала и написала такой ответ:

> Гетера Хун из Ханчжоу выражает свое почтение правителю Сучжоу. Ваша милость! Вот уже много дней я страдаю животом и грудью, и никакие снадобья не помогают. На днях, не уведомив Вас, я покинула из-за этого пиршество, но Вы простили мне эту дерзость и даже прислали мне богатые дары! Я не осмелилась бы их принять, но ведь Сучжоу и Ханчжоу – как братья! И Вы, будто отец, заботитесь обо мне, и меня посчитали бы непочтительной девчонкой, не прими я Ваших подарков, и, может, даже обвинили бы перед людьми.

Хун подозвала слугу правителя Хуана и отдала ему письмо. С неспокойным сердцем она добралась до управы и прошла прямо в комнату подруги. Барышня Инь сидела у окна и вышивала по шелку селезня и уточку. Она была так поглощена работой, что не заметила, как вошла Хун. А Хун тихо стояла и смотрела – вот тонкие девичьи руки продергивают золотую нить, и бабочка превращается в бутоны цветка.

– А в людях вы так же понимаете, как в вышивании? – спросила Хун.

Барышня Инь от неожиданности вздрогнула, но, увидев Хун, просияла.

– Я скучала без тебя, хотела побеседовать, но тебя нигде не было.

Улыбаясь друг другу, подруги принялись рассматривать узор – селезня и уточку среди цветов. Указав рукой на рисунок, Хун с грустью сказала:

– Мандаринские селезни и уточки всегда живут парами, никогда не разлучаются. А люди не могут как птицы, – они не вольны распоряжаться своей любовью. Обидно ведь, не так ли?

Дочь правителя спросила, отчего Хун грустная, и Хун, плача, поведала о домогательствах правителя Сучжоу.

Подруга попыталась утешить Хун:

– Я разделяю твои печали, но неужели ты хочешь прожить жизнь, не допуская никого к себе в сердце?

– Говорят, фениксы не едят ничего, кроме плодов бамбука, – ответила Хун, – а гнезда вьют только на павловнии. Вот и я хочу любить лишь того, кто мне люб. Но для тех, которые предлагают голодному мышь, а лишенному крова – колючие заросли, в моем сердце нет места.

– Не сердись, я не знала, в чем дело. Хотя по твоему лицу сразу заметно, что тебе плохо. Хочешь, я скажу отцу – он поможет!

Благодарная Хун обняла подругу.

Правитель же Хуан, получив ответ Хун, рассвирепел: «Эта девчонка из Ханчжоу вздумала надо мною смеяться. Не на такого напала! Все гетеры одинаковы, все умеют говорить высокие слова, а на деле жадные вымогательницы. Ну а если эта не такая и на нее даже богатство не действует, то ведь у меня сила есть!» И он решил на пятый день пятой луны устроить праздник на реке, как наметил.

Время шло, приближался намеченный день. Сановный Хуан отправил правителю Иню письмо:

> В четвертый день пятой луны я выезжаю к Павильону Умиротворенных Волн, на пятый день рано утром буду на месте празднества. Приглашаю Вас пожаловать туда с девицей Хун и музыкантами.


Правитель Инь позвал Хун и показал ей письмо с приглашением. Дрогнуло сердце Хун. Она молча собралась и без промедления уехала к себе в терем.

Дома она предалась горьким раздумьям: «Правитель Хуан в Павильоне Умиротворенных Волн не старался скрыть своих намерений, но на сей раз мне, видно, убежать не удастся. Может, лучше сразу кинуться в голубые волны и покончить с этим? Смерти я не боюсь, одна печаль только, что не увижу больше своего суженого. Не довелось заветной мечте сбыться! А самое ужасное – не прощусь я с любимым!» Она оттолкнула от себя столик с ужином, поднялась под крышу терема и принялась вглядываться в ночное небо. Высоко вверху рождался молодой месяц, сверкали звезды, переливалась Серебряная Река. Хун подняла руки к небу и пропела куплет из песни Ли Бо о разлуке. Грустно вздохнула: «Этой песне не стать мелодией Гуанлинсань!»

Несчастная гетера спустилась в спальню, зажгла светильник, достала бумагу и, вздыхая, начала письмо. Закончив его, она легла, но долго не могла заснуть – сон не шел к ней. На рассвете кликнула слугу, вручила ему письмо, сто лянов серебра и наказала отправляться в столицу да возвращаться как можно скорее, о чем попросила трижды. Хун говорила и плакала. Слуга взялся утешать ее:

– Не печальтесь. Я мигом обернусь и доставлю вам весточку от молодого господина, который наверняка жив и здоров.

Правитель Хуан на четвертый день пятой луны отбыл к Павильону Умиротворенных Волн. Желая поразить людей роскошью и богатством, он снарядил для праздника свыше десятка кораблей. Всех музыкантов разделил на команды, по одной на корабль. Музыканты стояли на палубах и били в барабаны. Раздувались под ветром шелковые паруса. Шум стоял такой, что у здешнего Дракона заложило уши. По берегам толпились зеваки… Узнав о прибытии на празднество сановного Хуана, правитель Инь позвал Хун. Но та сначала прошла к барышне Инь.

Дочь правителя обрадовалась:

– Почему тебя не было так долго?

С грустью усмехнулась Хун:

– Кто знает, не последний ли раз мы с вами сегодня видимся!

Барышня Инь с испугом спросила, что случилось, и Хун, опустив голову, ответила:

– Вы очень добры ко мне. Я так хотела бы верностью доказать вам свою благодарность. Но судьба против меня, и этой ночью мы навсегда расстанемся. Скоро вы встретите своего нареченного, и, когда будете наслаждаться счастьем, вспомните о несчастной Хун.

Она взяла подругу за руку и разрыдалась. Горе ее было так велико, что, даже не зная его причины, барышня Инь не удержалась и заплакала тоже.

Хун вышла из спальни и вскоре предстала перед правителем Инем. Тот увидел следы слез на ее лице и все понял.

– Мне известно, зачем правитель Хуан устраивает лодочные гонки, но я не могу не принять его приглашения. Прошу тебя, оставь свои страхи и поезжай со мной.

Делать было нечего. Хун поклонилась и отправилась в свой терем переодеваться. В самой потертой юбке, самой помятой кофте, без единого украшения села она в экипаж. Увидела вышедшую проститься с нею Лянь Юй и разрыдалась. Служанка не посмела ни о чем расспрашивать, но и ее охватило предчувствие беды.

Тем временем правитель Инь отослал всех музыкантов, сам же сел в карету и поехал на берег реки Цяньтан, где поджидал его Хуан. Поздоровавшись, тот немедля спросил, когда прибудет Хун. Правитель Инь рассмеялся.

– Приехать-то она приедет, да только последние дни ей неможется, тут уж не до веселья.

– Знаю я ее болезни, – расхохотался Хуан, – это крючок, на который гетеры ловят мужчин! Даже вас, уж на что проницательного человека, она обманула, но меня ей не провести! Сегодня вы сможете в этом убедиться!

Правитель Инь только усмехнулся, но ничего не ответил. Посмотрев вдаль, они разглядели небольшой экипаж, который приближался с севера. Хуан поднялся на террасу и уселся в ожидании. Экипаж остановился у подножия холма, на котором высился павильон, и из него вышла красавица. Это была Хун. Ее волосы перебирал ветер весны, но в лице у нее, подобном луне, затянутой дымкой осени, подобном прекрасному лотосу, покрытому инеем, подобном ветви ивы, потрепанной свирепой бурей, – в лице у нее не было ни кровинки. Хун даже не взглянула в сторону сластолюбца, который похотливыми глазками следил за нею.

Осклабившись, правитель Хуан пригласил гетеру подняться в павильон. Только тут она бросила взгляд на него: на голове черная волосяная шляпа, на плечах халат алого шелку, перехваченный змеевидным поясом. Одной ногой уперся правитель в перила, в руке держит красивый веер. Глаза притуманены хмелем. Так и хочется смыть чем-нибудь этот омерзительный налет бражничанья и похоти!

Хун приблизилась к сановному Хуану, поклонилась и отошла к гетерам из Ханчжоу. Правитель подозвал ее:

– Почему это вы сбежали с пира в Павильоне Умиротворенных Волн? Нечестно так поступать!

Хун поплотнее запахнула ворот кофты.

– Почувствовала себя нездоровой. Надеюсь, мне можно простить это, хотя за мною не одна вина, а целых три: я, подневольная гетера, осмелилась присутствовать на пиру высокородного правителя, затем решилась судить стихи ваших поэтов, наконец надерзила вам, отстаивая свой взгляд, вместо того чтобы угождать наместнику императора. Я очень виновата перед вами. Но наше милосердие не знает предела. Как заботливая нянька, печетесь вы о судьбах своих подданных, пробуждаете в них самые благотворные порывы. И меня вы не обошли своей милостью: не наказали, а, напротив, преподнесли мне щедрые дары. Я у вас в неоплатном долгу!

– Забудем о том, что было, – замахал руками Хуан. – Сегодня у нас праздник, будьте с нами весь день и веселитесь от души!

С этими словами он предложил гостям пройти на корабль. Оба правителя, Хун, а за ними музыканты спустились к реке. Ветра нет, на тысячи ли – покой, над водной гладью парят белые чайки, чуть слышно напевает река свою извечную песню. Корабль отплыл на середину реки, и пиршество началось: взметнулись вверх кубки, замелькали палочки для еды. Правитель Хуан, выпив несколько бокалов вина, разгорячился, стукнул кулаком по столику и запел:

На борт красавицу взяв,
Против теченья лечу.
Скоро ль от этих забав
Радость я получу?

Повернувшись к Хун, он велел ей петь тоже. Но Хун запела свое:

По чистой реке
Куда-то плывем, спешим.
Корабль наш велик,
Побольше, чем Чу-страна.
Где-то на берегу
Меж орхидей – она,
Верного друга душа, —
Ее мы найти хотим.
Плывите себе,
Нет ну́жды кликать ее —
Она блуждает, найдя
В блужданье счастье свое!

Когда песня кончилась, правитель Хуан сказал:

– Вы ведь родом из Цзяннани и, верно, знаете историю праздника на воде?

Хун отвечала так:

– Слыхала я, что некогда у князя Хуай-вана из страны Чу был преданный сановник. Его оклеветали, и князь прогнал несчастного, поверив лжецам, а не честному человеку. Не в силах доказать свою невиновность, чистый душой и благородный помыслами сановник написал прощальное стихотворение и в пятый день пятой луны, взяв в руки огромный камень, бросился в реку. Потомки не забыли примерной его верности и отмечают день гибели, выплывая на середину реки, чтобы «спасать утопленника». А дух Цюй Юаня, этого сановника, до сей поры блуждает по рекам и вопиет о бессердечности этого мира, шатает мачты кораблей сластолюбцев и негодяев, поднимает волну и требует отмщения.

Хуан уже сильно подвыпил и не понял половины того, о чем говорила Хун.

– Я живу при хорошем государе, вокруг меня много красивых девушек, я богат и знатен, мне смешны страдания Цюй Юаня! – расхохотался Хуан. – По левую руку от меня – прекрасные горы и река, по правую – красавица, другой такой не сыскать! Я засмеюсь – зашелестит весенний ветерок, я нахмурюсь – выпадет снег и иней. Для моих желаний нет преград – как захочу, так и будет! С какой же стати слушать мне жалостные слова о каком-то заблудшем духе?

И Хуан приказал музыкантам играть. Звуки музыки поднялись до небес, запестрели яркие наряды танцовщиц, словно вся палуба покрылась цветами. Правитель выпил еще и еще, вино ударило ему в голову, он хлопнул Хун по плечу и со смехом вскричал:

– Наша жизнь течет быстро, как эта река. К чему обременять себя грустными думами и заботами? Хуан Жу-юй – несравненный мужчина, ханчжоуская Хун – писаная красавица, они рядом среди красот природы – само Небо велит им соединиться!

Хун промолчала. Правитель, вконец потеряв власть над собою, приказал слугам спустить на воду маленькую лодку, а сучжоуским гетерам – усадить Хун на сиденье, устланное шелками. Взял красавицу за руку и сказал:

– Любезная Хун! Вы стойки, словно железо, но Хуан Жу-юй горяч, что огонь, – в моем пламени не выдержит ваша стойкость. Сегодня я поступлю, как министр Фань Ли, который взял в лодку прекрасную Си Ши, чтобы увезти ее и на всю жизнь обрести счастье!

Хун ничего не могла сделать, она была бессильна перед мерзкими притязаниями Хуана. Ничем не выдав своего отчаяния, даже не изменившись в лице, она только проговорила:

– Зачем вы, такой знатный вельможа, так открыто домогаетесь моей благосклонности, ведь я всего-навсего гетера, – неловко перед людьми. Не беспокойтесь, разве я осмелюсь отказать вам? Я прошу только об одном, чтобы мне дали цитру, и тогда я спою вам песню, развеселю вас и свою грусть разгоню.

Хуан отпустил руку Хун и радостно проговорил:

– Как не сказать, что вы очаровательнейшая из женщин! И самая красивая! В столице я пригляделся ко всем знаменитым девицам в зеленых теремах, ни одна из тех, кого я желал, от меня не ускользнула. Если бы и на этот раз вы продолжали противиться и не покорились мне, что бы я с вами сделал! Вы поступили мудро, переменившись ко мне. Пусть я не самый богатый вельможа в Поднебесной, но я любимый сын первого министра и пользуюсь неограниченным доверием государя. Значит, могу поселить вас в доме с золотыми украшениями и дать вам беспечальную жизнь.

Взяв цитру, он протянул ее Хун:

– Сыграйте что-нибудь, только повеселее! И направим нашу лодку к озеру Сиху.

Хун улыбнулась и для начала сыграла мелодию, которая словно бы рассказывала о множестве цветов, раскрывшихся в пору третьей луны от прикосновения весеннего ветерка; о девушке из Улина, скачущей на быстроногом скакуне; под эту музыку ивы как будто закивали ветвями на берегу, у подножья холма, а воды реки заколыхались в танце. Правитель был в восторге; придвинувшись к Хун, он огляделся и вытащил из-под сиденья небольшой столик, уставленный винами и яствами. Он уже вожделенно потирал руки. А Хун опять тронула нефритовой рукой струны и повела другую мелодию, медленную и грустную, и показалось, будто струи дождя побежали по крапчатому бамбуку на реках Сяо и Сян, будто холодный ветер принялся стонать над могилой Ван Чжао-цзюнь; даже река Цяньтан стала другой, словно сетью дождя затянуло деревья на берегу, и послышался крик гусей у края неба. И все, кто был на берегу реки, загрустили, а гетеры из Ханчжоу и Сучжоу едва сдерживали слезы.

И тут Хун, сняв руку с малых струн, положила пальцы на большие, и полилась третья мелодия, мелодия горя. Она напоминала о том, как однажды на юге страны Янь музыка породила на заходе солнца слова мести и мститель принялся точить кинжал. Почти у всех, кто слушал эту мелодию, перехватило горло от еле сдерживаемых рыданий.

Хун наконец отложила цитру и с мольбой обратилась к Небу:

– О далекое голубое Небо! Отчего ты сотворило меня презренной гетерой и дало мне душу не такую, как у всех?! В огромном мире нет прибежища для беззащитного человека! Я иду вслед за безвинным Цюй Юанем! Не пытайтесь искать мое тело! Я ухожу в иной мир и, может быть, там обрету долгожданное счастье!

С этими словами Хун пробежала на нос лодки и – о, горе! – бросилась в воду.

А что произошло дальше, о том в следующей главе.


## Глава шестая. О том, как Хун нашла приют у даоса по имени Белое Облако и как Ян Чан-цюй успешно сдал экзамен в Красном дворце

Когда Хун бросилась в воду, лодка уже вышла в озеро Сиху. Никто не успел ничего предпринять – шелковая юбка красавицы мелькнула в воздухе и исчезла в волнах. Гетеры из Ханчжоу и Сучжоу плакали навзрыд. Оба правителя приказали корабельщикам искать утопленницу. Те обшарили все озеро, но даже следов погибшей не нашли.

# Сноски

1

Эта история представлена в «Жизнеописании королевы Инхён» (пер. Г. Рачкова // Записки о добрых деяниях и благородных сердцах. Л.: Художественная литература, 1985).

2

Чжан – мера длины, примерно 3 метра.

3

Ли — мера длины, примерно 500 метров.

4

Лян — мера веса, которой определялось достоинство слитка серебра (35 г).