Федор Метлицкий
Вечный спор

1

Я уже здесь бывал с учениками. Знаменитый Учитель жил с женой и детьми в маленьком доме сырого кирпича из двух комнат, в его половине была комната и кухня, в другой, расположенной к югу, чтобы было теплее, – обитали жена и дети.

Во внутреннем дворике стояла маленькая статуя Зевса – личного покровителя этого жилища. Хозяин, когда-то бывший каменотесом и ваятелем, высек ее из мрамора сам. Двор был обнесен невысокой оградой, сложенной из дикого камня.

Учитель, завернутый в хитон и босой, с выпученными глазами и приплюснутым носом на заросшей седой бородой лице, похожий на сатира, дружески приветствовал меня. Он считал меня пророком, хотя я просто средний человек живущий по соседству, называемому будущим, ибо нет прошлого и будущего – в самой глубине истории спрямляются различия эпох. В моей жизни мало знающего филолога, не смыслящего в науке и технике, да и вообще в человеческой психологии, нет ничего необычного. Но все мои заурядные мысли здесь, в Древней Греции, казались диким откровением.

Зашла жена, моложавая с желчным цветом лица, в шапке черных волос, перевязанных белой ленточкой, и синем пеплосе с поясом на узкой талии. Она, ворча, налила из глиняного кувшина вино, поставила поднос с хлебом.

Как я знал, она одна зарабатывала на жизнь повитухой, принимая роды, иногда оплачиваемые щедро – в богатых домах. «А этот, – ворчала она. – Таскает за собой учеников по пирушкам и по гетерам. Хоть какая была бы польза от них! Даже не хочет, как нормальный софист, брать плату за свои советы. Живет голый, со своей философией».

Он не хотел служить, и осуждающим отвечал: «Уже давно бы погиб, и не принес бы пользы ни себе, ни вам. Нет такого человека, который мог бы уцелеть, если бы стал откровенно противиться вам или какому-нибудь другому большинству и хотел бы предотвратить все то множество несправедливостей и беззаконий, которые совершаются в государстве. Нет, кто в самом деле ратует за справедливость, тот, если ему и суждено уцелеть на малое время, должен оставаться частным человеком, а вступать на общественное поприще не должен». Но я знал, что он все-таки зарабатывал, ему приносили дары, уж в этом он не мог отказать дарящим.

Мне стало не по себе. Хозяин подмигнул мне.

– Не слушай её, – сказал он, – Она любит поворчать. Как колесо не может катиться по булыжной мостовой без грохота, так и она не может и часу прожить без ругани. Но, знаешь, когда долго едешь на телеге, привыкаешь к стуку колёс и не замечаешь его. А я женат на ней уже давно.

Мудрец повернулся ко мне.

– Итак, ты говорил о знании себя.

Я преодолел смущение от враждебности его жены, ответил:

– Вы говорите: познай себя. У вас в беседах выяснение идет в промежутке времени – до окончательного уяснения истины. А я всю мою жизнь не могу познать себя. И вокруг чего живем. Жизнь слишком коротка, чтобы познать хоть что-то. Перед нами всегда – необъятность новизны, чего мы никогда не узнаем в своей короткой жизни. Как кто-то может ощутить тупик?

Я уже забыл о неприязни его жены.

– Помню, на краю мира, плыл на катере в море с нашей группой школьников, высадились на острове Буян, там взобрались на утесы – Столбы, и на вершине открылось небывалое:

На краю земли или в космосе
Высоко над бездною вод,
В новизне небывалой утесы
Одиноко встречают восход.

Позже я записал в дневнике: «Отсюда я видел целый мир. Это не мир иллюзии, не метафора, а реальность, но без голой предметности, не замечающей вокруг себя никого и ничего. Там нет бегающего глазами тщеславия, жадности слепого благоустройства, не видящего бездны. Реальная и притягательная энергия, в которой заключается все – и благоговение перед природой и жизнью, и глубокая печаль краткости, и боль потерь, и одинокий парус, ищущий чего-то в стране далекой, и неистребимая вера в бессмертие. Энергию океана можно изобразить словами, как что-то конкретное». Может быть, это и есть реальный смысл жизни? Но потом уходит видение, и остаюсь таким же несмышленышем. Знаю, что ничего не знаю.

Мудрец жадно слушал, видя во мне неведомое.

– А что ты предпринимаешь для познания?

– Перерыл кучу литературы – незаметно, еще от предков, набралась целая библиотека, от древних до классиков, кто жил после вас, философ. Но это были просто знания, не затрагивающие за живое. Я их просто знал, и при разговорах блистал знаниями. Но чужие смыслы не помогают, надо искать свои.

– Познать себя – это распознать божественное в себе, любить. А любить – это действие.

– Но как действовать, если не знаешь, кто действует?

– В этом и состоит наука заботы о себе. Многое нужно раскопать в себе, чтобы выявить свою суть.

Я усмехнулся.

– Если бы все дело состояло в определениях путем вопросов и ответов, как вы практикуете. Я очень долго стремился видеть не тупого себя, а себя со стороны. И до сих пор не понимаю, как это получается. Иногда вдруг вижу в душах других людей свою душу. Исчезает чужая кожа, мешающая заглянуть внутрь другого. Там не просто меркантильный мир.

Кстати, подумал я, таким способом проник и сюда, в детство человечества, узнав и внезапно ощутив душу Эллады.

– Но со временем ослабло желание разгадывать бытие, – вздохнул я. – Может быть, разгадка недоступна, или старею? А ведь идет война, граждане гибнут и калечатся. А я стал равнодушен. Как зажечь огонь в себе?

Мудрец радостно засмеялся.

– Огонь не может потухнуть, если хоть раз зажег тебя! Только эмпатия, «вчувствование» может ослабнуть. Поройся в остывающем пепле души. Что еще может затронуть твои чувства? Оживить волнением, может быть, обозлить до чертиков, или объять облаком блаженства?

Я задумался.

– Меня предавали. Мой заместитель подло переписал на себя мою организацию, и все наработки, вплоть до товарного знака, благодаря которому мы процветали. Молодой кавказец из его команды сидел на диване и махал ножичком перед моим носом, требуя ввести его хозяина в долю. Как я ненавидел его!

– Да, это большой силы заряд ненависти ко злу. А как насчет счастливых моментов, не исчезли они?

Я почесал затылок.

– Моя женщина. Удивление, откуда взялось это капризное существо, без кого не могу существовать.

– И ты не доволен жизнью? Это как с моей женой. Хотя у нас есть дети, она бранит меня ежедневно, но я привык, и даже люблю ее брань.

– Увы, счастье с женщиной не вечно, – признался я. – Когда умер наш ребенок, исчезла аура все забывающего любования ею. Понял, что не будет продления меня, и будущего не стало. Это повлияло на наши отношения. Мы жили только памятью о любви. Она замкнулась, лишь сказала: «Я пересматриваю свою судьбу».

Мудрец замолчал, явно жалея меня.

– Понимаю твое горе. Но истина вечна, и когда я стремлюсь к ее познанию, я фактически стараюсь освободиться от своего тела, которое мне эту истину мешает познать. Оно привязано к временному, изменчивому, поэтому я стремлюсь избавиться от тела.

Я, по сути, думавший так же, вдруг сказал зло, словами моей жены:

– Хватит умствовать! Вы стремитесь к смерти? Избавлению души от тела? Это тупик.

– Да, тело мешает, оно мешает освободить душу.

Я не мог этого принять.

– Об этом еще скажет будущий Мессия.

– Что ты знаешь о будущем? – заинтересовался мудрец.

– Будет долгая история веры в Мессию, ты не знаешь, но ты его предтеча. С него начнется иная история, но и она пойдет другим путем.

Мы замолчали. Наконец, мудрец сочувственно добавил:

– Тебе нужно собрать все ниточки живых чувств в одно. Что может двигать тебя в греющий свет, чтобы душа оживилась новым смыслом, что зажжет тебя на новую жизнь.

– Но как?

– Вдохнуть силы должна идея. Она должна светить, как солнце, и не кратко, а всегда, дольше смерти.

Во мне поднялся сарказм.

– Вы видите брызжущий через край свет зари вашей цивилизации, как вечную цель. Но грядут другие цивилизации…

Философ оскалился, как сатир.

– Свет – это вечность, там останавливается движение.

Я усмехнулся.

– Можете представить, что ваша вечность – тоже переменчива? Вы стали родоначальником идеи, которое позже назовут Реннесансом. Но придет новое время, крушения гуманизма, – постгуманизм, отмена традиционных ценностей. Преодоление ветхости человеческой природы, духовные и физические преобразования, новые стратегии колониализма. Грядут великие открытия, они позволят надолго сохранять тело человека. Но будет ли жить душа, то есть божественное в человеке, гораздо дольше тела? Великие книги говорят так, пока будет живо человечество. В новых угрозах миру люди забудут об идее гуманизма и нравственной стойкости. Будут ценить не духовное, а невиданные блага, которые хлынут на их головы. Но это и заслонит страх всеобщей смерти – от войн с помощью изобретенных смертельных технологий, или от природных катаклизмов. Забудутся волновавшие проблемы нравственности, морали, захочется только спасения. Эволюция человека не завершается.

Меня озарило вдохновение, словно заиграл цветок на солнце.

– Придет новый тип человека, встроенного в небывалые технологии и гипноз, называемый искусственным интеллектом. Дети погрузятся в гипноз, сидя в наушниках перед компом. Прогнозы о будущем будут не делом пророков, а инвестиционным предвидением…

Я немного зарапортовался. Философ был ошарашен сложностями моего прогноза, небывалым предвидением будущего. Я замолчал, устыдившись фальшью положения – ведь мои знания почерпнуты из учебников для средней школы и догматических книг моего времени.

– Но там, – продолжал я, – в новом мире, все равно останется мое страдание, жаждущее чего-то, что спасло бы меня, убрало отчуждение от мира и равнодушие внутри. Желание, внезапно увидев перед носом то, что убивает меня, – отстраниться от него.

– Это тебя мучит? – удивился философ повороту моей мысли.

Я затруднялся ответить – слишком уж мутны были мои позывы.

– Чуждое мне – это застылость души, случившаяся от потерь дорогих людей, от настроя жены, и равнодушия в людях ко мне и каждому, кому я проникал в сознание. Короче, одиночество.

Философ внимательно выслушал меня, и закончил так:

– Ты еще не умер. Тебе надо разжечь в себе остатки того, чем еще жив, чтобы искать облегчение. А как, твоя суть знает.

Да, я действительно мог еще кого-то любить, и ненавидеть. Все это было засыпано пеплом усталости.

Я оставил мудреца в глубоком сомнении.

2

Я никогда не был вольнодумцем, пользовался багажом, оставленным гуманистами, и потом верными ленинцами. И до настоящего времени боюсь бездумно распахнуть душу, прикрываюсь деликатным отношением к окружающему.

Себя молодого я вспоминал только личностно-субъективно, отделяя от «не меня», хотя то казалось дружелюбным. Слишком долго – до середины своих лет оставался наивным. Как большинство «совков» (так в мою эпоху называли обывателя, не отрывающего глаз от земли, но убежденного, что мы лучше всех). По настойчивой просьбе искавшего таланты редактора журнала я отдал амбарную книгу с обрывочными неразборчивыми записями моих стихов на рассмотрение, которую отвратительно молча возвратила секретарша. Чудовищная наивность юности! Я пережил унижение, которое сам и создал. Может быть, в этом и была вся прелесть молодости? Чистота наивности, невежества и самоуверенности.

Это-то и держало меня, спрятанное в корявых стихах амбарной книги, некая золотая залежь в мозгу, запечатанная до лучших времен, которые никогда не состоятся.

Я всегда ощущал вокруг себя невидимые чужие казенные стены, что мешали полностью открываться (тем более в нецензурных выражениях), и потому жил словно оправдываясь. Мою трусость считали интеллигентской деликатностью. Меня вводило в панику чужое одолжение, хотелось бежать отплатить тем же.

Все проходит. Настало затянувшееся размякшее мирное время после второй мировой войны, перед очередным свержением старого мира, названным перестройкой. Время либерализма. Тогда расплодились авторы-гении, кто мог писать обо всем, не заботясь об установленных правилах. Народ захлестнула волна разоблачений, журнал «Огонек» неутомимо влезал пальцами под дых старой советской системе, выворачивая ее нутро наизнанку. Это стало настолько привычным, что мне стало неинтересно читать даже изданный либералами огромный том материалов о преследовании академика Сахарова, забытый в моем кабинете на подоконнике. Я, неутомимый чтец книг, не осилил однообразного перечисления фактов.

Потускнели прошлые боли и обиды. Даже ужасы последней – Великой отечественной, несмотря на упрямые попытки воскресить чувство патриотизма в виде побед и героизма истекающих кровью жертв, неизбежно затухнет в сердцах новых поколений, станет трагедией литературной, преданием.

Улетучилась острота восприятия – это тебе не на заре древнего мира. Усталость от жестокости? Может быть, поэтому преобладали абстрактные рассуждения, не облаченные в суровую солдатскую одежду (как о свободе, далеко отлетевшей от необходимости). В литературе преобладали романы о положительной стороне человеческого бытия, – теплого отношения к миру, даже враждебному (в моей библиотеке есть книжка рассказов В. Лидина, помню только воображаемые смутно благостные глаза рассказчика, повествующие о добром начале в человеке. И – чудо! После прочтения враждебный мир оттаивал, отзываясь на теплоту, обращенную к нему, и самому читателю становилось теплее.

Всерьез воспринимался и беспомощный призыв киношного Мюнхаузена времен человечного социализма: «Улыбайтесь, господа!», хотя повлиял на человечество, как на слона дробинка.

Так и жили, проходя «между струйками» жесткой реальности.

А в годы «специальной операции» та, настоящая боль снова ожила в наплыве старого кино на экранах телевизора и гаджетов, и снова гибкая пропаганда законно умалчивала о потерях в наших войсках и смертях бойцов, но негодующе раскрывала трагическую правду о гибели мирного населения от бомбежек западных «националистов». Сейчас видна странность в том, что пропагандисты возвращаются к старым темам того страшного времени второй мировой войны, не думая о будущих проблемах.

Вожди уже не считают себя истиной в последней инстанции – они убеждены, что во время кризисов и опасений их возврата, как бы чего не вышло, нужна не истина, а дисциплина, и тех, кто ее расшатывает, нужно воспитывать, изымая, во избежание вреда, из здорового общества.

Я откопал в шкафах дневники молодости, со стихами. Какие-то нестерпимые ощущением своей бездарности записи событий, без мыслей, описывающие чередование бездомных скитаний юнца, и даже без тоски от скуки жизни. Они отмечены какими-то действиями, но не отражающими всех моих молодых сил. На самом деле молодость была обаятельна своей наивностью, уверенностью в бессмертии себя и всего ореола окружающего мира. Чудо ожидания яркой молодой жизни!

И только гораздо позже пришло ощущение себя в слове. Хорош текст тогда, когда на душевное движение в слове автора читатель откликается не любопытством, а своим душевным движением. Когда изображается жизнь сама по себе, хотя и личная жизнь автора может стать материалом.

3

В молодости был подавлен механическим отношением редакции, молчаливо выпершей из литературы автора амбарного журнала стихов. Я не мог ничего проповедовать людям, ибо был набит чужими мыслями, и лишь предчувствовал будущие мои.

…И вот теперь, отброшенный на два с лишним тысячелетия назад, я слушаю мало известного тогда, но далее всемирно признанного древнего мудреца. Он говорит о тех поисках себя, которые я испытал в моей эпохе.

Вот правдивые свидетельства нашего философа, застенографированные Платоном, его учеником.

«Сам я, конечно, нимало не сознаю себя мудрым. Хотя оракул прорицал, что стану мудрым. Собравшись с силами, прибегнул к такому решению вопроса: пошел я к одному из тех людей, которые слывут мудрыми, думая, что тут-то я скорее всего опровергну прорицание, объявив оракулу, что вот этот, мол, мудрее меня, а ты меня назвал самым мудрым. Ну и когда я присмотрелся к этому человеку – называть его по имени нет никакой надобности, скажу только, что человек, глядя на которого я увидал то, что я увидал, был одним из государственных людей, о мужи афиняне, – так вот, когда я к нему присмотрелся (да побеседовал с ним), то мне показалось, что этот муж только кажется мудрым и многим другим, и особенно самому себе, а чтобы в самом деле он был мудрым, этого нет; и я старался доказать ему, что он только считает себя мудрым, а на самом деле не мудр. От этого и сам он, и многие из присутствовавших возненавидели меня. Уходя оттуда, я рассуждал сам с собою, что этого-то человека я мудрее, потому что мы с ним, пожалуй, оба ничего в совершенстве не знаем, но он, не зная, думает, что что-то знает, а я коли уж не знаю, то и не думаю, что знаю. На такую-то малость, думается мне, я буду мудрее, чем он, раз я, не зная чего-то, и не воображаю, что знаю эту вещь… Оттуда я пошел к другому, из тех, которые кажутся мудрее, чем тот, и увидал то же самое; и с тех пор возненавидели меня и сам он, и многие другие…»

Древнее сознание мало отличается от нашего! Из-за ничего не знающих, но самоуверенных вождей, полководцы позднейших веков, как и во времена детства человечества, наступают на те же грабли, в беспрерывном противостоянии Запада и Востока делят планету на колонии, ломают, как игрушки, с тяжким трудом воздвигнутые города, заводы и фабрики, засеянные зерном поля.

«После государственных людей ходил к поэтам, и к трагическим, и к дифирамбическим», и ко всем прочим, чтобы на месте уличить себя в том, что я невежественнее, чем они. Брал я те из их произведений, которые, как мне казалось, всего тщательнее ими отработаны, и спрашивал у них, что именно они хотели сказать, чтобы, кстати, и научиться от них кое-чему. Стыдно мне, о мужи, сказать вам правду, а сказать все-таки следует. Ну да, одним словом, чуть ли не все присутствовавшие лучше могли бы объяснить то, что сделано этими поэтами, чем они сами. Таким образом, и относительно поэтов вот что я узнал в короткое время: не мудростью могут они творить то, что они творят, а какою-то прирожденною способностью и в исступлении, подобно гадателям и прорицателям; ведь и эти тоже говорят много хорошего, но совсем не знают того, о чем говорят. Нечто подобное, как мне показалось, испытывают и поэты; и в то же время я заметил, что вследствие своего поэтического дарования они считали себя мудрейшими из людей и в остальных отношениях, чего на деле не было. Ушел я и оттуда, думая, что превосхожу их тем же самым, чем и государственных людей».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.