Михаил Гинзбург
Талмуд и Топор

Глава 1

С диспутами у ребе Акивы бен Йосефа всегда было… не так, как у людей. Не с теми, что скрипели на пергаменте Талмуда или пылились в толстенных томах комментариев – о, там-то он плавал, как щука в реке, гоняя оппонентов по лабиринтам логики с азартом гончей, взявшей след. Там буквы были его клинком, а цитаты – щитом кованым.

Нет, сложности, непреодолимые, как иерихонская стена, начинались, когда спор выползал из библиотечной тиши в грязную, нечесаную явь штетла Полянки. Например, принимал облик Ханы, бойкой и румяной, как печеное яблоко, жены меламеда. Эта бестия с упорством, достойным осадной машины, каждое утро водружала свои драгоценные горшки с дохлой геранью на ту самую, единственную приличную скамью у синагоги, где Акива имел привычку после утренней молитвы собирать мысли в кучу.

– Ребе, ну где ж им еще греться, сироткам моим цветочным? – заводила Хана свою песню и сегодня, снова загромождая ему путь своими зелеными бастионами. Мокрый, до костей пробирающий октябрьский ветрило трепал ее платок и заставлял хилые красные цветки герани понуро кивать, словно соглашаясь с хозяйкой. – Солнца-то днем с огнем не сыщешь в этом проклятом баронстве, одна морось да туман! А тут хоть какой свет от дома Божьего падает, глядишь, и не загнутся до срока!

– Но позвольте, почтенная Хана, – в который уж раз за неделю начал Акива, привычным жестом поправляя очки на остром носу и пытаясь выжать из себя остатки терпения, которых было меньше, чем грошей в кармане у бедняка. – Сия скамья, согласно незыблемому постановлению кагала от пять тысяч… э-э… затертого года, определена для отдохновения мужей ученых и размышлений благочестивых! А не для произрастания… кхм… сорной травы!

– Какой еще сорной травы, ребе? – Хана набычилась, уперев руки в бока так, что ее широкий стан стал еще шире. – Цветы это! Для красоты! Чтоб глаз людской радовался, а не только пыль с ваших фолиантов сдувать! Да и где сказано, что размышлять нельзя рядом с цветами? Может, от них и мысли светлее станут, а? Как лепестки!

Акива шумно втянул воздух, чувствуя, как стройная цитадель его аргументов, возведенная на незыблемом фундаменте Галахи, трещит и осыпается под напором простого бабьего «а я так хочу!». Он окинул взглядом унылую картину штетла: кривые улочки, размокшие до состояния топкого болота; покосившиеся, вросшие в землю халупы; серое, брюхатое небо, готовое в любую минуту извергнуть новую порцию стылой воды. Свежестираное, но давно не сохнувшее белье висело на веревках безжизненными, серыми тряпками. Несло сыростью, прелыми листьями, кислым дымом из труб и еще чем-то неуловимо затхлым – не то квашеной капустой, не то самой жизнью в этих Полянках.

Пожалуй, Хана была по-своему права – ее чахлая герань действительно была одним из немногих ярких пятен в этой беспросветной серости. Но скамейка!.. Его скамейка!

– Почтеннейшая Хана, давайте взглянем на сие с точки зрения здравого смысла и пользы общественной, – предпринял Акива последнюю, обреченную попытку воззвать к разуму. – Скамья – одна штука. Желающих присесть и предаться думам – множество. Ну, или хотя бы я один, но мне она нужна как воздух! А ваши горшки… они занимают… э-э… стратегически важное пространство!

Именно в самый разгар этого очередного гераниево-талмудического сражения, когда Акива почти сломил оборону Ханы (по крайней мере, ему так казалось) и уже готовился добить ее неопровержимой ссылкой на Рамбама, он впервые услышал этот звук.

Он пришел со стороны старого, Богом забытого кладбища на самой окраине штетла, там, где черной стеной подступал дремучий Зубровский лес. Звук был… неправильный. Мерзкий. Скребущий. Будто кто-то здоровенный волок по мокрой земле мешок с булыжниками. Или… или скреб когтями по могильному камню.

Ветер на мгновение замер. Горластые куры, вечно рывшиеся в грязи у синагоги, разом притихли. Даже Хана перестала спорить и изумленно прислушалась, ее круглое лицо вытянулось.

– Что за… напасть? – прошептала она, поежившись не то от холода, не то от внезапного, необъяснимого страха.

Акива молчал, весь обратившись в слух. Скрежет повторился – громче, определенно ближе. Он был чужим. Звук, которому не было места ни в священных текстах, ни в ученых диспутах, ни уж тем более на мирной (пусть и оспариваемой) скамейке с геранью. От этого звука по спине Акивы пробежал холодок, не имеющий ничего общего с промозглым октябрьским ветром.

Что-то древнее, злое и очень нехорошее просыпалось там, на старом кладбище, под унылый аккомпанемент осеннего дождя. И ребе Акиве бен Йосефу вдруг стало совершенно наплевать и на герань, и на скамейку, и на все диспуты мира.

Ну как? Достаточно мрачно и по-сапковски? Жду сигнала, чтоб продолжить пытку следующей главой.

Глава 2

Скрежет оборвался так же резко, как и начался. Повисла тишина, густая, неестественная, будто мир вокруг затаил дыхание. Лишь дождь монотонно шуршал по крышам да нервно кудахтали куры, забившиеся под навес синагоги. Ветер завыл в щелях старых досок, качая единственный фонарь у входа, который метался, отбрасывая на мокрую землю рваные, пляшущие тени.

– Тьфу на тебя, нечистый! Сгинь! – выдохнула Хана, поспешно трижды сплюнув через левое плечо и скрутив пальцы в замысловатую фигу, которой ее еще бабка учила от сглаза и всякой пакости. – Зверюга какая, не иначе. Барсук, старый хрыч, могилы разрывает, чтоб ему костей не собрать! Пойдемте, ребе, от греха! Нечего тут под дождем стоять, слушать мерзость всякую!

Но Акива не шелохнулся. Он все еще вслушивался в тишину, но теперь она казалась ему не пустой, а наполненной… ожиданием. Зловещим. Барсук? Может, и барсук. Но что-то в этом звуке было слишком… методичным. Тяжелым, как работа каторжника. Холодный липкий страх, кольнувший его мгновение назад, не отпускал, странным образом смешиваясь с незнакомым доселе чувством – жгучим, почти болезненным любопытством. Что там такое? Что издавало этот скрежет? И почему оно проснулось именно сейчас?

– Нам нужно… Хана, нам нужно взглянуть, – сказал он тихо, сам удивляясь собственной решимости. Голос предательски дрогнул.

– Взглянуть?! – Хана отскочила на шаг, ее круглое лицо стало еще круглее от ужаса и праведного возмущения. – Ребе, вы в своем уме?! На кладбище?! Ночью почти?! (Хотя до ночи было еще далеко, низкие тучи и нудная морось создавали полное ощущение сумерек). Да туда и днем заходить – дрожь берет, одни кости обглоданные да воронье! Не пойду! И вам не советую! Мало ли что там… бродит!

– А если это… не зверь? – Акива обвел взглядом серые, мокрые крыши штетла, жавшиеся друг к другу, словно ища защиты. – Если это что-то… что угрожает всем нам? Не можем же мы просто сделать вид, что оглохли. Это было бы… безответственно.

Он пытался убедить не столько Хану, сколько самого себя. Мысль о том, чтобы сунуться туда, на старое, заросшее крапивой кладбище, про которое и так ходили слухи один другого страшнее, вызывала у него приступ дурноты и предательскую дрожь в коленках. Он был книжником, толкователем Закона! Его оружие – слово, логика, молитва! Что они против… против того, что издавало такой звук?

– Безответственно – это шататься по погостам в такую погоду! – не сдавалась Хана, наступая. – А ответственно – сидеть дома в тепле, пить горячий чай с цимесом и читать Тегилим*! Вот это – да! Пойдемте, ребе, ну право слово…

Но Акива уже решил. Или, скорее, решение само нашло его. Он не мог просто уйти. Не мог не узнать.

– Я пойду один, – сказал он тверже. – Вы ступайте домой, Хана. И… и помолитесь. За меня.

Не дожидаясь возражений, он решительно (или изо всех сил стараясь казаться решительным) повернулся и зашагал по размокшей грязи в сторону кладбища. Дождь усилился, холодные струи стекали по лицу, смешиваясь с потом. Под ногами противно хлюпало. Он плотнее закутался в старенький лапсердак, который моментально промок и стал тяжелым, как кольчуга. В руке он стискивал тоненький молитвенник – единственное «оружие», которое пришло ему в голову захватить.

Дорога к кладбищу вела через пустырь, заросший высокой, жухлой травой и жгучей крапивой. Низкая, покосившаяся каменная ограда местами обвалилась. Старые, замшелые надгробия криво торчали из размокшей земли, как гнилые зубы великана. Ветер стонал между могил, раскачивая голые, черные ветви деревьев. Атмосфера была гнетущая, пропитанная запустением, смертью и чем-то еще… чем-то злым.

Акива остановился у полуразвалившихся ворот, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь в ушах. «Шма, Исраэль… – прошептал он пересохшими губами, начиная главную молитву. – Адонай Элохейну, Адонай Эхад…» Он повторял святые слова снова и снова, как заклинание, силясь унять дрожь и собрать разбегающиеся мысли. Что он здесь делает? Зачем пришел? Какая муха его укусила?

И тут он снова услышал его. Скрежет. Совсем рядом, за ближайшими покосившимися надгробиями. Кто-то или что-то методично рыло землю. Акива замер, перестав дышать. Он медленно, крадучись, двинулся на звук, прячась за высокими могильными плитами. Рука сама собой подняла молитвенник, будто это был меч или, на худой конец, дубина.

За покосившейся гранитной плитой с полустертой надписью он увидел источник звука. Это было… нечто. Гуманоидное, но сложенное грубо, топорно, будто из сырой глины или кладбищенской грязи. Невысокое, сутулое, с непропорционально длинными, корявыми руками, заканчивающимися чем-то вроде острых когтей или узких лопат. Оно сосредоточенно копало свежую могилу, отбрасывая комья мокрой земли с жутким, чавкающим звуком. Лица у него не было – просто гладкая, грязно-серая поверхность с двумя тускло светящимися точками вместо глаз.

Шед? Демон-землекоп? Или… голем ша'авур? Бракованный, неправильно созданный голем, обреченный на вечную бессмысленную работу? Акива читал о таких в старых, запретных книгах, но никогда не верил… До этой самой минуты.

Тварь вдруг прекратила копать и медленно повернула свою безликую башку в сторону Акивы. Светящиеся точки уставились прямо на него, холодно, без выражения. Акива почувствовал, как кровь стынет в жилах. Он хотел закричать, позвать на помощь, но из горла вырвался лишь жалкий, тонкий писк. В панике он шарахнулся назад, споткнулся о корень дерева, торчащий из земли, и с грохотом растянулся в грязи. Молитвенник вылетел из ослабевших рук и шлепнулся прямо перед глиняным чудищем.

Тварь дернулась, будто от удара кнутом. Она издала низкий, вибрирующий звук, похожий не то на стон, не то на скрежет камней, и вдруг… начала рассыпаться. Буквально таять под дождем, оседая, превращаясь в бесформенную кучу грязи. Когтистые руки отвалились, безликая голова оплыла… Через несколько мгновений на месте странного землекопа остался лишь неровный холмик мокрой глины и пара тускло мерцающих камушков.

Акива лежал в грязи, дрожа всем телом, и неверяще смотрел на то место, где только что копошился ночной кошмар. Что это было? Молитвенник? Святые слова на его страницах? Или оно просто испугалось шума падения? Или его время вышло? Он не знал.

Он знал только одно: мир, в котором он жил до этого дня, мир пыльных книг, ученых споров и битв за скамейку с геранью, только что рухнул, рассыпался, как тот глиняный урод. А в новом, страшном мире, полном скрежета и безликих тварей, ему предстояло как-то жить дальше.

Поднявшись на негнущихся ногах, весь перепачканный липкой грязью, потерявший очки где-то в мокрой траве, ребе Акива бен Йосеф побрел прочь с проклятого кладбища, чувствуя себя самым несчастным, самым невежественным и самым напуганным человеком на всем белом свете.

Глава 3

Под покровом ночи, ставшей еще гуще от плотной завесы дождя, Акива проскользнул обратно в штетл. Никем не замеченный, мокрый, как утопленник, вытащенный из болота, перепачканный кладбищенской грязью с головы до пят, без очков и без своего верного молитвенника, он прошмыгнул по пустынным улочкам к каморке при синагоге. Ему чудилось, что на спине у него огненными буквами выведено: «Трус! Драпанул с кладбища! Видел НЕЧТО!».

Он задвинул хлипкий засов, привалился спиной к двери и долго стоял так, с шумом втягивая воздух, слушая дробь дождя по крыше и бешеный стук собственного сердца. Что это было там, в темноте? Галлюцинация, порожденная страхом и усталостью? Игра теней? Или… или он и впрямь столкнулся нос к носу с чем-то, чему не было названия в привычном мире?

Книги, что он грыз всю свою жизнь, упоминали демонов, шедим, духов, даже големов… Но всегда как-то иносказательно, туманно, как притчу для неразумных. А эта тварь… она была до жути реальной. Она копала. Она смотрела на него своими пустыми глазницами. Она рассыпалась от упавшего молитвенника! Или от его жалкого писка? Или просто время ее истекло?

Он стянул с себя мокрую, воняющую тиной одежду, кое-как обтерся жесткой тряпицей и закутался в старое одеяло. Зубы выбивали дробь – то ли от холода, то ли от пережитого ужаса. Рассказать кому? И что? Что уважаемый ребе, столп общины, струсил на кладбище, увидев глиняного монстра, который растаял под дождем? Его же на смех поднимут. Скажут, рехнулся от своих книг. Посоветуют отлежаться, травки попить успокоительной. Нет. Он будет молчать. Может, и впрямь привиделось…

Он попытался укрыться в знакомых строках Талмуда при свете оплывшей свечи, но буквы плясали перед глазами, сплетаясь в бесформенные, пугающие тени. Вместо мудрых изречений в голове назойливо скребся тот самый мерзкий звук. Вместо лика праотца Авраама перед глазами вставала гладкая, безликая голова с двумя тусклыми угольками… Уснул он только под утро, тяжелым, рваным сном, полным глиняных чудищ и разверстых могил.

Следующие несколько дней дождь то затихал, то принимался снова с удвоенной силой. Небо было неизменно серым, свинцовым, а штетл Полянки погрузился в привычную осеннюю хмарь и апатию. Но что-то неуловимо изменилось. Сам воздух стал плотнее, тяжелее, будто пропитался невидимой отравой. Поползли нехорошие, тревожные слухи.

У Ривки-молочницы за ночь скисло все молоко в погребе – так, что хоть ножом режь. Никогда такого не бывало. У старого кузнеца Йоселя почти весь инструмент покрылся странной, бурой ржавчиной буквально за пару дней, даже тот, что висел под навесом. Лейбл-мясник клялся, что его собаки воют по ночам, как на покойника, и отказываются выходить из будки даже днем. Дети стали плаксивыми, капризными, а куры во дворах бились о стенки курятников и почти перестали нестись.

Бабы на рынке шептались о дурном глазе, о мазиким – мелких бесах, пакостящих исподтишка, о том, что кто-то, видать, сильно прогневал Всевышнего или, хуже того, связался с нечистым. Мужики хмурились, проверяли засовы на дверях и покрепче запирали ставни на ночь, ругая погоду и неурожай. Старики качали головами и вспоминали древние предания о тварях, что издревле жили в Зубровском лесу и порой забредали на старое кладбище полакомиться свежей мертвечиной или страхом живых.

Но никто не связывал эти мелкие, разрозненные беды воедино. Никто, кроме Акивы. Он слышал эти перешептывания, видел эту тихую, как плесень, расползающуюся по штетлу тревогу. И сердце его сжималось от страха и липкого чувства вины. То существо на кладбище… Было ли оно одно? Или это был лишь разведчик? Предвестник чего-то большего, гораздо более страшного? А его малодушное молчание… не делает ли он только хуже? Не обрекает ли он на гибель всех этих людей, которые хоть и посмеются над ним, но все же были его общиной? Его паствой?

Он снова и снова возвращался мыслями к той ночи. К скрежету. К безликой голове. К молитвеннику, упавшему в грязь. К тому, как тварь рассыпалась. Случайность? Или священные слова, сама Книга, и впрямь обладают силой против… этого? И если так, то он, Акива бен Йосеф, книжник и знаток Закона, может быть, единственный в этом забытом Богом штетле, кто способен что-то противопоставить надвигающейся тьме.

Эта мысль была одновременно и ужасающей, и… странно будоражащей. Она выталкивала его из ступора, заставляла думать, искать ответы не только в книгах, но и в самом себе.

Вечером третьего дня, когда он услышал, как жена меламеда Хана со слезами жалуется соседке, что ее любимая, выстраданная герань на скамейке у синагоги вся почернела и ссохлась за одну ночь, будто ее опалило невидимым огнем, Акива понял – ждать больше нельзя. Молчать – преступно. То, что случилось на кладбище, не было концом истории. Это было только начало. И ему нужно что-то делать. Немедленно.

Но что? Бежать, спасая свою шкуру? Пытаться снова предупредить упрямых старейшин? Или… снова идти туда, на проклятое кладбище, чтобы взглянуть в лицо своему страху и понять, с чем они столкнулись?

Глава 4

Решимость, вспыхнувшая было в Акиве, к утру поблекла, как дешевая краска под дождем. Здравый смысл и врожденный страх перед насмешками взяли свое. Но вид почерневшей, мертвой герани Ханы, сиротливо торчащей у входа в синагогу, словно черный памятник необъяснимой хвори, снова подстегнул его. Нет, сидеть сложа руки – хуже предательства. Он должен попытаться еще раз.

На сей раз он решил обойтись без эмоциональных воплей о глиняных монстрах. Он подготовил речь. Логичную, взвешенную, сдобренную цитатами из Галахи (пусть и слегка притянутыми за уши). Он собирался убедить парнасим – трех почтенных, бородатых и вечно чем-то недовольных старейшин, вершащих судьбы штетла, – в том, что череда мелких несчастий последних дней не может быть простой случайностью. Совпадением.

Он явился в душную, натопленную каморку кагала, где пахло пылью, чесноком и старыми счетами, и тщательно перечислил все: прокисшее молоко, ржавый инструмент, дохлых кур, взбесившихся собак и, как венец творения, трагическую кончину герани. Старейшины слушали молча, поглаживая окладистые бороды и перебрасываясь скептическими взглядами поверх его головы. Когда Акива закончил свою пламенную, хоть и несколько сбивчивую речь, первым взял слово реб Залман, самый тучный, самый богатый и самый самодовольный из троих:

– Ребе Акива, при всем нашем глубочайшем… к вашей учености… не кажется ли вам, любезный, что вы ищете блох там, где их отродясь не бывало? Молоко скисло – так погреб отсырел, дело известное. Железо ржавеет – так дожди, ребе, дожди! Не май месяц! Куры дохнут – мор напал, с кем не бывает? А цветок этот… герань… ну, замерзла, бедняжка. Осень на дворе, чай, не лето красное. Не ищите черную кошку в темной комнате, ребе, особенно если ее там нет.

– Но все сразу! В одночасье! Так не бывает! – в отчаянии воскликнул Акива. – Это знаки! Знамения! Мы должны…

– Мы должны усерднее молиться, ребе, вот что мы должны, – перебил его реб Бериш, славившийся своей показной набожностью не меньше, чем своей непробиваемой скупостью. – Молиться и поститься. А не собирать бабьи сплетни про порчу да сглаз. Вы человек Книги, столп Закона! Вам ли не знать – все от Всевышнего? И беды, и испытания – все от Него! Идите, ребе, ступайте с миром и читайте Тегилим. Для души полезнее будет.

Третий старейшина, реб Пинхас, угрюмый и молчаливый, как камень, лишь кивнул, полностью соглашаясь с коллегами. Разговор был окончен. Стена сытого равнодушия и тупого самодовольства оказалась крепче любой крепостной.

Акива вышел из каморки кагала, чувствуя себя выжатым, как лимон, и оплеванным. Значит, он один. Никто не верит, никто не поможет. Штетл обречен? И он вместе с ним?

Он брел по грязной улице, не разбирая дороги, погруженный в свои черные думы, когда его окликнул тихий, скрипучий голос:

– Ребе Акива… Подь сюды, касатик. Ближе подь.

Акива вздрогнул и обернулся. У стены своей покосившейся лачуги на самой окраине штетла, куда и собаки не забегали, сидел старый Мойше. Мойше-Каббалист, или Мойше-Юродивый, как звали его за глаза обыватели. Древний старик, почти слепой, с длинной спутанной седой бородой, в каких-то немыслимых лохмотьях, больше похожих на тряпье пугала огородного. Большинство считало его выжившим из ума бедолагой, который бормочет себе под нос всякую чепуху и видит то, чего нет. Но некоторые поговаривали шепотом, что Мойше знает поболе всех старейшин вместе взятых, и что безумие его – лишь личина, скрывающая либо глубокую мудрость, либо опасное, запретное знание.

– Ты чего такой черный, ребе? Акива? – проскрипел Мойше, щуря подслеповатые, выцветшие глаза. – Будто с похорон идешь. Али на похороны собрался?

– Меня не слушают, реб Мойше, – горько ответил Акива, подойдя ближе. Из хибары старика несло сушеными травами, пылью веков и еще чем-то острым, непонятным. – Говорят, я все придумываю. А беда… она уже здесь, на пороге!

– Беда… – протянул старик, кивая своей трясущейся голове. – Беда не стучится, касатик. Она приходит тихо, на мягких лапах, как тать в ночи. А когда ты ее заметил – поздно уж пить боржоми. Ты видел? Глазами своими видел?

Акива замялся. Рассказывать ли этому полубезумному старику про глиняное чудище? Но что-то в выцветших, но пронзительных глазах Мойше заставило его говорить. Он выложил все – про скрежет, про страх, про безликую тварь, про молитвенник, про то, как она растаяла. Мойше слушал молча, не перебивая, лишь иногда странно кивая.

– Глина… земля… – пробормотал он, когда Акива умолк. – Земля голодна, ребе. Земля старого погоста устала кости держать. Беспокойны они. А лес рядом… Зубровский лес… он помнит больше, чем все твои книги пергаментные, касатик. Он кровь помнит и огонь. Он зовет… детей своих. Тех, что из глины да из мрака.

– Что… что же мне делать, реб Мойше? – спросил Акива шепотом, чувствуя, как по спине снова ползут мурашки.

– Делать? – старик усмехнулся беззубым ртом, обнажая темные десны. – Бежать тебе надо, ребе. Отсель бежать, не оглядываясь. Место это гиблое. Или благословенное – как посмотреть. Для тебя тут больше нет… учения. Только урок. Жестокий урок. Жизни и смерти.

– Бежать? Куда? Как?

Мойше помолчал, прислушиваясь не то к шуму дождя, не то к чему-то еще, ведомому лишь ему одному.

– Иди… иди за черной водой, ребе. Туда, где река у старой мельницы поворот делает. Ищи… ищи там знак. Или человека. Того, кто с воронами шепчется. Он поймет. А книги твои… книги пока оставь. Они тебе теперь не помощники. Учиться придется другому. У грязи, у страха, у железа ржавого…

Старик закашлялся, тяжело, надсадно, и отвернулся, давая понять, что аудиенция окончена. Акива постоял еще мгновение, пытаясь переварить туманные, как осеннее утро, слова Мойше. Черная вода? Старая мельница? Человек, говорящий с воронами? Бред сумасшедшего? Или… единственная соломинка, за которую можно ухватиться в этом болоте отчаяния?

Он посмотрел на серые крыши Полянок, на завесу дождя, на сытые, равнодушные лица старейшин, что только что выставили его за дверь. И понял – Мойше прав. Здесь ему больше нет места. Здесь его никто не услышит. А беда уже дышит в затылок. Нужно уходить. Немедленно. Искать черную воду и человека, говорящего с воронами. Что бы это, черт побери, ни значило. Решение было принято. Тяжелое, страшное, пахнущее неизвестностью и смертью, но единственно возможное.

Глава 5

Решение было принято. Тяжелое, как надгробный камень, и страшное, как безликая харя той твари с кладбища, но – принято. Ждать рассвета – значило дать страху время свить гнездо в душе, дать сомнениям заточить ржавые когти. Значило рискнуть передумать, струсить, остаться… и сгнить здесь вместе со всеми. Уходить нужно было немедля, под покровом ночи и дождя, как вор, как беглец.

Он вернулся в свою каморку, двигаясь тише тени. Что взять с собой в неизвестность? Руки сами потянулись к полкам с книгами – его единственному миру, его утешению. Но много ли унесешь на себе, когда бежишь от смерти? Он выбрал лишь две: старенький, зачитанный до дыр Хумаш* да небольшой, перевязанный тесемкой томик Зогара*, книги странной и туманной. Расстаться с ними было выше его сил. Книги он завернул в единственную запасную рубаху, худую, как и он сам.

К этому добавил огниво, кремень, маленький нож для резки пергамента, который сейчас казался нелепой зубочисткой против того, что могло ждать его там, в темноте, да краюху черствого хлеба, припасенную на самый черный день. Кажется, этот день настал. Все это добро он увязал в узел из старого платка. Деньги? Несколько мелких медяков, завалявшихся в дырявом кармане лапсердака. Хватит ли этого хотя бы на миску похлебки? Сомнительно.

Выскользнуть из штетла оказалось на удивление легко. Дождь лил как из ведра, ветер завывал в трубах погребальную песнь, и ни одна живая душа не решилась бы высунуть нос на улицу в такую собачью погоду. Он крался по размокшим, темным улочкам, как лис, пробирающийся в курятник, стараясь держаться в тени кривых домов. Сердце стучало где-то в горле от страха быть замеченным, окликнутым.

Вот дом Ханы – почерневшая герань у входа торчала, как обугленный палец, указующий на небо. Вот синагога – его дом, его крепость, его прошлая, понятная жизнь. Он на миг остановился, глядя на темные, слепые окна. Проститься? С кем? Со стенами? С книжной пылью? С собственными страхами и сомнениями? Тьфу! Он сплюнул и почти бегом устремился прочь, к окраине, к тому месту, где начинался черный, непроглядный Зубровский лес. Старое кладбище он обошел далеко стороной, сделав порядочный крюк по грязи – одного визита ему хватило на всю оставшуюся жизнь, если она у него еще будет.

Лес встретил его враждебно. Черная стена мокрых стволов, колючий подлесок, цеплявшийся за одежду, как репей, и гнетущая, плотная тишина, нарушаемая лишь шумом дождя да воем ветра в верхушках сосен. Акива понятия не имел, куда идти. Мойше сказал: «Иди за черной водой». Где она, эта вода? В какой стороне?

Он побрел наугад, погружаясь по щиколотку в хлюпающую жижу, спотыкаясь о скользкие корни, продираясь сквозь мокрые, хлещущие по лицу ветки. Его лапсердак мгновенно промок насквозь, стал тяжелым, как власяница кающегося грешника. Холод пробирал до костей, вымораживал душу.

Сколько он шел – час, два, вечность? Он потерял счет времени. Лес казался бесконечным, враждебным, одинаково черным во все стороны. Мрак сгущался, превращаясь в нечто осязаемое, липкое. Каждый треск сучка под ногой заставлял его вздрагивать и оглядываться. В каждой тени ему мерещились безликие глиняные твари или разбойники с ножами.

Он пытался молиться, но слова примерзали к губам. Пытался применить хваленую логику, вспомнить что-то из книг о странствиях или выживании – но Талмуд предательски молчал о том, как развести огонь под проливным дождем или отличить съедобный корень от ядовитого гриба. Его ученость здесь, в этом первобытном хаосе, была бесполезна, как дырявый сапог. Он был просто маленьким, испуганным человеком, замерзшим, голодным и потерявшимся в огромном, страшном мире.

Ближе к полуночи (или так ему показалось по внутренним часам, давно сбившимся) дождь немного утих, но стало еще холоднее. Акива выбился из сил окончательно. Ноги подкашивались, голова кружилась от усталости и голода. Он уже готов был просто лечь на мокрый мох и ждать конца – от холода ли, от зверей ли, от неведомых тварей, – когда услышал новый звук. Тихое, монотонное журчание воды.

Река? Он пошел на звук, из последних сил ломясь сквозь кусты. И вышел к ней.

Это была не быстрая, веселая речка. Скорее, медленная, ленивая протока с темной, почти черной от торфяного дна водой, густо поросшая по берегам камышом и ольхой. Вода несла опавшие листья, ветки и прочий лесной мусор. Несло тиной, болотом и гнилью. Черная вода. Старик Мойше был прав. Но куда теперь? Вверх по течению? Вниз? Он наугад повернул налево, вниз по течению, и побрел вдоль берега, утопая в вязкой грязи.

Он шел еще долго, пока ноги окончательно не отказались повиноваться. Но впереди, сквозь пелену тумана и пелену усталости, он разглядел слабый, дрожащий огонек. Желтый огонек в окне. Жилье! Человеческое жилье! Он собрал последние остатки воли в кулак и поплелся на свет, как мотылек на свечу.

Это оказалась покосившаяся, вросшая в землю по самые окна хижина, сложенная из грубых, неотесанных бревен, с крышей, густо поросшей зеленым мхом. Из трубы вился тоненький, едва заметный дымок. У низкой двери стояла бочка для сбора дождевой воды. Ни забора, ни двора – просто одинокая, затерянная лачуга на краю леса у черной реки.

Акива остановился в нескольких шагах. Кто там живет? Лесник-отшельник? Углекоп? Беглый каторжник? Разбойник? Стоит ли стучать? Примут ли его? Или встретят топором в лоб? Но выбора не было. Поворачивать назад, в черный, холодный лес, он уже не мог физически. Дрожащей, немеющей от холода рукой он поднял кулак, чтобы постучать в грубую, сколоченную из досок дверь. Спасение или новая погибель ждала его за ней?

Хумаш (ивр.) – Пятикнижие Моисеево (Тора).

Зогар (ивр. Зоар – сияние) – основная и самая известная книга из многовекового наследия каббалистической литературы.

Глава 6

Акива занес было кулак, чтобы возвестить о своем прибытии, но тяжелая, просмоленная дверь со скрипом отворилась сама, будто поджидала. На пороге стояла старуха. Древняя, как сам Зубровский лес, сморщенная, как прошлогоднее яблоко, с копной седых, спутанных волос, торчащих во все стороны из-под темного, засаленного платка. Глаза… вот глаза у нее были на удивление живые, острые, как шило, и цепкие, как у ястреба. Они мгновенно обежали Акиву с головы до ног, оценивая его жалкое, промокшее состояние с деловитой быстротой.

– Ох ты ж, батюшки светы! – прошамкала старуха беззубым ртом, но голос у нее оказался неожиданно бойким, скрипучим, как несмазанная телега. – Да ты никак с того света на перекладных, милок? Мокрый весь, грязь по уши, трясешься, как осиновый лист на ветру… А ну, марш в избу, пока тебя лихоманка не скрутила в бараний рог! Живо! Не стой столбом!

Не дав Акиве и слова вымолвить, она цепко ухватила его под локоть своей костлявой, но на удивление сильной рукой и буквально втащила внутрь, захлопнув за ними дверь и задвинув тяжелый деревянный засов.

Внутри хижина оказалась тесной, темной и донельзя заставленной всяким хламом. Воздух был густой, теплый, пах дымом, сушеными травами, кислым тестом и еще чем-то неуловимо пряным, тревожным, от чего слегка кружилась голова. С низких потолочных балок свисали пучки трав, связки лука и чеснока, какие-то мешочки из грубой ткани, мышиные хвостики и явно не птичьи лапки на веревочках. В углу жарко пылал очаг, над которым в черном чугунном котле что-то булькало, пузырилось и испускало странный зеленоватый пар. Вдоль стен стояли грубые лавки, заваленные тряпьем, глиняной посудой и инструментами непонятного назначения. Единственное крошечное оконце, затянутое бычьим пузырем, было плотно завешено драной рогожей. Уюта здесь не было и в помине, но было сухо и тепло – а для Акивы сейчас это было важнее всех благ земных.

– Скидай с себя мокротищу, нечистым духом от тебя несет, аж в носу свербит! – властно скомандовала старуха, ткнув морщинистым пальцем в сторону лавки. – Вот, держи, переоденься пока в дедово рванье, оно хоть и штопаное-перештопаное, зато сухое. А я тебе пока отвару целебного запарю, от простуды помогает и от нежити всякой тоже. Меня Златой кличут, коли не признал сразу. Я тут одна кукую у черной воды, знахарством промышляю помаленьку, кому корешок, кому заговор…

Акива, стуча зубами так, что, казалось, они вот-вот раскрошатся, стянул с себя насквозь промокшую одежду, чувствуя себя голым и беззащитным под острым взглядом старухи. Он быстро натянул предложенную Златой грубую холщовую рубаху и такие же штаны, которые оказались ему немилосердно велики и болтались на нем, как на пугале. Старуха тем временем уже колдовала у очага, зачерпывая из котла дымящуюся темно-зеленую жидкость в щербатую глиняную кружку.

– Пей, касатик, пей до донышка, – протянула она ему кружку. – Горько, знаю, как желчь драконья, зато силу дает да хворь отгоняет. Бедолага ты видать, не из наших краев? Заплутал в лесу-то? Аль бежал от кого? Нынче времена лихие, народу злого в лесах бродит – что волков зимой. Да и не только народу…

Отвар был действительно отвратительным на вкус – горьким, терпким, обжигающим горло, но по телу сразу же разлилось приятное тепло. Акива сделал несколько глотков, давясь и кашляя.

– Спасибо… спасибо, добрая женщина… Я… я Акива. Ребе… Учитель я. Из штетла Полянки. Шел… шел по делу, да вот… непогода застала врасплох.

– Из Полянок? – Злата недоверчиво прищурилась, и ее глазки-буравчики, казалось, впились ему прямо в душу. – Далеконько ж тебя занесло, учитель. И видок у тебя… будто не дождь тебя мочил, а сами мазиким за пятки кусали. Уж я-то их смрад чую за версту. На тебе он есть, легкий такой, серный… Что, повстречал кого в лесу али на старом погосте? Опять там нечисто, люди бают… Огоньки болотные снова заплясали, по ночам кто-то скребется, воет под окнами… Худые места тут у нас, ой худые…

Акива похолодел. Значит, не показалось? Значит, и другие знают, чуют?

– Я… я видел… – начал он было, но Злата нетерпеливо махнула рукой.

– Знаю, что видел! Не слепая, хоть и старая! – она взяла его за руку своей сухой, но сильной ладонью. – Ты вот что, учитель… Раз уж тебя сам Бог (или кто там еще?) ко мне на порог привел… подсоби старой. Ты ж человек ученый, книжный, к Богу близкий поди, молитвы знаешь сильные…

Она повлекла его за собой в небольшой, пристроенный к хижине хлев, где стоял удушливый запах навоза и больной скотины. В углу на грязной соломе, тяжело дыша, лежала белая коза. Ее бока ходили ходуном, глаза были мутными, как болотная вода, она не реагировала на их приход.

– Вот, глянь, Белка моя хворает. Третий день лежит пластом, не ест, не пьет, только стонет жалобно. Видать, надышалась огней этих болотных, проклятых, или тот, кто по ночам скребется, сглазил ее, порчу навел. Ты бы, милок, почитал над ней молитву какую особую… али водицей святой побрызгал… Авось, отпустит нечистый? Жалко животинку, одна она у меня кормилица осталась…

Акива смотрел на умирающую козу, потом на выжидающее, морщинистое лицо старухи, и чувствовал, как его охватывает тихая, холодная паника. Молитву? Над козой? От болотных огней и сглаза? Он – раввин, учитель Закона, толкователь святых текстов, а не ветеринар и не знахарь-шептун! Какие тут молитвы помогут? Где взять святую воду в этой глуши? Он понятия не имел, что делать. Но и отказать этой женщине, которая приютила его, обогрела, он не мог. Да и что-то в ее простодушных словах про «скребущегося» и «серный запах» заставило его поверить – ее просьба не была просто старушечьим суеверием. Здесь действительно творилось что-то зловещее.

– Я… я попробую, – выдавил он наконец, чувствуя себя последним самозванцем и посмешищем. – Я прочту… что смогу. Только… воды мне чистой дайте немного.

Он подошел к больной козе, чувствуя ее горячее, прерывистое дыхание и тяжелый запах болезни. Что ж, ребе Акива, вот и твое первое испытание на новом поприще. Не хитросплетения Талмуда разбирать, а изгонять беса… из козы. С чего-то же надо начинать свой путь воина, холера ясна? Он вздохнул и начал вспоминать слова из Тегилим, которые обычно читал над больными людьми. Помогут ли они козе – ведал один лишь Всевышний. Или тот, кто скребется по ночам у старых могил.

Глава 7

И Акива начал. Чувствуя себя шутом гороховым, шарлатаном и богохульником в одном флаконе, он встал над больной козой, которая смотрела на него мутными, безразличными глазами, и принялся читать псалом. Какой? Да первый, что подвернулся под язык – двадцать второй, про пастыря доброго: «Господь – пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться: Он покоит меня на злачных пажитях…». Голос его дрожал, как струна арфы под грубыми пальцами, слова путались. Он понятия не имел, имеют ли эти самые злачные пажити хоть какое-то отношение к лечению паршивой козы от болотной хвори, но Злата слушала, затаив дыхание, со сложенными на тощей груди руками и выражением такого благоговейного трепета на морщинистом лице, будто перед ней был не оборванец-ребе, а сам пророк Илия.

Акива читал дальше, запинаясь, краснея и потея, про «долину смертной тени» (что было весьма к месту, учитывая состояние козы) и про «жезл и посох», которые должны успокаивать. Он неловко поводил рукой над головой козы, пытаясь изобразить нечто вроде благословения, хотя сам ни на грош не верил в успех этого предприятия. Коза лишь тяжело, предсмертно вздохнула.

«Ну вот, – с тоской подумал Акива, – сейчас она отбросит копыта прямо под звуки псалма, и старуха меня проклянет до седьмого колена… Или просто прибьет ухватом».

Но тут произошло нечто странное. Воздух в вонючем хлеву, до этого тяжелый, спертый, пахнущий болезнью и навозом, вдруг как будто посвежел, очистился. Исчез тот неуловимый, но неприятный кисловатый запашок, который Акива ощущал с самого начала. А коза… коза вдруг дернула ухом. Потом еще раз. Потом она медленно, с видимым усилием, подняла голову и издала тихое, слабое, но вполне отчетливое «Ме-е-е».

– Ой! Слыхали?! Жива! – ахнула Злата, всплеснув руками так, что чуть не сшибла с полки пучок сушеной полыни. – Белочка моя! Голос подала! Ой, святой человек! Ой, угодничек Божий! Молитва-то какая сильная!

Коза, тем временем, сделала еще одно неимоверное усилие и, шатаясь на дрожащих ногах, поднялась. Она мотнула головой, тряхнув ушами, и неуверенно шагнула к ведру с водой, стоящему в углу.

– Да она встала! Встала! Чудо! Всевышний услышал! – Злата бросилась к Акиве и попыталась сграбастать его руку, чтобы облобызать. Акива в ужасе отдернул ее, как от огня.

– Я… я ничего не сделал, почтенная, – пролепетал он, пятясь. – Это просто… совпадение… может, отвар ваш наконец подействовал… или она просто проснулась…

– Совпадение?! – взвизгнула Злата, и ее острые глазки сверкнули не хуже новых монет. – Да я три дня над ней убивалась, какие только травы не пихала, какие только заговоры не шептала – все без толку! А ты слово Божье сказал – и хворь отступила, как миленькая! Чудотворец! Настоящий цадик**! Послал мне Господь спасение через тебя!

Не слушая дальнейших сбивчивых возражений Акивы, который пытался доказать ей, что он обычный грешный человек, полный сомнений, и уж точно не цадик, Злата выскочила из хлева и тут же принялась орать на всю округу (вернее, на весь лес, так как людей поблизости не наблюдалось):

– Люди добрые! (Хотя какие там люди, одни сосны да елки). Чудо! У нас в лесу цадик объявился! Козу мою от смерти спас! Одним словом! Святой человек пришел!

Акива в отчаянии схватился за голову. Что он натворил?! Теперь эта полоумная старуха разнесет весть о «чудотворце из Полянок» по всем окрестным хуторам и деревням! Вместо того чтобы тихо отсидеться, разузнать про черную воду и человека с воронами, он теперь превратился в местного знахаря-экзорциста! Хоть вешайся! Это была катастрофа похуже глиняного голема.

И последствия не заставили себя ждать. Не прошло и часа, как к хижине Златы, привлеченный ее воплями (или просто случайно проходивший мимо в поисках дров), подошел хмурый, здоровенный мужик с топором за поясом и перевязанной грязной тряпкой щекой.

– Слыхал я, бабка, ты тут о чудесах каких-то горланила? – пробасил он недоверчиво, смерив Акиву с ног до головы тяжелым, подозрительным взглядом. – Про святого человека? У меня вот зуб разболелся – мочи нет терпеть, хоть на стену лезь. Травы твои вонючие не помогают. Может, твой… э-э… святой человек и мне подсобит? Словом там… или чем он там коз лечит? Заплачу! Честно!

Дровосек потряс в воздухе огромным грязным кулаком, в котором было зажато несколько мелких, потускневших монет. Акива похолодел. Он посмотрел на горящие фанатичным энтузиазмом глаза Златы, на опухшую щеку дровосека, на больную козу, которая теперь с аппетитом жевала сено в углу, и понял, что попал. Попал, как кур в ощип. Его тихая миссия по поиску ответов на проклятые вопросы только что превратилась в балаган с исцелениями и изгнаниями бесов из скотины. И что-то подсказывало ему, что зубная боль дровосека – это только начало. Цветочки. А ягодки, возможно, уже зреют где-то рядом, и та неведомая сила, что наслала хворь на козу, теперь тоже обратила на него свое недоброе, пристальное внимание…

**Цадик (ивр.) – праведник, святой.

Глава 8

Акива смотрел на опухшую щеку дровосека, на его нетерпеливый, требовательный взгляд, и чувствовал, как остатки тепла от горького отвара Златы испаряются, уступая место холодному поту. Лечить зуб? Молитвой? Да он скорее согласился бы вернуться на кладбище и голыми руками душить глиняную тварь!

– Я… я не лекарь, почтенный, – пробормотал Акива, отступая на шаг и чуть не споткнувшись о ведро с помоями. – Я учитель… книжник. Молитвы, они для души хороши, но боюсь, супротив зубной хвори… тут другое средство надобно.

– Вот и я про то ж, бабка! – пробасил дровосек, сплюнув на земляной пол хижины с таким видом, будто давит таракана, и начисто игнорируя возмущенное шипение Златы. – Зубы от шепота не проходят, как прыщи от заговора! Тут клещи нужны добрые или стакан самогона для храбрости, а опосля – чтоб кто покрепче дернул! А ты – «святой человек, чудотворец»… Тьфу! – Он снова сплюнул, демонстрируя свое презрение ко всяким нематериальным материям.

Звали его, как выяснилось позже, Борин, и репутация у него в окрестных лесах была соответствующая – угрюм, нелюдим, крепко пьет, но дело свое знает туго, лучший дровосек и охотник на три версты вокруг.

– Да ты что ж это, Борин, окаянный! Гнилой твой зуб! – яростно зашипела Злата, вставая между ним и Акивой. – Да он мне Белку, кормилицу, спас! С того света вернул! Одним словом! А ты – «тьфу»! Да у тебя язык отсохнет, поганец!

– Белку твою старую, может, и спас, не спорю, – не унимался Борин, неодобрительно оглядывая Акиву с ног до головы – его нелепую мешковатую одежду, тонкие, белые руки книжника, очки, чудом уцелевшие на носу. – Может, она просто твоего вида испугалась и от страха копыта не отбросила. А вот зуб – штука посерьезнее твоей козы будет, бабка. – Он снова болезненно поморщился, приложив огромный кулак к распухшей щеке. – Хотя… – он вдруг прищурился, и взгляд его стал цепким, оценивающим, – не зуб меня сейчас больше тревожит. В лесу неладно, книжник. Совсем неладно стало.

Акива напрягся. Что-то знакомое прозвучало в ворчании дровосека.

– Неладно? Что ты имеешь в виду, Борин?

– А то и имею, – Борин понизил голос, и в его басе появились непривычные, тревожные нотки. – Третий день уже канитель эта. Капканы мои на бобров кто-то портит. Не зверь – следов-то нету почти. Просто ломает, и все. Как щепки. Силки на зайцев рвет, узлы развязывает. А вчера… вчера у Черной речки, у старой запруды… след нашел. – Он поежился, будто от холода. – Ни на волка, ни на медведя не похож след. И не на рысь. Длинный такой, когтистый, будто кто босой шел, да только пальцы… с перепонками, что ли… Как у лягушки-переростка. И вонь от него – аж глаза режет. Тухлятиной да тиной болотной. Дичь вся ушла оттуда, птицы даже смолкли. Тихо стало… жутко тихо.

Акива слушал, и сердце его снова заколотилось, как пойманная птица. Черная речка… Старая запруда… Странные следы… Перепонки… Слова Мойше!

– У реки? Ты говоришь, у Черной речки? – переспросил он, стараясь, чтобы голос не дрожал от волнения и страха. – Я… я слышал про то место. Гиблое, говорят.

Борин удивленно поднял густые, сросшиеся на переносице брови.

– Слыхал? Ну надо же. А я думал, ты только в своих каракулях на пергаменте разбираешься. Да, там всегда было нехорошо. Топи, трясины. Но чтоб так – не бывало. Будто сама вода гнить начала, чернеть. И огни эти болотные… блуждающие… раньше плясали себе вдалеке, никого не трогали, а теперь прямо к берегу подходят, наглые стали, как сборщики податей. Вон, Злата не даст соврать.

– Истинная правда, Боринушка, истинная правда, – закивала старуха, крестясь. – Нечисть разгулялась, ох, разгулялась… Молиться надо! Всенощную служить!

– Молиться… – проворчал Борин, снова подозрительно покосившись на Акиву. – Ты вот что, книжник… раз уж тебя сюда нелегкая занесла, и тоже про речку эту слыхал, да и вроде как с нечистью дело имел… Может, сходишь со мной завтра поутру? Поглядишь на следы эти своими учеными глазами? Ты человек книжный, грамоте обучен, может, в книгах твоих про такую тварь болотную написано? А то бабка только охает да травой вонючей машет, толку от нее – как от козла молока. А мне, признаться честно, не по себе стало одному туда соваться. Жуть берет.

Акива растерялся. Идти с этим угрюмым, неотесанным дровосеком к гиблому месту у Черной речки? Туда, где бродят неведомые твари с перепонками? С другой стороны… это же шанс! Шанс узнать больше, понять, что здесь происходит, может, даже найти того, о ком говорил Мойше! Того, кто с воронами шепчется…

– Я… я не охотник, Борин, – осторожно сказал он. – И в следах разбираюсь не лучше, чем свинья в апельсинах. Но… я могу пойти с тобой. Посмотреть. Может, я смогу… понять что-то. Или хотя бы прочесть молитву. На всякий случай. Отпугнуть нечистого…

Борин громко хмыкнул.

– Молитву? Ну-ну. Ладно. Только если что случится – не ори и под ногами не путайся, не мешай делу. И топор свой захвати, – он кивнул на ржавый инструмент, стоявший у печи и явно принадлежавший покойному деду Златы. – Молитвы молитвами, а железо нечисть всякая не любит. Люди говорят. Завтра на рассвете у старого дуба, что у брода через речку. Не проспи, книжник.

Он решительно повернулся и, не прощаясь, вышел из хижины, снова приложив огромную лапу к ноющей щеке. Злата тут же запричитала о его неверии, плохих зубах и грядущих карах небесных, а Акива остался стоять посреди хижины, глядя на ржавый топор. Завтра на рассвете. К Черной речке. Сопровождать угрюмого дровосека на поиски следов неведомой твари. Его новая жизнь начиналась как-то уж слишком стремительно и совсем не так, как он себе представлял, листая пожелтевшие страницы Талмуда в тишине своей кельи. Похоже, пришла пора учиться не только читать, но и рубить. Хоть что-нибудь.

Глава 9

Рассвет над Зубровским лесом выдался хмурым и неприветливым, под стать их настроению. Низкие, серые тучи цеплялись за верхушки корявых сосен, а воздух был стылым и влажным, пах прелью и болотом. Акива, поеживаясь в дедовом рванье, которое за ночь так и не просохло, подошел к старому дубу у брода. Борин уже был там, мрачный, как сама непогода, и нетерпеливо постукивал топорищем по сапогу. Ржавый топор, который Злата силком всучила Акиве, неуклюже болтался у него на боку, путаясь в полах лапсердака и вызывая у дровосека презрительную усмешку.

– Ну что, книжник, выспался? Псалмы на ночь читал? Аль опять с бабкой Златой коз лечили? – проворчал Борин вместо приветствия. – Пошли, пока совсем не рассвело. Нечисть всякая света боится. Хотя та тварь, что следы оставила, похоже, и днем шляться не стесняется.

Они двинулись вдоль Черной речки, против ее медленного, ленивого течения. Борин шагал впереди, легко и уверенно перепрыгивая через кочки и поваленные стволы, его острый глаз замечал каждую мелочь – сломанную ветку, примятую траву, птичий помет на камне. Акива семенил сзади, стараясь не отставать, поминутно спотыкаясь, чертыхаясь про себя и сжимая в одной руке бесполезный ржавый топор, а в другой – чудом найденный вчера у хижины Златы, весь в грязи, молитвенник. Он чувствовал себя невероятно глупо – этакий вояка с книжкой и топором, не умеющий толком пользоваться ни тем, ни другим.

Вскоре Борин остановился у небольшой запруды, где вода разливалась, образуя мелкое, затянутое ряской болотце, поросшее чахлым камышом.

– Вот, гляди, ученый человек, – кивнул он на илистый берег.

Акива подошел ближе и увидел их. Странные, вытянутые следы, похожие на отпечаток большой босой ноги, но шире обычного и с отчетливыми следами чего-то вроде перепонок между пальцами. Следы вели из мутной воды и терялись в густых зарослях ивняка на берегу. Рядом валялся трупик выдры – вернее, то, что от нее осталось: сморщенная шкурка да обглоданные кости, будто кто-то высосал ее досуха, как ягоду. Пахло гнилью, тиной и чем-то еще, незнакомым и тошнотворным, еще сильнее, чем вчера в лесу.

– Ну? Что скажешь, многомудрый ребе? – Борин скрестил на груди свои могучие руки, ожидая вердикта. – В священных писаниях твоих про таких тварей пишут?

Акива растерянно таращился на следы. Они не походили ни на что, о чем он когда-либо читал или слышал. Демоны, духи, шедим – да. Но твари с перепонками, высасывающие выдр у Черной речки? Талмуд на сей счет хранил гробовое молчание.

– Не знаю, Борин, – честно признался он. – Не похоже ни на один известный мне вид нечисти… ни на шедим, ни на мазиким. Может, это какой-то местный дух воды? Водяной? Русалка? Хотя для русалки следы странные…

– Русалка?! – Борин грохнул так, что вороны на окрестных деревьях испуганно каркнули. Он обнажил в хохоте неровные желтые зубы (тот самый больной, видимо, еще держался на своем месте). – Русалки, книжник, мужиков молодых да девок красных в омут завлекают, а не выдр обгладывают! Да и следы у них должны быть с хвостом рыбьим, а не с перепонками лягушачьими! Думай дальше, голова ученая!

Акива хотел было возразить что-то про многообразие нечистой силы, но тут его внимание привлекло карканье. Над рекой лениво кружила стая ворон. Обычное дело в этих краях. Но одна из птиц вела себя странно. Крупный, иссиня-черный ворон, блестящий на тусклом утреннем свету, отделился от стаи, сделал круг над ними и уселся на голую ветку старой ивы, росшей прямо над ними. Он склонил голову набок и посмотрел на Акиву умными, немигающими черными глазами-бусинками. А потом отчетливо каркнул два раза – «Крра! Крра!» – и, сорвавшись с ветки, полетел не вдоль реки, не по следу таинственной твари, а в сторону, к видневшейся вдалеке, на небольшом холме, полуразрушенной каменной башне старой водяной мельницы. Той самой, о которой говорил Мойше!

– Знак! – вырвалось у Акивы почти против воли. – Борин, смотри! Ворон! Он указывает путь! Туда! К мельнице! Это он! Тот, кто говорит с воронами!

Борин проводил взглядом удаляющуюся птицу, потом перевел взгляд на Акиву, как на помешанного.

– Знак? Книжник, ты с глузду съехал? Это просто птица! Птица падальная! Глупая! А следы – вот они, здесь! Идут в камыши! Туда и надо лезть, если хочешь узнать, кто тут у нас выдр жрет!

– Нет! Мойше говорил… Старый Мойше говорил искать знак! Говорил про мельницу! И про человека с воронами! Этот ворон – не просто птица! Он нас зовет! Мы должны идти за ним! – Акива сам удивлялся своей внезапной, почти безумной настойчивости. Что-то внутри, какая-то древняя интуиция, подсказывала ему, что нужно верить не следам на грязной земле, а карканью в хмуром небе.

– Да ты рехнулся окончательно! – взревел Борин, побагровев. – Слушать ворона! Я – лесник, охотник! Я верю своим глазам и следам на земле, а не птичьему трепу! Иди один за своим пернатым пророком, если охота ноги ломать у этой развалюхи! Там одни крысы да привидения! А я пойду по следу! Может, догоню эту тварь и башку ей снесу!

Он решительно шагнул к густым зарослям камыша, но Акива инстинктивно схватил его за рукав.

– Пожалуйста, Борин! Умоляю! Пойдем со мной! Что мы теряем? Пять минут! Если там ничего нет – вернемся к следам. Клянусь! Но я чувствую… я должен проверить! Должен!

Борин посмотрел на жуткие отпечатки перепончатых лап, потом на Акиву, в глазах которого горел странный, лихорадочный огонь, потом на удаляющуюся черную точку ворона над старой мельницей. Помянул недобрым словом всех книжников, сумасшедших стариков, надоедливых птиц и болотных тварей, смачно сплюнул в грязь и нехотя проворчал:

– Ладно! Шайтан с тобой, книжник! И с вороном твоим! Пошли к твоей чертовой мельнице! Но если там пусто – пеняй на себя! Сам тебя в это болото башкой окуну вместе с твоими пророчествами!

Они свернули с берега и пошли по едва заметной, заросшей тропинке, ведущей к мельнице. Ворон уже скрылся из виду. Борин шел впереди, тяжело ступая и ругаясь себе под нос, Акива – за ним, полный смутных надежд и еще более смутных, дурных предчувствий.

Старая мельница выглядела зловеще даже при свете дня. Почерневшие от времени и сырости бревна, местами прогнившие, провалившаяся крыша, огромное, заросшее тиной мельничное колесо, застрявшее в прибрежной грязи. Дверь висела на одной ржавой петле, жалобно скрипя на ветру. Внутри было темно и пахло плесенью, крысиным пометом и запустением.

– Ну? Где твой знак, пророк? – проворчал Борин, остановившись на пороге и с опаской заглядывая в темноту. – Пусто тут, как в моей башке после вчерашнего самогона Златы. Ни воронов, ни говорящих мужиков. Пошли обратно к следам, пока тварь не ушла далеко.

Но Акива, пересилив страх, шагнул внутрь. Глаза понемногу привыкли к полумраку. Он разглядел остатки очага, сложенного из камней, перевернутую грубую лавку, кучу какого-то тряпья в углу и… мешок. Обычный холщовый мешок, довольно новый на вид, стоявший у стены. Он был явно не пуст. Акива осторожно подошел и развязал его.

Внутри оказались припасы: несколько караваев хлеба, кусок вяленого мяса, фляга с водой, огниво, хороший охотничий нож и… аккуратно сложенная карта местности. Карта была грубая, рисованная от руки на куске пергамента, но на ней был отмечен штетл Полянки, Черная речка, эта самая мельница и еще несколько точек в лесу и предгорьях, помеченных странными, незнакомыми символами.

– А это что за новости? – пробормотал Борин, заглядывая Акиве через плечо. – Похоже на схрон. Тайник разбойничий? Или… кого похуже? Беглых каторжников?

Акива разворачивал карту, вглядываясь в символы. Один из них… он показался ему смутно знакомым. Где он мог его видеть? На кладбище? В какой-то из старых книг Мойше? Он не был уверен. Но одно было ясно: кто-то использовал эту заброшенную мельницу совсем недавно. И этот кто-то явно не хотел быть найденным. Возможно, следы у реки были ловушкой. Или просто совпадением. А настоящий след вел сюда. И, возможно, к кому-то гораздо более опасному и хитрому, чем болотная тварь с перепонками. Ворон был прав. Холера ясна, был прав!

Глава 10

– Ну, и куда теперь, премудрый раввин? – Борин ткнул толстым, въевшимся в грязь пальцем в самодельную карту, расстеленную на пыльном полу заброшенной мельницы. – Тут этих твоих значков – как блох на бродячей собаке. Этот вот похож на кривую виселицу, этот – на паука пьяного, а этот… этот вообще черт знает что. Куда пойдем проверять твою воронью мудрость, а?

Акива склонился над картой, не обращая внимания на ехидство дровосека. Символы были грубыми, корявыми, но явно не случайными. Один из них – перечеркнутый треугольник с точкой внутри – бередил память, царапал, как заноза. Где же он его видел? В каком-то пыльном трактате о ересях? Или… да! Точно! Что-то до боли похожее было нацарапано на том самом надгробии на кладбище в Полянках! Том самом, которое раскапывала та глиняная тварь!

– Вот этот, – Акива ткнул пальцем в перечеркнутый треугольник. Палец слегка дрожал. – Мне кажется… я видел его раньше. На кладбище. Он отмечен здесь, – он провел пальцем по неровной линии карты, – у Чертова пальца. Знаешь такое место, Борин?

– Чертов палец? – Борин смачно хмыкнул. – Как не знать. Скала такая… кривая, торчит посреди болота, как кукиш самому дьяволу. К югу отсюда, полдня ходу, если не плутать по трясинам. Место поганое, гнилое. Там и днем-то сыро, туман вечно висит, и всякая нечисть болотная кишмя кишит. Точно тебе говорю, книжник, нечего нам там делать. Давай лучше вот эту отметку проверим, – он ткнул в другой значок, похожий на сухую корягу, – она поближе будет, у Медвежьего лога. Может, там просто разбойники схрон устроили, прибьем парочку по-тихому, и дело с концом. Добыча какая-никакая…

– Нет, Борин, – Акива решительно покачал головой. – Если этот знак связан с тем, что я видел… что было в Полянках… мы должны идти к Чертову пальцу. Я должен.

– Должен? – Борин снова скривился, как от зубной боли. – Ну и иди один, если жить надоело! Можешь помолиться там своему Черту! А я не дурак по болотам лазить из-за твоих видений да значков непонятных! Я жить хочу!

Они препирались с добрых десять минут. Акива, к своему собственному удивлению, проявил несвойственное ему упрямство, подпитываемое страхом и дурными предчувствиями. Борин же, хоть и ворчал, и сыпал проклятиями на голову Акивы, ворона и сумасшедшего Мойше, похоже, был заинтригован не меньше, чем напуган. В конце концов, он с силой махнул рукой:

– Ладно! Леший с тобой и с пальцем этим чертовым! Пошли! Но если мы там увязнем или нас какая тварь болотная сожрет целиком – на твоей совести будет, понял, книжник?! Я тебя и на том свете достану!

Они наскоро разделили найденные припасы (Акива брезгливо отказался от вяленого мяса неизвестного происхождения, удовлетворившись хлебом и водой), сунули карту Акиве за пазуху – как главному штурману этого безнадежного предприятия – и выбрались из промозглой темноты мельницы в сырой, туманный утренний воздух.

Путь к Чертову пальцу лежал через самую неприятную часть Зубровского леса – болотистую низину, где под ногами противно чавкало, воздух был тяжелым, спертым и пах гниющими водорослями, а корявые деревья, окутанные седыми бородами мха, тянули к ним свои узловатые ветви, словно злобные старики. Шли молча. Борин впереди, прорубая топором дорогу сквозь густые заросли ивняка, Акива – сзади, поминутно оглядываясь и шепча про себя защитные молитвы. Ему постоянно казалось, что за ними кто-то наблюдает из-за склизких стволов, что в болотном тумане мелькают неясные тени, слышится тихое бульканье и чавканье. Даже Борин, обычно невозмутимый, как лесной валун, заметно нервничал, часто останавливался, прислушивался и крепче сжимал топор.

К полудню они наконец выбрались к цели своего путешествия. Чертов палец действительно был уродлив – выветренная, кривая скала серого камня, торчащая посреди обширного болота, поросшего чахлым камышом и ядовито-зеленым мхом. От скалы к едва заметному островку суши вела полусгнившая деревянная гать, опасно скрипевшая под ногами. Вокруг стояла звенящая, неестественная тишина, даже лягушки и те молчали. Над болотом висел плотный, неподвижный туман, скрывающий то, что было дальше за скалой. Место и впрямь было гиблое и вызывало почти животный, суеверный ужас.

– Ну и дыра… чтоб ей пусто было, – проворчал Борин, вытирая пот со лба рукавом. – И что тут может быть? Одна гниль да комары размером с воробья. Твой знак, наверное, просто этот камень и обозначает. Мол, не суйся – убьет.

– Подожди, – Акива напряженно всматривался в скалу. – Там… там что-то есть. У самого подножия. Похоже на вход… в пещеру?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.