Эльза Гильдина
И за мной однажды придут

© Гильдина Э., 2025

© Оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2025

Издательство АЗБУКА®

* * *

Первая часть

…Мы живы, а они ушли Туда,
Взяв на себя все боли наши, раны.
Горит на небе новая звезда,
Ее зажгли, конечно, хулиганы.

В. Гафт

Все имена и события вымышлены, любые совпадения с реальными людьми и событиями случайны.

1

– …с утра гулял с собакой. Через час поехал на работу. В обед пошел дворами в кафе.

– Дворами до кафе – это его постоянный маршрут? Ну, значит, в тех же дворах и будем брать, – решился наконец Прокыш, еще ближе придвинул к себе вентилятор, подставляя струям воздуха лоснящееся лицо, и не с первой попытки прикурил.

Набравшись решимости, я наконец выдал ему то, о чем болела душа в последние дни, недели и месяцы. Другого подходящего момента не будет. Перед смертью не надышишься:

– Паш, я на это не подписывался. Мне достаточно того, что ты и так меня каждый день морально добиваешь. А «загрузки» – это не мое. И я, скорее всего, уходить буду.

Прокыш бросил на меня свой характерный взгляд. Он всегда так смотрит, когда от него сбегают на волю. Для него мир делится на своих, чужих и предателей. Первые две категории безболезненно пересыпаются из одной в другую, в зависимости от обстоятельств. Из категории «предатели» обратного хода нет. Сейчас начнет совестить: дескать, вот вы, молодые (а он всего-то на пять лет старше), привыкли на все готовенькое, не ловится рыбка без труда, а оперативные навыки годами нарабатываются… Я этих его фарисейских проповедей наслушался еще в армии, когда он был моим командиром.

– Не ссы, друг сердечный, и на меня уповай, – неожиданно участливо примостился передо мной на край стола, – не первый год замужем, у меня половина таких дел. А у тебя наблюдается, как это сказать, «снижение интереса к результатам оперативно-служебной деятельности». Так и быть, сходишь в отпуск – и похлопал по плечу. А рука у него горячая, тяжелая, твердая.

Что правда, то правда, этот никогда не бросит. И не забудет. От него вперед ногами. Его присутствие – гарантия надежности. С таким не пропадешь. Пока впрягается за тебя, ничего худого не случится. Когда год назад я с неделю обретался на Казанском вокзале и некуда было приткнуться, он, единственный знакомец в большом городе, помог с проживанием и работой. Правда, меня еще тогда смутил его потасканный, изможденный вид. Весь он был выжатый как лимон. И, конечно, предупредил тогда же:

– Готов жертвовать семьей и свободным временем? Это не работа, а образ жизни.

– У меня нет семьи, а времени – навалом, – был легкомысленный ответ.

– Работа на чем будет строиться… Как в оркестре, на барабанах (ну ему лучше знать). Нашел себе барабана, и пускай себе стучит…

Барабаны сплошь дырявые. И сам я теперь как измочаленная веревка. Давно не гляжусь в зеркало. Нечего там глядеть. Жалко себя порой становится. А вот Прокыша – уже не жаль. Добрался с его помощью до дна людской жизни, до страха, до грязи, до трупных червей, доедающих очередного бомжа на промзоне.

– Дело не в отпуске, – пытался ему объяснить, – можно перетерпеть, когда есть ради чего. А тут не то что перспектив, а просто смысла не вижу. Не лежит у меня душа, понимаешь? Выгорел, без остатка живу.

– Хочешь тайну – перетерпи! На гражданке все равно никому не нужны. Здесь проще всего сделать карьеру. Средний срок службы – пять-семь лет. Молодые приходят, служат и увольняются. А мы остаемся. Я вообще далеко пойду, вот увидишь. И мне свои люди нужны.

Охотно верю. Остаются либо совсем конченые, либо фанатики. Вон Дима Панов не хочет отрабатывать свою академию, собирается в будущем году кредит брать, чтоб рассчитаться с государством и на гражданку с чистой совестью. А для Прокыша лучше быть первым в аду, чем последним в раю. Вполне возможно, что дома он достает из шкафа парадный китель, надевает перед зеркалом, любуется собой… Такая служба сильно все упрощает. Подчиняйся и выполняй. Базовые, обеспечительные инстинкты у него исправные, как у лесной зверюги, которую зубы и ноги кормят.

– Карьера, – протянул я с тоской, – никто не мечтает в детстве стать дворником или пастухом. Никогда не понимал взрослых, даже когда сам стал взрослым. Ведь гораздо приятнее мести дорожки в парке в пять утра, смотреть на собак и кормить белок. Или тупо пасти коров и бесконечно постигать: почему корова гадит лепешкой, а коза горошком?

Честно, я не издевался. Просто мысли вслух. Оказалось, по-глупому полез в бутылку и не заметил, как Прокыш начал закипать. Бывало, в минуты бешенства ему не хватало воздуха, дышал загнанно. Одного этого хватало, чтобы заранее вжать голову в плечи.

– Я в детстве тоже мечтал стать бульдозеристом. Но однажды увидел, как бульдозер перевернулся (они ведь часто переворачиваются), и передумал. Откуда вы, бляди слабохарактерные, беретесь на мою голову! Забыл, с каким трудом устраивался? У тебя же после ВВК и ЦПД в личном деле запись: «условно рекомендуется» вместо «рекомендуется в первую очередь» или хотя бы просто «рекомендуется». Взяли под мою ответственность, отмыли, блох вывели… А ты все в лес смотришь. Года не прошло! И столько же будешь увольняться, – пообещал злорадно, – и пойдешь, горемыка, дальше позориться случайными записями в трудовой. Всю жизнь промаешься, не зная, куда приткнуться, искать работу «по душе».

Мне матушка при жизни то же самое твердила. Я пока на третьем десятке, и ничего не поменялось. Сложно спорить с Прокышем, чем можно опоганить трудовую или честь мундира. Глядя на его дела, не стал бы развивать эту тему. Себе дороже. Без того много времени потерял впустую. Все тыкался вслепую, как случайный гость, прохожий, проходимец… Без дома, без почвы, без прошлого мотало всеми ветрами.

До сих пор помню первое место работы после армии. В службе безопасности банка. Продержался ровно до обеда. В первый день накинули на меня пиджачок с бейджиком и поставили на входе с рацией. Народ с утра идет, а я отворачиваюсь, мне стыдно… Вдруг подъезжает черный гелик (я только такие тогда уважал), оттуда премиум-баба с секьюрити-референтом (потом узнал, одна из учредителей), поднимается по лестнице… Меня увидела, задержалась взглядом, притормозила на ступеньках. И такая своему секьюрити-референту (особо не заморачиваясь, что мне слышно):

– Вить, смотри, какой мальчик, – вроде как с ноткой заинтересованности.

– Ну да, – вежливо согласился тот.

– Вить, ну вот что он здесь делает…

Меня аж пот прошиб. Они ушли, а я вызвал старшего. Он на панике прибежал. Че такое? Ниче. Надоело. Я ему назад и рацию, и пиджак с бейджем… С тех пор начал мнить себя особенным. И даже мог бы сниматься в кино. Но это не точно.

– …помяни мое слово, заочка твоя только здесь тебе пригодилась. Да и то, честно сказать, не пригодилась. Как юрист ты полный ноль. Даже вшивую консультацию по телефону на гражданке не осилишь. Хоть одну статью помнишь, кроме двести двадцать восьмой? Но для продажи шаурмы тебе и это не понадобится. Вот свежая медицинская книжка и чистый фартук точно нужны будут… Короче, вали на все четыре стороны под ближайший КамАЗ. На этом свете никого не задерживаю, – с деланным равнодушием вернулся за стол к своим бумажкам, единственному, что не любил на своей должности. В начальственном кабинете без «стволов» и бандитов человеческих переживаний меньше, зато других – больше. То ли действительно забил на меня, то ли тактика такая новая, но как всегда хитрая: надеется, что передумаю и сам прибегу назад проситься.

А мне тоже надоело с Прокышем с утра бодаться. Я вообще мечтал залечь в берлогу и выспаться, как за весь год.

– Не жалею, не зову, не плачу, – облегченно поднялся со стула.

Но и тут остановил меня в дверях:

– Вечером после планерки заедем по одному адресу. Ничего серьезного. Так, для галочки отметиться. Будем создавать видимость оперативной поддержки. У покойного Кармашика объявился байстрюк. И теперь там беда бедой! Почтенное семейство трясется за наследство. Несчастная вдова одной рукой хватается за сердце и накрапывает себе корвалол, а второй впопыхах набирает министру, которому когда-то на День милиции посчастливилось пить с Кармашиком. Тот и рад выпендриться перед общественностью. Показушная профессиональная солидарность: «Руки прочь! Не дадим запятнать память о народном артисте, воспевшем нашу службу, которая, как известно, и опасна, и трудна!» Меж тем, Кармашик тоже сидел!

– В смысле Кармашик? – Руки в брюки, и прислонился к дверному косяку.

– А ты еще какого-то Кармашика знаешь? – не оборачиваясь, через плечо большим пальцем показал на стену позади себя.

Я перевел взгляд на плакат своего киношного тезки. В каких-то начальственных кабинетах наравне с портретами президента и текущего министра МВД можно увидеть Высоцкого в образе оперативника МУРа. У Прокыша за спиной капитан Гоша Ловчев в колоритном исполнении Григория Кармашика. Вот были же раньше актеры, чье появление в фильме – знак качества, залог стóящей истории.

– А за что сидел? При Сталине, что ли? Но это не западло. Там и за колоски сажали.

– При каком Сталине… При Сталине он еще пешком под стол ходил.

Они все для меня – при Сталине. Я про свой-то день рождения не каждый год вспоминаю, если только mail.ru поздравлялку не пришлет.

– При Хрущеве дело было. И не за колоски. То ли смерть по неосторожности, то ли кража организованной группой: на станции товарные вагоны «чистили».

– В Википедии прочитал? Верь больше, там всякое пишут.

– Еще хорошо отделался. Срок – так себе. А после – сразу в артисты, прикинь?

– А ты меня шаурмой попрекаешь, – напомнил ему.

2

– …я думал, они где-то в центре или на западе живут, вроде Тверская-херская… Там же раньше давали квартиры поднятым: культурно-научно-партийным работникам.

– Да нет, здесь недалече. – Прокыш свернул на Бульвар Рокоссовского. – В Восточном округе этих знаменитостей тоже в свое время расплодилось. – И стал припоминать. – На Краснобогатырской улице жила Островская с кошками, которая цигель-цигель, ай-лю-лю… Вицин с варежками на резиночках кормил голубей на Преображенке… Плотникова лично видел в поликлинике, когда мать водил…

Я поразился даже не наличию доктора Борменталя в отдельно взятой районной поликлинике, а тому, что у Прокыша есть родители. Его, оказывается, не на заводе собирали. Тоже человек.

– Густо башляют? – поинтересовался на всякий случай.

– Откуда алмазы, Гошан? Там ловить нечего, – без энтузиазма отозвался Прокыш, – обедневшее семейство после потери кормильца. Зато сохранились полезные знакомства. Пришлют кого-то сверху для солидности…

Нырнули в один из дворов на Бойцовой, остановились перед домом с выносной застекленной шахтой неработающего лифта. Поднялись на третий этаж.

Дверь открыла низенькая полная женщина с приветливым круглым лицом-блином. Такой доброжелательный, крепко сколоченный бочонок. Но оказалась не вдова. Вдова и дочка с юристом дожидались нас на кухне. И там еще кто-то сочувственно басил:

– …я ведь в милицию пошел благодаря Кармашику после «Рыцаря с Петровки»…

Все же пригнали какого-то отставника из совета ветеранов МВД. У наших пенсов одна байка на всех: дескать, в милицию пошел не по причине того, что после армии некуда было пойти, а потому, что в детстве пересмотрел «Знатоков», «Место встречи», «Трактир на Пятницкой», «Рыцаря с Петровки»… Вещал как на открытии памятника. Несчастные бабы со слезной благодарностью внимали.

В прихожей попросили снять обувь. Я думал, в таких домах не принято разуваться. Проклятые стереотипы о жизни селебов, почерпнутые еще в детстве из заграничных мылодрам. У меня с неделю дырка на носке, который снять и выбросить некогда, не то что постирать и заштопать. А некоторые свое будущее по дыркам предсказывают. Любая прореха в одежде – знак судьбы. Через мелкие неприятности с нами связывается Вселенная, весело подмигивает. Если протерлась подошва носка, как у меня, значит, удача буквально «жжет» ноги. Такие дырочки лучше не зашивать, а носки надевать на ответственные встречи.

На нас, вошедших, почти не обратили внимания. Едва кивнули в нашу сторону. Правда, из вежливости предложили чай, и мы из той же вежливости отказались, хотя с утра не емши. Приняли озабоченный вид, скромно уселись врубаться и не отсвечивать. Но всем не терпелось поговорить о деле, а общие слова отставника начинали утомлять.

– …в райсуде у нас приняли заявление о защите чести и достоинства, – перебил наконец отставника молодой человек с юридическим выражением лица и папкой на коленях (Максимом представился), – и теперь мы на стадии назначения досудебного заседания. Кроме того, на днях Лилия Григорьевна приняла участие в программе, где выступила с опровержением. Это была единственная возможность встретиться лицом к лицу с самозванцем, призвать его к ответу. До этого он не шел с нами на контакт. Это подтверждение того, что он сам стремится к публичности. Лидию Сергеевну, к сожалению, на момент съемок госпитализировали, она отсутствовала…

Вдова, успевшая к нашему появлению выписаться, в знак подтверждения горестно поджала рот, и над верхней губой тут же собрались складки. А так она вполне ничего, почти моложавая, дама «фур-фур». Я рассчитывал увидеть Гришиных женщин разодетыми, с пышными укладками или хотя бы в пластмассовых клипсах, как из сериала «Династия». Именно такими с детских лет мне представлялись все люксовые бабы. Эти две брунгильды – и впрямь холодно-роскошные миниатюрные блонды с чувством превосходства на тонких лицах и легко охватными талиями.

В основном сыпал аблакат, как его тезка-пулемет. Очень толковый «пулемет» оказался. Как говорится, «маленькай, но уже матерый…» Видно, что от природы смышленый, сноровистый. Язык подвешен, наглый, грамотный, палец в рот не клади. Вдова изредка поскуливала. Мне в память врезалось несколько ее горьких фраз:

– …когда Гриша заболел, я больше всего боялась, что его не станет. Потом бояться стало нечего. Думала, хуже быть не может. Оказывается, есть вещи страшнее. Когда Гриша ушел от нас, я вдруг стала никем. Меня сровняли с землей. В тот день много птиц кружило и над нашим домом, и над театром. Потом они улетели вместе с Гришей. На следующий день выпал снег. Много снега. Теперь и Гришу нашего хотят размыть…

Зато Гришина дщерь часто перебивала. И все наперебой курили, хоть топор вешай. Если бы у меня была дочь и если бы она при мне курила… Но с другой стороны, с кого ей было брать пример? Григорий Кармашик почти в каждом фильме мужественно смолил, весь экран заполнял табачным дымом, который, казалось, стелился дальше в зал, где громко стучат сердца зрителей…

Не помню, с какого момента перестал следить за беседой. Подробности их семейной трагедии действовали усыпляюще. Все равно от меня толку ноль. А чего тогда притащился? Ну во-первых, Прокыш взял с собой. Во-вторых, любопытно побывать в доме народного артиста, пусть и по такому скорбному случаю. Будет о чем рассказать знакомым. Селфи с ними, конечно, делать не буду. Да, заявился сюда не сочувствовать и не помогать, а просто пялиться на чужое горе. Но на женщин пялиться нельзя. Им не до этого. Борясь с приступом зевоты, украдкой изучал обстановку огромной кухни. Обычно такие квартиры напоминают музей, масса антикварных безделушек, серванты… Все это остатки былой роскоши. Ремонта давно не было. Старый ухоженный паркет, деревянные оконные рамы, красный кухонный гарнитур, который раньше не покупали, а «доставали». Хорошо бы заснуть на этом продавленном клетчатом диванчике под аппетитные кухонные запахи. Ну чего им неймется? Самое главное в жизни – выспаться!

Было слышно, как на Игральной проезжали трамваи. От их вибрации на стеклянных полочках дрожали столовый сервиз и фигурки ЛФЗ. У меня в детстве были такие: зайчик с морковкой и узбек с виноградом. У Кармашиков на полках фарфор и хрусталь, а у нас с Прокышем грязь под ногтями. Из-за работы некогда вычистить.

Иногда мельком посматривал на Прокыша, как чадо на родителя, застрявшего на скучном совещании. Пап, а скоро домой? На его вроде бы непроницаемом лице едва уловимая ухмылка, заметная лишь тем, кто имеет несчастный опыт многолетнего с ним общения. И я догадывался, о чем он думал, глядя на этих недоступных Гришиных женщин. Признаться, я и сам о том же мечтал, несмотря на то что одной из них, кажется, под полтос. Наверно, эта вдова Лидия Сергеевна шустрая была молодуха: успела выскочить за народного артиста, родить ему курящую дочку. Хотя, конечно, жаль их.

– …что от нас требуется? – перешел Прокыш к делу, чувствуя, как я мысленно ерзаю на стуле.

– Мы будем работать в разных направлениях, – распоряжался аблакат, – я действую исключительно в правовом поле. А вы, – делано замялся, в присутствии дам подбирая подходящее слово и тем самым вынуждая Прокыша продолжить за него нехорошую мысль.

Но Прокыш и не думал помогать с эвфемизмами. Едва ли знал, что это такое. Бровью не повел, а просто, сложив на груди руки, вперился плотоядными глазками в аблаката, и тому ничего не оставалось, как выдоить «признание»:

– Раз все свои…

– Когда мы успели стать своими? – не удержался Прокыш.

– …мы не отрицаем возможности каких-либо провокаций в его сторону. Нам сейчас как никогда нужна поддержка общественности. У нас впереди информационная война. Его необходимо дискредитировать перед общественностью. Такой вариант развития мы уже обсуждали с вашим руководством, поэтому Америки я вам не открыл…

Мы, Николай Второй, мои подданные и мой народ… Это не мания величия. Это попытка соорудить на скорую руку – круговую поруку. Так откровенно подставлять других и самому палиться! Мы с Прокышем переглянулись. Женщины опустили глаза. Отставник и вовсе пошел пятнами, напоминая председателя бубличной артели, захотевшего дать пятьдесят рублей, лишь бы никогда больше не приходить на заседания «Меча и Орала». Втравили бедолагу в блудняк.

– Вы хотите, чтоб ему наркоту подкинули? – «догадался» Прокыш. Ему надоело ходить вокруг да около, он уже обвыкся тут со всеми. Безмятежно откинувшись на стуле, перекинув руку через спинку, пытливо разглядывал аблаката из-под насупленных бровей, словно неведомую зверушку, и продолжал: – Странно, а я не в курсе, «мое руководство» не проинформировало меня.

Аблакат нервно прыснул, попытался свести к шутке, чтобы сгладить неловкий момент. Но Прокыш шутить не умел. Максимум – гусарский анекдот. Прокыш умел вести дела. Авантюрный склад характера насильно не задвинешь. Взвешивал все за и против, после чего принимал единственно верное решение.

– Почему бы вам для начала не написать заявление? – предложил Прокыш.

– Это выстрел вхолостую. Это мы оставим на последнее. Я прекрасно знаю, как работают наши органы следствия. Отпишутся, что нет состава преступления, что это гражданско-правовые отношения и нужно идти в гражданский суд. Я не стану впустую тратить время и деньги Кармашиков. Я впервые возопию о справедливости! Такое в моей практике впервые, чтобы включались не только профессиональные, но и личные мотивы. Только суд и только огласка. Суд, который мы однозначно выигрываем, потому что с той стороны никаких доказательств, ни одного юридического факта. Наш иск обязаны будут удовлетворить на основании того, что ответчик говорит неправду. Публичное извинение, возмещение морального вреда и последующий запрет называться сыном Кармашика, – все более возводил понты аблакат, а в глазах женщин все более разгоралась надежда.

Очередной пустозвон, который наобещает с три короба, а легковерные клиенты, жаждущие справедливой мести, ведутся… С трудом продыхаешь от духоты такой самовлюбленности. Этому Максиму, наверняка, еще и тридцати нет, но все уже на мази. Своя фирма (с папашиной помощью), годовой абонемент в фитнес-зал (ни разу не проспал утреннее посещение), пошитые на заказ костюмы (носит с легкой небрежностью), очки в оправе Lindberg (без ободков) и с детства увлечение каким-нибудь дорогостоящим спортом, например горнолыжным (чтоб в сугробе провалился). И у аблаката не рвутся носки. Не в «Ашане» же их покупает. Наверняка, это какие-то итальянские чулочно-носочные изделия… Чем я старше, тем сильнее ранили меня успехи сверстников. Нарочно растравливал себя, представляя в красках, как прекрасно живется на свете другим. Все боялся упустить что-то важное, словно стоял перед закрывающимися воротами. А кого-то уже и в рай пустили. Этому аблакату бы для полного комплекта благоверную из благополучной семьи. Гришина дщерь вполне сгодится. Она чуть младше и до сей поры ничего плохого не видела, классное детство, тепличные условия. Разумеется, уже с пробегом, очень уж наружность приятная, но без долгих отношений и больших романов, чтобы не сравнивать с другими. В семье культ отца, он и сформировал представление о мужчинах. Несчастный аблакат еще не подозревает, как трудно угодить тем, кто живет прошлым и не может забыть покойника. Мертвых любят больше, чем живых. Если люди и плачут, то по холодным ногам. Гришина дщерь без опыта ответственности за себя. С опытом доверия к тем, кто ее кормит. Ей все купят, все подарят, лишь бы хорошо себя вела. Ей привито королевское убеждение, что мир по праву рождения должен расстелить перед ней красную ковровую дорожку. Но хорошие девочки тоже глядят в лес. Вот она и уставилась на моего Прокыша. Глаз с него не сводит. Под ее пристальным взглядом он заиграл всеми гранями мужественной души. Прокыш всегда отлично рисовался перед бабами и нужными людьми. Позер, каких еще поискать.

И он единственный, кто способен трезво оценить ситуацию, не льет елей на душу:

– Не стоит обнадеживать клиентов. Суд также может решить, что ответчик, имея свою точку зрения, добросовестно заблуждался.

– Получается, любой проходимец может называться моим братом? – дщерь неожиданно ткнула пальцем в мою сторону, – да хоть вот ваш коллега! Он, например, тоже похож на моего папу. Вы на чьей стороне? Вас для чего сюда пригласили?..

Выйдя от Кармашиков, Прокыш глубокомысленно заметил:

– А Гришина дочка ничего такая, да? Глаза мамины, улыбка папина, характер Сталина! Дочь народного артиста, сама по себе еще не знаменитость, а самомнения столько! Как думаешь, стоит заняться?

Я слегка удивился его наглости, но виду не подал:

– Становись в очередь, – и на всякий случай уточнил: – После аблаката. Слышал: «Впервые включились личные мотивы»?

– Вряд ли ей теперь до этого. Будем подождать. Сначала что-то с Гришей надо решать. Ты уже понял, что этот гемор на нас ляжет. Всю плешь проест своим папашей. Если половой акт неизбежен, остается понять, с какой стороны: мы – их или они – нас.

Меня слегка передернуло от «папаши». Он почти кощунствовал, мечтая присунуть Гришиной дочке. С другой стороны, это же Прокыш, чего от него ждать? У нас трахнуть следачку – в порядке вещей, а все следачки – чьи-то жены, в основном сослуживцев.

– Если что, Гриша тебя с того света достанет, – полувсерьез предупредил его.

– Гриша – наше все, – согласился и поспешил откреститься: – Да это я так, в порядке бреда. Только зря они на телик пошли. Скоро откопают засохшую Гришину соплю, чтобы замутить ДНК. И станут крутить долгоиграющую пластинку, выжимая из усопшего Кармашика все соки. Коготок увяз – всей птичке пропасть. Может статься, семье даже понравится: лицом светить, языками чесать. Заиграются в это дело, помяни мое слово, за уши от эфиров не оттащишь. Лицедейство передается в генах.

3

Я тоже в детстве завидовал взрослым, у которых после работы никакой домашки. Я ж не знал, что после работы они хотят сдохнуть. Не держат ноги, трясутся руки, инфаркт микарда, вот такой рубец! Но мне до моей смерти еще далеко. Даже до очень маленькой, которая la petite mort. Все маюсь от бессонницы и не могу ни с кем кончить. И мысли по дороге домой о спасительном душе и хрусткой постели не утешают. Это мираж. Простыни только тогда дарят радостный покой, когда прохладные и чистые, а я теперь сплю на засаленном матрасе. С предыдущей фатеры так спешно сваливал, что забыл об одеяле и подушке. Короче, с постельным бельем дела обстоят такие же, как и с носками. Вещь вроде бы хорошая и даже необходимая, а руки все не доберутся. Зато уже на пороге дома озарило: в холодильнике дожидается селедка. Вот что скрасит холостяцкое одиночество! И вернулся в магазин добрать к ней пива и черного хлебушка.

Когда покупал рыбу, она была свежая, целая, слабосоленая, с ясными глазами. Но и теперь сойдет. Острым ножом сделал продольный надрез от хвостика до головы, аккуратно выпотрошил, прополоснул брюшко под краном, затем отделил хвост и голову, убрал плавники, снял кожицу. Отделять филе от костей и извлекать хребет не стал. Порезал брусочками, выложил красиво на тарелке, подлил масла, посыпал лучком, обложил лимончиком. С шипением открыл пиво, мерный плеск при наливании в кружку.

Может, вернуться в отдел и заловить кого-нибудь? Сегодня как раз рейд по шлюхам. Хочется чего-нибудь пугливого и в то же время бесстыжего, крикливого, мерзотного до приятности и приятного до гадливости. Состояние отчаянное, и лишь одно желание – ощутить рядом прерывистое женское дыхание. Я, как вампир в гробешнике, тоскую и вою по живой плоти. Своей давно не хочется, мозоли на ладонях. От этой суходрочки скоро на еду собственную начну кидаться.

Прокыш по очередному «великому» блату временно поселил меня в аварийный двухэтажный дом на Ивантеевской с центральным входом. Эти сложенные немецкими пленными кирпичики ни разу не видели ремонта и доживали свой век тихой сапой. По фасаду расползлись трещины, в них дышала неровная кладка, живая и влажная, в жаркие дни от нее веяло прохладой. Этому дому положено снаружи выглядеть нежилым и заброшенным. Его будто изобразил, используя технику рисования по мокрому листу, депрессивный бесталанный ребенок после развода родителей и смены детского садика. Но внутри все еще кипит жизнь: до сих пор не обрубили свет, и льется вода, пусть и ржавая, но вода. Со дня на день жильцов со второго этажа окончательно расселят, и за моими окнами, оклеенными черной бумагой (чтоб без палева), роют котлован, собираются проложить новые коммуникации. Целый квартал из таких домов снесли. Я, когда впервые оказался на этой улице, решил, что попал в Германию или Прибалтику.

Незачем любоваться унылыми разрушенными видами. Я здесь тупо отсыпался. И брезговал убогими стенами, лампочку на длинном витом шнуре в паутинном коконе без лишней надобности не зажигал. Утыкался перед сном в телефон, стараясь незаметно для себя, боясь спугнуть капризно наползающую на веки дрему, слегка выпилиться из реальности. В целой квартире обжил лишь одну комнату, где разборная койка с панцирной сеткой, под ней моя спортивная сумка, а там сменное белье, футболка, свитер, джинсы… И коньяк на черный день, когда особенно прижимает. Прежние хозяева знали о грядущем переезде и годами не запаривались состоянием жилья, сдавали приезжим. На подоконниках взбухшие от сырости подшивки пожелтевших газет. Видать, какой-то упоротый советский дед старательно собирал, полагая, что все это важно и как-то упорядочивает общую жизнь. Статьи кто-то придумывал, фиксировал действительность, а в итоге никому ничего не надо, пылится и место занимает.

В другие комнаты почти не заглядывал. Они оставались для меня холодными и мрачными. Взирали из дверных проемов зловещей темнотой. Иногда среди ночи, в самый страшный час, сквозь беспокойный сон эта темнота вдруг особенно сгущалась, нарастала и надвигалась на меня. Просыпался в поту, думая, что проспал сутки, а на самом деле (в панике – на часы!) всего-то четверть часа. Скидывал с груди насевшую тяжесть, садился на край кровати, потому что больше не мог пялиться в глухой потолок, на ощупь нашаривал под матрасом пачку сигарет с зажигалкой и смолил, взявшись за голову и уставившись в никуда. До основания фильтра выкуривал одну за другой, высекая искры, освещавшие на мгновение подступившую непролазную черноту. В такие ясные минуты приходила простая до жути мысль: никуда мне не деться от моего Прокыша. Заточил в темницу, и не выбраться. Не отпустит из своего легализованного ОПГ. Это западня, душный гробушек, в котором сгноят заживо. Коммунальщики заварят подъездную дверь, как только съедут соседи сверху. В первый день после полного отселения выпилят перила, батареи и ванны. И перед самым сносом вынут оконные рамы. И такой беспросветностью накрывало, швыряло в рассеянное угнетение, задыхался, воздуха не хватало! Снова окунался в атмосферу привидевшегося кошмара. И выхода никакого ни в мыслях, ни с разбегу в глухое окно. С недосыпа или похмелья мир открывался с обратной стороны, и в этой ирреальности он был особенно точен и правдив.

Вышел с сигаретой на лестничную площадку. Там угрюмо курил Чебок. И мы затянули в два дыма. Его определили в квартиру напротив. Но с семьей, что уже легче. Хотя по их ежевечерним скандалам не скажешь. Из их кухни пахло поздним ужином. Видимо, я неосторожно принюхался – Чебок предложил заглянуть. Я отказался. Зачем вторгаться на чужую территорию, портить чужой вечер, дразниться чужой семьей? Придется с ним пить, жена станет коситься, а он, может, приревнует ее ко мне, потому что спьяну могу как-нибудь не так на нее посмотреть. Руки у нее мягкие, нежные, как коровье вымя… Чебок вроде взвешенный, но в последнее время тоже задроченный уполномоченный, ни с того ни с сего заводится… И меня взашей, и дочка их начнет плакать, а у жены наутро фонарь под глазом… Интересно, каково ребенку жить в этих плесневелых стенах с черными окнами? Хотя за этими окнами ничего нового, все та же непроглядная мгла и хозяин этой непроглядной мглы, хозяин вечной ночи – Прокыш.

– Как там с этим журналюгой? – нехотя спросил Чебок, говорить все равно не о чем.

– Вчера весь день перед его домом дежурил. На днях будут брать. Прокышу не терпится. Знаешь ведь, какой он, когда «хочется и колется». В порыве срочной злобы готов всех придушить. Изнемогает весь. Я уже отказался. Ясно же, на кого переведут стрелки в случае чего. Не хочу в Рязанскую область.

– Прокыш теперь точно от тебя не отвяжется. Ты должен быть грязным, как все.

– По-хорошему, сваливать надо по тихой грусти, – со вздохом присел на корточки.

– Тебе отработка оставшегося времени покажется адом, по-хорошему не уйдешь, замучают проверками, – со знанием дела предупредил Чебок. – В лучшем случае под разными предлогами навесят несколько взысканий и уволят по статье.

– А в худшем?

– При тебе даже предсмертную записку не найдут. Если где-то действующий сотрудник покончил с собой, значит, был серьезный компромат (шантаж уголовкой за какой-нибудь служебный подлог). Спишут на бытовой характер происшествия: «Погиб в результате неосторожного обращения с оружием». И расследование твоего самоубийства закончится стандартной формулировкой: «В ходе тщательной служебной проверки вины руководства не установлено». А в личном деле Прокыша все останется без изменений: «Грамотный, требовательный руководитель, обладающий умением мобилизовать личный состав на выполнение ответственных задач. Хорошо знает нормативные акты, руководствуется ими при организации и проведении оперативно-разыскной деятельности. Накопленный практический опыт позволяет ему правильно строить работу личного состава». Зато найдут табельное оружие.

Умеет Чебок нагнать жути. Все верно, ходит среди обывателей такая страшилка-легенда, что ежели на месте суицида (не в рабочее время) находят табельное оружие, значит, на службе были серьезные терки. Это такой способ давления со стороны руководства, от которого по окончании смены поступает приказ дежурным под любым предлогом не разоружать неугодного подчиненного. Он, не сдав оружие и покинув рабочее место, автоматически нарушает регламент.

Вернулся к себе. И вроде стал забываться. В голове с угасанием проносились события дня, в том числе знакомство с Кармашиками. Моя скудная на нормальные события жизнь слишком жадно отозвалась на эту встречу. Впервые за последнее время оказался в приличном доме, слушал приличных людей. Даже чаем собирались угостить. И снова захотелось туда! Я бы собакой под их дверью выл, я бы прополз на брюхе весь белый свет к их порогу, лишь бы они меня подобрали, потрепали за ушки и разрешили лежать у ножек дочки Кармашика.

Потянулся к телефону, набрал в поисковике название той программы, где в погоне за ДНК-истиной люди продают души. Эфир уже вышел, и запись выложили. Я, чуть приподнявшись на локтях, решился поглядеть одним глазком, все равно не засну:

Первый акт

Ведущий: …в этой студии мы обсуждаем невыдуманные истории, о которых невозможно молчать.

Вступительный ролик. Голос ведущего за кадром (нарочито задорный): Скандал вокруг семьи Григория Кармашика! В его жизни не было поспешных свадеб и скоропалительных разводов. Однако спустя десять лет после кончины всенародно любимого артиста молодой музыкант публично объявляет себя его внебрачным сыном. (В кадре скрипач играет на сцене какого-то замшелого ДК.) Вдова и дочь считают, что память их любимого мужа и отца оскорблена, и называют молодого человека самозванцем. (Кадры с уже знакомыми мне женщинами, жалуются и слезами обливаются.) В этой запутанной истории много вопросов, и сегодня вечером мы постараемся в ней разобраться. (Камера возвращается в зал.) У нас в гостях Егор Марашка, он готов поведать о трагедии (пауза) всей своей жизни.

Под возмущенный зрительский гул входит на тоненьких ножках скрипач. Губастенький смугляш, как и Гриша, но чуть косенький, хотя вполне симпатичный. Подтянув брюки на острых коленках, скромно занимает крайний диван.

На протяжении всей программы на экране сопоставляют две похожие (по ракурсу) ч/б фотографии Кармашика и скрипача.

Ведущий (подсаживается к нему): Кто внушил вам, что Кармашик ваш отец?

Скрипач (с достоинством): Мне никто не внушал. Я всегда об этом знал, сколько себя помню. В детстве, когда по телевизору шел «Позывной “Рамзай”» или «Рыцарь с Петровки», мать кричала из окна: «Отца показывают!» И я бежал со двора в дом, забывал обо всем. И только одно помнил, что я не один, у меня есть отец.

Ведущий (иронично): Есть воскресные папы, а у вас, получается, такой телевизионный папа. Видимо, с вашей мамой он тоже встречался по телевизору?

Смех в студии.

Продюсер (один из гостей): Между прочим, ничего смешного. Точнее, и смех и грех. Есть такие сумасшедшие фанатки, которые у себя в голове выходят замуж за известных артистов, спортсменов и политиков, заводят с ними семьи, «рожают» от них детей, а на самом деле ребенок от Васи Пупкина. И растят этих глубоко несчастных детей в уверенности, что где-то на Олимпе живут их отцы. Всю жизнь, особенно по весне, они преследуют своих жертв: донимают ночными звонками, требуют признать отцовство, подают на алименты, угрожают близким, дежурят возле служебных входов, расписывают подъезды…

Популярный блогер: На самом деле это страшно! Вспомните, как в свое время Магомаева преследовали! Теперь и до Григория Саныча добрались. Все эти женщины больны, живут иллюзиями и таким образом в своей провинции спасаются от невыносимости бытия.

Тему невыносимости бытия в провинции бодро подхватил один из диванных экспертов – депутат псевдооппозиционной партии.

Депутат (одной рукой крепко сжимает микрофон, другой – отчаянно рубит перед собой невидимую колбасу): А все потому, что у нас провальная региональная политика. Чиновники на местах занимаются самоуправством, казнокрадством! Повсеместно сокращаются рабочие места! Работоспособных мужчин на селе и в малых городах не хватает, так они от безнадеги и безработицы спиваются. И наши бедные женщины вынуждены становиться проститутками и любовницами женатых обеспеченных людей…

Ведущий: Что вы почувствовали на первой встрече? (Подбирает из заветного, выученного словаря наиболее подходящие слова.) Боль, отчаяние, радость?

Скрипач: Честно сказать, я вообще не помню нашу первую встречу. Я же тогда еще ребенком был, чтобы что-то осознавать так ясно… Мне кажется, он был всегда, просто он как будто постоянно отсутствовал. Где-то снимался в кино про бесстрашных моряков и потом вернулся из дальнего плавания. И чего точно не помню, врать не буду, его приездов к нам в Калиновск. Отец ассоциировался исключительно с Москвой.

Продюсер: И с его московской квартирой!

Скрипач: Позже мы стали видеться чаще и общаться уже по-настоящему. Я поступил в школу-интернат для одаренных детей. Это интернат Центральной музыкальной школы при Московской консерватории.

Ведущий: Он навещал вас? Преподаватели должны были знать ваших родителей.

Скрипач: Нет, не навещал. Но содержал меня. Я никогда не жил в Москве впроголодь. Я не требовал много. Я ни в чем не нуждался. У меня было самое необходимое. Мне не нужны фамилия, наследство, известность…

Блогер: А что вам нужно? Запоздалая родительская любовь? Так ее не было и не будет. Если вас не признали, значит, вы действительно ему были не нужны.

Скрипач: Отцовской любви я не требую больше, чем ее было. А она была, поверьте. Я просто хочу сказать, что я есть.

Продюсер: Да вы никто, чтобы кем-то быть! И хотите перестать быть этим никем за счет чужой семьи! Вы рассчитываете, что теперь у вас пойдут скрипичные концерты? Думаете, с фамилией Кармашика будет проще? Зачем вам чужая слава?

Скрипач: Я не могу быть никем только потому, что обо мне ничего не знали.

Певец из 90-х: Кто вы такой, чтобы вас знать? Вот мне до сих пор фанаты пишут.

Скрипач: Очень рад за вас. Но, по крайней мере, я старше Лили. Моя мама появилась в жизни отца раньше, чем Лидия Сергеевна.

Продюсер: Но, судя по всему, по развитию дочь давно вас обогнала. И мать оказалась не самой порядочной, раз вы ее выставили в таком свете. Если бы Григорий Саныч был жив, он бы первым заехал вам по физиономии! Опозорили женщину, собственную мать, на всю страну, вытащив ее интимные подробности.

Ведущий: А кто вообще ваша мать?

Скрипач: Она непубличный человек. Она стесняется всей этой истории. И не будет в этом участвовать. Это ее личное дело.

Пожилая актриса: Но имя-то у нее хотя бы есть?

Скрипач: Ее зовут Диля. Как и мать Григория Саныча. Он хотел, чтоб имя дочери фонетически напоминало о дорогих его сердцу людях.

Продюсер: Давайте все же отделять мух от котлет. «Лилия» перекликается с «Лидией». Это две главные женщины в его жизни: жена и дочь!

Ведущий: А где Кармашик познакомился с вашей матерью?

Скрипач: В Калиновске. Но тогда она была почти ребенком. Это было беглое общение. Ничего особенного. Короткая вспышка. Настоящее знакомство произошло, когда с моей матерью уже было о чем поговорить, через много лет на съемках фильма «Усталый комиссар». Отец снимал в родном Калиновске, там была подходящая натура. На тот момент он заинтересовался ею уже всерьез. Она тогда писала стихи.

На экране сюжет. (В кадре местный краевед на фоне ДК Калиновска повествует о том, как в счастливые советские годы здесь проходили съемки фильма о Гражданской войне.) Снимали в ДК, бывшем храме, на восстановление которого Григорий Кармашик уже в девяностые давал немалые пожертвования.

Ведущий: А вы сами бывали у него дома?

Скрипач: Я дважды бывал у них, когда Лидия Сергеевна с Лилей уезжали лечиться на море. Лиля вообще была очень болезненной. Отец все силы положил на ее выздоровление.

Продюсер: Это не ваши воспоминания. Это украденные детские воспоминания дочери из газетной статьи. А своего нет! За что ни возьмись, ничего вы не помните.

Скрипач: Я мало что помню, какими-то детскими отрывками. Мама приучила не лезть в его жизнь, не попадаться на глаза его знакомым. Мы старались ему не мешать. Хотя он нас особо не скрывал. Пусть и не афишировал нарочно. Мы с Лилей жили в разных семьях, но любил он нас одинаково. Я никогда не был его тайной. Думаю, та семья догадывалась о нас, хотя теперь утверждает обратное. Шила в мешке не утаишь, и мир не без добрых людей, вы понимаете… Тем более примерно раз в четверть, когда приезжала мама, мы шли на детский спектакль «Трехгорки», где отец играл ворона Абрахоса.

На экране кадры из советского телеспектакля «Маленькая Баба-Яга». Кармашик в птичьем гриме машет крыльями и широко раскрывает клюв… Голос ведущего за кадром: Любимая московскими школьниками роль Григория Кармашика!

Зал умиляется, некоторые эксперты смахивают слезу.

Продюсер (продолжает допрос с пристрастием): На какой машине ездил Григорий Саныч?

Скрипач: Долгое время ездил на «Газ-21». В восьмидесятых приобрел BMW E28. Большие деньги вложил. Но потом вовсе отказался от машины, тяжело было по здоровью.

Ведущий: Сейчас мы сделаем перерыв на короткую рекламу, далее в нашей программе: дочь Григория Кармашика! Что скажет она? Не переключайтесь.

Закон подлости: только находишь среди ночи занятие, пусть и беспонтовое, начинает смаривать. Глаза слипались. Едва не пропустил начало второго действия, но разбудил голос той, ради которой решился досмотреть телемудянку.

Второй акт

В студию врывается уже знакомая мне девица. С воинствующим видом начинает гасить всех инакомыслящих.

Дочь: Во-первых, почему его пригласили первым? Я что, тут в роли статиста? (Обращается к скрипачу.) Во-вторых, ты уже несколько раз за вечер нарушил закон, назвав моего папу своим. А вы все, кто его слушает и не препятствует, вы соучастники (обводит взглядом притихших экспертов и зрителей).

Занятная все же у Гриши дочка! Аблакатова работа, он настропалил.

Ведущий (снисходительно): Нам всем уши заткнуть? Из студии выйти? На сто метров к нему не приближаться? Вы же хотели призвать его к ответу. Пусть говорит.

Актриса (в образе сестры милосердия подсаживается к ней, берет за руку): Душенька, у вас было счастливое детство. Вы росли в полной семье. У вашего брата всего этого не было. Чем он хуже вас? И пусть он незаконный. Он защищает право говорить свободно, что он сын! Он тоже хочет гордиться Григорием Санычем.

Дочь (раздельно): Он… Не… Сын! (Отстраняется от актрисы.)

Депутат: Пусть гордится у себя дома, а тут заткнется. Пусть отстаивает это право в суде, а не шляется по каналам. На основании доказательств, если они имеются, ему надо обратиться в суд для установления родства. Либо юридически это надо признать, либо публично не говорить об этом. Оттого, что десять раз сходит на программу, он сыном не сделается. Но ему не интересно быть сыном в рамках одной семьи. Он хочет заявить об этом в информационном пространстве.

Актриса (возвращается на место): Но вдова и дочь уже обратились в суд.

Аблакат (во время перепалки нарисовался с папкой в руках и неизменным выражением подлой доброжелательности на лице): У нас иск о защите чести и достоинства, что не предполагает исследования отцовства. Это другой предмет иска, и нам это не нужно. Мы и так знаем, что он не сын. Только он может подать на установление отцовства. И все это надо было делать при жизни Григория Саныча. При отсутствии предполагаемого биологического родителя и генетического материала экспертиза с достоверностью сделана быть не может.

Скрипач: Мне не нужен анализ ДНК. Я не сомневаюсь в родстве.

Певец: Ага, он боится ДНК!

Дочь: Папа всю жизнь мечтал о сыне. Как бы ни любил дочь, сын – продолжение мужчины. Он сам рос без отца. И не стал бы разводить безотцовщину, прятать ребенка по углам, знакомиться под лестницей, встречаться в скверах.

Ведущий: Но бывает, что мужчины стыдятся случайных связей и их последствий.

Дочь: Это не про моего папу. Он был слишком гордый и щепетильный. Он слишком уважал себя, чтобы чего бы то ни было стыдиться. И все, к чему прикасался, как бы дотягивал до своего уровня.

Продюсер: Известный артист – это человек, который всегда на виду. Здесь невозможно ничего скрыть. В то же время про таких легко сочинить. Я учился на его курсе. Он стольким дал путевку в жизнь! Многие считали его вторым отцом. Из своих учеников он создал настоящую семью…

Дочь: Почему тогда папа не дал тебе свою фамилию, раз ты такой желанный и запланированный? Когда я родилась, он не отходил от меня, пылинки с меня сдувал.

Скрипач: Замуж мою мать отец не звал, врать не буду. Возможно, в отместку (у нее тоже были свои женские обиды) она меня на него не записала. К сожалению, наш ЗАГС в Калиновске в конце восьмидесятых горел. У меня на руках лишь свидетельство о рождении.

Почти за час экранного времени скрипача несколько раз успели обмакнуть в поганое ведро, а он и глазом не повел. До чего сдержанный! Причем без натуги. Невозмутимость будто профессиональная, отрепетированная!

Дочь: Бог с ней, с фамилией. Она дорогого стоит. Мой папа любил делать подарки. Где твои подарки, обожаемый сын?

Скрипач: Если ваша любовь измеряется подарками, то, пожалуйста, главный подарок отца, вернее его завещание, – оригинал сценария «Усталого комиссара». Это наша семейная реликвия. Он передал матери в больнице за день до смерти. Она последней видела его живым. Он умирал один. Звал ее по имени. Она была рядом, держала за руку…

Аблакат: Что значит «умирал один, но она была рядом»? Ваша мама – невидимка?

Скрипач (загадочно): Скорее, отголосок прошлого…

Дочь (хватается за голову): Ну как вам не стыдно? Мой папа ушел от нас очень достойно и тихо. Его «забрали» во сне глубоко за полночь. Мы с мамой сутками дежурили в палате, но иногда брали ночную сиделку. Это милая женщина – друг нашей семьи. Всю жизнь проработала с папой. Она живет в нашем доме. На суде она подтвердит, что посторонних в момент папиной смерти в палате не было. И кто бы ее пропустил в больницу Управделами? Это не проходной двор, там пропускная система строжайшая!

Скрипач: Поймите, я просто хочу с полным правом приходить на могилу отца, при этом не слышать обидных слов.

Дочь: Да я тебя к нему на пушечный выстрел!..

Продюсер: А что значит «оригинал сценария»? Оригинал – это основной документ кинопроизводства со всеми печатями. Копий сколь угодно, а оригинал на данный момент находится в архиве киностудии. Заверен ваш «оригинал» соответствующими печатями?

Скрипач: Я неверно выразился. Это его личный экземпляр.

Продюсер (расслабленно откидывается на спинку дивана): Усы, лапы и хвост!

Ведущий: У меня в руках тот самый сценарий! (Потряхивает в руке, будто сейчас прольет свет на истину.) Здесь рабочие пометки и правки, а на титульном листе цифры…

Скрипач: Это телефон матери. Григорий Саныч попросил ее номер, а записать было некуда. Вот он и воспользовался тем, что под руку попало.

Ведущий: И что, можно позвонить сейчас?

Скрипач: Нет, конечно. От городского телефона мы давно отказались.

Аблакат: Чтобы поставить в то время телефон, еще надо было побегать. Дефицитная услуга для простой женщины.

Скрипач: Моя мама работала закройщицей. Она могла достать все. Ей дефицит приносили прямо на работу. Она трудилась в лучшем ателье Калиновска, его в народе еще прозвали «Смерть мужьям, тюрьма любовникам».

Дочь: Мой папа на этом фильме заработал свой первый инфаркт. К сценарию, который писал сам, относился очень трепетно. Это «болезненный» кусок его жизни. А вы говорите «что под руку попало». Сомневаюсь, что мой папа стал бы марать его случайным номерком мимолетной шалавы.

Актриса: Как вам не стыдно? При батюшке!

Продюсер: «Усталый комиссар», к сожалению, не известен широкому зрителю. Но это редчайшее произведение по своей проникновенности и выразительности.

Дочь (вырывает из рук ведущего сценарий): Ну какой это экземпляр? Кого вы лечите? Это даже не экземпляр. Это копия. Выкрали и тупо на ксероксе отшлепали.

Скрипач: Нет, просто пометки сделаны черной ручкой.

Дочь: Это подделка под почерк. Вы думаете, я руку моего папы не узнаю?

Аблакат: И экспертиза, на которой мы будем настаивать в суде, это подтвердит.

Продюсер: И чтоб вы знали, на съемочной площадке работают с режиссерским сценарием, а это литературная основа! На площадке работают еще и с КПП, и раскадровками, и с вызывными листами.

Аблакат: У вас нет ничего, кроме внешнего сходства. Где совместные фотографии? Где личные письма? Где собственные воспоминания, а не натасканные из разных интервью. Даже легенду более-менее правдоподобную не подготовили. В каждом слове противоречие. На ходу придумываете разные отговорки, изворачиваетесь, выскальзываете, как уж на сковородке. Вашу лирику к делу не пришьешь. Самое главное – документы!

Батюшка: Документы – это еще не вся жизнь.

Скрипач (достает из своей папки): Вот контрамарки с его спектаклей, фотография, письма, поздравительные открытки, телеграммы, талоны денежных переводов… Только с письмами осторожнее, они хрупкие, буквально в руках рассыпаются. Обратите внимание, все даты совпадают с датами киноэкспедиций и гастролей Театра на Трехгорке.

Дочь и аблакат жадно набрасываются на бумаги, фотографируют, изучают. Вся корреспонденция от некоего Гриши (Московский главпочтамт, до востребования) некой Диляре Марашке (г. Калиновск, ул. Смородинная, д. 1).

Дочь (победно): Пригласительные без мест! Любому зрителю могла достаться такая контрамарка. А фотка в каком-то парке, будто мимо пробегал. Ты на почтительном расстоянии от него. Лица расплывчатые. Это, может, и не ты вовсе. Фотомонтаж!

Третий акт

Ведущий проникновенным голосом зачитывает одно из писем, где некто Гриша обещает некоему Егору купить детский велосипед.

Зал умиляется, некоторые эксперты смахивают слезу.

Драматург (до этого молча и брезгливо взиравший на происходящее): Раздули историю, будто идет борьба Вселенских сил Зла и Добра, Бога и Дьявола, Света и Тьмы, Космоса и Хаоса, Времени и Вечности. Кому достанется Отец? Лиля, вы сейчас занимаетесь идеализацией, канонизацией, как угодно… Всем детям хочется думать, что они произошли в результате непорочного зачатия от ангелов и святых духов. Но у нас в сухом остатке обычная история: земная женщина родила от земного мужчины. Не от иконы. Не от идеала. Гриша имел право на некоторые человеческие слабости. Будучи мудрым, он выстроил две линии, которые никогда не пересекались при жизни.

Певец: Если в его жизни происходило то, о чем он не хотел говорить, значит, никто, кроме него, не имел права это обнародовать.

Драматург: Раз мужик подписал контракт на величие, значит, разделяет себя с миром. И нет конкретных женщин, нет конкретных семей.

Депутат: Нет уж, народный артист – это не индульгенция. Это образец для подражания. С него берут пример. Вести себя надо порядочно не только на экране и на сцене, но и в своей семье.

Блогер: При всем уважении к Григорию Санычу, надо было при жизни расставлять акценты, а не прятать голову в песок. И тогда у детей не было бы такой головной боли.

Актриса: А представьте, что Гриня признается в измене? Я думаю, разразилась бы атомная война, дочь спалила бы Вселенную! И хорошо, что открыто не гулял, а тихонько завел себе душевную подругу на стороне. Иначе какой пример для нашей молодежи?

Дочь: Почему вы так легко отказываетесь от моего папы и так просто соглашаетесь с этими сплетнями? Ведь дело даже не в том, что нам сложно в это поверить. А в том, что поверили все остальные, хотя это продолжает оставаться неправдой.

Драматург: Мы не отказываемся и не соглашаемся. Мы просто по-человечески понимаем вашего отца. Нормальный мужик оказался. Тоже мне невидаль – вторая семья. Ну что вы такого узнали? Вы как будто вчера родились, у половины (если не более) страны – внебрачные дети.

Певец: Правильно, но та половина страны (если не более), родившая от сантехника Васи, помалкивает в тряпочку и не трясет на телевидении грязным бельем.

Актриса: Это не грязное белье. Это божий промысел. И пусть та девушка поначалу повелась на взрослого знаменитого актера, но она за это заплатила и пронесла свой крест через всю жизнь. Тихо и скромно вырастила прекрасного сына, ни на что не претендуя.

Драматург: Зато Гриша воспитать дочку достойно не сумел. Сидит тут в истерике бьется, обзывается, топает ножками. Лиля, вы ведете себя слишком самонадеянно, по-хозяйски! Народную любовь надо еще заслужить, она по наследству не передается. Вам вообще ничего не передалось. Если уж сравнивать, то парень больше похож на Гришу.

Лиля (теряется лишь на секунду): Я пострадавшая сторона, и вы меня еще совестите!

Батюшка: Вам надо понять, что отец любил не только вас. Эгоисты не бывают счастливыми. Простите отца, примите брата в семью!

Аплодисменты в зале.

Дочь (разражается обличительной речью): До чего у вас все просто! Просто изменили, просто родили, просто извинились, просто признали… Вам всем на пальцах приходится объяснять обыкновенные вещи, что неприлично спать с чужими мужьями, неприлично говорить о своих абортах (если это не исповедь), неприлично распускать сплетни, неприлично сниматься голыми… Налетели стервятники, выползли гады из всех щелей, завсегдатаи ток-шоу, бывшие завистники и подхалимы, поглумиться над Глыбой, хайпануть на чужой трагедии. Потирают ручонки, подленько хихикают… А что такого? Все гуляют, и этот гулял! Как вам всем хочется опустить моего папу до своего уровня. Чтобы он оказался таким же низким и подлым! Как вам хочется сделать его гадким! Но только он вам не ровня. Не бывает среди актеров святых, вы говорите? А вот бывает! Мой папа был святым! Вы можете не верить, смеяться надо мной, называть наивной и избалованной. Он был порядочным!

Драматург (подавляя зевоту): Да, порядочным ходоком, только скрытным. Все порядком утомились вашим шекспировским монологом, полным театрального трагизма.

Ведущий: Наличие сына не ставит под сомнение заслуги и положительные качества Григория Саныча.

Актриса: Ну посмотрите, какой Гриня был породистый зверюга! Зона поражения Гришиного обаяния была впечатляющей. Честно сказать, он по женской части сильно свирепствовал. Без похождений просто чах на глазах. Ему даже не женщины, а впечатления от них были нужны. Разве можно за это осуждать? И раз уж у нас зашел такой разговор, то у меня тоже произошел с ним краткосрочный роман на съемках в Риге.

Ведущий (загораются глаза): Мы готовы сделать под вас выпуск. Дети были?

Актриса (с хохотком): Мне тогда было не до детей. У меня случился… выкидыш. Я много снималась. Режиссеры в очередь выстраивались. Мужчины толпами ходили…

Продюсер: Все о себе да о себе! Это программа не о вас, уважаемая! На каждом углу рассказываете о своих несуществующих романах. Мы уже устали читать про ваши многочисленные аборты, глядеть на вашу неудачную пластическую операцию. Все никак не переживете благополучно свой климакс.

Зал гудит. Актриса скулит. Выясняется, что драматург – бывший муж актрисы.

Драматург (кричит продюсеру): Тебе пора е(пи-и-ип)о начистить!

Ведущий: Так, давайте сейчас все успокоимся…

Продюсер: Рискни, падла! Всю жизнь напрашивался Грише в друзья. Мечтал, чтоб он твои бездарные пьесы на Трехгорке ставил. Ты ему завидовал! Он умер, и теперь появилась возможность отомстить, втоптать его в грязь, сравнять с собой.

Драматург срывается с места и пробует втащить продюсеру. Тот обороняется и прячется за диван. Их пытаются разнять.

Депутат: Да угомонитесь уже, деятели искусств!

Ведущий просит скрипача сыграть что-нибудь под финал. Роялем в кустах оказывается скрипка. Инструмент надрывается, рвет душу.

Ведущий (под звуки Равеля, на фоне безобразной потасовки): Наше эфирное время подходит к концу. Как жаль, что зачастую родные и близкие не могут понять, что они родные и близкие. Мы будем следить за этой историей. Берегите себя и своих близких.

Отъезд камеры. Внизу экрана бегут титры.

4

Я бы не вспомнил об этой истории. Но побочный эффект узнавания нового (или хорошо забытого старого) не дал забыть о ней. Отовсюду, почти из каждого утюга хлынуло потоком имя Кармашика. И дочка его не сразу стаяла в памяти. Заглядывал к ней в соцсеть. Все как положено для профиля одинокой ляльки: красивые платья, светские мероприятия, умные цитатки. И ни одной фотки в купальнике с заморского отдыха.

Прокыш наказал малость попасти этого скрипача. Ничего особенного: чем занимается, куда ездит, с кем общается… Значит, там наверху держат руку на пульсе.

Бог знает, сколько времени я потратил бы на это, если бы не инфа от соседей: скрипач сразу после эфира технично свалил со съемной фатеры. Приехала за ним какая-то баба на черном джипе (номера не засветила) и увезла со всеми пожитками в неизвестном направлении. Видимо, навстречу новой прекрасной жизни.

– И как его теперь выцепить? Нигде не прописан: ни в Москве, ни у себя. Симка левая. Телефон левый. Камеры ничего не дали.

Прокыш, сплетя пальцы на затылке и растопырив локти, крутился в кресле:

– И база ЗИЦ ничего не дала. Странное дело, если не сказать больше. Ну ладно, уже есть за что сцапать – человек без регистрации дышит. Хоть поквартирный обход научился делать. Ни одна камера не даст того, что дают разговоры с жителями. Это называется «владеть достоверной оперативной информацией на территории обслуживания» – важничал Прокыш в своем излюбленном покровительственном образе, придавая словам житейскую мудрость, значительность.

– Может, его через редакцию выцепить? С ними-то он связь поддерживает.

– Без заявы да с голыми руками в редакцию особо не сунешься. Пошлют куда подальше и правильно сделают. До суда придется ждать. А после заседания «выставить ноги». Но тоже палевно, будет херова куча журналюг. Самый бесполезный и поганый народ. Вот кому спозаранку и до поздней ночи разгружать вагоны с углем. И так до посинения, пока не передóхнут, чтоб от безделья не маялись и не мешали работать.

Прокыш с недавнего времени недолюбливал журналистов – его новое «увлечение».

– Не факт, что явится, – предположил я, – тупо зассал. Или ему теперь некогда – отправится на новоявленные скрипичные гастроли.

– Опасные гастроли… Кстати, насчет гастролей! Гошан, ты как самый культур-мультурный из нас сгоняй-ка на Трехгорку. Надо сопоставить даты гастролей с датами тех писем и телеграмм, которые скрипач предъявил. Не бог весть что, но уже кое-что. Надо же и нам имитировать бурную деятельность, шевелить ложноножками.

Мне не очень пришлась по душе перспектива угрохать на это сомнительное мероприятие свой единственный отсыпной.

– А вдруг не Гришин почерк? Чего заранее гоношиться?

– Суд может и не назначить почерковедческую экспертизу. Здесь бабка надвое сказала. Работаем на опережение. Аблакат будет стряпать внесудебную.

– А чего Кармашики сами туда не поедут?

– Руководство театра с ними в контрах. Дочка и там успела посраться. Видите ли, на передачу не явились. Сам же знаешь, Гришины бабы не в адеквате, планку им сорвало.

– Это вообще-то аблакатские обязанности.

– Аблакат нынче едет в Калиновск разнюхивать про эту скрипично-швейную семейку. Иначе Гришина саранча выест его без гандона. Ему проще, он хотя бы через адвокатский запрос может действовать.

Пришлось делать вид, что проникся важностью, брать под козырек и ехать в центр.

Сам театр располагался недалеко от Трехгорной мануфактуры. Сориентировался. Да и трудно не заметить здание в монументальном стиле сталинского ампира с портиком. Давно не был в театре. Точнее, ни разу, если не считать школьных лет. Но не зря Прокыш считает меня самым «культур-мультурным». Отовсюду знаю понемногу: в каком городе похоронена Цветаева, в каком году произошло Цусимское сражение, кто на Чемпионате Европы 1960 года забил победный мяч…

Взявшись за резную ручку, с усилием оттянул на себя дубовые двустворчатые двери, предвкушая встречу не иначе как с самим Гришей. Но ожидание и реальность – две вещи несовместимые. Внутри долго мурыжили:

– …а что вы хотите, – разводила руками администраторша, постоянно с кем-то созваниваясь, – театр еще на гастролях.

Я ни на чем не настаивал, ничего не объяснял, никуда не торопился. Просто ждал. Самый действенный способ добиться чего-то – продавить нужную тему. У Прокыша научился. Прислонившись к мраморной колонне и откинув голову, любовался балюстрадой парадной лестницы, по которой когда-то взбирался Гриша.

Помню, на днях с Чебоком пришли к одному злодею. Он из норы своей которую неделю носа не высовывал, а Прокышу позарез нужен был. Я тупо выкрутил дверной глазок (сам удивился) и в отверстие ему:

– Дима, выходи гулять!

А он засел там и стаканами гремит:

– Гошан, сука-блядь, будь человеком, дай надышаться напоследок.

– Ну дыши, – и баллончиком ему в это же отверстие…

Вот бы на Гришу через такой же глазок, как в кинообъектив, поглядеть и вызволить оттуда. Но его больше нет, сам растворился, как дым.

Их нервы не выдержали первыми. Оказывается, худрук вернулся раньше труппы. Никто ко мне, конечно, не спустился. Зато объяснили, куда идти.

Я все же заплутал, пропустив дверь за бархатной портьерой, ведущую в закрытую административную часть. По наитию сразу устремился в зрительный зал. Шаги приятно утопали в ковровой дорожке, прижатой к ступеням блестящими металлическими прутьями. На стенах проплывали большие фотографии актеров, художников, режиссеров… и Гриши! В пустом зрительном зале будто провалился в другую реальность. Засосали плафонные росписи, многорожковая люстра, богатая лепнина балюстрады балкона, над сценой советский герб… Всегда подозревал, что в настоящих театрах пахнет чем-то особенным. И чем дальше к сцене, тем запах отчетливее и сильнее. Это запах горячей пыли, пудры, лака, клея, старых досок и разогретого от софитов пластика. Это воздух, которым дышал Гриша. И сам он до сих пор слышался в этом воздухе.

На сцене работали монтировщики. Думал, выгонят из зала, но они не актеры, они увереннее и проще, спокойно разрешили через сцену напрямую выйти к кабинету худрука, совсем близкому к зрительской части. Я оказался в темном, заставленном реквизитом коридоре. Какое-то время копошился, пятился, больно натыкался на углы объемных предметов. Пожарной инспекции на этих лицедеев нет! Уже собирался посветить себе телефонным фонариком, но справа под дверью увидел полоску света. Пошел на него. Оказалась грим-уборная. Осмотрелся – никого. Собрался уходить, но в трельяже одного из гримерных столов увидел старуху с косой. Отпрянул в испуге, снова обо что-то саданулся, кажется о деревянный подлокотник старого дивана.

– Молодой человек, вы не меня ищете? – выйдя из-за ширмы, за которой переодевались, игриво обратились ко мне с сигаретой в зубах, явно довольные произведенным впечатлением. Голос манерный, астматический, как у Дорониной. Коса тонкой рыжей змеей мирно лежала на груди. Косу венчал красный бантик, в тон маникюру. Платье в пол. Спина ровная, будто палку проглотила. Глаза густо накрашены. Челюсть взглядом выбивает. На гримерном столе стакан с бутылкой коньяка, в пепельнице гора окурков. Не мхатовская, но старуха!

– А не подскажете, как найти кабинет вашего художественного руководителя?

– Значит, опять из газеты, – потеряла ко мне интерес и, перекинув косу за спину, уселась в свое кресло, – много вас тут топает.

Я показал удостоверение.

– А-а, так вы а-ля Гоша Ловчев! – снова засияла. – Не зря сослепу померещилось, что Гришкин призрак бродит по театру. Вот кому на телике светиться, клянчить наследство, а то подобрали непохожего. Тот скрипач даже на его ношеные тапки не тянет.

Представилась Ритой Подволодской. Ни о чем не говорило. В кино вроде не мелькала, хотя тут же добавила, что много снималась, особенно у Рязанова.

Предложила второй стакан и выдвинула стул рядом с собой. Пришлось отказать (на работе) и обойтись диваном у выхода. От этой гранд-дамы лучше держаться на безопасном расстоянии, и с него против воли любоваться породистым злом (иногда Прокышем так любуюсь, тот еще лукавый бес). Я вообще симпатизирую бывшим хулиганкам. С них песок сыплется при каждом кашле, а эти гусарихи продолжают для тонуса накручивать бигуди, выкуривать по пачке в день, в одиночку глушить коньяк, безвредно заигрывать с юношами, не выпадая из вечной игры между полами. Им до сих пор важно, как они выглядят и что о них думают. Из «большого спорта» только вперед ногами. Все элегантные бабушки были когда-то модными дамочками, а до этого – нарядными девочками. Мастерство не пропьешь. Такие артачатся с пеленок и до самого конца, переживают всех мужей, детей и даже внуков, снова выходят замуж, и в гроб их приходится загонять палками. Им некогда сидеть в поликлиниках с потухшими глазами, сдавать анализы, ругаться с врачами и думать о болезнях. А если в результате травмы или пережитого инсульта теряют возможность двигаться, то быстро угасают. Не умеют быть потерпевшими и жить по инерции, как растение. Страстно всем интересуются. Без наводящих вопросов сами все выложат.

– А вы тоже не верите, что он сын? – чиркнув зажигалкой, предупредительно поднес к ее губам пламя, когда та привычным движением потянулась к своей пачке. Оценила мою галантность – одарила чарующей игривой улыбкой. Зубы целые и белые.

– Сын не сын, а в жизни каждого мужика была такая, с которой все было, – с сигаретой, зажатой меж дрожащих пальцев, принялась наносить себе грим, следя за мной через зеркало. – Вот у тебя, Егорушка, была такая? Значит, будет, – уверенно пообещала и придирчиво оглядела свое отражение: смоляные брови криво взлетели вверх. Довольная увиденным, в качестве поощрения добавила себе коньячку, – и у Гришки была. Это уж потом он нашел себе подходящую. Приперся в Москву с голой жопой и тощей душонкой. Растиньяк в драных галошах. Вместо совести пустой желудок. Лидка поначалу вписалась в его систему ожиданий, какой должна быть московская невеста. Но он ошибся. Лидка, еврейская дочка, держала этого хитрого татарина на коротком поводке и в черном теле. Она же истеричка. И Лилька такая же припадочная. Неудивительно, в такой-то нездоровой гнетущей обстановке, где постоянные склоки и подозрения. А мужику после спектакля и на гастролях одного требуется – тепла и покоя. Вот Гришка от своей еврейки и погуливал втихаря. Сбегал из дома по любому удобному случаю. Ты думаешь, та Скрипочка единственная? Гришка умудрялся крутить и со своим вторым режиссером, а эта режиссерша – та еще лиса, умудрилась сдружиться с Лидкой. Жена до сих пор не чухнулась про рога-то свои, считает любовницу мужа лучшей подругой. Вот представь степень Гришкиного цинизма, когда он этой любовнице, второму режиссеру, выбил квартиру в том же доме, где сам проживал! В театре знали, что у Гришки байстрюк развивается. Достаточно расспросить не тех, кто по старой памяти дружит с Лидкой, а незаинтересованных, – и стала загибать костлявые пальцы в массивных кольцах, – костюмеров, контролеров, администраторов, монтировщиков сцены… Меня тоже могли позвать, я ведь у Рязанова снималась. Даже эту абортницу потасканную позвали… Еще раз повторюсь, все всё знали. Никто не видел, но все знали. И все молчали.

– А вы сами видели?

– В восьмидесятых, примерно раз в полгода, караулила его одна верной псинкой у служебного входа. У ее кутенка, то есть у мальчонки, в ручонках скрипчонка… Гришке звонили с проходной. Он тут же спускался, воровато оглядывался, сажал их в машину и уезжал в неизвестном направлении. Уж не знаю, где их прятал. У него тогда много квартир было, когда я, коренная москвичка, у Рязанова играла, много лет ютилась с семьей в коммуналке… Потом оправдывался, дескать, это двоюродная сестра с племянником из родного Калиновска. Хорошо, хоть не из Глуповска. И без того жизнь прожил, будто в пьесе чужой сыграл.

– А как выглядела та женщина?

Подволодская в задумчивости выпятила нижнюю губу, крутя стакан вокруг его оси, как бы припоминая или на ходу выдумывая:

– Баба как баба. Ничего особенного. Чего мне ее разглядывать? Не она первая и не она последняя. Когда мужик едет за успехом, хочет покорить мир, всегда где-то остается женщина с разбитой судьбой. Правда, у нее шубка была интересная. Свакара, африканский каракуль. Я потому и запомнила, что сама себе такую безуспешно искала. Я ж сама по себе, птица вольная, без «папиков». На меня не сыпались материальные блага. – И, разглаживая складки на платье, с полным удовлетворением понесла дальше. – Все же удивительно, как иногда поворачивается жизнь, расставляет по своим местам! Гришка по жизни был очень подлым человеком. И весьма посредственным актером. Весьма переоцененным. Просто попал в струю. Везде ужом пролезал. Вам же, приезжим, больше всех надо! Рветесь в дамки, а за душой ни грамма, ни нитки! Зато самомнения не занимать. Непомерная, раздутая гордыня, неуемная мечтательность о себе. Это мы, москвичи, никуда не торопимся, знаем свое место и сохраняем достоинство. А где Гришкино обаяние не помогало, кулаками выбивал блага. Якобы каждую копеечку в театр. Везде, где бюджетные деньги, найдется ворюга. В театре – тем более. Гришка с директором, тем еще пройдохой (тоже еврей, Гришка любил с такими дела делать), всю жизнь обкрадывали актеров. Недоплачивали, отщипывали с каждой зарплаты. У нас на носу премьера, а костюмы с прошлых спектаклей. Декорации через левых подрядчиков, вот они и сыпались на втором спектакле. А по бумагам все закуплено в лучшем виде. А как на ремонте со сметами мухлевали! Директора потом, правда, посадили. Воровали вместе, а «уехал» один… Гришку еле отмазали. Со всеми министрами – лучшие друзья. Дескать, подставили, Гришка пригрел змею! А рыба с головы гниет…

После скандала сам стал и директором, и худруком, и главрежем. К концу жизни настолько обнаглел, что перед Новым годом заплатил мне всего четыре тысячи рублей. Я тогда отпахала всю праздничную кампанию, а это три-четыре спектакля в день. Отказалась от всех подработок на стороне (меня даже Снегурочкой еще звали) – и тридцать первого декабря я получаю четыре поганые бумажки, представляешь? – в обличительном запале забывала о тлеющей сигарете, затем спохватывалась, снова прикуривала и снова отвлекалась, распалялась. – Зато Лидка его всю жизнь форсила в норковой шубке. Даже в дефицитные времена вся от Кардена и Зайцева. Это она Гришку развратила, хотя он и сам был не промах. Ты бывал у них дома? Мне рассказывали про ее семейный антиквариат. Лидкин еврейский дед в годы войны был директором ленинградской продуктовой базы. Сечешь, Егорушка? Кто-то выживал в блокадном Ленинграде, а кто-то выменивал за еду бесценные сокровища. И папаша у Лидки был зубопротезник. Такие во все времена хорошо живут. Теперь пришлось класть зубы на полку, – и улыбнулась своему каламбуру, посчитав его вполне удачным, – в девяностые, когда все рухнуло и спектакли шли при пустых залах, Гришка сдавал подвал вьетнамцам. Они там и жили, и срали, и селедку с одуванчиками жарили… Весь театр ими пропах. Гришка зарплату нам выдавал их гомеопатией. Это такие пакетики, типа чайных, только больше, и ни слова на русском. А у меня на нервной почве очередная дрянь на коже вскочила, я все перепробовала! Перекрестившись, обмазалась их бодягой. А вдруг порошок из толченых тараканов! Как ни странно, помогло. Но потом азиатов вычистили быстро. Наехали братки, не смогли договориться. Изгнание торгующих из храма! Такое время было: утром открываешь свое дело, а вечером скрываешься от братков. Гришка еще должен остался, даром что сам напялил малиновый пиджак. Квартирой на Кирова откупался. И куда-то подевались ментовские друзья? А они тоже бесплатно не помогают, как выяснилось. За красивые Гришины глаза впрягаться? За его роли, которые никому не нужны, потому что той страны уже нет? Это ж не Высоцкий, которому Гришка, к слову, всю жизнь завидовал. Сначала ему самому, потом его посмертной славе… Высоцкого любили простые люди, а этот всю жизнь чинам прислуживал. Я сама не слышала, но мне рассказывали, какую лицемерную речь Гришка состряпал на его гражданской панихиде… Когда напивался, то орал благим матом: «Чем я хуже Володьки? Тоже пишу! Тоже пою!» Ага, в бане все поют. И на заборе тоже пишут. А сам набивался в друзья, мечтал попасть в его компанию. Его не принимали, там свой круг… Лидка, медичка, таскала Гришке препараты. А родная гэбня прикрывала. Ну как же! Он же у нас Зорге! Да в каком месте? Ни рылом, ни ухом, ни сном, ни духом. С татарской хитрой мордой да в калашный ряд. Гришка Отрепьев. Он же со своим почетным значком чекиста стучал безбожно на своих же товарищей, аж стены театра сотрясались! Если бы не амбиции, то, глядишь, и сохранился бы человеком. И с той портнихой, с которой познакомился в очереди за квашеной капустой, спокойно доживал бы свой век в вытянутых трикошках. В местном Доме культуры читал бы в косоворотке Есенина, чтобы утолить надуманную тягу к сценическим видам искусства. Была бы немудрящая, но своя честная жизнь вместо вечной погони за чужим успехом… Хотя горбатого могила исправит. Если человек и меняется в течение жизни, кается, производит переоценку, то происходит это по причине возрастных изменений, угасания мозговых клеток…

Но брошенная женщина все равно утащит за собой в могилу. Якобы Гришка помер от почечной недостаточности… У него же печень пропитая донельзя. Он в Соловьевке на Шаболовке почти прописался. По полгода не вылезал из-под физрастворов с глюкозой. Знаешь эту психушку для блатных? Клиника неврозов называется. Туда актеров пачками свозили. А чего удивляться, все актеры пьют. А когда им не дают ролей, уходят в запой. Запомни, Егорушка, все сплетни об актерах – правда. Все актеры – глупы, лживы и тщеславны. И Гришка тому подтверждение. У нас театральная байка ходит, дескать, когда Гришка ночью издох, на следующий день во время репетиции над сценой пролетел белый голубь. Якобы душа его прощалась с подмостками. Вранье! То ворона была! Такая же черная, жирная, наглая, как его душа…

Я слушал ее с тем порочным любопытством, с каким обыватель, разинув рот, слушает, как Пушкину наставляли рога, как Лермонтов обрюхатил сестру Мартынова, как Тургенев спал на собачьем коврике… Продолжать можно бесконечно. И слушать тоже.

– И я тоже стала бы звездой! А мне Гришка жизнь сломал! Я пришла на Трехгорку по распределению. Гришка за тридцать лет ни одной роли мне не дал. Выживал изо всех сил. И уволить не мог. При всех задевал меня: «Ритка, чего в артистки подалась? Ты ж страшненькая! Тебе Бабу-ягу играть!» А я не страшненькая была, а очень даже симпатичная. У Рязанова снималась. Это Гришка мстил за мою гордость и недоступность. У нас роли распределялись через постель. Если бы голливудский херассмент добрался до наших широт при его жизни, то сколько бы разобиженных баб по его душу выползло из всех щелей! От души потоптались бы на его могиле! Он столько молоденьких артисточек загубил… И ни один подлец не раскаялся, и ни одна жертва не сумела за себя постоять, – Подволодская вся аспидная: с оголенными нервами, раздвоенным язычком, немигающим взглядом, раздувающимся капюшоном и прицельным «жующим» укусом, – я так никогда не хотела. Вот и просидела тридцать лет без ролей, как Илья Муромец на печи пролежал. Будто и не жила вовсе. Одни лишь унижения и разврат. Как же уксуса хотелось выпить! Или театр поджечь. Сколько раз себя одергивала, чтобы не брать грех на душу. Это уж потом, можно сказать к концу жизни, Гришка остыл и, как обещал, определил меня Бабой-ягой во все детские спектакли. До сих пор играю. Окончить курс Массальского, быть лучшей на его курсе, чтобы на старости лет радоваться роли Бабы-яги. Зато теперь они в могилах, а я живая на сцене! Один Бог знает, чего мне стоило их пережить. Все ушли. И всех забудут. Рано или поздно. А на меня зритель ходит! – понизила голос до шипения. – Я такие бородавки наблатыкалась делать, мне гримеры завидуют! Знаешь, как я жути нагоняю? Кровь в жилах стынет, дети со спектаклей зареванные уходят, заикание зарабатывают. Вот так я играю! – чокнулась со своим отражением и осушила залпом стакан.

Я готов был аплодировать стоя. Мне было жаль ее. И было жаль всех: Гришу, Лидию Сергеевну, их дочку и даже проворовавшегося директора…

– Маргарита Михайловна, вы опять несуществующую роль репетируете?

Я обернулся. В дверях представительный мужчина. Подволодская тут же поменялась в лице, наспех натянула прежнюю заискивающую, жеманную улыбку:

– Ой, а я тут нашего гостя развлекаю. Вас дожидаются.

– А я ищу его повсюду, – и сухо со мной поздоровался.

Значит, это и есть неуловимый худрук. Стареющий хипстер или молодящийся пижон в роговых затемненных очках и бабушкином джемпере крупной вязки. Сосредоточенный, знающий своему времени цену, не настроенный на праздное общение и подчеркнуто вежливый с теми, кого считает ниже статусом. То есть со мной. Не мой человек, однозначно. Кокетливая пьянчужка Подволодская и то мне ближе. Мы с ней попрощались как старые знакомые. Еще бы, вся ее жизнь передо мной пронеслась!

5

Худрук, свободно ориентируясь в потемках, провел в кабинет, тот оказался рядом.

– Я в курсе просьб родных Григория Саныча, – с ходу начал, – нужно поднимать архивы. Я, правда, не совсем представляю, как это будет выглядеть. У нас все в отпусках. Но мы в любом случае пойдем навстречу родным Григория Саныча.

– А на саму программу не хотите пойти? – попытался его пристыдить. – Оппоненты семьи утверждают, что театр знал о той стороне жизни Григория Саныча. Но сам театр никак не комментирует эти слухи. Отсюда бесконечные спекуляции на тему…

Худрук, внешне отстраненный, тут же испепелил меня взглядом:

– Есть такие говно-программы, на которые нельзя ходить. Из соображений нравственной гигиены. Я запретил сотрудникам участвовать в этой вакханалии.

Мягко стелет, жестко спать. Театрально-режиссерская закалка. Кажется, простуженный. Ему принесли горячий чай, он медленно стал пить его, откашливаясь и шмыгая носом. Я так и представлял, как его растопленные сопли затекали обратно в пазухи костей черепа, и с нарастающей досадой всячески желал ему развития гайморита.

– Родные хотят защитить память, – пробовал заступиться за Гришиных женщин.

– Продавать свои страдания и достоинство на мягком диване в телестудии, согласитесь, странный способ защитить чью-то память. Когда все это набирало обороты, мы были на стороне родных Григория Саныча. Но то, что устроили ТВ-бордельеро… Как можно свою жизнь и память об отце превратить в ЭТО? Я Григорию Санычу по большому счету посторонний человек, но сам чувствую, как он там переворачивается. Кармашик со стыда сгорел бы, увидев это… Всю жизнь пахал на свою фамилию. Она стала нарицательной. Его имя олицетворяло уважаемую профессию. Очень дорожил ею. Безупречная у человека репутация… была. А эти дети за один эфир пустили все по ветру. Теперь «Трехгорка» будет ассоциироваться исключительно с этой шумихой. Мне больно, что любимые актеры посмертно становятся героями скандальной светской хроники. Анализы ДНК и дележка имущества стали какой-то народной забавой.

– А что вы предлагаете?

– Есть отличный королевский метод: «Никогда не жалуйся и ничего не объясняй». Жесткая верхняя губа. Увы, стоицизм вышел из моды. Семья пошла по пути эмоциональной распущенности.

Я даже не понял, о чем он. И он даже попытался объяснить:

– Раньше папарацци преследовали знаменитостей. Раньше купил черно-белую открытку в киоске, а перед тобой – загадка. Ничего не знаешь об этом экранном человеке. Только его роли. Теперь знаменитости сами вторгаются в частную жизнь граждан, демонстрируя личные проблемы, заставляя таращиться на их горести и переживания: внебрачные дети, биполярное расстройство, тяжелое детство, физические недуги, супружеские кризисы… Это такая законная форма подглядывания за чужими слабостями. Это такой перфоманс. Полностью стирается грань между частным и общественным. И личное теряет свой смысл, утрачивает понятие святости. Человек лишается интимного пространства, в котором может быть самим собой, откровенным и рефлексивным. О тех же, кто держит чувства при себе, говорят, что у них комплексы, что они в отрицании.

Он произносил слова резкие, но отрезвляющие, проникающие до глубины души.

– Зато ваши подчиненные так не думают, – ответил ему, – вот, например, Маргарита Михайловна изъявила жгучее желание пойти на это ТВ-бордельеро и поведать миру о детях Григория Саныча во всех подробностях. Она якобы лично видела с конца восьмидесятых женщину в каракулевой шубе с мальчиком под мышкой, вернее, со скрипкой у мальчика под мышкой…

Худрук нахмурился и церемонно меня выпроводил, но я напоследок напросился в режиссерскую ложу, совсем близкую к его кабинету. А то когда еще случай будет… В зрительном зале гулкая сумрачная тишина. Рабочие ушли обедать, свет потушен.

– Маргарита Михайловна не могла ничего видеть, – оглядывая стынущее в сумраке пространство зала, нехотя поделился со мной худрук, – по той простой причине, что в восьмидесятых она пережила страшную аварию. В машине разбилась вся ее семья: родители и сын. Сама получила сотрясение, долго находилась в реанимации. Года через два значительно ухудшилось зрение. Об инвалидности речи не шло, но тем не легче. Она до сих пор весну с осенью путает. Ей вместо опадающих листьев часто бабочки мерещатся. Ей вообще многое мерещится… Но очки носить стеснялась, пока Григорий Саныч в девяностые не привез ей линзы из Швейцарии. Театр в лице Кармашика сильно помогал ей. У него было редкое чувство – милость к падшим. Более честного человека в общественно-социальных делах, чем он, я не встречал. И вопрос об ее увольнении никогда не стоял. Хотя она своеобразная дама, мягко скажем… Когда Маргарита Михайловна в очередной раз теряет свои линзы, мы ей текст чуть ли не семьдесят вторым кеглем распечатываем. Правда, память у нее отличная, свои роли знает. Не прима, но старейшая актриса нашего театра. Задействована во всех детских постановках, играет ведьму в «Макбете»… Она говорила вам, что играла у Рязанова? Я несколько раз пытался выяснить, где именно… С лупой при стоп-кадре, но увы…

Понимаете, театр сам выбирает себе персонажей. Многие приходят сюда, и многие остаются. И многие никем не становятся. Вернее, становятся – сороковой тенью от пятидесятого софита. Я называю это стоянием у воды. А чтобы запомниться, чтобы их заметили, начинают говорить и делать лишнее. Завидуют и сплетничают. Идут на подлости. И все напрасно. Потому что не понимают своего места. Пространство их не принимает, в этом и заключается их бездарность. А талант заключается в везении и в том, чтобы вовремя понять свое призвание. Если поймаешь импульс пространства, оно проведет тебя по всем топям, а если не пойдешь по ним, значит, ваши пути разойдутся, и тебя выгонят. Практический, жесткий договор. Вы же понимаете, сколь угодно можно быть одаренным, но успешно работают самые удачливые, самые подвижные, самые открытые счастью. Я говорю не только о театре или кино. Я говорю обо всем. В театре много жестокого, а в жизни и того больше. Знаете, человеческие пороки везде: и в школе, и в редакции, и где-нибудь на производстве, но в театре они особенно на виду…

– Не скажите, в полиции бездарей мало, но расставлены они так удачно, что встречаются на каждом шагу.

– В театре они особенно обнажены, потому что здесь идет постоянная борьба за роли. Там, где есть конкурентная среда, дружбы быть не может. Конкурировать придется с лучшими друзьями, и не у всех получится остаться таковыми. Все актеры жутко ревнивы друг к другу. Дружба возможна либо между артистами разных поколений, либо когда интересы не пересекаются. Как у нас с Григорием Санычем. Если он видел талантливого человека, то брался за него и отдавал ему все. Помню, как впервые пришел к нему в этот зал. Мы поговорили, и он пригласил меня посидеть на его репетиции. Во-о-он на том месте, – и показал на седьмой ряд, – место № 13, – кажется, это кресло до сих пор вбирает в себя все, что театр пережил и еще переживет. Все вокруг охвачено магнитным полем. Это средоточие всех наших кроветворных витальных ощущений…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.