# Одна судьба на двоих

Александра Каспари

Ради спасения отца Саманта соглашается на сделку с ведьмой и обещает никогда не влюбляться, иначе проклятие коснётся и отца, и того, кто завладеет её сердцем. Музыка становится для неё тихой гаванью, а одиночество – привычной бронёй. Но всё рушится, когда в её размеренную жизнь врывается харизматичный и настойчивый парень и, сам о том не подозревая, пробуждает проклятие.

Влюблённые готовы бороться за своё счастье, но у судьбы на них особые планы.

## ПРОЛОГ

– Мой отец тяжело болен. Он медленно и мучительно умирает, – с трудом сдерживая рыдания, выдавливаю я, – с каждым днём ему становится всё хуже и хуже. Это так больно – смотреть, как твой самый любимый человек угасает!.. А ведь он так любит жизнь!.. Вы можете его спасти? Пожалуйста!

Чувствую, как по щеке слеза катится, но смахнуть не пытаюсь. Сижу ни жива ни мертва, уставившись на единственный источник света в тёмной комнате – трепещущий огонёк свечи. Он будто стал для меня воплощением последней надежды – погаснет свеча, умрёт и надежда.

– Почему ты пришла ко мне? – раздаётся скрипучий голос из темноты.

– Мы с мамой уже всё испробовали! Лучшие клиники, дорогостоящие лекарства, операции!.. Но доктора даже с диагнозом определиться не могут! Единственное, в чём они единодушны, так это в том, что отцу осталось не больше месяца…

Голос осекается, слёзы в два ручья бегут. Что бы ни предложила ведьма, на всё согласна. Главное, чтобы помогла, не отказала.

– Я спрашиваю, – терпеливо повторяет старуха, – почему ты пришла ко мне так поздно, когда ничего уже не исправишь?

– О боже!.. Я только недавно узнала о вас, посоветовали знающие люди… Но неужели я пришла зря и вы ничем не сможете помочь? Пожалуйста, прошу вас!

– Что ты можешь предложить взамен? – следует закономерный вопрос.

– Всё что хотите! Только спасите папу! – молю я. – Денег у меня немного, но я сделаю всё возможное и невозможное, чтобы достать их в кратчайшие сроки.

– Материальное меня не интересует, – отзывается ведьма. – Отдай то, что дорого лично тебе.

Капля расплавленного воска ползёт по свече, застывая на ходу. Воздух в комнате густеет.

– Папа всегда любил слушать, как я пою, – вспоминаю я. – Он и сейчас говорит, что только мой голос держит его в этом мире. Может быть, вы возьмёте его? Мой голос, мой талант?

– О нет. Что тогда удержит твоего отца в самом лучшем из миров, если ты отдашь то, чем он дорожит? Я прошу отдать то, чем дорожишь ты.

– Простите, я вас не понимаю.

– Уверена, что понимаешь. Ты умеешь любить как никто на свете. Это твой самый ценный дар, и я хочу именно его.

Я невольно вздрагиваю и подаюсь назад, очевидно, совсем растворяясь во тьме, ибо огонёк трепещет, будто силится отыскать моё лицо, а ведьма гневается:

– Придвинься ближе. Положи руки на стол.

Я делаю, как велит ведьма. Огонёк выравнивается, освещает чуть подрагивающие, сцепленные в замок пальцы. Камушек на помолвочном кольце отражает мерцание пламени.

– Ты должна расстаться с Джастином, – говорит ведьма.

– Откуда вы знаете, как зовут моего жениха? – искренне удивляюсь я.

– Я всё знаю, милая, – отвечают мне.

Собравшись с духом, уточняю:

– Если я расстанусь с Джастином, болезнь уйдёт и папа выздоровеет?

– Этого было бы достаточно, если бы ты пришла ко мне раньше. Но теперь ты должна пообещать, что до конца дней своих не сделаешь счастливым ни одного мужчину.

Я не верю своим ушам. Зачем ведьме это? Какой ещё дар? Она ошибается! Я, конечно, люблю Джастина, очень люблю, но вполне обычной любовью, так, как любят тысячи моих ровесниц. Ничего особенного и тем более сверхъестественного в моём чувстве нет. Вот голос – это совсем другое. Без лишней скромности говоря, это настоящий дар небес, моя гордость, моя «сверхспособность».

– Это хорошая цена за жизнь твоего отца, – продолжает ведьма. – Сделка вступит в силу, как только ты вернёшь Джастину кольцо.

Огонёк мигает раз-другой, погружая всё вокруг в холодную беспроглядную тьму, и озаряется прозрачным голубоватым сиянием.

Ради Джастина и нашего общего будущего я готова на многое, но к чему я не готова точно – это знать, что приобрела это будущее ценой жизни родного отца.

Прости, Джастин. Больно, но не так, как могло быть. Не так, как ожидала, наверное. И это обстоятельство ещё сильнее убеждает меня в том, что моя любовь – никакой не дар, а проклятие.

– Хорошо, – шепчу я, – если это поможет отцу, я согласна.

– У тебя очень доброе сердце, – голос смягчается, – твоей жертвы мне хватит с лихвой. Я сделаю скидку. Небольшую.

Я молчу, не в силах вымолвить ни звука. Ведьма же, видно, приняв моё молчание за согласие, продолжает:

– Мне достаточно одной жизни, милая.

– Простите?..

– В этой жизни ты не должна быть счастливой с мужчиной. Ни с Джастином, ни с другим. В следующей же вольна делать всё, что твоей душе угодно.

Я горько усмехаюсь. Ведьма жестоко подшутила надо мной, учитывая то, что обычные люди, в отличие от двуликих, имеют только одну жизнь, а я была самым что ни на есть обыкновенным человеком.

Из тьмы по другую сторону стола выныривают морщинистые старческие руки и вынимают пробку из пузырька с прозрачной лиловой жидкостью внутри.

– Протяни ладонь, – велит ведьма, – ту, на которой кольцо.

Я слушаюсь. Рука заметно дрожит. Дыхание с хрипом вырывается из пересохших губ. Воздух в комнате густеет настолько, что становится практически невозможно дышать.

В руке ведьмы появляется остро отточенный кинжал и не успеваю я охнуть, как раскрытую ладонь прочерчивает царапина. Капелька алой крови падает прямо в пузырёк, затем другая, третья… Жидкость в нём бурлит и играет разными оттенками от густо-фиолетового до нежно-розового, из широкого горлышка вырывается облачко пара.

Ведьма принимается бормотать заклинания. Сперва голос её звучит глухо, но постепенно крепнет, становится чётче и как будто моложе, в то время как у меня бегут по коже мурашки, сердце стучит гулко и через раз, каждая клеточка тела огнём горит. Кольцо больно сдавливает палец, да так, что тот синеет, а сознание уплывает, притупляя боль. Чудится, будто вокруг плывут и перешёптываются между собой чёрные, будто ночь, тени, а капельки моей крови, смешиваясь с волшебным зельем, на миг обретают странные формы, в которых можно угадать силуэты дерева или горы, белочки или волка…

Но вот ведьма замолкает и затыкает пузырёк каучуковой пробкой. Откуда-то веет свежим ветерком.

– Это всё? – хрипло спрашиваю я. – Я могу идти?

– Разумеется, – отвечает помолодевший голос из темноты. – Ступай и ни о чём не беспокойся.

Легко сказать «не беспокойся»!.. Мне только что жестоко разбили сердце. И не только мне, но и Джастину. Остаётся лишь уповать на то, что он примет мой выбор и не станет горевать слишком долго.

– А если, – я вдруг останавливаюсь, нащупав ручку двери. – Ну, если предположить, что со временем я почувствую симпатию к какому-нибудь парню? Чисто теоретически?

– Тогда болезнь вернётся, – отвечает старуха, – не только к отцу, но и к тому человеку, которому ты решишь подарить своё сердце.

– Но как можно запретить себе чувствовать?

– Никак, увы.

– То есть вы нарочно это сделали? – возмущаюсь я. – Это жестоко! Бессердечно!

– Но справедливо, – замечает ведьма и разражается хохотом.

Смех её кажется настолько сухим и неприятным, что, оказавшись на залитой солнцем улице, я долго не могу избавиться от охватившего меня суеверного ужаса.

## ГЛАВА 1. Сэмпсон

- Год спустя -


На сцене мучает скрипку вихрастый пацан. Строгая девчонка в чёрном платье с силой стучит по клавишам, будто несчастное фортепиано разбить намеревается. Протискиваюсь между толпящимися на входе студентами и шарю взглядом по залу, ищу знакомых. Опаздываю, чёрт возьми. Надеюсь, Райли ещё не выступила.

В зале полумрак и уйма людей. Кажется, весь городок собрался на отчётном концерте педагогического колледжа. Несмотря на давку, друзей не нахожу. Не вижу даже Хизер, своей мачехи, то и дело пишущей мне эсэмэс в духе: «Где ты, Сэмпсон? Поторопись! Концерт уже начался».

То, что концерт начался, я уже понял. Чёртов автобус, тянувшийся, точно черепаха под анестезией, прибыл с получасовым опозданием. Я бы скорее добрался на своих четырёх, если бы такой способ передвижения не облагался штрафами. А в моём положении ссориться с полицией равно самоубийству.

Жарко и душно, несмотря на открытые двери и окна. Белые занавески надуваются парусами, мешают зрителям. К счастью, свободное кресло нахожу именно там, в непосредственной близости от окна, между лысеющим доктором Миддлтоном и старушкой с ярко накрашенными губами.

– Прошу прощения, мэм, – бросаю как можно вежливее, – здесь свободно?

Она кивает, не поворачивая головы и делая вид, будто её жуть как увлекают мучения скрипача. Меня же от этого скрежета самого корёжит. Заталкивая сумку под сиденье, здороваюсь с доктором Миддлтоном. Тот рассеянно отвечает, словно не узнаёт. Понимаю и не удивляюсь. Я в Хестоне в последнее время не частый гость, а учёба в полицейском кадетском колледже сильно меня изменила. Я бы и сам себя не узнал, если бы во время бритья в зеркало не смотрелся.

Вставляю в уши наушники и просто жду выхода Райли.

Но скрипача сменяет стрёмный дуэт маменькиных сынков в наглаженных брючках и белоснежных рубашечках. Судя по всеобщему смеху в зале, это местные стендаперы. Нехотя вынимаю один наушник, прислушиваюсь, но шутка не заходит, и я делаю музыку громче. Набиваю матери Райли сообщение, что на месте. Она отвечает улыбающимся смайлом. Пытаюсь достучаться до Райли, подбодрить, узнать, не опоздал ли, но сестра не в сети. Мне остаётся только ждать и слушать любимый рок. Откидываюсь на подголовник и пытаюсь поймать глоток свежего воздуха, но тот с моим приходом будто застыл, даже занавески не шелохнутся.

Как назло, выступление стендаперов затягивается до невозможности, и я едва не задыхаюсь в нагретом солнцем зале, пока, наконец, в открытые окна не врывается ветер. Занавески надуваются, задевают лицо, а когда опадают, на месте стендаперов стоит девушка в голубом платье с нелепым розовым бантом на талии. Если бы не это платье, она бы показалась мне самой заурядной в мире девчонкой. Волосы каштановые, отливающие рыжиной, ниже плеч, без чёлки, как большинство носит. Не слишком худая и не склонная к полноте, обычная. Видно, что на сцене если не первый раз, так второй. Ведёт себя неуверенно. Микрофон в руках теребит. Перепуганный взгляд по залу мечется, коленки дрожат. Боги, дайте пережить этот чёртов концерт и не свихнуться.

Я прикрываю глаза и отдаюсь во власть музыки. Она бьёт в уши, жалит током по нервным структурам, рассыпается по телу огненными искрами. Сердце грохочет в такт, разгоняется до сверхвысоких скоростей и резко тормозит, когда доктор Миддлтон настойчиво тормошит меня за плечо.

Был бы на его месте кто-то другой, получил бы по заслугам, но я всего лишь вынимаю один наушник.

– Простите, молодой человек, – возмущённо шепчет доктор, – как вы можете прикрываться наушниками, когда звучит такая прекрасная песня! Послушайте, не пожалеете!..

Но я уже и сам слышу. Резко выдёргиваю второй и застываю, не веря своим глазам. Девчонка в нелепом платье преображается. Её голос, сильный и красивый, льётся по залу, точно хрустальный ручей. Не ручей – горная река. Бурная, неистовая, сметающая на своём пути любые преграды. Во всяком случае, меня смело сразу же. Даже не знаю, дышу ли, жадно внимая каждому звуку, срывающемуся с её губ, страстно проживаю и с сожалением провожаю. Они летят в меня, точно стрелы, немыслимым образом поражая все жизненно важные системы. Сердце носится внутри грудной клетки, точно зверь взаперти, пульс стучит в ушах, по венам не кровь, а бурлящая лава бежит. Сам не понимаю, почему так реагирую. Музыка вообще не моя. Песня попсовая, девчоночья, про любовь, но, чёрт, этот божественный голос делает её настоящим шедевром музыкального искусства.

Когда девчонка откланивается, я чуть не стону в голос. Не хочу, чтобы она уходила.

– Браво! Великолепно! – аплодирует сидящий рядом доктор Миддлтон. – Потрясающей красоты тембр!

Пока девчонка делает несколько шагов в сторону кулис, я успеваю дико пожалеть о том, что не догадался купить роз, и лихорадочно верчу головой в поисках хоть какого-то букета. Но не нахожу. Неужели никто не подарит ей цветы?

Неужели кто-то осмелится подарить ей цветы, когда в зале нахожусь я?

К счастью, таковых не находится, иначе прощай моя мечта о карьере в правоохранительных органах.

В ушах всё ещё звучит её чарующий голос, и я вдруг понимаю, что ради неё готов на всё. Хоть драться насмерть, хоть вырвать цветы из чужих рук и подарить этой девчонке с волшебным голосом.

Я пока не знаю, как тебя зовут, незнакомка, но ты будешь моей, или я не Сэмпсон Уайт.

## ГЛАВА 2. Саманта

– Райли, ну как? Ты слышала? – с замиранием сердца спрашиваю я, на негнущихся ногах пройдя за кулисы.

Подруга обнимает меня и ноздри щекочут ароматы чайной розы и апельсина – любимых духов Райли.

– Ты умничка, Сэмми! Зря волновалась. Шикарно спела. Никому так не аплодировали, как тебе.

– Да?.. Я не обратила внимания. Ты нарочно так говоришь, чтобы меня подбодрить. В первом куплете я немного не дотянула, а во втором…

Райли отстраняется и хмурится.

– Что за дурная привычка постоянно критиковать себя? Расслабься. Всё отлично получилось.

Я выдыхаю и улыбаюсь.

– Хорошо. Пожалуй, я тебя послушаю.

– Вот и правильно. Кстати, всё остаётся в силе? Придёте с мамой к нам на ужин?

– Да, конечно. То есть я приду одна. Извини.

– Понятно. Не сможет?

– Ей пришлось взять дополнительную смену.

– Ну что ж… Я следующая.

Действительно. Ведущая уже объявляет номер Райли.

– Как я выгляжу? – спрашивает подруга, оглаживая подол платья.

– Как всегда, лучше всех.

Райли лучезарно улыбается и выпрыгивает на сцену.

Звучит музыка и начинается действо…

Глядя на то, как танцует Райли Уайт, я всегда говорю себе, что обычный человек так танцевать не способен. Но Райли и была необычной. В нашем мире таких, как она, называют двуликими. Или имеющими две жизни. В буквальном смысле у двуликих жизнь, конечно, одна, просто они могут вести две параллельные жизни – человеческую и иную, в зависимости от того, в какого зверя могут оборачиваться. Кто-то выбирает одну жизнь, отказываясь от своей второй ипостаси, как, например, старый Тренчер, который, говорят, давным-давно ушёл в лес и живёт там медведем-отшельником. Зимой спит, летом часами сидит у озера – рыбу ловит. Я видела его лишь однажды, когда шла через лес в санаторий проведать отца. Но большинство двуликих предпочитает человеческий образ жизни, иногда оборачиваясь волком или медведем, чтобы побыть наедине с природой. А некоторые превращают вторую ипостась в профессию: полицейские выслеживают преступников, используя своё обоняние, курьеры доставляют из города в город газеты и посылки, когда в особенно заснеженные зимы транспорт останавливается, спасатели пробираются туда, куда человек по разным причинам добраться не может.

А Райли, танцуя, использует свою «волчью» гибкость и грацию, выделывая такие невообразимые па, что зрители в зале восторженно ахают или замирают в восхищении. Да и внешность всегда играла ей на руку. Высокая, прекрасно сложенная, со смуглой кожей и белыми от природы волосами, она неизменно притягивала мужские взгляды. Рядом с ней я казалась невзрачной простушкой. Да что там, рядом с ней меня не замечали вообще! Раньше я бы закомплексовала, но теперь такое положение вещей играло мне на руку. Не замечают – тем лучше для всех.

И мысли несутся вскачь. Вспоминается и болезненное расставание с Джастином, и проблемы с кольцом, которое никак не желало сниматься, и мучительные сомнения, и сожаление о том, что сделала… Да только когда отец медленно, но верно пошёл на поправку, сожаления отпали сами собой.

Тогда-то Джастин и показал своё истинное лицо. Он преследовал меня, упрашивал вернуться, угрожал даже. Оскорблял. Шантажировал. Рассорил меня с друзьями. Прилюдно обвинил в том, будто я ему изменяла, хотя это было неправдой. Но самое обидное было даже не это, а то, что я, по его словам, была ужасной бездарностью и выскочкой, возомнившей себя звездой. Родителям я, конечно, ни слова плохого о нём не сказала, как не сказала и о визите к ведьме. А когда мама заметила отсутствие на моём пальце кольца, я ответила, что мы с Джастином якобы не сошлись характерами. Она не возражала. Обняла и ласково прошептала, что я ещё очень молода и непременно найду свою вторую половинку, и мои слёзы выглядели тогда вполне естественно.

С тех пор прошёл год, раненое сердце потихоньку заживало, я свыклась с мыслью о том, что всю жизнь проведу в одиночестве. Конечно, со мной будут родители и друзья, музыка и любимая работа, и этого вполне достаточно для счастья.

Зал взрывается аплодисментами, когда Райли замирает в исполненной изящества позе, а парень, сидевший в первом ряду с огромным букетом алых роз, тянется к сцене. Это Тайлер Конвей, он давно подбивает клинья к моей подруге, но она держится кремнем. Не нравится он ей. Как по мне, он совершенно ей не подходит. Тайлер работает в местной пиццерии и со спортом на «вы», что, впрочем, не мешает ему сотрудничать с полицией и волонтёрить в территориальной группе поддержки, призванной следить за порядком во время проведения массовых мероприятий и праздников.

Я замираю за кулисами, наблюдая немую сцену: Райли не меняет позы, застыв скульптурой, а Тайлер в свою очередь застывает с протянутым букетом в руках. В зале слышатся смешки.

– Ну же, Райли, – не выдерживаю я, – возьми цветы!

Не то чтобы мне жаль Тайлера, но цветы-то взять можно. Это же отчетный концерт. Райли и не таких цветов заслуживает. Я бы на её месте… Нет, когда-то я тоже придавала большое значение цветам, подаренным Джастином.

В конце концов Райли принимает букет, но с таким видом, будто делает бедняге одолжение. Но Тайлер и этому рад.

Райли выступала предпоследней. Финальным номером значилось выступление хора, но «хор» – слишком громко сказано, ведь на самом деле в состав ансамбля входит всего восемь человек, включая преподавателя и меня.

Странное дело, когда я выступаю сольно, всегда волнуюсь, будто выхожу на сцену впервые, и никак не могу побороть страх перед большой аудиторией, хотя петь люблю с детства. Но в хоре, в окружении других людей, чувствую себя увереннее, и мисс Льюис, наш хормейстер, обычно хвалит меня и доверяет самые ответственные партии, с которыми я, не побоюсь показаться нескромной, неплохо справляюсь.

Когда я солирую, зрители поднимаются с мест и, как мне кажется, слушают почти с тем же удовольствием, с которым приняли танец Райли. Некоторые подпевают. Среди зрителей я успеваю заметить миссис Уайт, маму Райли. Она широко улыбается и аплодирует в такт музыке. Обычно, борясь с неловкостью, я концентрируюсь на одном слушателе и пою словно для него одного. И сегодня таким слушателем для меня становится не моя мама, но мама моей подруги.

Вступает хор, и я могу смелее оглядеть зал. Разумеется, моей матери в зале не оказывается. В последний момент ей пришлось подменить коллегу, а о том, чтобы пришёл отец, не могло быть и речи. Почти год он восстанавливает здоровье в местном санатории и передвигается на инвалидной коляске. Только недавно он начал учиться ходить заново, и это событие мы приняли как настоящее чудо. Чтобы быть ближе к отцу, нам с мамой пришлось продать дом в Гримторпе и переехать в Хестон, славившийся красивейшей природой и целебным воздухом. Но против я ничего не имею. Здесь чудесные ландшафты и приветливые люди. Вот у окна, обдуваемый белоснежными занавесками, стоит доктор Миддлтон, который лечит отца. Он замечательный врач и необыкновенно отзывчивый человек. Рядом с ним стоит парень, удивительно похожий на Райли – с такой же загорелой кожей и белыми волосами, очень высокий, возвышающийся над всеми на целую голову, с широченными плечами и узкой талией. И смотрит он… почему-то на меня. Наверное, перехватил мой взгляд и недоумевает, отчего я на него пялюсь. Я поспешно отвожу взгляд и снова концентрируюсь на миссис Уайт. У неё, в отличие от Райли, волосы русые и обычная, молочного цвета кожа. Внешностью Райли пошла в отца – тот погиб при исполнении служебного долга несколько лет назад.

Пока звучит проигрыш, я перевожу дыхание и пытаюсь успокоиться. Взгляд снова плывёт по залу, подмечая знакомых. Вот супружеская чета Портеров, лучших пекарей в Хестоне, там – добродушный и усатый шериф Шеридан. В первом ряду мэр Элиас с женой и дочерью, моей ровесницей.

Но долго игнорировать незнакомого парня не получается. Взгляд то и дело возвращается к нему. И каждый раз я подмечаю что-то новое в его образе: свисающие с плеч наушники, едва заметный узор из чередующихся бледно-голубых и кремовых полос на футболке, сплетенный из металлических колец ремень, отсутствие обручального браслета, как и помолвочного кольца на пальце…

А всё-таки интересно, не приходится ли он родственником Райли? Она как-то говорила, мол, имеется брат по отцу, который мечтает стать полицейским. Неужели приехал повидать сестру?

Мои предположения подтверждаются. После концерта Райли представляет нас друг другу.

– Это мой братец Сэмпсон, – говорит она, – красавчик, каких поискать, а потому ужасный бабник. Даже не вздумай, дорогая, попасть под его обаяние, чтобы потом не рыдать по ночам в подушку.

После такого представления сказать что-то вроде: «Рада знакомству», – будет странно.

– Я тоже счастлив видеть тебя, сестрёнка, – добродушно отзывается братец и сгребает Райли в охапку.

Голос у Сэмпсона неожиданно оказывается приятным. Таким глубоким, бархатистым, музыкальным, что моя кожа реагирует на это весьма странным образом – покрывается мурашками. Я поспешно прячу руки за спину, чтобы никто не заметил.

Впрочем, никто на меня и не смотрит.

– Пусти, задушишь! – капризно пищит Райли и совсем другим тоном продолжает: – Вот это сюрприз! Я ужасно скучала, Сэм! Так рада, что ты приехал! Ты надолго?

– Меня направили на стажировку в Хестон, – отвечает тот. – Праздник летнего солнцестояния отмечу с вами, а там посмотрим.

Глядя на них, миссис Уайт улыбается и моргает, смахивая тонким пальцем накатившую в уголок глаза слезинку. Видно, что брат и сестра любят друг друга, несмотря на странные шуточки. Когда Сэмпсон отпускает сестру, в глазах у неё тоже блестят слёзы, а на губах играет счастливая улыбка.

– Ох, ребятки, совсем забыла! – волнуется миссис Уайт. – Я же обещала Портерам заехать до закрытия!.. Доберётесь сами?

– Конечно, мам, – обещает Райли.

Миссис Уайт убегает. На несколько секунд, показавшихся мне необыкновенно долгими, воцаряется молчание. Только слышно, как на другом конце полутёмного холла смеются девочки из хора. Но затем Сэмпсон переключает всё своё внимание на меня. Я невольно задерживаю дыхание в предвкушении вновь услышать его голос.

– А это твоя подруга, – и он застывает с улыбкой на лице, явно ожидая ответа.

– Саманта Хейл, – говорю я и машинально пожимаю протянутую мне руку.

Ладонь обжигает током, словно я к неисправному прибору касаюсь, и тут же вверх по руке бежит приятное тепло, вызывая мурашки по коже намного явственнее предыдущих. Я смущаюсь своей реакции и отдёргиваю руку, вспоминая предостережение Райли.

– Очень приятно, – отвечает Сэмпсон и улыбается, сверкая ровными белоснежными зубами, – ты круто выступила. Мне очень понравилось.

– Спасибо, – шепчу я, чувствуя, что смущаюсь окончательно.

– А я Сэмпсон, – говорит парень. – Можно просто Сэм.

– Ну уж нет! – протестует Райли, переводя взгляд с брата на меня и обратно. – Давайте сразу проясним ситуацию. Сэм, я против того, чтобы вы с Самантой встречались.

– Райли! – испуганно выдыхаю я.

– Сэмми, ты должна знать, – упрямится та, – из-за своего братца я всех подруг порастеряла! Он их использует и бросает, и ни одна со мной потом не хочет общаться! Так было и с Реджи, и с Пиппой, и всему виной вовсе не мой вспыльчивый характер. Да-да, Сэм, не смотри на меня волком. Я не хочу потерять ещё и Саманту!

– Ты её не потеряешь, – с нажимом говорит Сэм.

– Поклянись! – требует Райли.

– Клянусь, – обещают ей.

Но подруге и этого мало.

– Давай поспорим, – предлагает она.

– Райли, не надо, – пытаюсь остановить её я, – это лишнее.

– Я не успокоюсь, пока Сэм не пообещает, что и пальцем не притронется к Сэмми! – настаивает Райли.

– Я обещаю, что между нами ничего не будет, – спешу сказать я, намереваясь поскорее прекратить это нелепое представление. – Парни меня не интересуют.

– Может, сделаешь исключение для меня? – улыбается Сэм.

– Я не заинтересована в отношениях! – выпаливаю я, краснея окончательно и бесповоротно. – Совсем! Я собираюсь посвятить жизнь музыке, искусству и служению людям.

– Давайте продолжим этот увлекательный разговор за ужином? – предлагает Сэм, видимо, совершенно не придав значения моим словам. – Идёмте. Нехорошо заставлять Хизер ждать.

Закидываю сумочку на плечо и оглядываюсь на Райли. Она смотрит на меня внимательно, с прищуром, будто заново изучая. Я пожимаю плечом. А что я такого сказала? Райли сама была свидетельницей, когда я отшила одного или двух парней ещё в первый месяц своего пребывания в Хестоне. Клайв осаждал меня дольше остальных – целую неделю, но в конце концов отстал и нашёл девушку посговорчивее. А потом к «новенькой» привыкли и перестали замечать вообще.

Если я неплохо справлялась до этого, то справлюсь и теперь, тем более, в этом случае Райли полностью на моей стороне, да и Сэм не дал понять, будто заинтересован всерьёз. Готова поклясться, что это не так. Зачем Райли подняла эту тему? Я уверена, что ни его сердце, ни тем более моё не будет задето. Моему отцу беда не грозит.

## ГЛАВА 3. Сэмпсон

– Мне очень жаль, – вдруг говорит Саманта, – я не смогу составить вам компанию за ужином. Мне нужно домой. Извинишься за меня перед миссис Уайт, Райли?

– О, конечно! Жаль, но что поделаешь! В другой раз, – притворно вздыхает сестрёнка и обнимает подружку. – Думаю, так будет лучше.

Последние слова говорит шёпотом, но на слух я не жалуюсь. Этот спектакль предназначен для одного-единственного зрителя – для меня. Пусть так. Дам девчонкам фору. Партия только началась.

– Доброй ночи, дорогая!

– Доброй ночи!

Девчонки всё никак не распрощаются.

– А мы разве не подвезём Саманту? – с наигранным удивлением спрашиваю я. – Или ты не на машине?

– Нет-нет, – протестует Саманта, – я сама. Здесь недалеко.

Сестра пытается что-то сказать, но я опережаю:

– Неужели ты думаешь, что заставлять лучшую подругу прогуливаться по ночным улицам Хестона в одиночку и на каблуках – хорошая идея?

– Моя машина на парковке, – цедит сестра.

Закидываю сумку на плечо и ловлю взгляд Саманты. Она тут же краснеет и отворачивается.

Узнать адрес девушки, которая мне понравилась, не проблема. Но навязчивое желание Райли оградить меня от общения с ней может стать реальной проблемой.

Райли небрежно бросает свой шикарный букет на заднее сиденье и садится за руль золотистого «Леопарда» с откидным верхом. Я же галантно открываю переднюю дверцу перед Самантой. Джентльмен, блин. Но то, как она смущается, мне начинает нравиться.

Сам прыгаю на второй ряд и устраиваюсь рядом с букетом. «Леопард» рычит и срывается с места. В лицо бьют потоки ветра. Волосы сидящей впереди Саманты развеваются, и я отчётливо слышу их цветочный аромат – такой же приятный, как её голос.

Девчонки обсуждают концерт. Я не вслушиваюсь. Просто наслаждаюсь звуками её голоса. Впитываю, запоминаю, чтобы после на досуге поставить на повтор, как любимый трек.

Жарко, несмотря на сумерки, и я с жадностью гляжу на распахнутые двери паба, где идёт бойкая торговля прохладительными напитками и прочим. Но ещё лучше – окунуться с головой в озеро с прохладной водой и позабыть обо всём, что «услужливо» подкидывает память…

Саманта и в самом деле живёт в паре минутах езды от колледжа. Райли останавливается у одного из коттеджей, который наш местный магнат Элиас настроил для приезжих. Насколько я знаю, строились они на скорую руку и плохо отапливаются. Надеюсь, Сэмми не пришлось проводить там зиму.

– Спасибо, что подвезли, – благодарит Саманта. – Приятного вам вечера. Пожалуйста, извинитесь за меня перед миссис Уайт.

– Непременно, – обещает Райли. – Не скучай, дорогая. Я позвоню.

– Доброй ночи, Саманта, – говорю я, открывая перед ней дверь авто, и, несмотря на сумерки, снова замечаю румянец на её щеках.

– Доброй ночи, – отвечает она как бы нам двоим и вприпрыжку поднимается по скрипучему деревянному крыльцу.

– Слюной не захлебнись, братец, – язвит сестрёнка, едва за Самантой закрывается дверь и в одной из комнат загорается свет.

– Пустишь за руль?

– Ещё чего!

– Ничего не изменилось – ты по-прежнему обращаешься с людьми, как с вещами, – вслух думаю я, и это становится моей ошибкой.

– Уж кто бы говорил! – рычит сестра.

Прыгаю на переднее сиденье. Оно ещё хранит тепло Саманты, и я, несмотря на одуряющую жару, рад окунуться в него, точно в живительную воду. Райли же глядит на меня так, будто не может решить, надавать мне пощечин прямо сейчас или до дома дотерпеть.

– Давай поспорим, – выдвигает требование. – Ты не трогаешь её – я не лезу к тебе с советами и не мешаю тебе жить.

Меня разбирает смех.

– Райли, дорогуша, я думал, те времена, когда мы спорили по десять раз за день, давно прошли.

– Мне достаточно одного.

– А мне и без споров неплохо живётся.

– Нет-нет, я тебя знаю, Сэмпсон, – приторно улыбается сестра и ударяет по газам. Машина резко срывается с места.

– Полегче, подруга, – делаю замечание, но Райли будто не слышит. Продолжает свою тему:

– Я настаиваю, чтобы ты к ней не подкатывал. Никогда и ни при каких обстоятельствах.

– Я пообещал, что ты не потеряешь подругу, – против воли раздражаюсь я. – Этого разве мало?

– Тогда можешь не рассчитывать на мою помощь.

– Не понимаю тебя.

– А я думаю, понимаешь.

Провокаторша мелкая! Стискиваю зубы до хруста, а она смеётся!..

– Ну окей, – сдаюсь я. – Я не трогаю её до праздника. Что обещаешь в свою очередь ты?

– А мне ничего и обещать не нужно! – фыркает сестра.

– Тогда зачем этот фарс, если ты заранее уверена в победе? Ну же, Райли. Выбери то, что для тебя противнее всего.

– Я? Ну… Давай так. Если до конца твоей стажировки… Нет, до конца лета ты не прикоснёшься к Сэмми, я приглашу на свидание Тайлера Конвея!

– Не думаю, что ты продержишься до конца лета! – качаю головой, с трудом сдерживая улыбку, и кошусь на розы, оставшиеся на заднем сиденье. – Такой солидный букет.

– Я и дольше продержусь, в отличие от тебя! – хмурится Райли. – По рукам?

– Чего ты хочешь от меня? Денег? Сколько?

– Не-а. Деньги я и сама могу заработать. Ты, например… – Она смешно надувает щёки, как в детстве, когда я дразнил её хомяком. – Отработаешь за меня в кафе две недели подряд.

– И всего-то? – закатываю глаза.

– Эта работа не так легка, какой кажется на первый взгляд, – обижается Райли. – А если тебе мало, спорим на целый месяц. И ты моешь мою машину.

– Месяц так месяц, – соглашаюсь я. – Саманта тоже там работает?

– И не надейся! – расплывается в ехидной улыбке сестрица. – Да, Саманта тоже там работает. Но я попрошу Веронику составить расписание так, чтобы вы работали в разные смены. Или вдруг Сэмми захочет взять отпуск.

– По рукам. – Я протягиваю свою, заранее убедившись, что простирающийся перед нами участок дороги безопасен.

Райли крепко пожимает мне руку и тут происходит нечто странное.

Воздух становится гуще и искрит, как перед грозой. С неба падает звезда. В желудке возникает противный ледяной ком, а во рту пересыхает.

– Осторожно! – хриплым голосом кричу я и, так как Райли не реагирует, выворачиваю руль резко вправо.

Прямо посередине шоссе стоит человек. Какая-то старушка. Похоже, та самая, что сидела рядом со мной в зрительном зале.

– Мэм, вы в порядке? – спрашиваю я, выскакивая из машины и мигом оказываясь рядом с ней.

– Со мной-то всё в порядке, – спокойно отвечает старуха и берёт меня за руку, – а вот вас, молодой человек, в скором времени ждут большие неприятности.

– Позвольте проводить вас к машине, – помня о последствиях шокового состояния у жертв аварии, свободной рукой подхватываю старушку под локоть, – мы отвезём вас в больницу.

– Мне не нужно в больницу, – мягко отвечает та, но руки моей не отпускает. Её пальцы тонкие и сухонькие, точно веточки, но хватка на удивление не слабая.

– Рад, если так, – как можно вежливее говорю я. – В любом случае нужно убедиться, что вы не пострадали. Доктор Миддлтон проведёт диагностику, а после мы отвезём вас домой.

– Нет, мой дорогой Сэмпсон, диагностику доктор Миддлтон будет проводить не мне, – с улыбкой отзывается старуха.

– Вы меня знаете?

Она кивает.

– Мэм! – оживает Райли. – Вам помочь? Вы можете идти?

– Да, милая, да, – улыбается старушка, – пожалуйста, будь осторожнее за рулём.

– Ох, да, извините! Я вас не задела?

– Нисколько. Я имею в виду тебя и твоего ребёночка. Не угробь его.

Пока я пытаюсь собрать разлетевшиеся мысли в кучу, рука старушки выскальзывает из моей хватки, а она сама исчезает. Просто растворяется во тьме, будто не было её вовсе!

Медленно поворачиваюсь к сестре.

– Какой ребёнок, Райли? Ты беременна? От кого? От Тайлера, что ли?

– От какого ещё Тайлера! – визжит Райли. – Не беременна я! И не планирую в ближайшее время. Старуха совсем из ума выжила!

– Кто она? Не помню такой.

– Миссис Рэндалл, – отвечает сестра, – она не в себе. Лечится в санатории, вечно болтает по пустякам. Не обращай внимания.

Мотаю головой, пытаясь отогнать наваждение, но это не помогает. Вдруг замечаю кровь на ладони. Откуда взялась? Мы таки ранили старушку?

– Миссис Рэндалл? – зову в темноту я.

Никто не отвечает.

Бросаюсь её искать, но улицы как никогда тихи и пустынны.

– Едем домой, – решаю я. – Хизер нас уже заждалась. Я поведу.

Райли не возражает, и некоторое время едем молча. Слушаем рёв мотора и далёкий гул города. Музыку включать неохота. В ушах до сих пор звучит голос Саманты. Нежный, мелодичный и в то же время сильный, словно магией заряженный.

– Может быть, я слегка погорячилась с этим дурацким спором, – нарушает молчание Райли, – но пойми и ты меня. Сэмми чудесная девушка. Она всё принимает слишком близко к сердцу. Не хочу, чтобы ты его разбил.

Я молчу. Не в моих правилах говорить плохо о своих бывших. Пусть Райли думает, как ей нравится.

На фоне окрашенного в алые и фиолетовые цвета заката отчётливо выделяется далёкий силуэт Тролльей горы. Помню, в юности мы бегали туда с Логаном и Четом наперегонки.

– Её отец серьёзно болен, – продолжает Райли, – ему противопоказан сырой климат, и Сэмми с матерью пришлось переехать из Гримторпа к нам. Сэмми очень привязана к отцу. Она училась на вокальном отделении в столичной музыкальной академии, а в Хестоне ей пришлось поступить в педколледж.

Тема об отце болезненная для нас обоих, поэтому я не нахожу ничего лучше, чем в очередной раз выставить себя бесчувственным придурком:

– А у тебя какое оправдание? Ах, точно! Тайлер! Как я мог забыть?

– Да иди ты! – фыркает Райли и ощутимо бьёт кулаком в плечо. Перед отъездом посоветовал сестре развивать силу удара, теперь вижу – даром времени не теряла. – Мне нравится здесь. Почему всем обязательно нужно жить в шумной пыльной столице, где оборотням отведены специальные беговые дорожки в парках, точно каким-то собакам? Там не бегай, тут не тявкай, а лучше вообще откажись от второй ипостаси – живи в ногу со временем! Здесь же свободно и потрясающе красиво, разве нет? Ты ведь скучал по этим краям?

– А ещё здесь вкусная пицца, – добавляю я, намекая на Тайлера, и попадаю в яблочко.

– Ты ужасный тролль, Сэмпсон! – взрывается Райли.

– Не-а. Тролль спит в недрах горы. Вон там, – указываю на маячившую впереди скалу.

– И пятьсот лет ждёт подходящего случая, чтобы проснуться. Я не маленькая, достаточно с меня твоих сказочек.

– Как скажешь.

В полном молчании мы добираемся до дома, стоящего у лесной опушки. Мне навстречу, повизгивая и махая хвостом, выбегает старина Тоби. Я глажу пса по голове и невольно вспоминаю, как вместе с отцом учил его выполнять простейшие команды вроде «сидеть» и «дай лапу», и притупившееся было чувство потери резко возвращается и топит меня с головой.

Мачеха огорчается, узнав, что Саманты не будет за ужином, но за нескончаемыми расспросами и разговорами оживает, строит планы, делится сплетнями, и вечер проходит не так уж и плохо, как можно было ожидать, учитывая отсутствие нашего с Райли отца.

## ГЛАВА 4. Саманта

– Мне значительно лучше, – с улыбкой говорит отец и у меня нет причин сомневаться в его словах.

Он выглядит – не побоюсь этого слова – хорошо. Посвежел, помолодел, набрал несколько отнюдь не лишних фунтов веса. Кожа на лице разгладилась, приобрела здоровый оттенок. Здешний воздух явно пошёл ему на пользу. Да и доктор Миддлтон доволен результатами последних анализов.

А ведь ещё год назад… Боже, даже вспомнить страшно! Но память «услужливо» подсовывает разрывающие сердце картинки: отец, подключенный к аппарату искусственной вентиляции лёгких, неутешительные прогнозы врачей, заплаканная и осунувшаяся от горя мать, визит к ведьме…

– Солнышко, не плачь! – утешает отец. – Всё не так плохо, как кажется. Реабилитация творит настоящие чудеса. Я понемногу встаю и делаю первые шаги. Скоро сможем гулять с тобой по лесу!

– Как здорово, пап!

Я честно пытаюсь улыбаться, но эмоции оказываются сильнее, и я реву против воли.

– Сэмми, милая!..

– Не обращай внимания! – Я машу ладонями перед раскрасневшимся лицом. – Это от радости.

– Доктор Миддлтон рассказывал, как ты чудесно спела. Он был на концерте, – вздыхает отец и за этим вздохом так и слышится фраза: «В отличие от меня».

– Ты тоже скоро сможешь прийти на концерт, правда? – с надеждой спрашиваю я.

– А когда следующий?

– Наверное, уже в сентябре, если не считать концерта под открытым небом в праздник летнего солнцестояния. Но я могу спеть тебе в любое время, ты же знаешь. Хочешь, спою прямо сейчас?

– Спрашиваешь!..

Смахиваю последние слезинки и начинаю петь любимую папину песню. Сперва немного стесняясь и страшась потревожить покой других пациентов, и оттого слегка фальшиво, негромко и вполсилы, но постепенно голос выравнивается. Я пою с чувством. Вкладывая всю душу. И в очередной раз мысленно благодаря старушку, чьё имя так и осталось неизвестным, за то, что сохранила и не забрала мой талант в уплату за спасение жизни родного человека.

– Это волшебно, – выдыхает отец, когда я заканчиваю. – Твой голос действует сильнее любого лекарства. Ты будто душу мне вынула, отмыла, очистила и вдохнула заново.

– Ты преувеличиваешь! – смущаюсь я.

– Вовсе нет. Спасибо, дорогая моя девочка. У тебя величайший талант. Не зарывай его в землю.

– Я и не зарываю.

– Ты отправила заявку на вокальный конкурс?

– Отправила, пап.

– Молодчина. Горжусь тобой!

У папы блестят глаза. Ему же противопоказано волнение!

– А в личной жизни что? Появился парень?

– Пап!.. Ну какой парень? У меня ты есть!

Он качает головой.

– Ты слишком долго и болезненно переживаешь разрыв с Джастином, – говорит он. – Тебе стоит жить полной жизнью. Купить себе красивое платье. Сходить на свидание.

– Ну уж нет, – я пытаюсь отшутиться. – Не хочу вступать в новые отношения, мне и прошлых хватило.

– Это ты зря. Ты меня, конечно, прости, но Джастин никогда мне особо не нравился, и я тебе сразу об этом сказал. Какой-то он был ненастоящий, словно носил маску хорошего парня, а на самом деле душа с гнильцой. Уж я вижу людей насквозь. Ты как-нибудь приведи своего друга сюда, когда он у тебя появится, и я скажу, стоящий он человек или нет.

– Хорошо, папочка. Прости, мне пора на работу, не то опоздаю.

– В кафетерий?

– В кафе я работала до обеда. А вечером я иногда присматриваю за соседским ребёнком. Микки – очень милый и смышлёный малыш.

– Сэмми, солнышко, не пора ли тебе подумать о собственных детях?

– О нет, рановато, как по мне, – я смеюсь через силу, – сперва бы колледж окончить.

– Как сессия? Успеваешь со всеми своими подработками?

В его голосе слышатся нотки вины из-за того, что нам с мамой приходится браться за любую работу, лишь бы купить ему новое лекарство или оплатить услуги сиделки. Ну зачем я рассказала о Микки?

– Конечно, успеваю, па! – бодро отвечаю я.

– Учёба всегда давалась тебе легко, – ободряюще улыбается он. – Не сомневаюсь, у тебя всё получится.

Мне кажется, папа имеет в виду нечто большее, чем обычные экзамены. Быстро целую его в лоб и спешу проститься.

В последнее время тему о новых отношениях папа с мамой поднимают при каждом подходящем и неподходящем случае. А я до сих пор не рискнула сказать им всей правды. Да и никогда не скажу. Не стоит им знать об этом.

Прямо за оградой санатория начинается лес. Здесь царят покой и умиротворение. Солнечные лучи пробиваются сквозь кроны деревьев. На все лады поют птицы. Там стучит дятел, здесь прыгает с ветки на ветку любопытная сойка. На фоне яркой зелени мелькает рыжий хвост пугливой белочки.

Я вынимаю из бумажного пакета несколько орехов и оставляю на толстой ветке, где белке будет удобно их достать.

– Не бойся меня, – говорю я, – я не сделаю тебе ничего плохого. Просто хочу подружиться.

Белка глядит издалека, но подойти не осмеливается. И так который день. Но я не теряю надежды её приручить.

Гримторп, где я родилась, тоже окружают леса, но местность там болотистая, нездоровая. Здесь же настоящий лесной рай.

Описать всё то, что я увидела в первую свою прогулку по хестонскому лесу, не хватит ни страниц в моём дневнике, ни целого дня, ни даже словарного запаса, потому что от первозданной красоты природы в буквальном смысле дух захватывает, путаются мысли, а сердце быстрее стучит в груди, и остаётся жалеть только об одном – что родилась не здесь и родилась не двуликой…

Широкая тропа ведёт меня по сказочному лесу, где растут деревья такой высоты, что в пасмурные дни их верхушки скрываются в дождевых облаках. У подножья вековых деревьев вольготно располагаются пышные папоротники. Полянки устилают лиловые, белые и жёлтые цветы. В самом сердце первозданной природы моё собственное сердце потихоньку исцеляется, кровоточащие раны затягиваются, боль утихает.

Точнее, так и было до вчерашнего дня. Вчера же что-то случилось… Вроде бы ничего особенного – я в очередной раз обозначила свои границы и заявила о жизненных приоритетах, однако глубоко внутри всё равно клубится тревога.

Тропинка выводит меня в Зачарованную долину, как называют её местные. Здесь, среди живописно разбросанных камней, в окружении высоких сосен раскинулось небольшое озеро.

Я сажусь у самой воды на прогретый солнцем камень и любуюсь отражением маленьких белых облаков на водной глади. Вода такая же синяя, как глаза у Сэмпсона. А облака напоминают цвет его волос… Помимо воли перед глазами вместо завораживающих пейзажей возникает брат Райли. Он так экзотично, обезоруживающе красив! Его взгляд манит и пленит, а голос подобен волшебным звукам фагота – стоит его вспомнить, по коже помимо воли снова бегут мурашки.

В озеро летит брошенный мной камушек и опасный образ Сэмпсона идёт кругами. Я злюсь на саму себя. Что на меня нашло? Нельзя и думать в подобном ключе, иначе всё закончится очень печально.

Я осматриваюсь. Я здесь не единственная путешественница. Шумная группа туристов фотографируется на фоне озера, леса и гор, сине-серой тенью возвышающейся над стеной соснового леса. Самая высокая из них называется Тролльей горой. Местные уверяют, будто в той горе давным-давно жил самый настоящий тролль, наводящий ужас на жителей округа, и до сих пор в день летнего солнцестояния в Хестоне проводят ритуал изгнания чудовища.

Сегодня почтальон принёс мне отпечатанное на бумаге с золотым тиснением приглашение из мэрии. Я пока не решила, приму ли его, но оно меня взволновало и, что греха таить, порадовало. Приятно, что жители Хестона привыкли ко мне настолько, что посчитали достойной поучаствовать в так называемой церемонии изгнания тролля.

Не обращая внимания на галдящих туристов и меня в том числе, из леса выходит олень. Крупный, красивый, с ветвистыми рогами и на стройных ногах. Неторопливым шагом это благородное животное идёт по долине вдоль берега и скрывается в сосновом лесу с противоположной стороны озера. Я провожаю оленя взглядом, туристы – вспышками фотоаппаратов.

Телефон доставать не хочется, всё равно камера не запечатлеет всей красоты, изменит краски, исказит перспективу, не передаст ни фактуры, ни запахов. Природой лучше любоваться воочию, проживать здесь и сейчас.

Покинув облюбованное место, я снова углубляюсь в чащу. Сосны здесь растут плотнее, гуще, и запах более свежий и насыщенный. Дикая, глухая, безлюдная местность – всё, в чём я нуждаюсь сейчас. Мне требуется полная перезагрузка. Грудь переполняют эмоции и выплёскиваются песней. Слова сами складываются в рифмы, мелодия льётся плавно и естественно. Я словно пересказываю то, что вкладывает в мои уста сама природа. Тревога понемногу утихает, растворяется, кажется никчёмной и ничего не значащей на фоне красивейших лесных пейзажей, не обезображенных цивилизацией.

И замолкаю только тогда, когда за соснами мелькает белый силуэт.

– Райли? – зову я.

Медленной походкой, будто нехотя, волчица приближается и замирает в нескольких шагах от меня. Машет хвостом, склоняет голову, сверкая синими глазами.

Я видела подругу в волчьем облике лишь однажды, когда та демонстрировала своё умение изменять лик. Признаюсь, это произвело на меня неизгладимое впечатление. Очертания человеческого тела менялись на глазах как по волшебству. Превращение заняло буквально несколько секунд – и передо мной уже не девушка, а белоснежная волчица. Райли разрешила прикоснуться к своей шерсти, немного повыла, обежала вокруг меня раз-другой и обернулась обратно. Даже одежду менять не пришлось. Райли объяснила, что в момент превращения натуральная ткань трансформируется в кожный и шерстяной покров и помогает поддерживать терморегуляцию или что-то в этом роде. А вот всякие гаджеты трансформации не подлежат.

Но то было полгода назад. Я уже и подзабыла, в какую крупную и красивую волчицу умеет превращаться Райли.

– Привет! – здороваюсь я.

Насколько я знаю, двуликие прекрасно понимают человеческую речь даже во второй своей ипостаси, но изъясняться могут только на зверином языке.

Волчица кивает, отвечая на приветствие, и мы идём по широкой тропинке вместе.

– Решила побегать по лесу? – говорю я. – Я бы тоже хотела вот так, как ты. Пробежаться с ветерком, побывать в таких местах, куда обычный человек не пройдёт.

Райли одобрительно фыркает, словно отвечая на вопрос, и я решаю поддержать наш своеобразный разговор.

– А я была у отца, – продолжаю я, – он хорошо себя чувствует. Во всяком случае, держится молодцом. Доктор Миддлтон хвалит его.

Райли снова издаёт звук, похожий на человеческое «да». Я же, не скрывая восхищения, смотрю на её крупное сильное тело с длинными лапами, белую шелковистую шерсть, пушистый хвост.

– По-доброму тебе завидую. Правда. Ты сильная, ловкая, смелая. Свободная. Весь мир у твоих ног. Порой я задаю себе вопрос, что держит тебя в провинциальном Хестоне? Ты же легко можешь стать моделью, хореографом или актрисой. Но понимаю, что знаю ответ. – Я веду рукой. – Всё это. Деревья. Горы. Озеро. Птицы, белки, олени. Иногда я ловлю себя на мысли, что могла бы, как старик Тренчер, бросить всё и уйти жить в лес.

Райли зевает, делая вид, будто я нагоняю на неё тоску, и это выходит так комично, что я не могу удержать смех. Но она не обижается.

– Не хочешь превратиться, чтобы мы нормально пообщались? Нет? Прости. Ты, наверное, бежала по делам? Так беги, не хочу тебя задерживать.

Волчица мотает головой, мол, ей и так неплохо и никуда она не спешит. На загривке мелькает что-то чёрное…

– Постой!

Я протягиваю руку и тут же понимаю, что ошиблась. Никакое это не насекомое. На шее у оборотня, утопая в густой шерсти, болтаются наушники.

– Ты… не Райли?

## ГЛАВА 5. Сэмпсон

Смотрю на разложенные на столе фотографии, вырезки из газет и ксерокопии документов, но сосредоточиться не получается. Из головы не выходит визит в санаторий и встреча с Самантой.

Пошёл туда ради старушки Рэндалл. Проведал, убедился, что жива и здорова. Поговорил с доктором Миддлтоном. Тот неслабо озадачил меня, когда я спросил о состоянии мистера Хейла. То есть диагноз он, понятное дело, не озвучил, сохранив врачебную тайну, но намекнул, что болезнь его странного характера – уникальная, не имеющая аналогов, неизученная.

А после, уже в коридоре, услышал, как поёт Саманта. Я её голос ни с каким другим не спутаю. Это как любовь с первого взгляда, только в моём случае – с первого звука.

Вспоминаю, прокручиваю каждую секунду нашего общения с маниакальной скрупулёзностью.

– Ты… не Райли? – спрашивает Саманта и отступает на шаг.

Как будто я могу её обидеть, ну, не знаю, в горло там вцепиться или истошно завыть.

– Сэмпсон? – уточняет она.

Я утвердительно киваю. Зачем врать?

– Почему сразу не дал понять, что не Райли? Подслушивать, между прочим, нехорошо! – отчитывает она и в то же время сильно смущается и краснеет, очевидно, припоминая, не сказала ли чего такого, что не предназначается для чужих ушей.

Замедляю шаг, встряхиваюсь, давая понять, что готов превратиться в человека.

– Подожди! – останавливает она и снова протягивает руку.

Замираю, предвкушая прикосновение, и пытаюсь понять, не нарушим ли мы при этом договора с Райли. Но мыслительная деятельность осуществляется с трудом, будто в голове вместо мозгов шестерёнки крутятся, которые давно не смазывали.

Едва ощутимое нежное касание – и по коже дрожь летит, точно по мне бешеные муравьи носятся.

А Саманта снимает с меня извивающееся насекомое. Отбрасывает далеко в кусты.

– Многоножка, – объясняет она. – Она не успела тебя ужалить? По каким чащобам ты бегал? Обо мне не стоит волноваться, я была осторожна.

Саманта оглядывает меня, точно доктор Миддлтон своих пациентов, и выглядит… очень обеспокоенно, будто реально переживает, не осталось ли в моей шерсти ещё с полдюжины этих тварей. Меня же от её взгляда снова в дрожь бросает, точно малолетку, на которого впервые в жизни обратила внимание красивая девушка.

– Хочешь превратиться? – наконец говорит она. – Хорошо. Я пойду потихоньку. Догоняй.

Для меня трансформация – процесс давно не интимный, тем более, в интернете полно роликов, демонстрирующих превращение людей в волков, медведей, пантер и даже обезьян. Люди любят подобные зрелища. Но заставлять кого-то наблюдать за тем, как моё тело претерпевает изменения, не входит в мои привычки. Особенно девушку, которая мне нравится.

Обращение в человека занимает не больше минуты, и я мигом её догоняю.

Она прибавляет шаг. Хочет скорее добраться домой, и моя компания её нисколько не привлекает. Но в мои намерения не входит оставлять её одну. В нашем якобы безопасном для туристов лесу кого только не встретишь.

– Прости за этот цирк, – начинаю я, – и спасибо за спасение от многоножки.

– Такие пустяки, – отмахивается Саманта.

А я словно продолжаю прерванный разговор:

– Я тоже люблю эти места. С детства. Здесь настоящее раздолье для двуликих. Гуляй, сколько хочешь и где хочешь. Практически никаких ограничений. Когда мне исполнилось шесть, мама решила переехать и взяла меня с собой. К тому времени у отца уже была другая семья и Райли была совсем малыхой.

– А там, куда вы переехали, тоже леса? – спрашивает Саманта.

– Прерии в основном. Бегать не запрещено.

Я внимательно на неё смотрю, но она упорно избегает зрительного контакта. Делает вид, будто высматривает что-то в кустах.

– Мне очень жаль, что так вышло. Ну, с твоими родителями. И с отцом, – говорит Саманта и уже тише добавляет: – Не представляю, как такое можно пережить.

– Непросто, конечно, – соглашаюсь я. – И дня не проходит, чтобы я не думал о нём. По-разному думаю. Бывает, конечно, злюсь. Из-за мамы. Но в основном вспоминаю в позитивном ключе. Отцом он был хорошим, всегда забирал меня на каникулы в Хестон. Брал с собой на рыбалку, учил управляться со своим зверем. И, знаешь, мне всегда приятно, когда кто-то говорит, что бы сделал или сказал отец в той или иной ситуации.

– Страшно, что ты ничего не мог сделать, чтобы его спасти, – едва слышно произносит она.

– Меня в то время здесь не было, – говорю якобы спокойно, но Саманта каким-то чудом понимает, что у меня на душе, и сочувственно улыбается. И её жалость нисколько не злит, наоборот, придаёт сил, сулит надежду.

Чувствую, тему нужно менять. Но в случае с Самантой я пока плохо понимаю, какие темы лучше не трогать вовсе. Шрам на безымянном пальце, том самом, где носят помолвочные кольца, я заметил ещё при знакомстве. Когда-нибудь я узнаю обо всём, что её беспокоит и что она пережила, сейчас нужно завоевать её расположение.

– Хизер для меня как вторая мать, – болтаю я, хотя за то, чтобы послушать её голос, готов пожертвовать несколькими годами жизни, – она всегда относилась ко мне как к родному. Райли тоже. В детстве мы с ней были очень близки. Потом, конечно, у каждого из нас появились свои друзья и родство отошло на второй план, а из-за учёбы я вообще не показывался здесь два года.

– Райли очень тосковала по тебе, – замечает Саманта.

Они говорили обо мне? А вот Райли не упоминала о Саманте ни разу.

– Я тоже, – признаюсь ей в том, в чём сам себе не признавался. – Но мы часто болтали по видеосвязи. Ты давно в Хестоне?

– Почти год. Мне здесь очень нравится.

– Здесь красиво.

Несколько минут идём молча. Саманта жмётся к обочине, задевая ногами ветки папоротников. Я тоже стараюсь держать дистанцию, чтобы случайно её не отпугнуть. Оглушительно поют птицы, но уже слышится шум трассы, расположенной в пяти милях отсюда. Саманта глядит по сторонам, любуется открывающимися из-за сосен видами. На этом участке дороги и вправду необыкновенно живописные виды. Мы на возвышенности, и за деревьями то и дело проглядывает синяя гладь озера или усыпанная цветами долина. Но я гляжу не туда. Я пялюсь на её профиль и недоумеваю, где были мои глаза, когда я впервые её увидел.

– Ты уже закончил учёбу? – нарушает молчание Саманта.

Вряд ли её так уж волнует этот вопрос, скорее, тяготится молчанием и пытается прощупать мой характер и понять, представляю ли я опасность или не очень. И тот факт, что я стажёр полиции, должен сыграть в мою пользу.

– На этой неделе сдал последний экзамен и сразу сюда, – говорю я.

– На стажировку?

– Специально упросил декана выписать направление именно сюда, на родину предков, – усмехаюсь я, старательно пытаясь скрыть истинные причины своего появления в Хестоне.

– Понимаю, – неопределённо отвечает Саманта и сама меняет тему: – Расскажи о празднике летнего солнцестояния.

– Тебе пришло приглашение? – в свою очередь спрашиваю я.

Она почему-то смущается и пожимает плечом.

– Говорят, много лет назад в здешних горах жил тролль. Самый настоящий, – начинаю я.

– Но ведь тролли обычно живут гораздо севернее, – справедливо замечает Саманта.

– Ну, этот, значит, был изгоем, – пытаюсь обратить всё в шутку. – Нашёл себе убежище в горах, наводил на округу шороху. И раз в несколько лет, а то и каждый год требовал, чтобы жители Хестона приводили к его горе самых красивых девушек в обмен на порядок в городе.

– Мне рассказывали эту легенду, – кивает она. – Тролль не разрушает постройки и не трогает жителей, а те в свою очередь отдают ему в жёны одну из девушек.

– Жители не выбирают. Выбор всегда остаётся за ним.

– Почему ты говоришь о нём в настоящем времени?

Она наконец поворачивается в мою сторону и заливается румянцем. Опускает взгляд ниже моего подбородка, смущается ещё больше и отворачивается снова. Быстро оглядываю себя – всё в порядке, рубашка не порвана и не запачкана, хотя бегал я по малопригодным для нормального оборотня местам. Что её смущает? То, что лёгкая ткань не скрывает внушительных мышц?

– Потому что его так и не удалось превратить в камень. – Я возвращаюсь к троллю. – Во всяком случае, так говорят.

– Может, он ушёл сам? Или… состарился и умер? – гадает Саманта и невольно снова затрагивает болезненную для меня тему.

– Всё может быть, – соглашаюсь я, – но в Хестоне до сих пор чтят эту традицию.

Саманта молчит. А я готов отдать полжизни за то, чтобы она заговорила. Потому что её голос – это не просто голос в его привычном понимании. Это настоящая, чистейшая магия, о которой все говорят и которую никто толком не видел.

Нарушаю затянувшееся молчание первым:

– Вообще, о нашем тролле существует много легенд. Тебе какая больше нравится?

Она пожимает плечами. Рассеянно улыбается.

– Не знаю. Никогда не думала об этом. Да я, наверное, и не слышала других легенд, только эту, – и переключает внимание на более насущное: – Как проходит сам праздник? Что требуется от девушек, которые соглашаются изображать невест?

Последнее слово она произносит нервно и быстро, будто желая скорее от него избавиться и не ассоциировать себя с ним.

– Всё обычно происходит по одному и тому же сценарию, – вспоминаю я. – Девушки наряжаются в белые платья, и к полуночи их отвозят к горе. Туда же выдвигаются и парни – все, кто может обращаться в волка. Заодно соревнуются, кто быстрее добежит до пункта назначения. Там как раз и начинается самое интересное.

– Неужели из пещеры выходит тролль? – усмехается она.

– Он самый. Ряженый только. Обычно его изображает самый крупный парень Хестона. В этом году, кстати, большинство проголосовало за Тайлера Конвея.

– Было голосование?

– Закрытое. Полиция и волонтёры обычно выбирают кого-то из своих для порядка.

– Понятно.

– Так вот. Оборотни гонят тролля подальше от горы, пока не рассветёт. Первые лучи солнца вроде как должны превратить его в камень.

– Выходит, девушки нужны там только в качестве приманки?

– У девчонок там своя развлекуха. Они ищут волшебный цветок. Райли разве тебе не рассказывала?

– Она ещё ни разу не принимала участие в празднике. Да и вообще не до того было.

– Этот праздник – чуть ли не единственное развлечение в Хестоне. Если хочешь нормально провести время, нужно выбраться в Малфорд, – говорю я, но намёк остаётся без внимания.

– Что за волшебный цветок? – интересуется Саманта.

– В наших лесах растёт один из самых редких цветов в мире – полуночная орхидея. С первого раза ты и не поймёшь, что перед тобой именно она – просто засохший куст. Но в одну из летних ночей куст расцветает, а с первыми лучами солнца цветы закрываются. Полуночную орхидею ещё называют слезами тролльей невесты, потому что цветёт она обычно в самую короткую ночь в году, в праздник изгнания тролля, плюс-минус пару суток. Считается, что он приносит удачу тому, кто его найдёт. Исполняет желания.

– Цветы не исполняют желаний. Даже самые волшебные из них, – выдаёт Саманта со знанием дела.

– Согласен. Но если бы исполняли…

– Я бы загадала, чтобы все родители в мире были здоровы. И живы. Прости, Сэмпсон.

– Всё нормально. Я бы то же самое загадал.

– Так ты видел эту полуночную орхидею? – спрашивает как бы между прочим.

– Цветущую – нет. Иначе вселенной пришлось бы исполнять мои желания, – усмехаюсь. – Её давно никто не видел.

– Потому что это просто легенда.

– Типа того. А там всё может быть. Мне ещё дед, помню, говорил, мол, если увидишь сухой колючий куст, знай: это волшебная орхидея и есть. Но по чащобам гулять не советую, если ты не фанатка многоножек.

– В отличие от тебя – нет, – смеётся Саманта.

Её смех такой же приятный, как и пение, и в этот момент я почти счастлив оттого, что она предпочитает смотреть по сторонам, а не на меня, иначе мурашки на руках выдали бы меня с головой.

Постепенно Саманта оживает, и мы уже непринужденно болтаем о музыке, учёбе и книгах. Другие темы не трогаем. Но если бы она заговорила о кино, я бы не удержался и пригласил её в кинотеатр – не в местный, нет, я бы свозил её в Малфорд. Малфорд крупнее Хестона и там можно нормально провести время. Точнее, можно было бы, если бы не этот дурацкий спор. До конца лета осталось два с половиной месяца. Семьдесят пять дней не прикасаться к Саманте. Сегодняшний можно не считать. Значит, семьдесят четыре. Да легче пальцы себе отгрызть.

Делаю большой крюк, провожая её домой, ещё раз благодарю за спасение от многоножки, отделываясь при этом какой-то идиотской шуткой в духе тех самых стендаперов, и бегу в участок. В мыслях настоящий хаос. Я собой недоволен и в то же время рад, что удалось сделать шаг навстречу.

Возвращаюсь к газетным вырезкам, но вникнуть в суть, пусть я и знаю каждую из них наизусть, не получается. И я снова и снова прокручиваю в мыслях недавнюю встречу с Самантой. Словно под микроскопом рассматриваю. Анализирую. Ругаю себя. Делаю выводы…

– Стажёр Уайт! – рявкают сзади и я сгребаю бумажки в кучу.

– Логан, чёрт тебя дери. Чего надо?

– Вторая смена давно закончилась.

Бросаю взгляд на часы.

– Три минуты назад, – уточняю.

– Не будь занудой. Идём культурно отдохнём, как в лучшие времена. Всё равно тебя никто сегодня не ждёт.

Логан сразу просёк, что в личной жизни у меня штиль, иначе меня в отделении уже бы не было. Шериф не настаивает на сверхурочных, да тут и делать в основном нечего, городок тихий и спокойный. В последний раз здесь стреляли два года назад. Тогда-то и погиб мой отец.

В пабе много людей. Фермеры, дальнобойщики, агрономы и егеря отдыхают после тяжёлой смены, молодёжь обсуждает недавнюю игру малфордской футбольной команды, пожилые парочки медленно потягивают пиво и наблюдают за жизнью. Многих из этих людей я помню, со многими здороваюсь.

– Не вороши ты это дело, – задвигает после первой бутылки Логан, – Николсон получил по заслугам. Мгновенная карма, дело закрыто.

Я лишь рассеянно киваю и ловлю взгляд какой-то блондинки. Она облизывает пухлые губы и прищуривается. Её ужимки не ускользают от внимания Логана.

– Это дочь мэра. Саванна Элиас.

– Кто?

В пабе шумно, в голове тоже, и мне слышится имя Саманты.

– Дочка мэра, – повторяет Логан, – запала на тебя.

– Я не встречаюсь со школьницами.

– Ты отстал от жизни, брат. Она давно выросла.

Нетвёрдой походкой девушка подходит к стойке. Две подружки, которых она оставила за столиком, с приоткрытыми ртами наблюдают за происходящим.

– Привет! – тянет Саванна и откидывает длинные волосы на спину.

Молчу. Логан пытается флиртовать, но девушка не поворачивает головы в его сторону.

– Угостишь выпивкой? – Её голос низкий и хрипловатый. Мне не нравится.

Подзываю бармена и заказываю апельсиновый сок.

– Сам пей свой сок! – шипит Саванна. – Я поспорила с подружками на то, что ты угостишь меня коктейлем!

Колкая фраза готова сорваться с губ, но я себя торможу. Спор – это святое.

Заказываю фирменный коктейль и незаметно для Саванны подаю бармену знак, чтоб алкоголя добавил поменьше.

– Я Саванна, – представляется она, хлопая ресницами с засохшими комочками туши, – а ты Сэмпсон? Ты меня не помнишь?

Мысленно закатываю глаза и припоминаю-таки заносчивую девчонку, мнящую себя звездой хестонской школы. Райли как-то рассказывала, будто эта звезда буллит в школе ботанов и берёт деньги за вход в женский туалет. Учителя закрывали глаза на её выходки – всё-таки дочь мэра.

– Не помню, извини. Так ты Саванна?

– Угу. – Она потягивает коктейль и строит мне глазки.

Мне жарко и скучно. Пиво моментально нагревается, и приходится выпивать его чуть ли не залпом.

– Ты наш новый полицейский? – спрашивает Саванна.

– Вроде того.

– А я учусь в колледже.

В разгар летней сессии из студентов в Хестоне только учащиеся местного педколледжа. И Саманта, и Райли сейчас наверняка по третьему кругу штудируют учебники и конспекты, готовятся к экзаменам. Но у обеих имеются веские причины для того, чтобы оставаться в Хестоне. А у Саванны, выходит, всё настолько плохо с успеваемостью, что ни в одно из престижных учебных заведений её не взяли.

– Тебе разве не нужно готовиться к экзаменам?

Саванна от возмущения чуть не давится своим коктейлем.

– Ты выиграла спор. А мне пора. – Я поднимаюсь. – Был рад видеть.

– А ты разве не проводишь меня домой? – хнычет она.

– Не хочу потом нечаянно покалечить твоего парня.

– У меня нет парня, но… – Она многозначительно дёргает бровями.

– Здесь ты его не найдёшь, – звучит грубо, но на то и расчёт.

Логан и без слов понимает, что нужно делать. Мы выводим всю подвыпившую троицу из паба и провожаем каждую до дома. И случается так, что Саванну сдаём прямо на руки папаше Элиасу. Тот приказывает дочери подниматься наверх, а с нас пытается вытрясти обещание, что ничего подобного больше не повторится.

– Если отпустите её со мной, то не повторится, – не теряется Логан, – или вы думаете, что честный полицейский способен спаивать дочерей мэра?

Мэр окидывает нас внимательным взглядом, бормочет извинения, обещает замолвить за нас словечко шерифу и ретируется вслед за своей ненаглядной Саванной.

А мы, чтобы проветрить мозги, устремляемся в лес. Над головой мерцают далёкие вселенные, в кустах перемигиваются светляки, в спину ухают совы. Но это не помогает. Мысли будто того и ждали, чтобы обрушиться и придавить своей тяжестью.

Зачем я наговорил Саманте столько лишнего? Зачем завёл разговор об отце? О празднике? О мифических цветах, которые никто никогда не видел? Я же собирался просто ненапряжно с ней пообщаться. Но, стоило только услышать её голос, все планы разлетелись стаей испуганных птиц.

Похоже, я серьёзно влип.

## ГЛАВА 6. Саманта

«Двенадцать! Попался хороший билет», – отправляю маме эсэмэс. Не звоню, чтобы не отвлекать от работы.

«Поздравляю! Не сомневалась в тебе!» – вскоре отвечает мама. И вдогонку летит следующее сообщение: «Отцу написала?»

«Написала. У него всё в порядке».

Сижу на подоконнике, болтаю ногами. Жду Райли. За окном ослепительное лето. С третьего этажа открывается вид на коттеджный посёлок и раскинувшиеся леса за ним. Под одной из крыш живём мы с мамой, но я не могу понять, под какой именно. Невольно тру глаза – в них будто песка насыпали. Читала до трёх ночи, зато очередной сложный экзамен позади.

Дверь аудитории открывается, но оттуда выходит Саванна Элиас. Она достаёт из-за пояса телефон и утыкается в экран. Вид у неё помятый и сонный – то ли читала всю ночь напролёт, то ли подготовке к экзамену предпочла вечеринку. Говорят, в школе она была звездой, но в колледже с трудом тянула на пятёрку. Профессор Уиттакер, который ведёт у нас большинство профильных предметов, не смотрит на то, что Саванна – дочь главы города, и оценивает по заслугам, а заслуги у неё, скажем честно, не очень. Мисс Льюис даже на сцену её не выпустила, и весь отчётный концерт Саванна просидела в зрительном зале с родителями.

Но тут она, наконец, замечает меня, прячет телефон и проходит мимо, задрав нос кверху. Мы не общаемся. Как только я перевелась в хестонский педколледж, Саванна взялась обзывать меня ботаншей, но большинство не поддержало её, и вместе со своими двумя близкими подругами она держится особняком.

В коридоре снова становится пусто. Я гляжу в окно на лес, раскинувшийся на много миль к северу, и вспоминаю вчерашнюю прогулку с Сэмпсоном. К лицу приливает жар, стоит только представить момент нашей встречи и мой монолог. Перепутать Райли и Сэмпсона в их волчьем обличье могла только я, которая волков раньше только в зоопарке видела. Из-за болотистой местности двуликие не жаловали Гримторп и предпочитали селиться в более пригодных для жизни местах.

Да и после я вела себя как идиотка. Говорила невпопад, краснела, смущалась, иными словами, выглядела так, будто оказалась один на один с представителем противоположного пола первый раз в жизни! Я списывала это на его репутацию сердцееда и, честно говоря, ожидала определённых действий и пошлых намёков, но Сэмпсон меня удивил. Если бы не его откровенно жадные взгляды, я бы подумала, что вызываю у него антипатию.

Он не стал лезть в душу и рассказывал о своём отце с теплом и лёгкой грустью, и я поняла: он сумел отпустить ситуацию, смириться с потерей, научился жить дальше и смотреть в будущее с надеждой. Он шутил и непринуждённо болтал о серьёзных вещах, заставляя задумываться о том, о чём думать не хотелось вовсе.

Я тут же одёргиваю себя – мне уж точно не стоит думать о нём и поддаваться его обаянию.

Из аудитории вылетает довольная Райли и подбрасывает сумку чуть ли не до потолка. Ловит и вприпрыжку бежит ко мне.

– Сколько? – интересуюсь я, хотя ни минуты не сомневалась, что Райли сдаст на отлично.

– Двенадцать! – выдыхает она. – Не зря я не спала полночи.

– И сколько ночей до этого? – беззлобно поддеваю я.

– Столько же, сколько и ты, – расплывается в улыбке Райли. – Слушай, нам надо это отметить.

– Только не в нашем кафе! – картинно содрогаюсь я.

– И не в пиццерии! – в тон мне отвечает Райли.

– Остаётся паб?

– Можно позвонить в доставку еды.

– Или самим приготовить.

– Так будет лучше всего.

– Ко мне?

Райли кивает, а я вдруг ловлю себя на мысли, что позвала подругу к себе вовсе не потому, что живу рядом – я опасаюсь снова встретиться с её братом. И дело тут не столько в нём, сколько во мне…

По пустому коридору разносится гулкое эхо – возвращается Саванна и цепляется каблуком за неровность между плитами. Но тут же выпрямляется, задирает подбородок ещё выше и походкой от бедра дефилирует к аудитории.

– Жаловалась профессору Уиттакеру на женские боли, – хмыкает Райли, – а сама наверняка пыталась найти ответ в интернете.

– Я всегда думала, что в педагогику идут люди, искренне любящие детей, – замечаю я.

– У Саванны просто не было выбора с её-то отсутствием тяги к знаниям и хронической тупостью, – отвечает Райли. – Думала, здесь преподаватели будут так же, как в школе, завышать ей оценки, но нет. Готова поспорить, что эту сессию она завалит.

Я лишь плечом пожимаю. Мне всё равно.

Мы идём ко мне и под нескончаемые разговоры и шум включенного телевизора готовим две кривоватые пиццы и пасту с морепродуктами. Достаём из холодильника два больших куска чизкейка. Там же обнаруживаем початую бутылку вина, припасённую мамой для приготовления соусов. Не знаю, как всё это в нас вместится, но ни меня, ни Райли это не волнует. Гулять так гулять!

Первый голод утолён, экзамен обсуждён и Райли тянет на откровения.

– Ты никогда не рассказывала, почему рассталась со своим бывшим, – поднимает болезненную тему подруга.

– Прости, я не хочу об этом говорить.

– Понимаю.

Райли вздыхает и косится на мою правую руку с чизкейком, ту, на которой шрамы.

– То, что он чудак с большой буквы «М», и так понятно, – продолжает она, – чтобы упустить такую девушку, как ты, только таким чудаком и нужно быть!

– Он и не собирался упускать, – признаюсь я, – помолвку разорвала я.

– Оу! – присвистывает Райли. – Изменил с лучшей подругой, а ты их застукала? – и добавляет, спохватившись: – Ох, извини, если так. Я не подумала.

Я собираюсь сказать: «Просто не сошлись характерами», – как обычно говорила, но тут меня будто за язык кто-то дёргает.

– Джастин считал, что музыка – это не моё.

– Как это не твоё? – возмущается Райли. – У тебя талант! Это даже глухой услышит!

– А вот мой бывший так не думал. К учёбе в музыкальной академии относился снисходительно, но запрещал мне выступать и однажды устроил скандал, когда незнакомый мужчина из зала подарил мне цветы.

– Мечтал запереть тебя дома с оравой детишек, попрекать деньгами, которые ты будешь тратить на них же, и ревновать без повода? Хорошо, что ты не успела серьёзно вляпаться.

– Я тоже так думаю.

– Но с тех пор прошёл год, я правильно понимаю?

– Верно.

– И ты не задумывалась о новых отношениях?

– Райли! Родители постоянно поднимают эту тему, и ты туда же?

– Я просто интересуюсь.

– На Тайлера не покушаюсь. Он твой, подруга.

Я смеюсь, Райли фыркает. Но смех застревает у меня в горле, когда я вновь вспоминаю о случайной встрече в лесу и о ведьме, что заставила меня разорвать помолвку с Джастином.

Я снова будто попадаю в прошлое и оказываюсь в той реальности, где медленно и мучительно умирает отец, где я с надеждой иду к ведьме и где мои мечты о счастливой жизни с любимым человеком разбиваются вдребезги.

Однако дальнейшее поведение Джастина укрепило меня в мысли о том, что я всё сделала правильно. Отец выздоравливал. Я смирилась с тем, что никогда не выйду замуж, и благодарила судьбу за то, что та вовремя открыла мне глаза на истинный характер моего несостоявшегося мужа.

Но тут появляется Сэмпсон и чуть ли не прямым текстом говорит, что люди, вообще-то, смертны и это нормально.

Я возвращаюсь в день сегодняшний и тянусь к запотевшему от холода бокалу, хотя знаю: моему голосу на пользу это не пойдёт.

– За нас, умных, красивых и счастливых! – произносит тост Райли, салютуя мне бокалом.

Я отпиваю глоток и вино кажется мне горьким. Никогда не любила спиртное – не стоило его пить и сегодня.

– А что насчёт тебя, дорогая? – перевожу стрелки. – Не станешь же ты коротать летние вечера в моей компании?

– Почему бы и нет? – отвечает подруга. – Не самый худший вариант.

– Самый лучший, – уточняю я и мы обе смеёмся.

К счастью, Райли не против сменить тему, и мы от души сплетничаем, строим планы на лето, смеёмся над плоскими шутками героев комедийного сериала и даже начинаем готовиться к следующему экзамену. Неприятные воспоминания уступают делам насущным, непрошеные мысли отходят на второй план, пока у меня не звонит телефон. На экране высвечивается имя доктора Миддлтона и сердце останавливается.

– Сэмми! Ответь на звонок! – торопит Райли.

Нажать на зелёную кнопочку получается не сразу. Дрожащими руками подношу трубку к уху.

– Всё плохо? – не своим голосом выдавливаю я. – Скажите сразу, доктор Миддлтон, не томите!

– Добрый день, Саманта, – голос бодрый и немного смущенный, – простите за беспокойство. Нет-нет, у мистера Хейла всё замечательно. Он делает большие успехи. Я звоню по другому поводу и по многочисленным просьбам пациентов.

– Да?

– Я присоединяюсь к их горячей просьбе устроить небольшой музыкальный вечер у нас в санатории. Всего три-четыре песни. Вас это не обременит?

– Нет, что вы! Буду очень рада!

– Когда вам удобно?

– То есть… это мой сольный концерт?

– Именно так.

Мой первый сольный концерт!.. В санатории, где проходит курс реабилитации мой отец! Наверняка кто-то из пациентов услышал, как я пою, и доложил доктору Миддлтону о нарушении режима. Неловко получилось.

– В пятницу у меня последний экзамен, – говорю я. – К сожалению, раньше не смогу. Тогда и устроим небольшой концерт. Вам подходит эта дата?

Доктор Миддлтон рассыпается в благодарностях, а я расслабленно выдыхаю. Руки дрожат до сих пор, сердце колотится. Всё вроде бы хорошо, но дурное предчувствие помимо воли заползает в душу и прочно поселяется там…

## ГЛАВА 7. Сэмпсон

Ветер поскрипывает в ветвях деревьев, солнце катится к западу, по шоссе громадной бесформенной массой ползёт тень далёкого облака. Невдалеке визжит бензопила. У подножья старого дуба ярко-красным пятном выделяются розы. Хизер регулярно приходит сюда, приносит цветы.

Два года назад здесь погиб мой отец.

На асфальте, в траве и даже на дубовых ветвях мне чудится его кровь, но я знаю, что на самом деле её давно смыло ливнями.

В глазах жжёт, будто раскалённого песка в лицо сыпнули. Ладонь стискивает рукоять дубинки. С трудом сдерживаюсь. Искромсать каждый куст в радиусе нескольких миль и разбить лоб о дерево – полное днище, но я способен и на худшее. Всё бы отдал за то, чтобы у Райли снова был отец, а у Хизер – муж. Если бы можно было воскрешать мёртвых, он был бы сейчас с ними.

За эти два года я стал отличным актёром. Научился притворяться, будто смирился с потерей. Будто в принципе не способен что-либо принимать близко к сердцу. Будто живу без чёртовой чёрной дыры в груди, всасывающей в себя всю боль и скорбь мира.

«Мгновенная карма», – сказал Логан.

«Николсон получил по заслугам», – говорили все.

«Мы должны жить дальше ради друг друга», – успокаивала Хизер.

Как жить дальше, если вместе с ним убили и меня?

Николсон… Я должен принять тот факт, что старый пьяница в больном бреду подстрелил офицера полиции из допотопного дробовика?

Что на самом деле они делали на шоссе, ведущем в Малфорд? Какие тайны скрывает этот старый дуб?

Я спрашивал себя об этом раньше. Теперь я ставлю вопросы иначе. Кому отец перешёл дорогу? Кого обещал вывести на чистую воду, поплатившись за это собственной жизнью? Кто подставил несчастного Николсона?

У меня имеются некоторые соображения на этот счёт, остаётся собрать доказательства и представить их суду. Для этого я и вернулся в Хестон.

Гудит мобильный.

– Стажёр Уайт! Сэм! – возмущенный голос Логана. – Что у тебя с рацией? Ты далеко от Шестой восточной?

– Рядом, – вру я.

– Так, ладно… Я для проформы спросил, но рацию всё равно сдашь на проверку, – бурчит друг и выдаёт громче: – Слушай внимательно. Шестая восточная, тринадцать. Поступил вызов от миссис Монтгомери. Она уверяет, будто кто-то влез к ней в подвал. Подозреваю, что это кот или енот, но надо проверить.

– Принято, – отвечаю я.

– Подкрепление вызвать или сам справишься? – язвит Логан.

– Своим тараканам спецназ вызывай, – отвечаю в тон ему.

Бросаю прощальный взгляд в сторону раскидистого дуба с мёртвыми цветами под ним, разворачиваюсь и на бегу превращаюсь в волка. Дубинка, телефон и рация болтаются на поясе, сплетенном из железных колец, всё остальное на время становится частью меня.

Десять минут – и я уже у миссис Монтгомери. Проверяю подвал. Логан прав – это енот. У животного повреждена задняя лапа. Я заворачиваю его в старый плед, любезно пожертвованный хозяйкой, и несу в ветеринарную клинику.

– Это всё пёс Элании Хартнелл виноват! – кричит вслед разгневанная женщина. – Сладу с ним нет! Примите, наконец, меры!

Позже звоню Логану и отчитываюсь о проделанной работе.

– Пройдись по коттеджному посёлку, – даёт задание тот, – будь на виду. И постарайся быть повежливее с людьми. Докажи им, что они не зря платят налоги.

– Миссис Монтгомери успела нажаловаться? – усмехаюсь я.

– Ты не пообещал усыпить соседского пса, – я так и вижу, как Логан закатывает глаза, – в общем, в следующий раз, как увидишь эту старуху, просто улыбнись ей, и она растает.

Я сбрасываю вызов и сразу же забываю о миссис Монтгомери и её давней вражде с соседкой. И, хотя я понимаю, что в это время Саманты наверняка нет дома, меня магнитом тянет к коттеджу, где она живёт.

## ГЛАВА 8. Саманта

– Один-один… Два-один… – считаю я, наблюдая за тем, как маленький Микки бегает от зелёной горки к красной.

Мальчику нравится, когда я веду счёт спускам. Обычно ему хватает двадцати, и мы переключаемся на песочницу или верёвочные лестницы.

К вечеру жара спадает и на детской площадке собирается много людей.

– Три-четыре, – в очередной раз считаю я и машу счастливому Микки рукой.

– Простите, а что вы считаете? – интересуется мамочка моего возраста. – Минуты до ухода домой? Счёт в «Пчеле»? Или это новая развивающая методика? Не слышала о такой.

– Это не методика, просто наша с Микки игра, – охотно поясняю я. – Он очень любит цифры и ставит перед собой цель спуститься с каждой горки, к примеру, по десять раз и достигает её, спускаясь по очереди то с одной, то с другой.

– Вот как, – озадаченно тянет девушка. – Микки – это тот кудрявый мальчик, похожий на ангелочка? В синих штанишках с подтяжками?

– Именно он, – отвечаю я, чувствуя, как за рёбрами теплом растекаются любовь и гордость за мальчика.

– А мой вон там. – Она указывает на малыша лет двух, самозабвенно ковыряющегося в песке. На нём джинсовый комбинезон и бейсболка. – Его зовут Алекс.

– Чудесный малыш, – улыбаюсь я.

– Микки совсем не похож на вас. Должно быть, весь в отца.

– Я его няня.

– О! – только и говорит девушка. – Вы часто здесь гуляете, не так ли? Я Реджи.

Я напрягаюсь, услышав это имя. Реджи… Не бывшая ли это подруга Райли?

– А вы?.. – продолжает девушка, и я понимаю, что до сих пор не представилась.

– Саманта, – не своим голосом говорю я. – Саманта Хейл. Очень приятно.

– Взаимно.

– Сколько? – спрашивает раскрасневшийся Микки, подбегая ко мне.

– Пять-пять! – рапортую я. – Ещё столько же – и перейдём на качели.

– Есть, мэм! – Микки комично прикладывает ладонь к виску и снова мчится по своим делам.

– Какой славный мальчик, – умиляется Реджи. – В такие минуты, как эта, я ни капельки не жалею, что родила сразу после школы. Колледж, карьера – всё это успеется, правда?

– Конечно, – поддерживаю я новую знакомую и ловлю себя на том, что взгляд мой то и дело останавливается на малыше Алексе. И конкретно – на его бейсболке. Что я пытаюсь под ней разглядеть? Белоснежные волосы, как у Сэмпсона?

Но у Реджи на запястье красуется золотой обручальный браслет. Значит, она замужем. И точно не за Сэмпсоном.

Я выхожу из раздумий, когда Реджи начинает прощаться.

– Была рада знакомству. Надеюсь, будем видеться чаще, – искренне улыбается она. – А нам пора – наш папочка идёт.

И, подхватывая Алекса на руки, она бежит к высокому молодому мужчине. Они обнимаются, целуются и нежничают с малышом. Тот отвечает им весёлым лопотанием. Я невольно улыбаюсь, глядя на счастливую семью, и в то же время в груди разливается жгучая зависть. Но я смотрю и смотрю, не в силах отвести взгляд.

В кармане звонит телефон. Номер незнакомый – я побаиваюсь таких, но всё же решаю ответить.

– Слушаю.

– Саманта? Здравствуй.

Этот голос невозможно забыть или перепутать с другим. По затылку точно молотком бьют – в глазах темнеет, ноги вмиг становятся ватными, а сердце, замерев на несколько секунд, начинает колотиться с удвоенной силой, словно пытаясь наверстать упущенное.

Не дождавшись ответа, он продолжает:

– Надеюсь, родители здоровы? Я скучал. Мы так давно не виделись!.. Мечтаю увидеть тебя снова и, как раньше, прижать к груди и поцеловать. Расспросить обо всём за чашечкой кофе. Надеюсь, в Хестоне найдётся приличное место, куда можно пригласить девушку? Ты ведь тоже скучала, любовь моя?

– Зачем ты звонишь? – нахожу в себе силы спросить. – Мы всё давно выяснили. Расставили все точки над i.

– Сердце болит о тебе! Лишь ты одна в моих мыслях, Саманта! – голос из заискивающего постепенно становится давящим и властным. – Не верю, что ты так легко могла позабыть обо всём, что было между нами! Неужели ты никогда не любила меня так сильно, как я люблю тебя?

Ужасно хочется сбросить вызов, разбить телефон и больше не покупать новый, но что-то удерживает меня от этого. Тело цепенеет, и я продолжаю стоять, прижимая трубку к уху, и слушать, слушать…

– Я верну тебя, дорогая, – шепчут в ухо, – непременно. Я найду тебя, где бы ты ни пряталась, сколько бы номеров ни сменила. Потому что ты любишь меня, а я люблю тебя. Мы предназначены друг другу судьбой.

– У меня есть парень, – голос слегка дрожит, но я ничего не могу с этим поделать, – и мы любим друг друга. Пожалуйста, не звони мне больше.

И сразу нажимаю отбой. С минуту или две стою, точно громом оглушенная, едва справляясь с охватившим меня страхом – липким и въедливым, своим ядом заполняющим каждую клеточку тела.

Джастин не звонил несколько месяцев, и я убедила себя в том, что он, наконец, успокоился и полюбил другую. Но он объявился снова! Откуда-то узнал мой новый номер, грозится приехать… Ну что ему неймётся, в самом деле!

– Микки? – оживаю я.

Верчу головой влево-вправо. Малыша не оказывается ни на красной горке, ни на зелёной. Нет его и в песочнице. Нет и на карусели. На верёвочных лестницах гроздьями висят малыши, но среди них нет моего кудрявого ангелочка.

– Микки! – зову я, чувствуя, как паника накрывает кипящей волной. – Извините, вы не видели Микки? Мальчика пяти лет, кудрявого, в синих штанишках с подтяжками? Нет? Не видели?.. Микки, где же ты?

Я мечусь от одной группы людей к другой, осматриваю все качели, обшариваю кусты, не реагируя на летящие в спину упрёки:

– Ребёнка потеряла! Меньше нужно по телефону трепаться! Таких, как она, вообще к детям подпускать нельзя!

Господи, что мне делать? Что? Звонить матери Микки? Звать на помощь Райли? Обратиться в полицию?

Я готова испытать на себе все кары небесные, только бы с Микки всё было в порядке!

## ГЛАВА 9. Сэмпсон

Среди сотни типовых коттеджей Элиаса дом Саманты кажется мне самым красивым и уютным. То ли всё дело в кустах сирени, растущих под окнами, то ли в щебечущих под крышей ласточках.

У клумбы на корточках сидит женщина лет сорока пяти в джинсовом комбинезоне и резиновых перчатках. Из-под белоснежного платка выбивается отливающая медью прядь. В этой женщине я безошибочно узнаю миссис Хейл, мать Саманты, хотя до этого дня ни разу её не видел.

– Добрый день! – здороваюсь я, снимая зеркальные очки – подарок Райли. Сестра вбила себе в голову, будто все крутые копы ходят в таких очках. Не собираюсь её разубеждать.

– Добрый! – отвечает миссис Хейл.

– У вас всё в порядке?

– Да, всё отлично, – улыбается она и продолжает: – Вот, решила привести клумбу в порядок. После недавних дождей сорняки полезли, а времени на них не нашлось.

Не скажу, что клумба запущена. Видно, что здесь частенько прибираются. Когда мы с матерью переехали в Джеймстаун, у нас не хватало денег, чтобы нанять садовника, и ухаживать за газоном вокруг дома входило в список моих обязанностей.

– Могу помочь.

– Ну что вы, не стоит! Я люблю копаться в саду. Это для меня отдых.

– Если вдруг передумаете, я неподалёку.

– Вы наш новый полицейский? – Она поднимается на ноги и подходит ближе. – Я вас раньше не видела. Простите, если лезу не в своё дело, но вы очень похожи на Райли Уайт, подругу моей дочери Саманты.

– Я её брат Сэмпсон. У нас один отец. А Хизер – моя мачеха.

– Очень приятно, Сэмпсон! А я миссис Хейл. Эдна Хейл. Будем знакомы.

Она милая и приятная женщина. И очень красивая, несмотря на рабочую одежду и отсутствие косметики. И я вдруг понимаю, что в сорок с хвостиком Саманта будет выглядеть так же восхитительно, как и её мать.

Миссис Хейл снимает перчатку, и мы жмём друг другу руки. Я обращаю внимание на её сверкающий обручальный браслет. Я ни минуты не сентиментальный, но, блин, это так круто, когда у супружеских пар со стажем в отношениях всё в порядке. Браслет сияет – значит в семье мир, гармония и любовь. У моих родителей незадолго до развода браслеты потускнели, и я по наивности думал, что они сломались.

– Спасибо за готовность помочь, Сэмпсон, – тепло говорит миссис Хейл. – Надеюсь, ещё увидимся.

– Непременно, – обещаю я. – Меня часто отправляют патрулировать улицы, обращайтесь, если понадобится помощь.

Я оставляю её с уверенностью, что в самое ближайшее время стану здесь частым гостем, а затем заберу младшую Хейл насовсем, чтобы свить с ней отдельное уютное гнёздышко.

Дохожу до конца улицы и выруливаю на соседнюю. А там гуляет мелкий пацан. Просто шагает по тротуару, лениво оглядываясь по сторонам и не находя ничего интересного. Совсем один, без взрослых. Я в его годы, конечно, тоже самостоятельным был, но шериф не любит, когда дети до двенадцати лет одни слоняются по городу, тем более в каникулы. А этот малыш наверняка ещё даже в школу не ходит.

– Эй! – зову я, подходя ближе. – Привет! Я Сэм, стажёр полиции – видишь значок? Мне можно доверять. Я провожу тебя домой. Где ты живёшь?

Малой останавливается, голову задирает. Не пугается, нет, с интересом разглядывает зеркальные очки, полицейский значок, блестящие пуговицы на форменной рубашке и резиновую дубинку, болтающуюся у пояса.

– А где твой пистолет? – спрашивает.

– Не положен пока, – отвечаю честно.

– А стажёр – это такое звание?

– Это не звание. Стажёрами называют тех, кто только начинает работать в полиции или где-нибудь ещё. Когда я пройду испытательный срок, стану настоящим полицейским.

– То есть ты должен совершить подвиг, чтобы тебя называли настоящим полицейским? – допытывается малыш.

– Типа того, – усмехаюсь я. – А ты кем хочешь стать, когда вырастешь?

– Я люблю математику, – важно говорит он. А сам кудрявый такой, на ангелочка из открыток ко дню влюблённых похож. Ангелы и математика – это совместимо вообще?

– Математика – это круто. А зовут тебя как?

Мальчик не успевает ответить. Пространство прорезает любимый голос:

– Микки! Вот ты где! Я тебя обыскалась совсем! Ты зачем без спросу с площадки ушёл?

Подбегает и на коленки перед ним падает, отчего я пугаюсь, не расшибла ли? Обнимает его, тискает, то и дело проверяя, не сбил ли колени, не укусил кто. Точно мама моя. И меня словно накрывает тёплой волной, рождая за рёбрами странное щемящее чувство, которому я не нахожу ни объяснения, ни названия.

– Я пошёл за машиной, – говорит малой. – Синим фургоном. У него интересные номера.

– Какие номера? – спрашиваю скорее машинально, чем из любопытства.

– Пять-три, четыре-два, – без запинки отвечает малыш и заметно огорчается. – Я его не догнал, он быстро ехал.

– Нужно было мне сказать! Мы бы вместе пошли! – отчитывает Саманта.

– Ты была занята, – с покровительственным видом отвечает малой, – и я не стал тебя отвлекать.

– В следующий раз, пожалуйста, говори мне, куда хочешь пойти, даже если тебе кажется, что я занята. Договорились?

Малой кивает.

– Пойдём домой. – Саманта утирает заплаканные глаза, поднимается и берёт малыша за руку. Я успеваю отметить едва заметные пятна грязи на её светлых джинсах.

– Я провожу, – говорю я, а малыш неожиданно подаёт мне руку.

Мы так и бредём по улице – кудрявый ангелок посередине, я и Сэмми по обе стороны от него. Солнечный диск исчезает за Тролльей горой, в спину дует прохладный ветерок. Реальность идёт рябью, как поверхность озера, и меня вдруг настигает видение, будто мы идём так втроём далеко не в последний раз. Я, Саманта и ребёнок, держащий нас за руки.

Малой весело щебечет о том, какой кашей его кормили в детском саду и какую песенку они разучивали с мисс Эртон. Саманта внимательно слушает и в нужные моменты вставляет реплики типа «ты всё съел?» и «как здорово», но все эти слова не просто так, они идут от души – тут двух мнений быть не может.

Малыш живёт с родителями в одном из коттеджей Элиаса, недалеко от Саманты. Она передаёт его с рук на руки молодой женщине и честно рассказывает об инциденте, зачем-то приплетая и меня.

Мать, естественно, пугается и прижимает сына к себе, но через минуту бранит того за непослушание и благодарит нас за помощь.

– Пожалуйста, входите, – просит она.

Саманта бросает на меня обеспокоенный взгляд, и я прячу дурацкие очки в нагрудный карман и иду с ней. Она нуждается в поддержке. И это самое малое, что я могу предложить ей.

Сара – так зовут маму Микки – предлагает нам кофе. Мы усаживаемся в мягкие кресла и начинаем всё заново: как потерялись, как встретились, что ел Микки в детском саду… Конечно, Сара напугана, но испуг быстро проходит. Каким-то шестым чувством я понимаю, что она не держит зла на Саманту и не винит в произошедшем её одну. С улыбкой рассказывает историю о том, как сама когда-то потерялась в детстве. Хвалит способность Микки решать простейшие примеры и в то же время жалуется на то, что у её сына совсем отсутствует интерес к буквам.

– Нет-нет, у него есть способности и к языку! – восклицает Саманта и тут же сползает на коврик, где Микки строит из кубиков башню. Быстро находит кубик с красной буквой «А» на одном из боков и протягивает своему подопечному. – Какая это буква, Микки? Помнишь?

Малыш отрицательно мотает головой.

– А если её зашифровать под цифрой один? – не сдаётся Саманта.

– Я вспомнил! Это буква «А»! – радуется Микки.

– Умничка! А какая буква зашифрована под цифрой два? Найди её, – просит Саманта.

Микки безошибочно находит кубик с буквой «Б».

Сара всплёскивает руками. В её глазах блестят слёзы.

– А третья буква как называется? – продолжает Саманта.

– Третья – это «В»! Первая буква из трёх на номере того фургона, – и Микки присоединяет кубик с нужной буквой к двум предыдущим.

– Саманта, ты – волшебница! – с придыханием произносит Сара. – Спасибо тебе! Раньше он не мог запомнить ни одной буквы!

– Пустяки! – скромно отмахивается та. – Просто я подумала, что ему будет интересно поиграть в шифровальщиков.

– Давай ещё, – просит Микки.

Игра грозит затянуться надолго, но я будто прилипаю к креслу. Смотрю на нежный профиль Саманты, слушаю её ласковый голос и погружаюсь в какую-то другую, свою реальность, где совсем нет Сары, а вместо Микки на ковре играет другой малыш, пока меня самого не втягивают в игру. Рация молчит, до конца смены остаются считанные минуты. В конце концов, шериф всегда говорит, что с жителями Хестона нужно налаживать контакт. Вот я и налаживаю.

Мы покидаем гостеприимный дом Сары, когда над Хестоном вовсю сверкают звёзды, в кустах сверчат сверчки, по воздуху плывёт аромат ночных фиалок, а я зачем-то кручу в голове полный регистрационный номер того самого синего фургона. В свете редких фонарей и отблеска далёких звёзд красота Саманты приобретает какую-то новую, особенную и немного мистическую нотку, и моё сердце бьётся на максималках, а за рёбрами разливается кипяток. Если я сегодня не сделаю шаг навстречу, меня просто разорвёт.

– Спасибо, – шепчет она.

– За что? – не догоняю я.

– За то, что нашёл Микки. Мне тебя Бог послал! Я чуть с ума не сошла! Он всё время на глазах был, веришь? А тут только отвлеклась на телефонный звонок – а его и след простыл!

– Да я случайно на малого наткнулся, собирался домой отвести. Не знал, что он твой. Точнее, что ты за ним присматриваешь.

– Я ужасная няня. – Она мотает головой в приступе самобичевания. – Представить страшно, что с ним могло случиться!.. И мне бы уже никто никогда не доверил ребёнка…

– Ничего страшного не случилось, – выдаю какую-то ерунду, – он не успел далеко уйти. В Хестоне в принципе сложно потеряться. Кто-то бы перехватил его.

– Вокруг непроходимые леса, – Саманта продолжает себя накручивать, – глубокое озеро, дикие звери.

– И лучшее отделение полиции в округе, – внутренне морщусь, но лишь констатирую общепризнанный факт. В кабинете шерифа на самом видном месте торчит эта правительственная награда.

Она всхлипывает, а я продолжаю:

– Давай договоримся, что корить себя будем только в том случае, когда реально накосячим. Сейчас всё в порядке. Причин для волнения нет. Нет ведь? И это… На будущее. Если по каким-то причинам не хочешь звонить в полицию, звони мне.

И, не дав ей опомниться, диктую свой номер.

Но Саманта не реагирует.

– Дай мне свой телефон, я вобью номер, – настаиваю я.

– Я запомню. Микки научил меня любить цифры, – и она так улыбается, что моё сердце моментально нагревается до критической отметки и раздувается, грозясь выломать рёбра и выпрыгнуть ей навстречу, как у мультяшных героев.

– Пойдём пиццы поедим? – предлагаю я.

Она смотрит на меня и словно не понимает, о чём я. Точно я на каком-то восточном языке вдруг заговорил.

– Тебе нужно развеяться, – зачем-то пускаюсь в объяснения. – Это ни в коем случае не свидание. Просто дружеские посиделки. Как с Райли, только со мной.

– Нет, спасибо, Сэмпсон, – качает головой. – Извини. Мне нужно домой.

Я не настаиваю. Принимаю. Чувствую её неловкость. Она не посылает меня, не динамит, ей и правда жаль.

А может, пригласить её в пиццерию, где работает Тайлер, изначально было не самой лучшей идеей.

## ГЛАВА 10. Саманта

Не думай о нём, Саманта. Не думай! Нельзя!

Стоит только закрыть глаза, как перед внутренним взором возникает его образ. Светлые, практически белые волосы, уложенные с модной небрежностью. Широкие плечи, обтянутые форменной тёмно-синей тканью. Загорелая, не знающая зимы кожа. Пронзительный взгляд синих глаз. Слегка тронутые улыбкой губы. Чувственные, с чётким контуром…

Открываю глаза, но образ не уходит, лишь слегка расплывается, накладывается на окружающие предметы. Он словно отпечатывается на сетчатке и впитывается в кровь.

Мало того, я будто наяву слышу его голос – уверенный, сильный, мужественный, удивительно приятный. Не удивлюсь, если окажется, что раньше он играл на гитаре или пел в школьном ансамбле. И почему я не спросила об этом?

Нет, мне вообще не стоило с ним разговаривать!

Думала, работа поможет отвлечься. Ничего подобного! Принимая заказы, протирая столы, раскладывая на витрине свежие черничные маффины, я вспоминаю Сэмпсона. То, как он смотрел на меня из зала. Как рассказывал о местных традициях, как улыбался, как играл в кубики с Микки…

– Мисс, я просила латте, а вы подали эспрессо! – возмущается дама в нелепой соломенной шляпке.

– Простите, мэм, – я «напяливаю» самую обворожительную улыбку, – ваше эспрессо. За счёт заведения. Хорошего дня!

Стоимость эспрессо вычтут у меня из зарплаты, но так мне и надо.

Не думай о нём, Саманта!

– В чём дело? – бросает Бренда, младшая дочь хозяйки кафетерия и моя сегодняшняя напарница. – Не выспалась?

– Да, – пожимаю плечом, – снова читала допоздна.

– Что читаешь? Про любовь? – подмигивает девушка.

Бренда и её старшая сестра Вероника – эффектные блондинки с голубыми глазами и точеными фигурками, но за кукольной внешностью Бренды скрывается добрая и чуткая душа. Ей двадцать два, и она счастлива замужем – вон как обручальный браслет сверкает.

– У меня завтра экзамен по возрастной психологии! – чересчур эмоционально отвечаю я, словно таким образом пытаясь ответить сразу на все вопросы.

Бренда понимающе кивает и принимает новый заказ, а я, отвлекаясь на кофемашину, снова погружаюсь в воспоминания.

После того случая с Микки прошло три дня. Целых три дня Сэмпсон будоражит моё воображение! Заполняет мои мысли! Стоит перед глазами! Даже приснился вчера! А в каждом наборе цифр, будь то срок годности на коробках с маффинами или регистрационные номера проезжающих за окном машин, я ищу совпадения с номером его телефона.

«Не лукавишь ли ты с датами, Саманта? – спрашивает внутренний голос. – Не началось ли это немного раньше?»

Что мне ему ответить? Что ответить самой себе?

Я понимаю, чем это чревато. И этого допустить ни в коем случае нельзя. Но что я могу поделать? Запретить думать о нём? Не получается. Сбежать из Хестона, оставить мать и отца? Ни за что. Остаётся только соблюдать условия договора. Я сильная. У меня есть стержень. Я справлюсь. И не с таким справлялась. Я не влюблюсь! Никогда! Я уже любила, и ничего, кроме страданий, мне это чувство не принесло.

– Пожалуйста, ваш молочный коктейль. Приятного дня! – на автомате выдаю я и улыбаюсь следующему посетителю, не запоминая лиц – перед глазами стоит синеглазый полицейский и исчезать не собирается.

Все эти три дня мы даже не разговаривали, виделись лишь издалека. Точнее, я его видела. Один раз из окон кофейни, другой – из окна собственной спальни. И всякий раз он поражал моё воображение, как в тот первый вечер.

Не обидела ли я его?

Была ли достаточно убедительной в своём «нет»?

Нет, я не думаю о нём. Больше не думаю.

Сегодня в кафе много людей. Бренда говорит, их будет ещё больше, всё-таки курортный сезон.

– А маффины у вас свежие? – требовательно спрашивает покупательница.

– Только сегодня привезли, – вежливо отвечаю я. – Могу предложить чай с лимоном и брусникой.

Женщина что-то говорит, я не слышу. Потому что благодаря какому-то шестому чувству вскидываю голову и вижу его. Он стоит на тротуаре прямо напротив окна. В синей полицейской форме и зеркальных очках. Стильный, серьёзный и потрясающе красивый.

– Девушка, вы меня слышите? – визжит покупательница.

– Да, извините.

– Нет, это никуда не годится! – возмущается она. – Вы собираетесь меня обслуживать?

Бренда приходит на помощь и быстро сглаживает конфликт. Я же пытаюсь отдышаться и унять сердцебиение. Считаю до десяти. Не выходит.

Зайдёт или нет?

– Будь порасторопнее, – шепчет Бренда. – Отодвигай собственные проблемы на второй план, если хочешь эту работу. Гостям нравится, когда мы улыбаемся и приветливы с ними.

– Я недостаточно широко улыбаюсь? – пытаюсь отшутиться.

– Нет, с улыбкой всё в порядке, нужно ещё научиться абстрагироваться, понимаешь?

– Например?

– Попробуй оставить всё личное за дверью. Как багаж. Или вещи в раздевалке. А потом захватишь – и они снова с тобой.

– А если я не хочу обратно свой багаж?

– Тогда попробуй отправить свой ненужный багаж на какой-нибудь левый адрес. Или отдай в благотворительный фонд.

– Тебе самой такая методика помогает?

– Честно?..

В кофейню вваливается компания подростков. Ребята заказывают луковые кольца, сырные палочки, пончики с малиновым джемом, сливочное мороженое и апельсиновый сок. Странный набор, но я не возражаю. Сама в их возрасте экспериментировала с едой.

Когда толпа, наконец, рассеивается, сердце подскакивает – в зале появляется Сэмпсон.

– Привет, – широко улыбается он.

– Добрый день, – я стараюсь говорить ровно, не показывать радости и в то же время помню об улыбке, – что будешь заказывать?

– А что ты посоветуешь?

– Сегодня в меню потрясающие черничные маффины, блинчики с кленовым сиропом и хрустящие вафли. Начинку можно разную сделать: джем, мёд, сироп.

– Я бы блинчиков с джемом поел.

– Несмотря на девиз нашей кофейни, блинчики подаются с сиропом, но для тебя могу сделать исключение, – говорю и неосознанно растягиваю губы в улыбке. Бренда бы меня похвалила. – Апельсиновый? Вишнёвый? Клубничный?

– Клубничный, – повторяет он и закусывает нижнюю губу, а я сглатываю. Это слишком… провокационно.

– Чай? Кофе? Содовую? – машинально перечисляю я, чувствуя, как внутри будто фейерверки взрываются.

– Чай со льдом.

– Чёрный или зелёный?

– Чёрный.

– Отличный выбор.

Кожей чувствую его взгляд, когда приходится отворачиваться к стойке с начинками.

Все силы уходят на то, чтобы унять дрожь в руках. Не слишком ли громко бьётся сердце? Не пылают ли щёки? Не до ушей ли улыбка?

Боже, Саманта, нельзя так! Успокойся! Оставь всё личное за дверью. За тяжёлым замком. И ключ потеряй. Нет, лучше в озеро выброси.

Сэмпсон расплачивается крупной купюрой.

– Пожалуйста, без сдачи.

– Но этого слишком много.

– Просто запиши на мой счёт. Я здесь далеко не в последний раз.

Уходя, он подмигивает, а у меня колени подкашиваются. Приходится уцепиться руками за стойку, чтобы сохранить равновесие.

Провожаю его глазами – он садится у окна за одноместный столик, но поворачивает стул так, чтобы глядеть в зал, а не в окно. За порядком следить собирается?..

– Брат Райли вернулся? – кивает в его сторону Бренда. – Уже познакомились?

Я вздрагиваю. Пропустила тот момент, когда она оказалась рядом.

– Познакомились. Ещё в тот вечер, когда в колледже был концерт.

– А, здорово. Жаль, что у меня не получилось прийти. Очень хотела послушать, как ты поёшь.

– Я буду петь на празднике солнцестояния на открытой площадке.

– Боюсь, я не смогу прийти – кому-то нужно оставаться в кафе.

– Ох, точно. Прости. Я как-нибудь спою для тебя, обещаю.

– Правда?

– Приходи к нам на ужин. Приходите с мужем. Мама будет рада.

– О, спасибо. Почему нет? Мы же подруги.

Я делаю вид, будто оттираю салфеткой несуществующее пятно на стекле витрины, и как бы между прочим бросаю:

– Говорят, этот Сэмпсон ужасный бабник. Ни одной юбки не пропускает.

– Сэм? – переспрашивает Бренда и бросает взгляд туда, где сидит Сэмпсон. – Он дружит с моим Четом с детства. Хороший парень. Встречался с девушками, как все нормальные парни. Но чтобы прям бабник, такого не слышала.

Не знаю, почему эта информация меня радует. Так, что внутри всё трепещет и наливается жаром. Мне же всё равно. Должно быть всё равно.

Но в том-то и дело, что нет…

К стойке подходит миссис Хартнелл с пекинесом наперевес.

– Добрый день, – здороваюсь первой.

– Здравствуйте, – благосклонно отвечает старушка. – Что вы можете предложить моему Бобби?

Бобби я могла бы предложить собачьего корма, если бы тот был прописан в меню, но раз посетителями кофейни являлись люди, то и меню было соответствующим.

– А какое сегодня у Бобби настроение? – спрашиваю я и подмигиваю пекинесу.

Тот невнятно тявкает в ответ, а миссис Хартнелл расплывается в улыбке. Всем любителям собак нравится, когда восхищаются их питомцем.

– Пожалуй, мы закажем два пончика. Мне с малиновым джемом, а Бобби со сливочным кремом. Кофе со сливками и блюдце молока для моего мальчика.

Я мысленно закатываю глаза, но делаю так, как просит миссис Хартнелл. Ещё в самом начале работы в кофейне Бренда ясно дала понять, что заказы местных жителей, какими бы они ни казались странными, не обсуждаются.

Отдавая заказ, бросаю взгляд на Сэма. Он задумчиво глядит в окно. Тарелка перед ним пустая. Нужно подойти и забрать посуду, но ноги словно к полу приросли и в глубь земли корни пустили.

У кофейни паркуется автобус с логотипом баскетбольной команды малфордского колледжа. Возникает и резко нарастает гул, словно кофейню вот-вот накроет снежной лавиной и она треснет по швам. Через миг в зал вваливается толпа парней в спортивных куртках и кофейню наполняют их обрывочные возгласы, смех, запах и сальные шуточки.

– Ну, с Богом! – восклицает Бренда и заправляет за ухо выбившуюся прядь.

Я поправляю передник с девизом нашей кофейни «Ваш заказ – ваши правила!» и «надеваю» свою особенную улыбку, которой обычно пользуюсь только за стойкой кафе.

Боже, их слишком много! Представляю, каково девчонкам в самую горячую пору. Мы с такой оравой голодных баскетболистов и в четыре руки не справимся!