# Вузовские рассказы. Раннее

Башкина Е.В.

Раннее творчество.

Три кратких истории студенческих времен – о взыскательном преподавателе, нерадивой студентке и бульварно-безответной любви.

## Перфекционист

Проснувшись в пять утра, чтобы успеть к первой паре, я оделся, позавтракал и отправился в университет. По расписанию первым предметом в этот день у нас должна была быть физика, а точнее, лабораторная работа – первая в наступившем семестре. С началом полугодия нам поменяли некоторых преподавателей, в том числе поставили новых лаборантов – неких Распопова Александра Михайловича и Сорокина Анатолия Васильевича.

Мы с одногруппниками вошли в кабинет, уставленный разного рода аппаратурой для проведения экспериментов. Я уселся в углу и принялся вместе со всеми ждать прихода преподавателей.

Приблизительно через десять минут после начала пары лаборанты вошли в класс, уселись за стол и принялись распределять студентов по бригадам – в каждую по три человека, – а бригады, в свою очередь, по преподавателям. Наша бригада, состоявшая из меня, Ильи Воронцова и Леши Гущина, досталась в распоряжение Распопову Александру Михайловичу.

Человек этот – облысевший полноватый мужчина лет шестидесяти, с большим красным носом, пронизанным синюшными венами, с мутно-голубыми глазами, смотревшими исподлобья, и скрюченными жирными пальцами – восседал за письменным столом, всем своим видом напоминая существо, строящее какой-то гадкий план.

– Он и впрямь похож на злодея из мультиков, как говорят старшекурсники, – шепотом заметил Воронцов, и мы хихикнули.

Тут дверь открылась и на пороге показался Гущин – опоздавший член нашей бригады. Правда, опоздание его было совершенно незначительным – он вошел всего лишь через пять минут после прибытия самих преподавателей (которые, к слову, сами опоздали).

– Извините, пожалуйста, можно войти? – скромно спросил парень.

Распопов медленно поднял на него свои глаза на выкате.

– Не будем его отмечать как присутствующего, да, Анатолий Васильевич? – обратился он ко второму преподавателю.

– Не будем, – поддакнул ему тот.

– Простите, просто автобус стоял в пробке..

– Нет-нет, не надо никаких оправданий. Поделом вам. И это касается всех, господа, слышите?

Мы с Воронцовым переглянулись. Распопов тем временем продолжал:

– Запомните: на пару необходимо приезжать за сорок минут до ее начала, не менее! Я понимаю, что в дороге могут возникнуть различные казусы, потому вы обязаны выходить из дома на час или два раньше, чем выхóдите. Я сам так выхожу и приезжаю за сорок минут.

В группе на мгновение воцарилась тишина, а после, как и полагается среди студентов, послышались перешептывания и усмешки.

Наша бригада принялась за выданную работу – нужно было переписать теоретическое введение в тетрадь и, измерив на аппарате вольтамперную характеристику, занести значения в таблицу. По окончании двух смежных пар следовало поставить в тетради подпись преподавателя, которая означала, что начало выполнения работы засвидетельствовано и на следующем занятии студент будет допущен к проверке вычислений и полноценной сдаче этой работы.

Размашисто исписав теорией около двадцати листов, начертив все необходимые рисунки, графики и таблицы с измерениями, вслед за Воронцовым и Гущиным я отправился показывать свою работу.

Распопов поставил им подписи и отпустил их. Однако, взглянув на мою тетрадь, он спросил меня так, словно я совершил смертный грех:

– Как вы посмели писать в такой тетради?

– Что, простите? – не понял я.

– Она же – белая, а не зеленая! Нет, это никуда не годится, – поморщился преподаватель и оттолкнул протянутую мной тетрадь, даже не посмотрев на работу.

Я поспешно открыл ее и пролистал перед ним с двадцаток исписанных листов.

– Смотрите, но у меня тут все, что нужно.

– Да, я вижу.. – протянул Распопов. – Значит, возьмите и перепишите все то же самое, только в тетрадь с зеленой обложкой.

– А, ясно, – пробормотал я, расстроившись тому, что три часа зря писал и что придется тратить еще столько же. Воронцову и Гущину в этом плане повезло больше: их тетради оказались зелеными.

Тут мне в голову пришла одна мысль. Я весьма вежливо обратился к Александру Михайловичу с дельным предложением:

– Извините, а не могу ли я вырезать эти листы и аккуратно вклеить их в новую зеленую тетрадь?

– Что?! – побагровел преподаватель. – Вы понимаете, что самое худшее, что только может быть в природе, это такие вопросы? Не надо начинать подобных разговоров. Самое ужасное, что может быть, это когда студент начинает такое спрашивать!

Я растерялся – совсем не ожидал, что он так отреагирует, – и потому даже не знал, что и сказать. Распопов продолжил:

– У вас есть две недели, чтобы взять ручку и переписать это.

– Да, хорошо, – угрюмо кивнул я и вышел из класса. Что поделать, переписывать так переписывать – не оставалось выбора.


Прошло две недели. Предыдущую работу необходимо было доделать до конца – закончить все вычисления, экспериментально рассчитать постоянную Больцмана и написать вывод, а также подготовить письменное теоретическое введение к следующей лабораторной, которых всего в семестре предполагалось три. Мне же из-за белой тетради надо было еще и переписать предыдущую теорию.

Сев в обед за физику и только в два ночи закончив, я повалился на постель от усталости: до звона будильника оставалось всего три часа. Я исписал всю тонкую зеленую тетрадь предыдущей работой и еще половину дополнительной тетради введением к новой; по линейке начертил графики на миллиметровке, выполнил зарисовки всех схем и приборов. Работали мы с Воронцовым и Гущиным сообща, как и следовало в бригаде, потому сделано у нас все было, соответственно, одинаково.

Все трое, мы, в общем-то, были уверены в том, что сегодня нам поставят зачет за первую лабораторную, поскольку раньше (по крайне мере, с предыдущими лаборантами) никаких затруднений при сдаче не возникало.

Полагалось представлять одну тетрадь от бригады, потому Гущин подал на проверку Распопову свою: среди нас троих его почерк был самым мелким и опрятным.

Окинув нас испытывающим взглядом, преподаватель взял тетрадь, помял в руке, небрежно открыл.

– Так, что это у нас? – растягивая слова, проговорил он и ткнул в лист пальцем. – Почему это над работой не написано вашей фамилии?

– Так она же на обложке.. – начал было Воронцов, но Распопов перебил.

– А меня это, что, волнует? Нет, господа, вы ошибаетесь: нисколько. Имя должно быть вот здесь, на клетчатом листе, – с этими словами он черканул по странице красной ручкой. – А заголовок у вас почему слева, по краю, а не по середине, а? Не годится.

Он сделал еще одну пометку. Мы промолчали.

Почесывая нос и беспрестанно морщась – так, словно видит что-то жуткое, – Распопов пристально разглядывал страницы, каждую по несколько минут.

Когда дело дошло до рисунка, он произнес:

– Почему это ваш рисунок не подписан?

– В смысле не подписан? – спросил Гущин. – Вот же, наверху написано, что это такое изображено, а вот здесь, справа, полное описание.

– Вы не понимаете, – презрительно уставился на нас Распопов. – Около каждого рисунка должно быть написано, что это рисунок номер такой-то.

– А.. – ответил Гущин и подписал слева от картинки "рисунок 1".

– Не так.. Как можно делать надпись слева? Она должна быть строго под рисунком.

Гущин замазал и подписал рисунок снизу, посередине.

– Разве что, господа, так не делается. Это просто безобразие.

Мы озадаченно посмотрели на Распопова. Что опять не так?

– Вы понимаете, что нельзя писать "рисунок"? Нужно писать "Рис.".

Гущин снова замазал и переписал. Мы, в свою очередь, сделали у себя в тетрадях пометки.

– Нет, так, конечно, не пойдет, – опять недовольно произнес преподаватель.

– Почему так-то не пойдет?! – воскликнул Гущин.

– Потому что "Рис.", господа, надобно писать не с маленькой, а с большой буквы. Не "рис.", а "Рис.", вот так, – и он перечеркнул весь рисунок своей вездесущей красной ручкой. – Так, а это что такое? Почему формула не посередине листа, а снова слева? И почему не подписана, мол формула №1?

Мы принялись маразматически подписывать формулы по номерам.

– А график.. Ну, что это за график, в самом деле? – ткнул пальцем Распопов в изогнутую линию. – Вы понимаете, что в природе не бывает никаких резких линий? В природе у нас все плавно. Слышите, плав-но! Надо купить стальную линейку, согнуть ее и чертить параболу по линейке. И любую изогнутую линию – тоже по линейке. Только так, господа, и никак иначе.

Мы переглянулись. Всем троим трудно было сдержать две вещи: нарастающий гнев и подкатывающий смех.

Тем временем Распопов продолжал изучать написанное.

– А это что еще за рисунок такой? – указал он пальцем на схему, которую мы трое специально старались начертить так, чтобы вышло красиво. Совсем не ясно было, к чему здесь можно придраться – каждая линия на рисунке была начерчена по линейке.

– Зачем рисовать схему такой большой? – наконец спросил он, подняв на нас глаза.

– Во введении, которое вы нам сами дали, она была именно такого размера, поэтому мы подумали, что надо сделать так же, – ответил Воронцов.

– Ну, что я вам могу сказать.. Ни к чему, ни к чему было чертить ее во весь тетрадный лист. Можно было и поменьше. И, господа.. я, конечно, понимаю, что ровные линии рисовать от руки дано далеко не каждому – я вот сам не умею, – но есть же, в конце концов, линейка на этот случай! – физик повысил голос. – Почему рисунок такой неаккуратный? Что, так сложно взять линейку, да? Зачем же от руки-то?

Мы даже не знали, что ответить, ведь вся схема была начерчена именно по линейке. Наверное, у Распопова начался приступ старческого маразма.

Таблицы у нас оказались не подписанными меткой "Табл.", нужных Распопову заголовков нигде недоставало, числа его не устраивали – видите ли, нельзя писать просто "55", а нужно "55.0". Вычислений было слишком много, а подробных описаний, несмотря на целую исписанную тетрадь, слишком мало. Преподаватель придирался абсолютно ко всему, к каждой строке и каждому слову, перечеркивая при этом красной ручкой все, что ему не нравилось.

– Господа, – говорил Распопов, глядя на пример с подсчетами (а конкретно на числитель и знаменатель дроби), – господа, что, нельзя было взять линейку и начертить черту деления по линейке? И почему знак "равно" вы тоже не по линейке чертите, а от руки? Как так можно?

Прочитав вывод, преподаватель измял лист и, разумеется, все перечеркнул: там ему не понравились слово "установлена" и выражение "малые величины".

– Как это – "в ходе эксперимента была установлена постоянная Больцмана"? Что это за слово такое – "установлена"? Вы что, присваиваете себе чужое открытие? Нет, это просто ни в какие рамки. А это еще что за выражение – "малые величины"? Я понимаю, маленькие величины или большие величины в сравнении с чем-то, но просто "малые величины".. Нет, это никуда не годится.

Графики наши, конечно же, тоже оказались забракованы.

– Снова у вас линии неплавные.. Это все надо чертить, выгибая линейку, – все твердил Распопов. – А что за точки у вас такие? Вы понимаете, что точки должны быть круглыми – это ведь точки! В природе не бывает таких точек, как у вас.

"Да уж, осталось только точки циркулем чертить", – подумал я.


Как уже можно было догадаться, лабораторную в тот день Распопов нам не зачел, заставив полностью все переписывать. После пары Воронцов выругался матом, Гущин понурил голову, я выкурил всю оставшуюся пачку, еще один студент – всю электронную сигарету, а одногруппник, что не курил, попросил закурить. После занятий с этим преподавателем никто не оставался спокоен.

Наивные, мы полагали, что в следующий раз, когда все исправим, сможем сдать сразу две работы. Но не тут-то было. Исписав еще по одной тетради, начертив все изогнутые графики с помощью гибкой линейки, мы пришли на занятие – и осознали, как сильно ошибались. Когда Воронцов подал исправленную и переписанную начисто работу на проверку Распопову, тот нашел в ней ровно столько же новых абсурдных ошибок, сколько в первый раз, затем исчеркал все и заставил еще раз переписать заново.

Деваться было некуда. После очередного переписывания у меня закончилась уже четвертая тетрадь – и это все была лишь первая лабораторная, которую мы никак не могли сдать, – притом что с прежними лаборантами все три работы умещались в одной тетради.


Мы с Гущиным и Воронцовым предполагали, что, если бы Распопов находился в больнице и ему там подавали таблетки, то он заставлял бы медсестер покупать линейки с окружностями и подтачивать эти таблетки по ним – утверждая, что те не идеально круглые, а в природе такого не бывает. Думали, если у него есть жена, то, во-первых, ей не повезло, а во-вторых, он, наверное, за завтраком по сто раз заставляет ее перекладывать кашу в тарелку – чтобы была наложена по идеальной окружности. Или в мебель и стены тычет пальцем и твердит: "Почему линии не идеально ровные? Они, что, не могли взять линейку?" А открыв холодильник, кричит: "Как в природе может такое быть, чтобы колбаса и молоко стояли на одной полке!" Ездит же так рано к паре он, как мы решили, для того чтобы в пять утра в метро учить спящих пассажиров, как правильно спать: мол, надо горизонтально, а не вертикально – в природе такого не бывает. В общем, и смеялись мы над этим чудаковатым физиком, и терпеть его не могли.


Проспал я снова всего три часа из-за того, что до ночи переписывал лабораторную. Зевая, вошел в кабинет и увидел, что у Гущина с Воронцовым были такие же синяки под глазами от недосыпа, как у меня. Одна девушка из группы опоздала на десять минут, и Распопов стал кричать на всех, что сейчас запрет нас здесь и больше никто не войдет.

По прошествии полутора часов, во время которых преподаватель проверял и критиковал работу другой бригады, очередь дошла до нас. На этот раз настала моя очередь представлять работу.

– Вы что, на коленях в автобусе это писали? – Распопов открыл мою тетрадь и хмуро оглядел страницы.

– Нет, я переписывал это за письменным столом, до ночи, причем уже в четвертый раз. В четвертый раз одно и то же. И вот три мои предыдущие исписанные тетради! – я начал нервничать и помахал тетрадями у него перед носом. – Неудивительно, что в четвертый раз уже не задумываешься об опрятности.

Распопов уставился на меня исподлобья.

– А зачем вы переписывали это? Конечно, я понимаю, что можно вырабатывать таким образом красивый почерк.. Но вы, что, не могли написать нормально с первого раза?

Я почувствовал, что сейчас вспылю.

– Вы сами заставили меня это переписывать! Сперва вам не понравилась моя тетрадь, затем вы нашли ошибки.. – но я не успел договорить. Гущин толкнул меня в плечо и цыкнул:

– Тише, тише.. Угомонись. Это бесполезно. Не надо, не то вообще не сдадим.

Я с трудом заставил себя замолчать, как-никак Гущин был прав.

– Господа, – с разочарованным видом заговорил Распопов, – надо было слушать внимательно то, что я говорил вам на первом занятии, и выполнять должным образом.

Мы посмотрели друг на друга: на первом занятии он ничего не говорил по поводу оформления и даже не смотрел на него. Разве что заставил меня все переписать из-за белой обложки.

Преподаватель молча пролистал несколько раз страницы моей тетради туда и обратно, после чего произнес: