# Ночью

Феликс Бродовский

Рассказ «Ночью» польского писателя Феликса Бродовского — пронзительное размышление об одиночестве и хрупкости человеческой жизни, увиденное сквозь призму больничных будней.

В центре повествования — пациент, балансирующий между сознанием и бредом. Его попытка помочь соседу по койке становится жестом отчаянного сопротивления собственному безумию и равнодушию в этом «царстве дисциплинированной смерти».

## Из сборника новелл и рассказов "Мгновения" (1903 г.)

Больница научила меня — да и каждого, полагаю, она способна научить — не бояться смерти. Согласитесь, господа ипохондрики, что ради избавления от сего страха стоит потерпеть несколько недель казённой баланды. Действие же сей нехитрой терапии безотказно, ибо нет места, разве что на поле брани, где смерть столь деятельна и нигде более не представляется стольких случаев сжиться с нею лицом к лицу, как в больничных стенах.

Как умирают люди, встретившие пулю, осколок гранаты или штык — мне не ведомо, но именно в больнице мне представилась возможность видеть, как обречённые сбрасывают земные тяготы с невероятной простотой и скромностью. И сдаётся мне, эти два слова наилучшим образом передают суть этого неизбежного в своей фатальности действа, в коем присутствует некая безмерная тишина, покорное, безропотное послушание. Умирающие будто слышат чью-то команду и — что не может не изумлять — послушно выполняют её, подобно школьникам, которых из душного класса выгоняет на солнечную поляну долгожданный звонок. Только здесь никто не собирает свои ранцы — напротив, оставляют всё, включая телесную оболочку. Странное забвение, свидетельствующее о необычайной спешке и великой радости, что трудный урок наконец-то окончен.

Дисциплина, царящая в больнице, в равной степени распространяется и на умирающих. И я, любезный мой читатель, пишу об этом без малейшей иронии, поскольку считаю это оправданным. Ведь сюда приходят не для забав — ты должен либо умереть, либо выйти здоровым, но в любом случае ты не имеешь ни малейшего права занимать место и время, предназначенное другому, ведь в каждую минуту множество людей спешат поскорее скинуть телесные оковы, а другие — выздороветь. И в самом деле, если бы больничное сообщество скорбело о каждом покойнике, в палатах воцарилась бы губительная атмосфера, больные теряли бы внутреннюю стойкость, умирая лишь от страха перед смертью. А так они, если и не достигают полного презрения к ней, то хотя бы обретают глухое равнодушие. Когда теряешь первого соседа — тебя пробирает тихий ужас, после второго, третьего говоришь себе: «Ну и бог с тобой!» — и думаешь лишь о том, как бы самому поскорее убраться отсюда призрачной тенью.

Но если ты, волею судьбы, будучи очутившись на больничном ложе, уже не содрогаешься при мысли, что некая незримая длань вот-вот вырвет тебя из клубка суетливых глупостей, называемых жизнью, это ещё не значит, что твоя душа вовсе очерствела вследствие постоянного созерцания боли и смерти. Взгляни на эту слезу, что сочится из глаз того страдальца на соседней койке и стекает по его молчаливым, сжатым губам. Ах, всеми святыми, он, должно быть, о чём-то сильно сожалеет! И насколько же горька эта слеза, которую уже ничто не в силах удержать и скрыть ни от больного, ни от монахини, ни от санитара!

Больница учит презирать свою собственную смерть, но она не способна уничтожить сострадания.

…

Несмотря на ранний, вечерний час, приходская больница медленно погружалась в сон, по крайней мере так могло бы показаться со стороны. Тем временем город за её стенами только начинал готовиться к вечерней суете, но внутри этих длинных, извилистых коридоров и унылых палат, пропитанных едким запахом карболки и горьких микстур, жизнь затаилась с наступлением ранних сумерек.

А пока монахини, склонившись над потрёпанными книжками, читают Вечерние. Санитары готовятся ко сну. На полу, посреди палат, кто-то из них уже разостлал постель и, едва коснувшись подушки, засыпает сном здорового, но измождённого от каждодневного, напряжённого труда человека.

Огни ламп бросают на стены беспокойные тени. Больные уже не ведут бесед, каждый пытается заснуть, а если это не удаётся — молчит, сосредотачивается в себе или о чём-то размышляет, блуждая отрешённым взглядом по углам палаты, утопающим в вечернем мраке. Но чем плотнее сгущается темень, тем отчётливее слышен глухой, непрекращающийся гул, выдающий присутствие множества людей. То кто-то начинает звать санитара и едва слышно, долго повторяет одну и ту же фразу, чтобы не разбудить спящих соседей. То чей-то хриплый, надсадный кашель становится заразительным, и те, кто находится в соседних помещениях, начинают ему вторить. Иной раз кто-то очнётся от тяжёлого сна и произнесёт несколько отрывистых, трудно уловимых для понимания слов… Что он говорил, кому? Это, по праву сказать, мало кого заботит.