Василиса Елисеева
Не делай мне больно

Иногда самое страшное – не забыть.

А вспомнить.

Глава первая

Мир, которого нет.

В детстве я верила, что зеркала – это порталы в другие миры. Сейчас мне двадцать три, и я всё ещё ловлю себя на том, что ищу в них не отражение, а побег. Зеркало в прихожей показывало девушку с белыми волосами и глазами, которые слишком много видели. Василиса. Имя из сказки, которую мне никогда не читали. Это одна из причин, почему я стала искать спасение в книгах. В них – другие вселенные, где я могла быть кем угодно: пираткой, искательницей приключений, волшебницей. А ещё в них всегда находились слова, которых мне не хватало в жизни. Но на следующей неделе со мной должно произойти что-то по-настоящему реальное – я еду в Питер на концерт своей любимой группы. Не просто мечтаю об этом, не просто переслушиваю их альбомы в наушниках, засыпая в обнимку с гитарными риффами, – а действительно поеду. Вдруг это и есть начало чего-то нового? Вдруг там, среди толпы таких же фанатов, я наконец почувствую, что мои фантазии – не просто побег от действительности, а часть чего-то большего? Одно я знала точно: эта поездка изменит всё. Или… хотя бы мне очень хотелось в это верить. Я не боюсь перемен. Потому что бояться можно, когда есть что терять. А у меня – пусто. Жизнь – это серая хмарь за окном автобуса, который везёт меня куда-то, но явно не туда, куда я хочу. Иногда мне кажется, что я уже давно перестала хотеть по-настоящему. Просто плыву по течению, как пустая банка в сточной канаве. Друзей у меня нет. Не потому что я социопат, а потому что люди – это сложно. Они ждут чего-то, притворяются, разочаровываются. А я не умею притворяться. Зато у меня есть Катя – моя старшая сестра. Она единственный человек, который терпит мой сарказм, мои ночные панические атаки и привычку читать книги, заливая чаем страницы. Катя говорит, что мне просто нужно «найти себя». Как будто я – потерянная варежка, а не двадцатитрехлетний человек с биполярным расстройством настроения. Но она верит в это. Иногда даже слишком. Вчера она вручила мне конверт с билетом на концерт той самой группы, которую я слушаю, когда мне особенно хреново.

– Поезжай, – сказала она. – Хуже точно не будет. Тебе остается только билет до Питера взять.

Я хотела огрызнуться, сказать что-то вроде: «А что, собственно, должно стать лучше?» Может, Катя права. В конце концов, мне нечего терять. Кроме, возможно, этой тоски, которая сидит во мне, как ржавый гвоздь. Мы с сестрой – как два разных романа, написанных одной рукой. Она – яркая обложка с глянцевыми буквами, я – потрёпанные страницы, зачитанные до дыр. Она красит ресницы перед зеркалом, я прячусь за книгой у окна. Она смеётся громко, так, что слышно даже на улице, я улыбаюсь только тогда, когда никто не видит. Ей нужны люди – толпа, вечеринки, бесконечные разговоры до утра. Мне хватает тишины, дыма сигареты и мыслей, которые не становятся словами. Иногда я смотрю на неё – на её смех, на её лёгкость, на то, как она запросто обнимает незнакомых людей – и думаю: «Как ты не боишься?» Но мы всё равно любим друг друга. Она будит меня в четыре утра, чтобы показать глупый мем. Я оставляю ей на столе чашку кофе, когда она спит после вечеринки. Она кричит на меня, что я слишком закрытая. Я молча забираю её с другой стороны города, когда у неё ломается телефон. Мы не похожи. Но, кажется, именно поэтому – не теряем друг друга. А ещё меня всегда удивляло то, насколько мы разные внешне. Мы с Катей – полные противоположности. Она – высокая, статная, с густыми темными волосами, которые струятся по спине, как река. Её карие глаза всегда смотрят на мир с лёгким вызовом – будто она уже знает, что он ей ничего не сделает. Катя ходит плавно, говорит уверенно, и даже её смех звучит, как что-то само собой разумеющееся. А я – бледная, тонкая, с белыми волосами, которые вечно путаются в ветру, и лицом, усыпанным веснушками, а так же множеством тату. Татуировки это отдельная тема. Я никогда не любила свое отражение. Зеркало было как строгий судья – всегда находило изъяны: слишком круглое лицо, неправильный изгиб бровей, родинка не там, где надо. Одежда помогала, но лишь отчасти – она скрывала, но не меняла. А мне хотелось не спрятаться, а стать собой. Первая татуировка появилась в шестнадцать. Я помню тот день до мельчайших деталей. Душное лето, комната завалена журналами с эскизами. Я три месяца копила на тату, откладывая мелочь из карманных денег и подрабатывая репетиторством.

Ты уверена? – Катя стояла в дверях, скрестив руки. Её карие глаза сверлили меня, будто пытались прочитать ответ раньше, чем я его озвучу.

Я лишь провела пальцем по чистому запястью – там, где через час должно было появиться маленькое чёрное сердечко. В салоне пахло антисептиком и жжёной кожей. Когда игла впервые коснулась моей руки, я вцепилась в подлокотник. Это было больно – острое, пронзительное ощущение, будто кто-то выжигал мне душу через кожу. Но вместе с болью пришло странное облегчение: вот он, момент, когда я наконец становлюсь собой. Катя молча взяла мою руку, её пальцы дрожали. Она провела подушечкой большого пальца по свежей тату, где ещё выступали капельки крови. В тот момент я поняла: это не просто чернила под кожей. Это клятва. Себе, миру, всем, кто говорил, что я слишком тихая, слишком странная, слишком не такая. Сердце на запястье пульсировало в такт моему. Маленькое. Чёрное. Несмываемое. В восемнадцать я начала рукав. Черно-белые цветы – георгины, пионы, что-то без названия, с острыми лепестками. Они расползались по коже, как тени, превращая руку в странный, но прекрасный узор. Каждая линия была словно ответ миру: «Да, я такая. Нет, я не спрячусь». Иногда я ловила на себе взгляды – осуждающие, любопытные, восхищенные. Это было красиво. И впервые за долгое время я почувствовала это про себя. Теперь, проходя мимо зеркала, я иногда останавливаюсь. Не чтобы найти изъян. А чтобы рассмотреть искусство, которое стало частью меня.

Оставалось три дня до отъезда, и я, сидя на полу среди разбросанных вещей, представляла, как навсегда останусь в этом городе.

– Представь, – говорила я Кате, набивая рюкзак одеждой, – я сниму комнату где-то в центре, с высокими потолками и окнами во двор-колодец. Буду писать по ночам, а утром выходить за кофе в ту самую булочную, где подают хрустящие круассаны.

Катя, развалившись на моей кровати, щурила свои карие глаза:

– И чем ты будешь платить за эту сказку? Стихами?

– Найду что-нибудь, – отмахивалась я, засовывая в боковой карман томик Бродского.

– Например?

– Например… буду читать чужие судьбы по картам Таро в том самом полуподвальчике на Невском.

Катя фыркнула, но в её взгляде мелькнуло что-то тёплое.

– Главное – не забудь, что у тебя есть дом. И сестра, которая приедет и вытащит тебя за шкирку, если ты вдруг решишь превратиться в питерскую мумию.

Я бросила в неё носком.

– Я же не пропаду.

– Точно? – она приподняла бровь. – В прошлый раз ты потерялась в торговом центре.

– Мне было десять лет!

Катя засмеялась, а я продолжила складывать вещи, мысленно уже гуляя по питерским мостам. В кармане джинс лежал билет – не только на концерт, но и, возможно, в новую жизнь. Я разложила последнюю футболку по чемодану и вдруг замерла, глядя на Катю.

– А давай… переедем? – выпалила я неожиданно даже для себя.

Катя перестала жевать яблоко и уставилась на меня.

– Ты сейчас серьезно?

– Ну а что? – я подхватила рваную нить мысли и понеслась за ней, как за последним вагоном метро. – Концерт – это же только начало. Мы можем снять квартиру вдвоем. Ты всегда говорила, что в нашем городе нет нормальной работы для дизайнера. А там…

– А там что? – Катя скрестила руки, но в её глазах уже вспыхивал тот самый огонек авантюризма, который я знала с детства.

– Там всё возможно! – я вскочила на кровать, едва не опрокинув чемодан.– Представь: утро, дождь за окном, я варю кофе, ты рисуешь что-то в своем скетчбуке… Вечером идём на набережную, встречаем закат у воды…

Катя медленно покачала головой, но уголки ее губ дрогнули:

– Ты хочешь сказать, что готова променять нашу уютную двушку на сырую питерскую коммуналку с тараканами размером с хомяка?

– С тараканами-альбиносами! – поправила я. – Это же Питер, тут даже тараканы должны быть особенными.

Мы залились смехом, но потом Катя неожиданно серьёзно посмотрела на меня:

– Ладно. Давай сделаем так – поезжай на концерт, посмотри город. Если через неделю ты все еще будешь готова на это безумие…

– То мы собираем чемоданы? – перебила я, чувствуя, как сердце бешено колотится.

– То мы хотя бы начнем искать варианты, – вздохнула Катя, но по её лицу я поняла – битва почти выиграна.

Я плюхнулась рядом с ней, и мы молча смотрели на мой переполненный чемодан, в котором теперь лежала не просто поездка, а целая новая жизнь.

Я легла спать, но сон не шёл. В голове крутились обрывки мыслей: "А вдруг Питер окажется не таким, как в моих мечтах? А если концерт разочарует? Или если Катя передумает…

За стеной скрипнула дверь – Катя кралась на кухню за водой, как всегда делала, когда не могла уснуть. Я улыбнулась в темноте: мы с ней даже бессонницей болели синхронно. Потянулась за телефоном – 2:17. Включила любимый трек той самой группы, но тут же выключила: "Вот глупость, через два дня услышу их вживую".

За окном шумел дождь. Я закрыла глаза и представила питерские улицы – мокрые, блестящие, как будто покрытые лаком. Сердце ёкнуло от волнения. Я натянула одеяло до подбородка и свернулась калачиком, пытаясь уснуть.

На следующее утро я поехала на вокзал. Билеты на поезд точно были в наличии – я проверяла на сайте трижды, обновляя страницу, пока Катя спала. В кармане жгло пять тысяч рублей – все мои сбережения, пахнущие краской из подпольной мастерской, где я неделю красила стены. Вокзал встретил меня гулким эхом громкоговорителей. Я пробиралась сквозь толпу, когда вдруг почувствовала на себе тяжелый взгляд. У колонны с расписанием стоял парень в черной кожаной куртке. Не просто смотрел – изучал, будто сверлил рентгеном. Его шрам над бровью белел, как шов на старой кукле. Когда наши взгляды встретились, он не отвел глаз – только медленно провел языком по губам, словно пробуя мой страх на вкус. Я резко отвернулась, сжав деньги в кулаке.

"Один билет до Питера", – голос прозвучал хрипло.

Кассир что-то пробормотал, протягивая бумажный прямоугольник. Обернувшись, я снова поймала тот взгляд. Теперь он стоял ближе, опираясь о турникет. Его пальцы барабанили по металлу в такт моему сердцу.

"Василиса…" – послышалось мне сквозь шум толпы. Или просто переволновалась.

Я рванула к выходу, не оглядываясь, но спиной чувствовала – он наблюдает. Как хищник, уверенный, что добыча уже в ловушке. Дверь квартиры захлопнулась за мной с глухим стуком. Я прислонилась к косяку, чувствуя, как дрожь в коленях наконец отпускает. В прихожей пахло лавандовым средством для пола – Катя снова затеяла уборку.

– Ну что, билетный магнат, – раздался её голос с кухни, – или тебе в Питер теперь только на золотой карете?

Я сняла кроссовки, оставляя на линолеуме мокрые следы. В дверном проёме появилась Катя с чашкой чая в руках. Увидев моё лицо, её улыбка застыла.

– Что случилось?

– На вокзале… – я провела языком по пересохшим губам. – Там был какой-то тип. Смотрел, будто знает меня. Со шрамом вот здесь. – Пальцы сами потянулись к брови.

Катя поставила чашку так резко, что чай расплескался на столешницу. Её глаза на мгновение стали стеклянными – я бы поклялась, что в них мелькнул испуг.

– Ну и? – она слишком быстро начала вытирать лужу тряпкой. – Мужики вечно пялятся. Особенно на таких…

– Кать, он назвал меня по имени. – Я схватила её за запястье. – Или… Мне показалось. Но его лицо… Чёрт, я будто видела его раньше.

Катя резко дёрнула руку. Её пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони.

– Хватит параноить! – она засмеялась, но смех звучал фальшиво. – У тебя биполярка, а не ясновидение. Выспишься – забудешь.

Она развернулась к раковине, начав с яростью мыть уже чистую чашку. Я видела, как напряглись её плечи под тонкой майкой – будто готовилась к удару.

– Ладно, – я сделала шаг назад. – Наверное, правда показалось.

Катя не ответила. Только плечи её чуть расслабились. Вода продолжала бить по фарфору, смывая несуществующие пятна.

Глава вторая

Билет в один конец.

Катя не смогла поехать провожать меня на вокзал.

– Аврал на работе, – она кусала губу, перекладывая скомканный лист из руки в руку. – Чёртов заказчик…

Мы стояли на пороге нашей квартиры, и я вдруг с ужасом осознала, что впервые за двадцать три года еду одна. Без её вечного «надень шапку», без её смеха в телефон, когда я теряюсь в новых местах.

– Ладно, – Катя сунула мне в сумку сверток с бутербродами. – Ты же…

– Не потеряюсь, – фыркнула я.

– Не то. – Она вдруг обняла меня так крепко, что заскрипели рёбра.

Такси уже гудело под окнами. Катя отстранилась, резко провела рукой по глазам:

– Смотри, если твой музыкант окажется лысым и в сорок лет – сразу фотку!

Я засмеялась сквозь ком в горле. Дверь захлопнулась. Лифт понёс меня вниз, к новой жизни – или к новым кошмарам. Такси неслось по мокрым улицам, и я смотрела в окно, чувствуя, как одиночество медленно заполняет меня, как холодная вода. Этот город – серый, равнодушный, с его кривыми переулками и хмурыми людьми – всегда казался мне враждебным. Такси резко затормозило у вокзала.

– Приехали, – буркнул водитель.

Я вышла, и ветер сразу ударил в лицо. Впереди был поезд, Питер, концерт. Новая жизнь. Но почему-то казалось, что я просто еду в другой кошмар. Я нашла свой вагон, сжав в ладонях билет с надорванным краем. Контролёрша, щурясь сквозь очки, пробурчала что-то о запрете курения, но её голос потерялся в гудках поезда и криках провожающих. На перроне, прячась за колонной, я закурила. Первая затяжка обожгла лёгкие, вторая принесла долгожданное оцепенение. Дым смешивался с паром от дыхания, растворялся в холодном воздухе.

"Вот и всё. Точка невозврата", – думала я, наблюдая, как пепел осыпается на бетон. Сигарета тлела, сокращаясь с каждым вдохом, как и моя привязанность к этому месту. Катя сейчас, наверное, пьёт кофе на кухне, слушает наш плейлист и злится на заказчиков. А я… Громкоговоритель хрипло объявил посадку. Я швырнула окурок под колёса вагона, и он вспыхнул последним огоньком перед тем, как его раздавит поезд.

– Купе семь, – прошептала себе, поднимаясь по ступенькам.

Поезд дёрнулся. Где-то зазвенели стаканы в багажной полке. Я прижалась лбом к холодному стеклу, провожая взглядом ускользающий город. Я села у окна, и вдруг меня накрыло воспоминанием – резким, как скрип тормозов.

Мы с Катей и мамой в купе второго класса. Мне лет десять, Кате – тринадцать. Мама разворачивает на откидном столике карту, пахнущую типографской краской. Видишь, – её палец скользит по разноцветным ниткам железных дорог, – иногда нужно сесть в первый попавшийся поезд. Именно он привезёт тебя куда надо.

В купе вошла девушка с гитарой.

– Место свободно? – она ткнула пальцем в верхнюю полку.

Я кивнула, вытирая ладонью внезапно вспотевшие виски. Гитара зацепилась за дверцу, издала жалобный звон.

– Ты тоже в Питер? – спросила незнакомка, закидывая рюкзак на полку.

Я снова кивнула.

– На концерт?

– Как… – голос сорвался.

– Ну, – она ухмыльнулась, доставая из кармана билет с тем же логотипом, что и у меня, – таких, как мы, видно за версту. Меня, кстати, Маша зовут.

Поезд набрал скорость. Где-то за окном осталась мамина карта, Катины шутки, те теплые воспоминания. Но, кажется, этот случайный поезд всё-таки везёт меня куда надо. Я погрузилась в свои мысли. Поезда восхитительны. Я обожаю их. Путешествовать в поезде означает видеть природу, людей, города и церкви, реки, – в сущности это путешествовать по жизни. В поездках я часто думаю о том, что всё меняется в один миг. Мы оставляем прошлое и на бешеной скорости несемся в неизвестность – наше будущее. Мы уезжаем как можно дальше в попытке найти себя или потерять себя, исследуя удовольствия жизни. Проблемы начинаются тогда, когда мы не хотим перемен и цепляемся за старые привычки, но если мы цепляемся за прошлое так сильно – будущее может и не наступить. Моя проблема заключалась именно в этом. Я очень крепко вцепилась в своё прошлое, упуская моменты настоящего. Но ведь человек бродит по кладбищу прошлого только тогда, когда в его настоящей жизни хорошего мало. Наверное, меня можно считать достаточно депрессивным человеком. После того, как умерла мама, я всё чаще молчу и реже улыбаюсь. Уже не делюсь ни с кем своими проблемами и переживаниями. Стараюсь казаться равнодушной и сильной. Но только тогда, когда никого нет рядом, захлёбываюсь в слезах. Для меня было сильным ударом потерять самого близкого человека. Люди привыкают ко всему, но никогда не привыкнуть к потере близких.

Я проснулась от толчка – поезд сбавлял ход где-то под Тверью. В купе было тихо, только ритмичный стук колёс и ровное дыхание сверху. Девушка с гитарой спала, укрывшись капюшоном чёрной худи. На телефоне – 6:47 До Питера около пяти часов. Я достала томик Бродского, но буквы расплывались перед глазами. Вместо них – обрывки вчерашнего разговора.

– Ты фанатка или сама играешь? – спросила меня та девушка перед сном.

– Фанатка, – ответила я, но солгала. В старом чемодане под кроватью лежала потрёпанная тетрадь с моими стихами, написанными под их песни.

– Я вот пишу музыку, – она зевнула, забираясь на полку. – Может, когда-нибудь и мою группу кто-то будет слушать в поездах.

Сейчас, глядя на её свисающую руку с облупившимся чёрным лаком, я вдруг представила, как через десять лет какая-то девушка будет ехать в Питер и слушать её песни.

Монотонный стук колёс вновь усыпил меня. Мне снилось, что я бегу по бесконечному коридору с зеркальными стенами. В каждом отражении – другая версия меня: то с длинными тёмными волосами, то со шрамом на щеке, то в детском платье с оборванным рукавом. Их губы шевелились в унисон, но звука не было – только нарастающий гул, как от взлёта самолёта. Вдруг зеркала треснули. Из трещин выползли чёрные нити, обвивая мои запястья. Они тянули меня вглубь стекла, где в темноте мерцало что-то знакомое. Я увидела девочку. Не себя. Кого-то другого.

"Василиса…" – прошептал кто-то за спиной. Голос звучал одновременно и как шёпот Маши, и как хрип незнакомца. Я рванула вперёд, но пол под ногами превратился в вязкую массу. Тени из зеркал потянулись ко мне, их пальцы сжимали горло… "Василиса!"

Я дёрнулась, просыпаясь от резкого толчка. Поезд входил в тоннель. Маша сидела напротив, её глаза в темноте блестели как у кошки.

– Ты кричала во сне, – сказала она, не отводя взгляда. Её пальцы сжимали гитару так сильно, что костяшки побелели. Я вытерла пот со лба. – – Просто кошмар.

Но даже когда тоннель закончился, и в купе снова стало светло, ощущение, что кто-то назвал меня по имени, не исчезало. Как послевкусие от горького лекарства. Маша разминала пальцы перед тем, как начать играть.

Ты не против? – её голос звучал хрипловато.

Я кивнула, прислоняясь к холодному стеклу. Её пальцы заскользили по струнам.

– Это моя собственная песня, – сказала она, – Зацени, Алис.

– Василиса, – поправила я автоматически.

Маша приподняла бровь.

– Ой, прости, сегодня я вообще все имена путаю. Моего парня вчера чуть не назвала другим именем, еле выкрутилась. – Она засмеялась, но в смехе было что-то нервное. – Он вообще ревнивый, как черт. Вчера устроил сцену, потому что я задержалась на репетиции.

Струны зазвенели под её пальцами. Я заметила, как её левая рука время от времени непроизвольно дёргалась – будто от какого-то внутреннего напряжения.

– Мы с ним живём вместе уже год, – продолжала Маша, слишком быстро перебирая аккорды, – но иногда мне кажется, что он меня совсем не знает. Как будто любит какую-то другую девушку, а не меня.

Она резко оборвала мелодию и потянулась за бутылкой воды. Я увидела, как её рука дрожит, когда она подносит её к губам. Вдруг она резко повернулась ко мне:

– А тебе не кажется, что иногда люди принимают нас за кого-то другого? Вот прямо физически ощущаешь, что человек смотрит сквозь тебя.

В купе вдруг стало душно. Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Маша смотрела на меня так пристально, что мне захотелось отодвинуться.

– Не знаю, – пробормотала я. – Может быть.

Она вдруг улыбнулась, но улыбка получилась кривой.

– Ладно, забей. Это я просто устала. Давай лучше про группу поговорим.

Но даже когда разговор переключился на музыку, я ловила себя на мысли, что Маша продолжает поглядывать на меня странным, изучающим взглядом. Как будто ждала, что я вдруг превращусь в кого-то другого прямо у неё на глазах. Мы разошлись у вагона – Маша с гитарой за спиной махнула мне рукой и растворилась в толпе. Дождь. Конечно же дождь. Он стекал по ржавым фермам вокзала, превращая асфальт в чёрное зеркало. Где-то там, за стенами из стекла и бетона, был город из моих снов – с мокрыми мостами, скрипучими подъездами и тем самым книжным, где когда-то читали Бродского. Я закурила сигарету. Меня это успокаивает. Когда ты не торопясь достаешь пачку и извлекаешь из неё одну сигарету. Смотришь на неё, разминаешь пальцами, чтобы набитый табак курился легче, подносишь её к носу, вдыхая терпкий аромат, обхватываешь фильтр губами, и, наконец, закуриваешь. Прикрыв глаза, ты вдыхаешь ядовитый дым, проникающий в твоё тело с каждой новой затяжкой, и вот, когда почти ничего не осталось, дым становится обжигающим и приходит понимание того, что пора бы уже заканчивать. Ты делаешь последнюю затяжку, смотришь на красный огонек и гасишь. Неважно как: в пепельнице, о край урны или подошву кроссовок – ты просто заканчиваешь с этим без всякого удовольствия. Всё же самый кайф в процессе, а не завершении. А потом приходит оно – удовлетворение. Ты чувствуешь, как никотин расползается по крови, кружит голову, расслабляет тело. И все о чем ты будешь думать, спустя пару часов, так это о новой сигарете, лежащей в твоей пачке.

Докурив, я выбросила бычок, взяла телефон в руки, чтобы вызвать такси, как вдруг меня толкнул парень. Удар в плечо оказался настолько резким, что я едва удержалась на ногах. Мелькнула чёрная полоска худи, чьё-то бормотание: "Простите, спешу". А потом – глухой удар об плитку. Мой телефон лежал экраном вниз в луже. Когда я подняла его, паутинка трещин расходилась от угла, захватывая половину дисплея. Кнопка включения не реагировала.

"Эй!" – крикнула я вдогонку, но толпа уже поглотила незнакомца.

Вокзальный гул внезапно стал оглушительным. Где-то плакал ребёнок, объявляли поезда, смеялась компания студентов. А я стояла с мёртвым телефоном в руке, чувствуя, как паника поднимается по спине ледяными мурашками. Весь мир в этом устройстве. Адрес хостела. Билеты. Номера. Катя. Бабушка-таксистка наблюдала за мной.

– Может такси? – сказала она.

Я кивнула, внезапно осознав, что помню только одно: название группы, которое сегодня вечером будет гореть на неоновой вывеске клуба.

Бабушкина «Лада» скрипела всеми пружинами, петляя между питерских трамвайных путей. Она беззвучно ругалась, когда какой-то BMW подрезал нас, но я почти не слышала – в ушах всё ещё звенело от удара о плитку.

– Все куда-то торопятся, – вдруг сказала она, сворачивая на Садовую. – А ты чего такая бледная? Не питерская ведь?

Я пожала плечами, глядя, как за окном мелькают жёлтые стены с облупившейся лепниной. Хостел оказался в старом доходном доме – узкая лестница, скрипучий лифт-«гармошка» и запах кофе из соседнего кафе. Администратор, парень с проколотой бровью, выдал ключ от отдельной комнаты под самой крышей.

– Тут тихо, – сказал он. – Только голуби по карнизу топают.

Комната оказалась крохотной, но с окном во двор-колодец – именно таким, как я представляла. Я бросила чемодан, прилипла лбом к холодному стеклу. Где-то внизу девушка кормила с рук рыжего кота, а на противоположной стене горели окна с чьими-то вечерними жизнями. Я подошла к администратору, попросив у него позвонить.

– Держите, – вежливо ответил парень.

Я сжала в руке старый кнопочный телефон, пальцы дрожали так, что я дважды промахнулась мимо цифр.

– Алё? – голос Кати прозвучал резко, будто она сидела на телефоне все эти часы.

– Я в Питере, – выдохнула я, глядя на трещины в кафельной плитке под ногами.

– Слава богу! – Катя шумно выдохнула. – Почему не звонила? Я уже собиралась…

– Телефон разбился. Меня толкнули на перроне.

Тишина в трубке стала густой, как сироп.

– Слушай… – Катя вдруг заговорила тихо, будто пригнулась. – Ты точно одна?

Я оглянулась. Администратор делал вид, что проверяет журнал, но ухо явно было повёрнуто в мою сторону.

– Да. В хостеле.

– Хорошо. – Катя сглотнула. – Запомни: не ходи одна по вечерам.

Трубка вдруг запищала. На дисплее моргнуло «батарея разряжена».

– Кать?

Но связь прервалась. Администратор поднял на меня глаза:

– Всё в порядке?

Я медленно положила телефон на стойку.

– Да, – соврала я. – Всё прекрасно.

В комнате пахло пылью и старым деревом, тем самым запахом, который въедается в стены после сотен чужих жизней. Полы скрипели при каждом шаге – не громко, а так, будто дом осторожно предупреждал: «Я всё слышу». Кровать занимала полкомнаты – широкая, с продавленным матрасом, на котором угадывались следы всех, кто здесь спал до меня. Бельё было чистым, но жёстким, словно его стирали слишком много раз. Пододеяльник слегка пах дешёвым порошком, а на подушке осталась вмятина от чьей-то головы.

У окна – стол с облупившейся краской и кривыми ножками. На нём лежала потрёпанная книга с загнутыми уголками, оставленная прошлым постояльцем. Стены были тонкими. За одной – кто-то кашлял, за другой – девушка тихо смеялась в телефон. Иногда сквозь щели в полу тянуло холодком, и тогда казалось, что этот хостел – живой. Что он дышит. Я села на край кровати, и пружины жалобно застонали. На тумбочке стоял стакан с потрескавшимся ободком – кто-то не допил воду. Капля скатилась по стеклу, оставив за собой мутный след. За дверью заскрипели половицы. На секунду я замерла – может, это администратор. Но шаги прошли мимо. Хостел снова затих, оставив меня наедине с гулом холодильника за стеной и мерцающей лампочкой под потолком. Казалось, эта комната уже видела тысячи таких, как я – тех, кто прячется, убегает или просто ждёт.

Вода хлестала то слишком горячая, то ледяная, будто старая система давно сдалась и просто выдавала то, что могла. Я стояла под струями, закрыв глаза, и мыльная пена стекала по плечам, смывая дорожную пыль и остатки чужого взгляда.

Волосы, теперь короткие, легче обычного поддавались пальцам – уже не путались в комки, не цеплялись за пуговицы. Я провела по ним ладонью, вспоминая, как они падали на пол парикмахерской тяжелыми прядями.

"Больше не надо прятаться за ними", – подумала я, но тут же поймала себя на том, что машинально ищу локон, чтобы накрутить на палец. Привычка. Полотенце пахло хлоркой, но было мягким – редкая удача в таких местах. Я завернулась в него и, босыми ногами чувствуя каждый узелок деревянного пола, подошла к зеркалу. Туманное стекло отражало лицо, которое я еще не до конца узнавала: резче скулы, четче линия подбородка. Глаза казались больше без привычной завесы волос.

Глава третья

Огни концерта.

До концерта оставалось пара часов. Я нанесла легкий макияж – черную подводку, чтобы подчеркнуть глаза, и прозрачный блеск для губ. В зеркале отразилась чужая версия меня: та, что не боится Питера, не вздрагивает от теней. Косуха пахла кожей и дерзостью, а черная майка облегала тело, как вторая кожа. Последний взгляд на татуировки – сегодня они выглядели особенно яркими.

Такси ждало у подъезда. Старый "Форд" с потертыми сиденьями и водителем, который беззвучно курил в открытое окно. Я втиснулась на заднее сиденье, и мы рванули в ночь. Питер плыл за стеклом – мокрый, переливающийся, как нефть в лужах. Неоновые вывески кафе отражались в асфальте, превращая улицы в аквариум с призрачными светлячками. Где-то за поворотом мелькнул канал, и на секунду я поймала взгляд своего отражения в черной воде – бледное лицо, белые волосы. Как призрак, который сам себя не узнает.

– Концертный зал "Утопия", – бросила я, когда машина свернула на набережную.

Здание "Утопии" выросло перед нами внезапно – бывший завод, переделанный под клуб. Кирпичные стены, покрытые граффити, высокие окна с разбитыми стеклами, через которые лился фиолетовый свет. Над входом горела неоновая вывеска – просто слово "UTOPIA", где буква "О" мерцала, как умирающая звезда. Я расплатилась и вышла. Воздух звенел от басов, доносящихся изнутри. Очередь у входа извивалась змеей – девушки с фиолетовыми волосами, парни в косухах, все курили, смеялись, целовались. Я прошла мимо них, предъявив билет охраннику с лицом, высеченным из камня.

Внутри пахло потом, пивом и чем-то электрическим – будто вот-вот ударит молния. Свет прожекторов резал толпу на куски, выхватывая то лицо, то руку, то гитару на сцене. Я протиснулась к бару, чувствуя, как музыка входит в меня через кожу. Первый аккорд – и зал взорвался. В этот момент я поняла: вот оно. То самое место, где можно потерять себя и найти что-то новое. Где крики толпы заглушат голоса в моей голове. Где, может быть, наконец перестану сниться эти сны. Концерт ударил по мне, как ударная волна. Первый же аккорд врезался в грудную клетку, заставив сердце биться в такт бешеному ритму. Сцена взорвалась ослепительными вспышками – неоново-синие прожектора резали дым, фиолетовые лазеры пронзали толпу, а огненно-красные стробоскопы на секунду превращали всех вокруг в застывшие силуэты. Я вжалась в толпу, позволяя музыке выжечь все мысли. Басы проходили сквозь тело, заставляя вибрировать каждую клетку. Временами казалось, что я растворяюсь в этом хаосе – больше не Василиса с её кошмарами, а просто частица общего безумия. Когда вокалист закричал: "Кто здесь готов исчезнуть?", я заорала вместе со всеми, чувствуя, как голос рвётся из горла вместе со всей накопленной болью. Два часа пролетели как один миг. Тело болело приятной усталостью, будто я пробежала марафон.

Выбравшись на улицу, я вызвала такси. Ночь была тёплой и влажной, в воздухе висел запах гари и пива. Я прислонилась к кирпичной стене, наблюдая, как толпа расходится – кто-то смеялся, кто-то плакал, кто-то целовался, не желая отпускать этот момент. Именно тогда я заметила его. Странный парень. Он стоял у угла здания, и курил. Когда наши взгляды встретились, он медленно улыбнулся – недобро, слишком осознанно – и сделал шаг вперёд. Моё сердце пропустило удар. Такси ещё не приехало. Толпа почти рассеялась. Улица внезапно стала пугающе пустой. Он бросил сигарету и раздавил её кроссовком. Затем начал идти ко мне, не торопясь, как хищник, знающий, что добыче некуда бежать. Незнакомец приближался неторопливой походкой человека, уверенного в своем праве на внимание. Он был высокий, широкий в плечах, с аккуратной бородкой и слишком белыми зубами, которые обнажились в улыбке. Но что-то в его глазах… Они не отражали свет, словно были вырезаны из черного бархата.

– Привет, одинокий ангел, – его голос звучал как мёд, намеренно сладкий.

Он остановился слишком близко, и я почувствовала запах его одеколона – дорогого, удушающего.

– Понравился концерт?

Я машинально отступила назад, натыкаясь на стену.

– У меня есть парень. Он… он сейчас подойдет, – солгала я, сжимая в кармане сломанный телефон.

Незнакомец рассмеялся – звук был неестественным, как скрип несмазанных шестеренок.

– Конечно, конечно. Просто подумал – такой девушке не стоит возвращаться одной в такую ночь.

Его пальцы потянулись к моему локону, но не дотронулись, замерли в сантиметре.

– Ты же знаешь, что в этом районе пропадают девушки?

Ледяная игла прошла по моему позвоночнику. Где-то вдалеке загудел мотор – мое такси, наконец.

– Мой парень уже здесь. – резко сказала я, выскальзывая из-под его взгляда.

Такси тронулось, а я, прижавшись лбом к холодному стеклу, видела в зеркале заднего вида, как он стоит посреди пустой улицы. Не машет на прощание. Не уходит. Просто стоит и смотрит, пока машина не повернула за угол. Машина высадила меня у знакомого уже подъезда с облупившейся краской. Я задержалась на секунду, глядя на окно своей комнаты на четвертом этаже – там горел свет.

– Наверное, горничная, – махнула я рукой, слишком уставшая, чтобы придавать этому значение.

Ключ скрипнул в замке. Комната встретила меня тем же запахом старых досок и дешевого порошка. Я швырнула косуху на кровать и сняла майку, чувствуя, как пот моментально остывает на коже.

– Господи, ну и город… – засмеялась я вслух, – здесь на каждом углу либо психи, либо прилипалы.

Душ смыл с меня остатки концерта – липкий от пота макияж, запах толпы, дрожь в руках от перегруза. Горячая вода обожгла кожу, но я не убавляла напор, пока тело не стало розовым. Из запасов вытащила бутерброд с авокадо и банку колы. Ела стоя у окна, наблюдая, как где-то вдалеке мигает неоновая вывеска. Город жил своей ночной жизнью, а я ловила кайф от простых вещей – горячей еды, чистой футболки, мягкой кровати.

– Завтра… – думала я, зарываясь в подушку, – завтра можно сходить к тому книжному на Фонтанке. Или в тот музей с привидениями. Или просто бродить, пока ноги не заболят. Перед сном я ещё раз посмотрела на билет – помятый, с отпечатками пальцев. Всего два дня назад он был входом в новую жизнь. Послезавтра – обратный поезд. Я выключила свет. Где-то за стеной кашлянул сосед. За окном проехала машина с громкой музыкой. А я уже засыпала, впервые за долгое время – без кошмаров, без тревоги. Просто уставшая. Просто счастливая.

Глава четвертая

Тропа, которой нет.

Я проснулась от полосы солнечного света, упершейся прямо в лицо. Часы на тумбочке показывали 14:17.

"Два часа дня?!" – я села на кровати, протирая глаза.

Впервые за месяцы – ни кошмаров, ни холодного пота, ни ощущения, что за мной кто-то наблюдает из углов комнаты. Только глубокая, тяжелая дремота, будто меня выключили на эти часы. Катя, конечно, уже сто раз написала бы – если бы телефон работал. Я представила её за кухонным столом, кусающую губу, когда сообщения уходят в никуда.

"Но она же знает, что я сломала его…" – мысленно оправдалась я, хотя в груди защемило.

– Ладно, сегодня отнесу телефон в ремонт, – пробормотала я.

Город встретил меня непривычной пустотой буднего дня. Я зашла в круглосуточный магазин у хостела – пахло застывшим кофе и дешевым пластиком. Купила бутылку воды и шоколадку. Продавец, парень с переутомленными глазами, даже не взглянул на меня дважды.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.