Оксана Герсо
Начни с двенадцатого стула

Юмористическая поэма

Пародия на роман И. Ильфа и Е. Петрова «Двенадцать стульев»

© Оксана Герсо, 2025

© Издательский дом «BookBox», 2025

* * *

Жил Остап мой на земле много лет назад, ни художник, ни поэт – просто казнокрад. Был он молод, и здоров, и красив собой. Бакенбарды не носил, натощак вина не пил. Был крутой, как лев в лесу, ел в халяву колбасу. К женщинам имел любовь, мог влюбляться с трех шагов. Был уверенный в себе, потому имел везде – деньги, славу и успех. Это в жизни ведь не грех?

Он в поэме не один, есть нестарый гражданин. Рыжеусый, глупый пес. Нюхом – лошадь на овес. Жил в квартире не один, а с «любимой» тещей. Та блины ему пекла, мыла пыль с штиблетов. Но ворчала, как сова, да еще была скупа – впрочем, не об этом. Жил нестарый господин, жизнь текла рекой, тихо годы обмывала, седину весной встречала. Где и радость приносила в душу черную, как «мел». Где беду в себе таила, вот как эту, например: теща с Богом сговорилась, чтоб он взял ее к себе. Моментально спохватилась – ведь богатство на земле. А брильянты в старом стуле, ситец аглицкий на нем. Ориентира никакого, черт в душе посеял лен. Там же пели песнь цыгане, а лукавый лен косил. И скакал по полю заяц – он в лесу кумиром был. Отец Федор не дурак, тоже знал про тот трактат. В теле дух ажиотажа, на губах брильянтов сажа. А в душе свечной завод, свеч небесный хоровод. Каждый думал о своем, всех объединял синдром. Всем хотелось жить богато, деньги загребать лопатой. Вдаль глядели все втроем. Каждый видел сказку, сон. Муза странствий рядом шла, помогала, как могла: на вокзал отца вела. Ипполита вдаль звала, но Остапа она знала, никогда не покидала. Каждый как-то собирался, кто-то брился, кто ругался. Ипполит запер дверь, сел в ускоренный «07». Список с тещиной шкатулки был дороже, чем жена. Если б знал, что шутки плохи, не поехал бы никогда.

Вот и парень молодой – комбинатор заводной. Как шикарно он одет, прехорошенький кадет. На могучей шее шарф, на ногах штиблеты. Цвета зелени пиджак, впрочем, не об этом. Голова полна идей, а желудок – мыслей. Где поесть бы поскорей – дешево и вкусно. Встреча дворника с Остапом состоялась в пять минут. Все, что нужно, он узнал про невест и барина. Дюже солнце в глаз светило, где поспать охота было. Разговор перенесли где-то часика на три. Что сказать, пока он спит. Он не доктор Айболит, не Колумб, не даже Дарвин. Папа – турок иностранный, мама – кто сама не знаю. Да и знать-то не желаю. Разговор пошел по новой. Дворник пел как забубенный. Барина он уважал и хорошего желал. На вопрос: «А где же барин?» – отвечал чудак вот так:

– По Парижу он гуляет в белых атласных штанах. А в Париже зацветает белая акация, и стекается туда наша эмиграция.

Дребезжит звонок не ново, а в дверях один знакомый.

– Барин, – Тихон замычал. Чуть сознанье потерял.

Ипполит смущен Остапом, видом его голых пяток.

– Здравствуй, Тихон! – он сказал. Но назад не убежал.

К шалашу был приглашен и устроен, как король. Тихон вылетел за дверь, а в руке зажат рубель.

– Все спокойно! Все в порядке, – молвил молодой Остап. – Как, тепло теперь в Париже? – он спросил за просто так.

– Что за сплетни, чепуха. Это просто ерунда. Я в Париже не бывал, ихних дам не целовал.

– Вот! Вот! Вот! Как гениально! Вы трусливый эмигрант. ГПУ по вам страдает. В каталажку вас бы сдать.

Тут уж Киса покорился, с речью к Богу обратился.

– Хорошо, – сказал ему. – Я всю правду расскажу.

«Видно, жулик он большой, проходимец молодой. Впрочем, в деле это нужно, заведу-ка с ним я дружбу».

Ипполит достал расческу, резко расчесал усы. Стайка искр метнулась к лампе, и светлей стали угли. Кашлянув в рукав жилетки, рассказал Остапу все. Все, что гнуло тещин стан. Все доступно было парню. Старик, видно, был болван. Длинный список драгкамней был у жулика теперь. По дворницкой тут и там вспыхивал и чуть дрожал изумрудный свет весны, дым брильянтовой чумы. Драгоценнейший пейзаж плыл по стенкам, как мираж. Старый черт разволновался, аж на корточки присел. После наглых слов Остапа чуть совсем не окосел.

– Я технический директор, – молвил тот, глядя в глаза. – Получу 60 % – остальное ерунда.

Все, что было ерундою, доставалося другому. Ипполит аж посерел, лицо-маска словно зверь.

– Эт грабеж средь бела дня, – выдавил он из себя.

– Не визжи ты как свинья, не получишь ни шиша, – холодно сказал Остап. – Я один и справлюсь так. Все брильянтики в кармане. Интерес лишь мой таков: обеспечить вашу старость, жить без внутренних долгов.

– Ну, так что же, лед идет? Или это гололед? Дорогой мой предводитель бешеных команчей.

Глаз обида застелила после прозвища такого. Извинительная речь у Остапа – щит и меч. После маленьких разборок приступили к плану «Смерч». Разыскать и захватить, поделить и классно жить.

В полночь дворник мирно пьяный, по пути кусты ломая и приветствуя столбы, стал в подвале на дыбы.

– А, работничек метлы! – произнес Остап на «ты».

Дворник страстно замычал, что-то в нос забормотал.

– Это просто гениально, дворник ваш – большой пошляк. Разве можно так напиться на серебряный медяк.

– Знаешь ли, дружок, про мебель? – тихо начал Ипполит.

Но из дворницкого рта речь лилася в три ручья, попадала меж зубов, был в словах словесный смог. Заревел куплет как слон. В пьяной песне был резон.

– Опросить придется утром эту пьяную свинью, – так решил Остап один.

Сам себе он господин. Два подельщика легли на дворницкую кровать.

– А жилетик на продажу, – с завистью сказал Остап. – Он как раз прям на меня. Ну, продай мне, старина.

Неудобно отказать члену лиги «Казнокрад».

– Ладно, – морщась, он сказал и целковых восемь взял.

– Только деньги опосля, – Бендер заявил, хитря.

– Нет, нет, нет, так не могу, – Ипполит сказал ему.

Деликатная натура Оси возмутилась:

– Жить учитесь широко! Скряга старый, вот ты кто.

После этого заснули тихим, мирным детским сном. Что-то каждому приснилось, сонный мак здесь ни при чем. Утром, выкатив глаза, каждый думал с полчаса. Ипполит мыл все, что мог, важный нерв аж занемог. Когда глянул на себя, на усы цвета дождя, губы, веником сложив, вдруг издал он сильный крик.

– Вы с ума сошли, мой друг! – зашептал Остап с испуг.

Взгляд упал чуть ниже носа, на усы цвета болот. Покатился словно мяч, содрогаясь в смех и в плач. Контрабандный пузырек, может, мыслил поперек. Ну, уж сильно насмешил и Остапа ублажил.

– Подожди, Тихон-отец, дело у меня к тебе есть, – молвил молодец ему. – Жду всю правду на духу.

Про один гостинный стул все ж узнал – был очень ум. А усы побрили бритвой под названием «Жиллет». Долго плакал старый пес, будто был отрезан хвост. В зеркало смотрел фельдмаршал. Слегка лысый и чужой. На лице страданий крест, а в душе порублен лес.

– Марш, вперед, труба зовет! – выл Остап, как самолет.

В жилотдел ведет тропа, стало быть, и нам пора. Ну, сначала по первой в Старсобес – там первый бой.

В этом доме жил Альхен. Все, что надо, он имел. Продал все, что с стен срывалось и от пола отрывалось. А старушкам жизнь была как в борще кусок дерьма. Обошел Остап весь дом, стула так и не нашел. Ноги будто бы случайно их на кухню привели. Там в большом котле варилось, может, каша с топора, может, мясо из Луны. Запах был от Сатаны. Кот Альхен был так смущен, цвет менял – хамелеон. Новый член пожарной роты. Раздражен был до зевоты. Приглашен был на обед, где сидел кордебалет. Этот весь кордебалет составлял мужской комплект. Куча братьев и родных, «обездоленных», «больных». В уголке от цвета флага (был украден с пьедестала государственный объект) нелегальных форм предмет. Был допрошен «сирота», информация с нуля. В это время, как Остап допросил пансионат, Ипполит гулял один, а в затылок ветер бил. Солнце в крышах отливалось, воробьи в песке купались, было странно и смешно, он не знал здесь никого. Тротуары и кварталы, зелень улиц и аллей – все дышало ароматом, запахом лесов, полей. Вдруг Матвеич пропотел, а в ладонях жар горел. Прям тараном на него какое-то существо. Гражданин с фамильей Н. Ипполита стул имел. Нес в руках и был таков. Сделав где-то пять скачков, ухватив руками край, сделав стойку «Прыгни в рай» – и давай пинать друг друга сапогами до колен.

– Господи! Попал я в плен, – молвил незнакомец всем.

– Батюшка! – сказал Матвеич. – Ты ли это или сон, уважаемый пижон?

Обменявшись пару раз гладкой фразой в бровь и в глаз, плюнув каждому в лицо через левое плечо, и забылися в борьбе, как медведь зимой во сне. Стул тянули как резину. Каждый только на себя. Разорвали стул до слез, словно пес большую кость.

В стуле рыбку не поймали, и желанье не сбылось. Молвил Ипполит отцу:

– Морду я уж вам набью.

– Руки коротки, – ему отвечал отец в поту.

Ипполит Матвеевич покидал пустырь, в воздухе растаял первый мылпузырь. Закусил в пивной с Остапом; рассказав ему о стуле, он стал думать о заслуге перед Богом и отцом. Двух соперников ему победить бы одному. Слой брильянтовый из капель закружил как хоровод. Разливался по земле драгоценный дым во мгле. Ну а жизнь ведь не ручей, а арена для речей. Если где-то кто-то спит, в другом месте жизнь кипит. Варится в котле судьба, а судьба – это звезда: то на месте все висит, то сорвется и летит в пропасть непорочной тьмы, притяжением Земли. Так судьбу свою метала, словно рыба на икре, дама в платье ришелье.

Познакомься, мой читатель, – Грицацуева – вдова. Женщина не два рубля. А хозяйка карт гадальных была дама средних лет. Та глядела на людей, как солдат на вошь в долгожданный банный день. Страшно сладкое любила, хоть и пасть вся без зубов. И возлюбленною слыла многих старых петухов.

От Полесова – соседа – мадам Боур весть взяла. Что их в город, славный город, вновь весна-красна пришла. Сердце жалобно забилось, закружилась голова. Ипполит ее вернулся, стало все на круги своя.

А тем временем два друга, человека с полом М, в дворницкой вели беседу об наличии проблем. Запах в доме был таков, будто несколько коров облегчились на кило. Может, больше, все равно. Жить здесь больше невозможно – это ясно, как кино.

– В фешенебельный отель, – молвил молодой кобель. – Чтоб не путать старый люд, вот вам паспорт, милый друг.

Конрад Карлович Михельсон. Сорок восемь лет, как сон, пролетели в холостую, беспартийную, шальную, но порядочную жизнь.

– Но удобно ли, мой друг? – молвил Ипполит с испуг.

– По сравнению с нашим делом – это чистая игра ребятишек в «Царь-гора».

И по бедности кармана, а не скудости ума, поселилися в «Сорбонне» – номера за два рубля.

– Стиль людей племен «извоз», – говорил Остап всерьез. – Здесь и меньшие друзья, блохи с племени вождя.

В этот день концессионеры рассмотрели новый план. Оказалось, жилотдел лопнул, как зимою хрен. А заведал этим хреном архивариус один. Коробейник-господин. Облачившися в жилет, денег взяв, пошел «атлет» на добычу ордеров. А в гостинице с волненья Ипполит ходил один. Он один, кровати две, а меж них река в огне. Все в огне и сердце, грудь, он с волненья прямо труп. В этот вечер, скользкий, мокрый, все решали ордера. Думал Ипполит тогда:

«Вот получим ордера, масло в каше не беда». Ну а каша все варилась и в конце концов сварилась.

Крутанул звонок Остап, вылез в дверь старый дурак. Остап нагленько зашел, сел на стул как царь на трон. Тут Остапа понесло в черно-белое кино.

– Воробьянинов сынок, – так представился отрок.

Дальше буря понесла и с песком слова смела. Смысл бредней был таков:

– Папа умер, мама тоже, я внебрачный их сынок.

Он в отборных выраженьях выразил всю грусть свою. И вдобавок ко всему, в качестве любви к отцу взять из мебели его стулья – больше ничего.

«А старик большая тварь, – он подумал, как знахарь. – Расколю его сейчас, я не тот, кто деньги даст».

Свечка ярко полыхала, речь старпера дребезжала. Он себя хвалил, хвалил, что себе он господин. Что сумел в столь трудный час весь архив сберечь от глаз – посторонних и косых, любопытных и глумных.

– Вам надо памятник, мой друг, нерукотворный, – заключил Остап довольный. – Однако ближе к телу, мой драгоценный человек.

Минуты ровно через три он получил все корешки. На корешках все адреса и подпись получателя.

– Можно-с расписочку? – говорил старый чудак.

Как его еще назвать? Старый пень, осел безрукий. Ловко Бендером надутый. Как оплеванный стоял и Остапа провожал. Взглядом дикого шакала и напуганной змеи. Вот такие вот блины.

А звонок звенел опять, стук шагов стал нарастать. И в передней появилось лицо Федора-отца, конкурента и осла. Оказавшись родным братом предводителя и небесным хулиганом покровителя. Деньги выплатил вперед, взял бумажки и в залет. А в залете потому, что неверный путь ему указал наш продавец, околпаченный вконец.

«Прям с ума все посходили, – думал он, ложась в кровать. – И зачем нужны им стулья, я купил бы уж сервант».

Он разделся, помолился, лег и сразу же забылся.

За ночь холод был съеден без остатка. Воробьи купались в лужах по порядку. Небо было в мелкой облачной крупе, ветер пел романсы разгулявшейся весны. Солнце грело ватт на сто, задыхались все в пальто.

Ипполит ржал словно конь, умываясь в номере. Комбинатор наш великий, весь усталостью забитый, нес в постели сонный пост. Заодно задал вопрос:

– Прошу выплатить задолжность, дорогой мой Михельсон.

Выкатив глаза в туман, что-то тихо он мычал.

– Что за номер с удивленьем? – говорил Остап ему. – Да, должны же вы мне деньги, тридцать пять рублей к тому. И сюда же вам расписку, милый, старенький солдат. Пополам идут расходы, сон брильянтовый не брат.

Лучезарно улыбаясь, Конрад вышел в коридор. Там вышагивал как гном отец Федор – наш герой. На прогулке два врага, два соперника. И у каждого в груди кипел восторг победы. Обменявшись лишь саламом и съязвив в третий заход, Ипполит зашел в свой номер, оттуда выплыл теплоход. Теплоход с названьем «Бендер» плыл как баржа с коньяком, наступая на шнурки собственных ботинок.

– Что вам угодно? – прошептал угодник Бога.

– Мне угодно продать вам старые кальсоны, две ручки от ночного судна и ложку старую без дна.

А в голосе Остапа была холодная зима. Отец Федор медленно пошел в «каюту».

– Есть еще от жилетки рукава, круг от бублика и мертвые уши осла, – кричал Остап, удовлетворенный, вслед уходящему врагу.

Когда меж ними стало больше расстояние, раздался писк голодного ежа.

– Дурак ты сам! – сказал служитель Бога, и началась борьба.

Борьба за карандаш в замке, которым Востриков хотел поранить «друга». Но победила молодость, в ней сила. Предмет был сразу возвращен законному владельцу, лишь только надпись там гласила. Нет, не скажу, уж очень пошло было.

В номере друзья делили ордера. Их после этого осталось два. Один на десять стульев в городе Москве, другой всего лишь на один, хорошенькой вдове.

– Будем работать по-марксистски, представим небо птицам, а пиво алкашам. На нем был новенький прикид шарфом румынского оттенка, и сладкий поцелуй вдовы весь вечер грел его маленько. Михельсон заволновался, стул в мечте его остался.

– Слишком маленький масштаб для предводителя дворянства. И к тому пижонство это – грабить бедную вдову. Мне тюрьма не по нутру.

– Хочется ведь поскорее, – вдруг опомнился чудак.

– Скоро родят только кошки, да и то лишь понемножку, – веселясь, сказал Остап. – Граждане, товарищи, я на ней женюсь.

– Но ведь это на всю жизнь, милый друг, опохмелись.

– Жизнь! – сказал Остап. – И жертва! Что вы знаете о ней? Жизнь – рулетка, жизнь – телега катит по тропе своей. Жертва – это море, океан безбрежной тьмы. Жертва – это очень много для брильянтовой чумы.

Рассказал Остап ему странную историю. В пересказе смысла нет, тот гусар был не поэт.

Ну а в городе весна тротуары замела, поселилась прям в домах и у молодых в сердцах. Петь заставила синиц, мысли собрала с ресниц. Компаньонов закружил аромат любви, ветер с них срывал печали в колыбель зимы. И в беспечном том угаре с бирюзовых грез капал дождь морских обманов с крыш домашних снов.

Люди как-то веселились, ждали все трамвай. Тот, который первый выйдет, только не зевай. Ипполит зевал, зевал, ну а новость все ж узнал. Женщина ждала его, дама с виду ничего. Та гадалка с переулка, где бывал он так давно. Остап очень был доволен, что поест за просто так. На халяву повод есть, да в желудке был протест. Когда стареет женщина, теряет цвет волос. Не досчитает зубы и пышность своих грез. Может нагрянуть тучность, а может худоба. Но голос, голос девы не тронет седина. Когда раздался голос за дверью, как жасмин, наш Киса даже вздрогнул, любовь жестока была с ним. При тусклом свете лампы через десяток лет в двух душах опаленных звучал весны куплет.

– Ах, как я рада видеть тебя, любовь моя! – вопила дева старая. – Войди ко мне сюда. Вы рисковали жизнью, приехав из Парижа. Вы очень смелый, сильный, любимый мой мужчина.

– Но я приехал вовсе совсем не из Парижа, – промямлил Воробьянинов, растерянно глядя.

– Все совершенно верно, – поправил лев моложе. – Мы прибыли с Берлина, вот в этом вся и сложность.

Остап с Полесовым пошли гулять на час. Тем самым дав возможность двоим поворковать. Остапу есть хотелось, и нежные слова ему казались дичью и ножкой кабана, салатом по-французски, вином аж с диких гор, бифштексом по-японски и жареным слоном. Гадалка встрепенулась, на кухню подалась. А сердце колыхалось как колокол в церквях. Остап понизил голос до рифмы шантажа. В него вселилось вдохновенье, его могучий ум ужалила пчела.

– Кто, по-вашему, этот мощный старик? Не говорите, вы не знаете. Это гигант мысли, отец русской демократии и особа, приближенная к царской кровати.

Ипполит Матвеевич растерянно глядел по сторонам. Он ничего не понимал. Но знал, что Бендер зря не говорит. И стоял как вкопанный, в каблуках магнит.

– Наших в городе много? – спросил Остап напрямик. – Нужно всех их собрать на эмиссарский пикник.

Полесов побежал всех звать на сходку. Сюда должны прибыть без жен: Чарушников, Кислярский, Лядьев и двое молодых пижон. Все в прошлом антикоммунисты, а ныне совработники села.

– Что это значит? – удивленно Киса молвил.

– А это значит, вы – отсталый человек. Сколько у вас денег, дорогой Кисунчик, включая серебро и медь? Вот-вот, и с этой мелочью вы думаете выиграть? Завтра моя свадьба, я не нищий. Я должен пировать как принц. А вам уж следует молчать и иногда, для важности, лишь щеки надувать.

– Но ведь это же… обман!

– Кто это говорит? Это говорит граф Толстой? Или Дарвин? Вы вчера еще хотели украсть мебель у вдовы. А теперь у вас проснулись благородные мечты? Молчите и не беспокойтесь. Мой ум питает свет звезды. А это значит, дорогой мой, я ученик от Сатаны.

Пока концессионеры пили, ели, в квартиру гости подоспели. Остап немного подкрепился, в борьбу за денежки включился, у каждого спросив:

– В каком полку служили?

Остап сказал заветные слова: заграница нам, друзья, поможет. И кулачище дворянина сильней, чем большевистская спина.

Последним гостем был Кислярский. Он не служил в полку. Из болтовни Остапа он уловил всю суету.

«Два года, в лучшем случае», – подумал он.

Остап так ловко всех убалтывал и говорил опасные слова.

– Тайный союз «Меча и орала», – он прошипел как горная змея.

«Десять лет» – мелькнула тайная мысль и умчалась, словно мышь.

Остап услышал у него в душе трусливый визг поверженной собаки.

«Ну, ладно, меньше чем за сто рублей, ты не уйдешь отсюда, дуралей».

– Граждане, – сказал Остап, зевая. – Жизнь диктует волчьи нам права. Цель собрания ужасно свята. Посочувствовать беднягам, как и я. Ах, друзья, протянем руку помощи детям-сиротам – цветам огня.

Жалобная песнь о беспризорниках проливалась пивом со стола.

– Я приглашаю сделать взносы поскорее. Помощь только детям, к ним любовь.

Тут Ипполит надул фигуру, и зашуршали денежки без слов. Обрывая лепестки на розах, срывая с каждой головы «пучок волос», два сотоварища по партии срубили денег на пятьсот рублей. Для конспирации разбились на два лагеря. Старинный кавалер заночевал прям здесь. А молодой кобель к извозчику залез. Пятьсот рублей в кармане горели как рубин. Решил Остап повеселиться и воздухом ночным опохмелиться. Первый питейный полустанок мигал потухшею зарей. Лошадь подковы посбивала, извозчик попусту кружил. То ресторан закрыт был с вечера, то улица исчезла словно дым. Рассвет бледно расплывался на лице богатого страдальца.

– В гостиницу! – скомандовал сквозь зубы он.

Чертог вдовы сиял. Во главе стола сидел король марьяжный, как крендель. Он был пьян и элегантен. Взор далек и чист, как лед. Мысли где-то у китайских, нет, турецких берегов. Молодая, лет за тридцать, хороша была собой. Мужа очень обожала, но и страх к нему питала. Посему его звала по фамилии всегда. Друг ближайший – жених – сидел на стуле, как блоха. Щупал, лапал, обнимал, чуть рассудок не терял.

В это время женишок говорил восьмой стишок. Пили, ели до упаду. Расходилися толпой. Ипполит шепнул Остапу:

– Не тяни кота за лапу. Все брильянтики мои запакованы как сны.

– Вы, стяжатель! Жди меня после брачной ночи, да!

В пять утра Остап явился было, чуть не запылился.

«Как вам это удалось?» – Ипполита взгляд без слов.

– Очень просто. Спит вдова, видит сон в рамках огня. На столе лежит записка: «Суслик отбыл дня на два».

Разорвали стул в минуту, словно тигр петуха. Стул напоследок кукарекнул, и пять пружин запели вальс слона. Брильянтов там в помине не было. Волною смыло этот шанс. Пружины долго и протяжно склоняли «шею» в реверанс.

Им-то ладно, а вдове обошелся стул вдвойне. Золотой дутый браслет, ложка, брошка и предмет прихватил с собой Остап, просто это своровав. Где-то ровно через час поезд нес их в сказку – сад. Этим садом им была столица нашей родины – Москва.

В Москве средь океана стульев есть стул с начинкою одной. Конечно, это не айва, не персик, даже не долма. А россыпь милых сердцу всем огромных денег драгкамней. Статистика знает все. Сколько мужчин ходит в пальто. Сколько средний гражданин выпивает водки. И у скольких людей от этого рак глотки. Сколько в мире кто съедает, сколько от переедания умирает. Сколько толстых и худых, умных и совсем дурных. Сколько бешеных собак и ворчливых женщин. Сколько в мире просто так топятся в прудах. От статистики не скроешься никуда. Она точно знает, каких размеров озоновая дыра. Знает о количестве зубных врачей, проституток, дворников. Сколько на севере дней – время белых ночей.

Сколько стульев в воздухе летает. Если отбросить крестьян, предпочитающих стульям лавки, палатки и завалинки, а на Востоке истертые ковры и паласы. А еще стулья, стуляшки, стульчики милы, как водочке огурчики. Среди этого океана стульев, сделанных из ореха, дуба, ясеня и палисандра, среди стульев еловых и сосновых нужно найти один лишь начиненный.

Всех цыплят давно поели, анекдоты отзвенели, новости до дыр затерли, разглядели все платформы. С час остался до Москвы, размечталися они. Ипполит Матвеевич представлял музей из стульев. В ряд предметы все стояли и богатство обещали.

– Как еще там с этим музеем, неизвестно? – сказал он прям с испугом на лице.

– Вам, предводитель, пора лечиться электричеством, а не сидеть у стульев на хвосте.

Поезд прыгал как коза, семафорили глаза. Белоснежным бакенбардом паровоз окутал дым. Важно и раскованно к причалу он подплыл.

Ах, Москва, вокзал Рязанский. Самый свежий, хулиганский. Сколько их еще таких: шумных, людных, разбитных. Приведу пример одних – знаменитых и родных.

С Курского шагает смело люд с Кавказа загорелый. Рослый волгарь с бодуна начинает путь с утра. А из Киева, Одессы прибывают не черкесы. Мчатся к Брянскому вокзалу поезда с хохлиным салом. С Павелецкого вокзала в город путь ведет лишь тех, кто приехал из Тамбова, Ртищева, еще Козлова. С Ярославского вокзала люди с Севера въезжали. Холод веял, как дурман, щипал нос и мычал.

– Едем в общежитие, – произнес Остап.

Дом студентов-химиков был вертеп в степях. Заселен был дом людьми вовсе посторонними. Топая по коридору, как пчела по помидору, два товарища на ощупь интенсивненько дышали. Кто-то рядом помогал – ядом воздух наполнял.

– Не пугайтесь, здесь фанера, слышимость на три версты. Да, забыл же вам сказать, где-то здесь железный шкаф.

Крик, который тут раздался, версию ту подтвердил. Шкаф стоял в углу на месте, синяк Кисе он набил.

– Это физические мучения.

Сколько было здесь моральных. Тут стоял скелет костлявый, челюсть хлопала в грозу. Посетитель бах о шкаф, а скелет уже в ногах. А беременные дамы, помню, часто бастовали. Говорят, из них одна ночью негра родила.

Комнаты были похожи на пеналы детворы. Только, кроме карандашей, здесь жили люди-вши.

– Ты дома, Коля? – спросил Остап.

– Дома, – за дверью фальцетом пропели.

Из остальных пеналов дружно зашипели. Соседи как соседи, в лесу дружнее звери.

Остап толкнул ногою дверь, залетел как соловей. В комнате из мебели был один матрац. В красную полоску, на красных кирпичах. Но не это беспокоило Остапа. Создание небесной красоты светилось ярче утренней звезды. Да это явно не случайная знакомая. Цвет глаз и шеи белизна не могут быть у них с утра. Такие могут быть любовницы иль хуже – жены – быть надо осторожнее.

И действительно, звезду пленительного счастья звали Лизой, говорили ей на «ты». И в этом маленьком мирочке были лишь они одни. Ипполит Матвеевич отвесил свой поклон. Остап вызвал Колю в темный коридор. Киса до предела был девушкой смущен, так он и не начал первый разговор. Лиза щебетала рыжей «канарейкой». Первым делом доложила, что про мясо все забыла, только овощи и фрукты нынче все ее продукты. В это время вернулись Коля и Остап. И пошли концессионеры назад к студенту Иванопуло, в другой конец московского «аула».

В двери хвостом виляла записка.

– Не беда, – сказал Остап небыстро. – Пока студент наш где-то шляется, мы на матраце поваляемся, – говорил Остап, довольный, доставая ключ из шкафа.

– Если ляжем штабелями, будет место как в Китае. Ах, Пантелей, вот сукин сын! Матрац пропил иль подарил?!

Спать легли на пол газетный, было «мягко» и «смешно». Захрапели трубным маршем, как слоны на Лимпопо.

А тем временем в пенале утром затевали небольшой кордебалет наш супружеский дуэт – Коля, наш вегетарианец, и неверная жена, в смысле пищи не верна.

Состоялся диалог, в диалоге десять слов. Жена мяса захотела, а бюджет семьи таков, если скушать кило мяса, то придется им тогда продавать свои глаза. Остальные части тела Лиза продать не захотела. Надоел фальшивый заяц и морковные котлеты, суп, «плетенка» из лиан и шашлык из редьки.

Разругались в пух и прах из-за свиной котлетки. Лиза шапочку надела, наточила коготки и сорвалась вся в пути.

Был час пик – везли матрацы, обнимая их руками. Ах, матрац – очаг семейный. База всех утех в любви. Засыпает каждый третий под звон демократической мольбы. У кого матраца нет, тот очень жалок и раздет. У него нету жены и порванные штаны. Денег ему не занимают, и бедным негром все считают.

Так вот, каждый выходной люди матрацы покупают или все в музей сбегают. Но есть в Москве категория людей, которым нет дела до уникальных вещей. Они не интересуются живописью и архитектурой. Они приходят глянуть на халтуру, разевают рот до потолка, повторяя эти лишь слова:

– Эх! Люди жили!

Им не важно знать, что стены расписаны Пюви де Шаваном. Им важно знать, сколько это стоило болвану. Они поднимаются по мраморным лестницам с одной мыслью в голове: «Сколько здесь стояло лакеев? И получали ли они чаевые вообще?»

В столовой, обшитой дубовой панелью, они не смотрят на резьбу. Их мучает одна мысль, что в еде у купца было в ходу. И сколько это стоило при нынешней дороговизне. Очень много таких людей в жизни.

А тем временем Лиза бежала по улице, глотая слезы на ходу. Она думала о своей счастливой и бедной жизни. «За пазухой» у мужа и в быту: «Ах, если бы еще стол и стулья – это было бы богатством обоюдным».

Как ей есть сейчас хотелось, в мыслях куры завертелись. Бутерброд с икрой купила и, краснея, проглотила. Лиза вытерла платочком рот и смахнула крошки. Стало как-то веселей и смешно немножко. Домой идти ей не хотелось, и она музеем загорелась. Двадцать копеек болталось в кармане, и этого хватило до финала. Ноги где-то минуты за три в помещение ее занесли.

На грани двух миров проходит борозда. Она сопоставляет два разных образа. Мир нынешних лакеев, живущих в забытье, довольные матрацем, портретом на стене. Их престарелой бабке, живущей в нищете где-нибудь на юге, а может, в полынье.

И мир богов от солнца, кто жил лишь для себя, имея то богатство, что в сказке короля. Мир ненасытной жадности и алчности господ. Тот мир богатых отроков был как упрек веков. Все возводилось в рамке музеев и столиц. И люди восхищались твореньем без границ. Это были комнаты, поставленные павловским ампиром, мебелью чудесной, успокаивающей взгляд вампира. Лизу сразу поразил стол морских дальних глубин. Это был не стол, а площадь Театральная. А пара-тройка лошадей как десяток мелких вшей. По углам стояли кресла, и на них висело солнце. Отдыхали в полдень жаркий в персиковой тесноте колоннад ряды в огне. Посетители блуждали, словно козы на лугу. Каждый блеял про себя: «Ну и жизнь у них была!»

Дивясь и млея, Лиза вниз посмотрела. Там, в соседнем зале с гордой головой блуждали Бендер, и старик-папаша плелся, будто не ел каши. Тут уж Лиза разогналась и к знакомым вмиг пробралась. Она бежала мимо залов и эпох. И наконец-таки наткнулась на двух искателей дров.

– Здравствуйте! – сказала Лиза.

На лице их была мина: еще несколько минут – и взорвется все вокруг.

– Ладно, мы провинциалы, – сказал Бендер торопливо. – Ну а вас как судьба прям к нам в руки занесла?

– Я поссорилась с супругом и теперь брожу одна, как опасная чума.

– Ну, покинем этот зал, – коротко Остап сказал.

– А я его не посмотрела, – сказала Лиза, не краснея.

– Начинается, – шепнул Остап на ухо Ипполиту.

И, обращаясь к Лизе, ей сказал:

– Смотреть здесь совершенно нечего. Упадочно-бандитский аморал.

Лиза сильно стесняла концессионеров. Она то и дело застревала в каждом отделе. В то время, как им хватало взгляда, чтобы понять, что зал менять надо. Она невольно приспосабливала каждую вещь к своим потребностям и комнате. Она не замечала кислых физиономий компаньонов. Она была в мире раздумий и финансовых раздоров.

– Потерпим, – сказал Остап, – мебель не уйдет так. А вы, предводитель, не жмите девчонку, а то от меня получите в печенку. Неужели у старого пса еще флиртует тело и душа?!

Воробьянинов самодовольно улыбнулся. Мост зубов от напряжения качнулся.

Залы тянулись медленно. Им не было конца. Веревочка запуталась с начала до конца.

– А здесь я уже была, – сказала Лиза, входя в красную гостиную. – Что же вы встали? Мои ноги устали.

Но ее слова, как ветер, лишь задели за одежду, колыхнули складки брюк, завертели все вокруг. Долгожданная пропажа перед взором двух друзей развилкой стала двух путей. Стульев было ровно двадцать, вместо нужных десяти. Подозренья паутина оплела Бендера мозги.

– Ладно, – сказал Остап, – заседание колхоза продолжается. Стул не иголка, в представлении не нуждается. Дайте сюда ордера. В нашей компании есть человек большой силы ума. Придется вступить в неприятный контакт с администрацией. А вы посидите с девчонкой, только не расколитесь ей о нашей организации.

Ипполит Матвеевич и Лиза ворковали. Вид, конечно, у него был не как у генерала. Резкий переход от спокойной жизни к неудобному и хлопотному быту охотника за брильянтами и авантюриста даром не дался. Под глазами отдыхала черная змея, ноги сильно похудели, нервы тоненько гудели проводами телеграфа каждый день с восьми до часа. Как ему любви хотелось, женской ласки и заботы. Без наличия ее в быте было тяжело. Ему захотелось быть богатым, щедрым и неотразимым. Пить вино под звон оркестра, даме руки целовать, каждый танец танцевать. Он завелся о Париже, увлекательный рассказ их умчал от разных глаз.

– Вы работаете в науке?

– Можно даже так сказать, – он ответил не моргая, хамство стало козырять.

– А сколько вам лет, если не секрет?

– К науке это не имеет отношения. Ну, хорошо, мне уже не тридцать, но еще и не шестьдесят.

– Когда мы увидимся снова? – спросил Ипполит строго.

Лизе стало очень стыдно лишь на несколько минут. А потом душа решила: лучше стыд, чем долгий путь. Прилетел Остап вспыленный, хорошо удовлетворенный.

– Простите, мадемуазель, – сказал он быстро, – но мы не можем вас проводить. Нам надо отсюда умчаться как искра.

– Если бы не я, – сказал Остап, слетая с лестницы, – долго вам бы куковать в обшарпанном креслице. Молитесь на меня! Молитесь! Не бойтесь, шея не отвиснет. Место вашей мебели на свалке империализма. Среди древних утюгов, битых кружек, дохлых псов.

– Что за издевательства! – воскликнул Воробьянинов, начавший было освобождаться из-под ига могучего интеллекта нерадивого сына.

– Молчание, – холодно сказал Остап, – молчание – это золото, а ум – это брильянт. Состоялся мрачный разговорчик с заведующим исторической свалкой. В ходе умных хитросплетений я узнал, что ваша мебель уцелела. Ее свалили в склад где-то на семь лет, а вчера на аукцион отвезли комплект.

– Скорее! – закричал Ипполит.

– Извозчик! – завопил молодой бандит.

Они сели, не торгуясь, легким мыслям повинуясь.

– Молитесь на меня! Молитесь! Только о стенку не расшибитесь. Вино, женщины и карты обеспечены, фельдмаршал!

В первой же комнате аукциона они увидели то, что так долго искали. Все десять стульев на ножках гнутых стояли. Обивка ничуть не потемнела и сыростью на складе не пропотела. Они были чисты, свежи, а на сиденье отдыхал зайчик цвета дикой ржи.

– Скажите, эти стулья из музея? – спросил Остап у продавца.

– Эти? Эти – да.

– А они продаются?

– Да.

– А какая цена?

– Цены еще нет. Завтра с пяти приходи. Там все и узнаешь, погоди.

– Молитесь на меня! Молитесь! Только о стенку головой не колотитесь.

Ипполит Матвеевич был готов на все, даже целовать подметки у него.

В то время, как друзья вели культурно-просветительный образ жизни, одна молодая дама заплакала глаза трижды. Вдова Грицацуева оплакивала последнюю любовь своей жизни, после которой происходило полнейшее замораживание вишни. Все соседушки столпились вокруг круглого стола. И записку экспертизой проверяли три часа. Прошло три дня, а горизонт был чист. Ни Бендера-супруга, ни сердцу милых штучек – все унес подлец-разлучник. Тогда вдова пошла вкрутую, дав объявление вслепую. Что муженька не доглядела, брюнета лет так тридцати, одет как супермен: в костюм зеленый, ботинки цвета апельсина, жилет был цветом «кокаин». И кто вернет любовь мою, получит от меня деньгу.

Но великая страна молчала. Брюнет в ней где-то плавал, как в воде мочало. Деньги целехонько лежали, а любовь ее терзала.

Ах, как понять сердце вдовы? Любовь ракетой унесла все женские мечты. Мелькнула где-то далеко, и стали дни как черно-белое кино.

В Старгороде жизнь кипела как смола. Трамвай людей возил туда-сюда. Пребывание двух концессионеров в городе оставило глубокий след. Заговорщики молчали, словно водки в рот набрали. Даже Полесов бился рыбой о край берега, вспоминая могучие плечи Бендера.

Как-то поздно вечерком все собрались за столом. У гадалки, старой дамы, где прохвосты куш сорвали. Там поистине была битва за хлебные места.

Шла раздача должностей всех купеческих мастей. Были здесь Кислярский, Лядьев, два здоровых недотепы, и еще, конечно, был Чарушников – господин.

На столе лежала шкура неубитого медведя. Она была соткана из чина губернатора, прокурора, председателя, податного и фабричного инспектора, председателя биржевого комитета, разноплановая работенка для кадета.

Были, в общем, все довольны, ждали удара англичан в большевистский красный план.

КАК СМЕТЕТСЯ ВСЯ ЗАРАЗА В ЛЕВЫЙ КРАЙ ЗЕМНОГО ШАРА.
И ОРЛЫ РАСПРАВЯТ КРЫЛЬЯ, ЗАСВЕРКАЕТ МЕЧ РУБИНОМ.
И ГРАНАТОВОЙ ЗАРЕЙ НОВЫЙ ДЕНЬ ПРИДЕТ С МЕЧОМ.
БУДЕТ ЖИЗНЬ КРУТИТЬ КОЛЕСА, А КРЕСТЬЯНЕ СЕЯТЬ ПРОСО.
БУДУТ РЯБЧИКОВ ЖЕВАТЬ, АНАНАСОМ ЗАЕДАТЬ.

И на этом порешили и собрание закрыли. Расходились ночкой темной. Долго в воздухе летал эмиссаровский кошмар.

Позвольте, а где же отец Федор? Где стриженый священник-недотрога?

Завертела жизнь пыльных дорог, брильянтом замаячил горизонт. Понесло его по России за гарнитуром генеральши Поповой. Цена богатству этому – грош ломовый. Едет отец по России, пишет письма жене любимой. В письме вплетает небылицы и нумерует все страницы.

«Голубушка моя, Катерина Александровна, я буду скоро так богат. Только об этом никому, даже агентам ГПУ. Покойная Клавдия Ивановна Петухова зашила брильянты в стул столовый. И завещала мне их все спрятать от Воробьянинова вообще. Ее давнишнего мучителя, тихого афериста и предводителя. С ним ездит уголовный преступник, нанятый киллер, нахальный заступник. Они готовы растерзать мое тело, ну и влип я с ним в одно и то же дело. Сперва я попал на ложный путь. Первый стул чуть было не отнял старый женолюб. Разломали мы стул – ничего там нету. Я высказал развратнику всю правду за это. Стыдно ему стало, и он ушел от меня прочь в публичный дом. Теперь, наверно, там он первый сутенер. Я тем временем разработал новый план. И обвел я вокруг пальца тех двоих болван. Нашел порядочного старика, «гнущего» горб за кружку молока и кусочек хлеба. И узнал ориентировку дорогой победы. Стулья все у инженера, он уехал в Харьков. Я как раз сейчас сижу, из этого города пишу. Брунса здесь уже нет. Он в Ростове служит – в «Новоросцемент». Выезжаю через час – товарно-пассажирский класс. А ты, моя дорогуша, зайди к зятю и возьми полста на душу. Вышли в Главпочтамт Ростова, чтобы получить мне вскоре».

Не будем заострять внимание на его письме, лучше проанализируем Воробьянинское свидание в тишине.

Любовь сушит человека. Бык мычит от страсти. Предводитель дворянства тоже этой масти. Бросив Остапа и студента в кабаке горилку пить, у несгораемого шкафа он стоял как штык.

НА БАГАМСКИХ ОСТРОВАХ КОЛЫХАЕТ КИСИН ФЛАГ.
ПАРОХОД ТРУБИТ СЛОНОМ: «ВЫЙДИ, ЛИЗА, НА БАЛКОН.
ТАМ У НОГ ТВОИХ ЛЕЖАТ ФРУКТЫ РАЗНЫХ ГОСУДАРСТВ:
И ПАПАЙЯ, И АЙВА, И ИНЖИР, И БАСТУРМА.
ВСЕ ДОСТАНУ, ПРИВЕЗУ.
ВСПОМНИ, Я У ШКАФА ЖДУ».

Тревога носилась по коридорным ульям. От несгораемого шкафа веяло Сибирью. Многие люди проходили по коридору цивильно. Но от них пахло табаком или водкой, аптекой или селедкой. Лиц их Воробьянинов не видел. Различал лишь в тишине дробь шагов их в темноте. А Лиза все не приходила. И это Ипполита злило. И только к девяти часам они вышли к карамельно-ореховым небесам. Звезды, вытаращив глаза, искоса глядели. Улыбалася луна, качаясь на качели.

– Где же будем гулять? – спросила Лиза.

Ипполит Матвеевич посмотрел игриво. И заговорил словами иммигранта, что Париж – премьера город, а Москва – базарка.

Было время у дворян, жизнь крутили барабан. Денег, время не жалели. Ели, пили что хотели. Шли пешком. Вечер маячил тусклым счастьем на заре. Лодки плыли, шли трамваи. Разговорчик был в цене. Ухватившись за руку кавалера, Лиза рассказала ему о своих огорчениях. Про ссору с мужем, про трудную жизнь подслушивающих соседей – бывших химиков. И как ей хочется откушать заморских фиников. Ипполит Матвеевич слушал, соображал. Вальс кружил демонов под звонкий шум гитар.

– Пойдемте в театр, – предложил Ипполит.

– Лучше в кино, там дешевле и голова не болит.

– Причем тут деньги? Такая ночь! Какие деньги?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.