Владарг Дельсат
Обретение

Ка-эд. Второе демиула, третий день

Открыв глаза, я потягиваюсь, сразу же завернувшись в толстый мех. В пещере, да и на улице очень холодно, поэтому нужно хорошо утепляться, чтобы не заболеть. Лекарств у нас почти не осталось, а новые, которые только научились производить, не всегда помогают. Хи-аш говорит, что нельзя болеть… Меня зовут Кха-ис шестьдесят четвертая – это значит, что в семье Кха-ис я по порядку вот это самое число. Мне пять миулов и два демиула, и я учусь в школе. Скоро придет Хи-аш с работы и отведет меня в школу, где я буду очень стараться хорошо учиться.

Когда были живы Старшие, они могли за плохую учебу больно наказать, но вирус уже не разрешает становиться Старшим, а Хи-аш не делают больно, потому что жалко же. Мы и так недолго живем – это во всем вирус виноват. Вот поэтому у меня еще два миула школа, а потом надо будет работать и учиться, если смогу, чтобы к пятнадцати стать ученым или в космос летать. Я, по-моему, не очень умная, хотя буду стараться изо всех сил, чтобы не огорчать Хи-аш.

Когда я закончу школу, моя Хи-аш, скорее всего, умрет, потому что никто не живет долго, и я сама стану Хи-аш для кого-то. Мне очень грустно оттого, что моей Хи-аш больше не будет, ведь среди Кха-ис я последняя. Есть, правда, надежда встретить самца, и тогда я стану еще и мамой, ведь у меня собственные дети появятся. У моей Хи-аш не вышло самца встретить, ей в первые дни на работе железная балка одно ухо отрезала, и самцы на нее больше не смотрят. А теперь-то уже поздно просто, потому что она старая, получается. Если до смерти совсем недолго осталось, значит, старая…

На работе и в школе надо ходить на задних руках, это способ показать свой разум, а дома можно и на четырех, никто за это ругать не будет. Поэтому я, закутавшись в мех, подхожу к низкому столу, на котором завернутый в одеяло завтрак стоит. Его для меня Хи-аш оставила, чтобы я не холодное грызла, ведь в доме очень зябко. Говорят, в древности, еще до Катастрофы, мы как-то умели обогревать дома, но теперь уже точно нет. Совсем недавно снова взлетели звездолеты, потому что нужно же на помощь позвать, хотя, кому мы нужны, я не знаю.

Я ем едва теплую кашу, приготовленную моей Хи-аш, чтобы были силы. Поглядывая на часы, понимаю, что время еще есть и надо посмотреть задания, повторить все, потому что у нас сегодня проверочная работа. Кто-то недавно совсем хотел даже стимулировать на проверочных работах, только ему всю морду расцарапали, и он больше не хочет. Ну, Хи-аш за своего котенка кому угодно хвост оторвет, хоть у нас он и маленький совсем, но он есть.

Поев, я включаю экран. Он проработает недолго, но, во-первых, от него хоть чуточку теплее, а во-вторых, хотя бы узнаю, что происходит на Ка-эд, так наша планета называется. До Катастрофы у нас три планеты были, но теперь только одна, потому что мы смогли выжить, а другие нет. И еще несколько кораблей убежало прямо во время Катастрофы, хотя кое-кто говорит, что это они не бежали, а украли детей, чтобы издеваться. Странно, зачем издеваться над детьми? Наверное, в школе расскажут, зачем это может быть нужно, чтобы я знала, чего бояться.

– Та-кхэ сто двадцать восьмой утверждает, что вирус в целом побежден, – доносится до меня голос. – Скоро мы начнем иммунизацию всех родившихся после семьдесят пятого миула для достижения наилучших результатов.

После семьдесят пятого – это и меня тоже, я как раз по году подхожу. А Хи-аш почему нет? Не понимаю, поэтому, наверное, буду в школе спрашивать. Наставник совершенно точно все знает. Ой, экран же!

– Первые корабли для поиска пропавших будут запущены уже будущим миулом, – продолжает рассказывать усталый голос с экрана.

Это значит, что можно спасти тех, кого украли, ну или которые убежали. Это очень здорово, а тепло когда будет? Но экран рассказывает о том, что еще три демиула будет очень холодно, а потом два просто холодно, и это значит, что с холодом пока ничего сделать не смогли. Ну и с пещерами тоже, ведь дома рассыпались после Катастрофы, на пятый, кажется, год.

Вирус появился совершенно внезапно, а затем за полгода умерли все Старшие. Поначалу дети обрадовались – правила исчезли, а потом стало очень холодно и голодно, так что пришлось уже нам выживать, учиться делать пищу и что-то с домами сделать тоже. Вот с тех пор с каждым миулом все лучше и лучше становится, ну, так Хи-аш говорит. А еще, рассказывают, кто-то нашел старую технологию, чтобы память сразу передавать, и тогда долго учиться не надо, можно будет сразу работать. Но пока это только разговоры, хотя так было бы здорово, конечно, – времени оставалось бы больше.

Совсем скоро моя Хи-аш придет с работы. Ой, я же повторить хотела! Я спешу к школьному рюкзаку, из которого как раз кончик учебника высовывается – это счет, его очень хорошо знать надо, потому что он в любой науке используется, а я ведь хочу чего-то в жизни добиться. Может быть, я даже не умру в двадцать или около того и тогда смогу стать кем-то важной? Ну, если вирус победили…

Я увлекаюсь, повторяя правила счета, поэтому за временем не слежу совершенно. Вроде бы моя Хи-аш уже давно должна была прийти, но ее все нет, а еще на душе как-то очень горько и грустно, так, что плакать хочется. И с каждым мгновением все сильнее, поэтому в какой-то момент я не выдерживаю – отбросив учебник, заворачиваюсь в мех посильнее и плачу. Просто невозможно выдержать эту внутреннюю боль, поэтому я плачу так, что даже не слышу, когда в пещеру кто-то входит.

– Кха-ис! – зовет меня незнакомый голос, но я изо всех сил прячусь, совсем не желая смотреть, кто там пришел.

– Что там? – слышу я другой голос, по-моему, это наставник из школы.

– Мне кажется, она почувствовала, – звучит ему в ответ. – И что теперь делать?

Раз здесь наставник и кто-то незнакомый, значит, они пришли сказать, что Хи-аш больше не будет. Я вспоминаю, как она носила меня, как вылизывала, с какой любовью смотрела, и плачу пуще прежнего, ведь я действительно почувствовала. В этот момент мне не так важно, что будет со мной, ведь я оплакиваю свою Хи-аш. Я оплакиваю свое единственное родное существо, которого больше никогда не будет. И я понимаю это, но не хочу слышать! Не хочу! За что?

Я чувствую, как вокруг становится во много раз холоднее, как когтистая лапа сжимает мое сердце, и радуюсь тому, что ухожу к своей Хи-аш. Я ухожу под отчаянно ревущий сигнал «опасность для жизни ребенка», знакомый каждому.

***

Я лечу промеж звезд. Каждая сияет мне, будто хочет что-то сказать, а я просто лечу. Мне совсем не хочется возвращаться в мир, где я совсем одна. Моей Хи-аш больше нет, поэтому там я никому не нужна, какая разница теперь, буду я жить или нет? Я вижу странное марево впереди, оно выглядит как облако, сияя разноцветными молниями. Так выглядит смерть?

Тут я замечаю вдруг разных существ. Они будто проступают через марево, но я не пугаюсь, хоть они на Ка-энин совсем не похожи. Почему-то все они ходят на задних руках, как мы в школе… Наверное, у них там тоже школа. Вот я вижу существо с длинными тонкими штуками, выглядящими так, как будто это руки. Существо обнимает непохожего на него ребенка, и столько тепла чувствуется в этом жесте, что хочется плакать, ведь у меня такого никогда не будет. Никогда больше не обнимут меня теплые ласковые руки, потому что моя Хи-аш умерла. Я очень хорошо знаю это, потому что иначе бы меня в больницу к ней увезли, а не наставник с кем-то незнакомым пришел. Мне очень хочется туда, в это самое марево, но почему-то не можется, как будто что-то тянет меня назад, заставляя удаляться от этих сказочных картин.

Я не хочу возвращаться! Не хочу туда, где никого нет! Нет, не забирайте меня отсюда!

Но меня никто не слушает, только какая-то сила тянет все сильнее, заставляя вернуться в вечный холод нашего мира, и мне приходится открыть глаза. Я так не хочу этого, но меня не спрашивают, и в самый последний момент, уже потеряв волю к сопротивлению, я покорно открываю глаза, погружаясь в зелень больницы. Грозный гул, сопровождавший меня до сих пор, затихает, что-то дует в лицо, заставляя дышать, возвращая меня в мир, где я совсем одна.

– Очнулась малышка, – произносит кто-то. – Дыши, маленькая, дыши…

– За что? – хрипло спрашиваю я, хотя говорить неописуемо тяжело.

– Что «за что», маленькая? – ласково спрашивает меня какая-то самка.

– За что вы вернули меня? – с огромным трудом проталкиваю я сквозь сжавшиеся зубы. – Что я вам сделала?

– Ты нам очень нужна! – восклицает она, но я не верю.

У меня нет сил поверить в то, что я кому-то могу быть нужна. А старшие особи говорят между собой, что я отрицаю мир и не выживу поэтому, но я почти не слушаю их, потому что очень хочу попасть обратно – туда, где марево. Может быть, меня тоже с такой лаской обнимут? Я буду очень хорошей, только чтобы обняли…

Со мной сидят, гладят, даже между ушками, только никто даже и не пытается вылизать, ведь я чужая. Они говорят о том, что не бывает чужих детей, но и не пытаются назвать меня своей. Правда, я не знаю, смогу ли я стать чьей-то, потому что боль живет в моей груди, просто очень сильная боль, от которой нет спасенья. А затем я засыпаю, снова оказавшись там, среди звезд. Я изо всех сил стремлюсь к этому мареву, однако почему-то никак не могу туда попасть. Вдруг что-то случается, и я оказываюсь в тумане.

– Юный творец пытается пробиться, – слышу чей-то голос, только не могу понять, это самка или самец. – Только сил пока не хватает.

– Может быть, нужно помочь? – спрашивает кто-то, а марево вдруг пропадает.

Я вновь открываю глаза в кровати, среди гудящей техники и уже устающих от меня врачей. Они что-то пытаются сделать, но мне все равно. И тогда ко мне приходит наставник. Он садится рядом и просто молчит. Совсем ничего не говорит, затем только наклонившись ко мне, чтобы лизнуть. Это не вылизывание, хотя от этого жеста мне становится чуточку теплее на душе.

– Твою Хи-аш никто не заменит, малышка, – вздыхает он. – Совсем никто, и мы это знаем, но тебе нужно найти в себе силы, чтобы подняться.

– А почему вы зовете меня малышкой? – удивляюсь я, потому что я большая же уже, целых пять миул!

– Потому что сейчас ты потерявшаяся малышка, утратившая смысл жизни, – объясняет наставник, но понимаю я его не очень хорошо.

– Если бы меня не спасали, всем легче было бы, – негромко говорю я ему.

– Нельзя не спасать, потому что не может быть ничего важнее тебя, – вздыхает он, принявшись меня гладить. – Я не вылизываю тебя, – продолжает он, – потому что мне скоро… Мой срок скоро закончится, а проводить тебя второй раз через то же самое очень жестоко, Кха-ис.

Вот почему он со мной так – чтобы я не плакала через миул или два. Я понимаю, отчего он так себя ведет, но принять не могу, потому ведь мне очень грустно и больно внутри. Плакать хочется, но слез нет, а наставник рассказывает о том, как я важна для всех Ка-энин. Только вот «для всех» – значит, «ни для кого», ну мне так кажется. Я верю и не верю ему, потому что хочется же ласки и тепла, а не слов.

Но ему как-то удается меня убедить, и я соглашаюсь попробовать. Возможно, когда я закончу школу, смогу попасть на опасное производство, как Хи-аш, и тогда для меня все закончится быстрее? Мне очень хочется в это верить, можно сказать, что я обретаю такую цель в жизни. Поэтому, когда наставник уходит, я думаю о том, что однажды, в далеких местах, среди сияющих звезд, я встречу Хи-аш.

Может быть, если я заслужу, то смогу оказаться в том самом мареве, где ласковые объятия. Но день проходит за днем, я уже почти нормально хожу, когда за мной снова приходит наставник. Он укутывает меня в теплый мех, а затем ведет куда-то, только я не понимаю куда. Мы долго едем в железной «машине», а потом я вдруг вижу молодую самку, глядящую на меня как-то необычно.

– Вот, – вздыхает наставник. – Это у нас Кха-ис шестьдесят четвертая. Только не факт, что она сможет тебя принять. А ты?

– Чужих детей не бывает, – произносит самка.

Только она это как-то, как стишок в школе, произносит, а вовсе не чувствует. И ко мне не так относится, как Хи-аш. Я просто ощущаю это, только меня совершенно никто не спрашивает, поэтому я хочу дать ей шанс. Может быть, она меня вылижет? Ну вот вылижет и покажет этим, что я теперь ее. Пусть не будет того тепла, как у Хи-аш, но хотя бы не быть совсем одной. Мне так хочется, чтобы исчез этот лед внутри меня, чтобы пропала когтистая лапа, сжимающая сердце, поэтому я подаю руку этой самке. Разве я так многого хочу?

Наверное, все-таки много, потому что она просто ведет меня куда-то, спокойно и как-то очень равнодушно рассказывая о правилах. А Хи-аш обязательно сначала спрашивала, не голодна ли я, и всегда говорила ласково…

Ка-эд. Второе демиула, двадцатый день

Послезавтра второй демиул восемьдесят второго миула от Катастрофы закончится, а первого дня третьего демиула мне нужно будет возвращаться в школу. Я себя по-прежнему чувствую никому не нужной, потому что самка, которая играет в Хи-аш, ко мне очень холодно относится и, кажется, хочет сделать больно, потому что я ее раздражаю. Я боюсь этого и стараюсь быть очень послушной, хотя часто плачу. А ночью я все никак не могу попасть в то самое марево.

Я была права: она и не собиралась меня вылизывать, показывая тем самым, что я лишняя, чужая. Но я ничего и не ждала хорошего, и плачу не от этого, только от внутреннего холода. Мне очень хочется тепла, но я понимаю, что такого не будет никогда. Некому мне дарить тепло, а самка так Хи-аш и не стала, хотя требует ее так называть. На меня всем наплевать, хоть они и говорят красивые фразы о детях. Наверное, я какая-то неправильная.

Сегодня все отчего-то волнуются, собираясь у экранов. И даже меня та, которая неправильная Хи-аш, приводит, усаживая на неудобный стул. Он неудобный мне, потому что на хвосте сидеть нужно, но я ничего не говорю, ведь ее не волнует то, что мне неудобно. Поэтому я тихо сижу там, куда посадили, и жду что будет.

– Ка-энин! – на экране появляется самец, он в униформе, значит, из важных. – Случилось так, что мы встретили расу, готовую помочь нам и… принять. Это Старшие Братья, они хотят поговорить с вами, чтобы вы все решили.

А что мы должны решить, он не говорит совсем. Но тут на экране появляются они… Самец и самка, непохожие на нас. Стоящие на задних руках, эти двое, у которых нет ушей, смотрят так, что я сейчас заплачу, потому что в их глазах ласка. Та самая, которой у меня не будет никогда.

– Нет ничего важнее детей для любого Разумного, – произносит названный Старшим Братом. – И чужих детей просто не бывает.

Он вроде бы повторяет то, что я слышу каждый день, но как-то иначе это говорит, потому что от его слов становится тепло даже мне. Этот странный Старший Брат не останавливается, он смотрит, кажется, прямо на меня и говорит с такой лаской, что слезы сами бегут из глаз.

– Мы вылечим вас безо всяких условий, – очень мягко продолжает он свою наполненную теплом речь, будто согревая нас всех лучше самого теплого меха. – Но вот то, что будет затем, нам нужно решить всем вместе. Для нас, Разумных, вы дети, и прежде всего вам нужны родные, близкие, те, на кого можно опереться, кому можно поплакаться и с кем не надо стремиться становиться взрослым.

От этих слов плачу не только я. Все вокруг плачут, и это ничуть не стыдно, потому что Старший Брат угадывает мечты каждого из нас. Даже неправильная Хи-аш плачет. Она садится на пол, неожиданно обнимает меня, что-то шепчет непонятное и плачет. Наверное, ее просто назначили, а ей самой хочется Хи-аш… или даже… маму…

– Мы можем предоставить наставников и помощников, чтобы помочь вам наладить свою жизнь, – он будто ударяет меня этими словами, но затем показывает, что просто дает выбор. Честный, как будто ему действительно важно, что мы думаем. – Или же… вы можете влиться в нашу цивилизацию, обрести маму и папу, ну и мир, в котором ребенок превыше всего и никогда не будет боли. Но решение должны принять именно вы.

А на экране самка. Она совсем юная, но уже Хи-аш, я вижу. Однако говорит она не о детях – она о маме своей говорит. О той, что приняла ее, став настоящей мамой, и от этого я реву просто. Мне становится как-то очень холодно, я захлебываюсь слезами, потому что такого у меня просто не может быть. Моя неправильная Хи-аш, наверное, не сразу понимает, что со мной, а я хриплю уже, не в силах справиться с внутренней болью. Она сильно пугается, зовя на помощь, но для меня, наверное, уже поздно.

Пусть другие будут счастливы, а я ухожу к своей Хи-аш. Пусть у меня никогда такого не будет, но я просто очень сильно устала. У меня больше нет сил… И в последние мгновения своей жизни я слышу грозный сигнал, с которым уйду к моей Хи-аш. Пусть самцы ее не любили, потому что уха не было и носик порван, но она была самой лучшей, самой важной, и для нее была важна именно я, а не правила.

Вокруг все гаснет, хотя сквозь заснеженное окно слышится какой-то свист, и торопливый голос уговаривает меня потерпеть, но уже поздно. Я чувствую, как когтистая лапа хватает меня за сердце, медленно сжимаясь. Хлопок – и я снова оказываюсь среди холодных равнодушных звезд. Наверное, в этот раз я смогу оказаться в том самом мареве, потому что совершенно точно умираю. Возможно, для того чтобы там оказаться, нужно, чтобы меня не было?

– Звезды великие! – слышу я, и вдруг… меня обнимают теплые руки. – Малышка же совсем! Учитель!

Меня поднимают, но теперь я чувствую то, чего со мной просто не может быть – меня обнимают, ласково прижимают и, как мне представляется, вылизывают. Значит, я уже умерла и теперь здесь у меня будет… мама? Ну пожалуйста!

– Учитель! Посмотрите! Ей плохо! – восклицает тот же голос.

– Ребенок на самой грани, – произносит кто-то другой. – Надо сообщить нашим друзьям. Малышка, кто ты? Откуда?

– Я Кха-ис… – тихо отвечаю ему. Отчего-то говорить почти невозможно, как будто я уже совсем замерзла. Наверное, это потому, что я умерла?

– Нужно сообщить! – меня прижимает к себе моя… она не сказала, но, можно, будет мама?

– Мы сообщим, – еще один голос вплетается в общий фон. В нем много ласки, а еще уверенность. – Не отпускай ее, малышке очень плохо.

– Я не отпущу! – обещает та, кто держит меня в руках.

Я очень хочу ее попросить, однако язык почти не шевелится. А она прижимает меня к себе, как только Хи-аш делала, прижимает и, кажется, вылизывает. Наверное, это ответ, а я не очень понимаю какой. Почему-то еще и думать очень сложно, ведь меня впервые за долгое время согревают и нет ощущения лапы, вонзающей когти. Но вот в этот самый момент все вокруг меркнет, и кажется, что какая-то большая лапа хватает меня за шкирку. Уверенно, но совсем не грубо, отчего мне в комочек свернуться хочется. Ощущение, как будто я очень маленькая, а меня куда-то несет Хи-аш, но ведь такого быть не может, Хи-аш-то умерла. Ой, а вдруг она меня после смерти увидела и решила забрать туда, где холодно уже не будет? Ну могут же быть на свете чудеса? Очень хочется, чтобы случилось чудо…

***

Голоса появляются как-то вдруг, и ощущение держащих меня рук исчезает. Это обидно просто до слез, но я понимаю, что хорошее не может быть долгим. Мне просто опять не дали умереть, забрав прямо из рук кого-то очень доброго и важного мне. Она меня вылизывала! Значит, я ей нужна была? И…

– Просыпается напугавшая нас малышка, – звучит очень добрый, теплый голос, но… не тот. Это другой голос, и я плачу. – Что такое?

– Испугалась, наверное, – произносит кто-то другой, а я не хочу открывать глаза. – Надо ей маму и папу, нам же сказали… – голоса отдаляются, оставляя меня одну.

Я так хочу к той… я даже не знаю, кто это, но она держала меня и обещала не отпускать, а взамен… Меня просто забрали у нее, потому что никто не спрашивает. Сейчас меня отдадут кому-то другому, наверное. Или же просто выкинут, потому что я… неправильная. Да, на мою Хи-аш не смотрели самцы, но она любила меня, ведь я такая же, как она – неправильная.

– Здравствуй, маленькая, – со знакомыми интонациями говорит какая-то самка, и я решаюсь открыть глаза.

На меня смотрит самка без ушей. Она ласково разглядывает меня, а потом вдруг берет в руки, но я понимаю: не те руки, неправильные. Наверное, я заслуживаю этого, ведь я напугала кого-то, так голоса сказали. Самка держит меня в руках бережно, но не вылизывает, как будто чувствует, что меня уже другая вылизала – та, у которой меня отняли.

– Здравствуй, моя хорошая, – опять говорит эта самка. – Хочешь быть моей доченькой?

– А что это такое? – хрипло спрашиваю я.

– Если ты примешь меня мамой, то будешь для меня дочкой, – совершенно непонятно объясняет она. – А еще у тебя папа будет, хочешь?

– Папа? – удивляюсь я.

Тот теплый безухий говорил о папе, но я, кажется, не знаю, что это такое. Наверное, что-то важное, но раз меня все равно не спрашивают, то я киваю просто. Какая разница… Не соглашусь сейчас и буду опять одна, никому не нужная. А вдруг я буду нужна этой самке? Надо хотя бы попробовать, раз я опять живая, потому что вылизывали меня, получается, когда я неживая была…

– Папа, – кивает она. – Ты хочешь остаться со своим именем или…

– А можно иначе? – это меня удивляет еще сильнее. Потому что имя – это как семья, как порода, оно навсегда.

– Можно, – гладит меня промеж ушек та, что хочет быть моей… мамой. – Ты можешь зваться Ксия, хочешь?

– Ксия… – пробую я это имя на вкус. Звучит приятно, и еще на мое похоже. – Мне нравится, – отвечаю я.

– Тогда маленькую Ксию сейчас оденем и, если доктора разрешат, домой заберем, – ласково произносит она, а я…

Я очень хочу поверить в эту доброту, в ласку хочу поверить, но не могу просто. Мне кажется, для нее это только игра, потому что нельзя же сразу взять и полюбить такую, как я. Я в этом почти уверена, хотя стараюсь так не думать. Самка, которая хочет быть мне мамой, тем временем куда-то отправляется со мною в руках. Я осознаю, что сбежать нельзя – поймают, и не понимаю, откуда вообще взялась мысль о побеге. Наверное, я просто не знаю, что мне сделать, чтобы не остаться одной. Я так устала быть на самом деле ненужной и чужой, что готова поверить, пусть даже меня и из жалости берут.

Задумавшись об этом, я понимаю, что вполне могут брать именно из жалости, потому что я неправильная. Так сразу в груди больно делается, и та самка, к которой меня подносят, хмурится. Она объясняет моей «маме», что у меня что-то с сердцем непонятное, поэтому меня нужно положить на место, но я вцепляюсь передними и задними руками и зубами еще, чтобы не оставляли. Не хочу, чтобы одну оставляли! Не надо! Ну… ну пожалуйста…

– Стоп, – говорит та самка, которая доктор. – Так еще хуже. Вот что, Валя, забирай ребенка домой, попробуйте с Ли ее отогреть, вдруг получится.

– Значит, не все так, как нам рассказали, – произносит «мама», опять погладив меня промеж ушек. – И сказка может быть сложнее.

– Вполне. Они же дети все, откуда им о таких травмах знать, – вздыхает докторша. – Да и нам тоже, не всем же Винокуровыми быть.

Они отчего-то смеются, только не очень весело, а затем меня опять несут. Я понимаю, что меня решили не бросать сейчас, но что им мешает сделать это потом? Ведь в то, что чужих детей не бывает, я уже не верю – из-за неправильной Хи-аш. Значит, буду стараться понравиться, потому что одной очень холодно. Вот если бы сразу умереть и оказаться в тех руках, но у меня не выйдет, наверное, потому что второй же раз не разрешают…

Я зажмуриваюсь, чтобы представить, что меня несет не «мама», а та, другая, которая меня полизала в необыкновенном месте. Мне так это нужно, оказывается, просто невозможно объяснить как. А почему мне нужно, чтобы меня вылизали? Я не знаю ответа на этот вопрос. Поэтому только представляю, что это она меня вылизала, и теперь будет… любить. Очень сильно стараюсь представить, так сильно, что, кажется, даже дрожу.

– Здравствуй, малышка, – слышу я самцовый голос. Он ласково говорит, но как-то непривычно, поэтому я только один глаз открываю: надо же посмотреть.

– Осторожно, Ли, она дрожит, – произносит «мама». – Что-то с ней странное, поэтому будем очень медленно и ласково, хорошо?

Они как будто боятся меня, а я – только того, что одна останусь и замерзну. Я не хочу оставаться одной, потому что не дадут же уйти к той, что меня вылизала, потому что я неправильная, наверное. Вот была бы правильной, тогда бы просто позволили в марево уйти, и все. Вероятно, Хи-аш умерла потому, что я неправильная? Могло ли так быть?

Пока меня несут куда-то, я задумываюсь. А вдруг я, как в старых сказках, проклятая – и приношу только горе? Ну раз есть Старшие Братья из сказок, то может быть и Проклятая Уродина? Тогда если я это она, то Хи-аш вполне могла умереть потому, что я существую. Но почему меня тогда не утопят подо льдом, как в древних сказках, а несут куда-то? Мучить они точно не будут… Ой, наверное, они хотят, чтобы проклятье с меня само снялось!

Я буду очень-очень послушной, мечтая попасть к той, что меня вылизала, потому что я теперь навсегда ее. Только она после смерти, наверное, может быть и только у хороших девочек. Значит, я постараюсь стать очень-очень хорошей, чтобы потом попасть к ней. И тогда все выйдет замечательно, ведь не просто же так она меня вылизала? Буду очень-очень стараться, только нужно узнать, как хорошие девочки себя правильно вести должны, и делать именно так…

Дракония. Пятое лучезара

Валентина

Котят нашли совсем недавно. Когда мы все смотрели трансляцию, то их было просто жалко – ведь дети же. Дети, которые вынуждены выживать. Но дети для нас превыше всего, поэтому их и принялись разбирать по семьям. Вот только не везде было гладко, конечно. Дети – они разные, а здесь фактически сироты. К кому-то потянулись сразу, кому-то пришлось подбирать родителей, ибо принять котята могли далеко не всех.

На самом деле Ксии тоже стоило родителей именно подбирать, но тут вдруг оказалось, что выхода нет – если котенка не согреть немедленно, она не выживет. История у малышки занимательная: ее Старшая погибла раньше времени. Ожидаемая продолжительность жизни должна быть больше, но произошел несчастный случай, и… малышка почувствовала смерть Старшей и чуть не погибла сама. Затем ее отдали другой девушке, только и там прошло не все гладко – не возникло привязанности, отчего малышка опять чуть не отправилась на встречу с предками. Как будто этого было мало, малышка не хочет жить.

– Валя, у нас котенок сложный, – сообщает мне подруга, хорошо знающая, что я не откажу, несмотря на довольно трудную работу в Дальней Разведке.

– Что случилось, Таня? – интересуюсь я.

– Она жить не хочет, настоящее дитя войны, – отвечает мне давняя подруга, хорошо знающая, чему именно нас учили.

Сам Винокуров учил нас Истории, особенно специфическим ее разделам, поэтому я понимаю, о чем говорит Танечка. Малышка может вообще никого не принять, но нам хотя бы объясняли и показывали, что значит «потерять всех». Записи мнемографа, ситуационные тренировки, рассказы старших Винокуровых – все это было, подарив понимание, и если ребенок именно «как дитя войны», то ее никто не поймет, отчего малышке будет просто некомфортно. А из учеников Винокурова я поблизости одна, поэтому, кроме меня, некому.

И вот я смотрю на нее маленькую, в капсуле лежащую. Протокол говорит о развитии тела на четыре года, проведенной иммунизации и нестабильном сердце. Причем на данном этапе медицина бессильна. Что же, бывает и так, все-таки мы не кудесники из сказок, потому может оказаться бессильной и наша медицина, особенно если котенок сам себе плохо делает. Значит, надо постараться отогреть.

Взяв ее на руки, отмечаю, что сначала малышка ко мне потянулась, а потом будто опала. Значить это может многое – и точно не самое хорошее, но… Как узнать, что именно? Мнемограф в таком возрасте запрещен, да и состояние у нее будто жить не хочет. Может ли малышка не хотеть жить? Очень даже, на самом деле.

Как говорил на лекциях товарищ Винокуров, у таких детей обязательно есть триггер, от которого они сразу же начинают воспринимать категорию взрослых «своими». Вот как нащупать этот триггер у Ксии? Малышка смену имени приняла легко, хотя у них имен как таковых и нет, об этом в трансляции говорилось. Но, к сожалению, смена имени не помогла – такое ощущение, что она конкретно меня не приняла… Может быть, время нужно? Да, скорей всего, именно так – нужно время.

– Ксия, расскажи, пожалуйста, что тебе нравится, а что нет? – пытаюсь я расспросить вцепившегося в меня котенка, неся ее к шлюзу, где рейсовый ждет.

– Когда холодно, не нравится, – тихо отвечает она мне и замолкает.

А я чувствую, что ей плохо и, наверное, страшно, хотя даров у меня и нет. Она чего-то боится, а плохо ей, видимо, оттого, что не может принять мир, в котором нет ее Старшей. Тогда неправильно говорить, что я мама… Или правильно? Не знаю, честно говоря, надо будет со специалистами связаться. Маленькая моя, как же тебе помочь?

Она прячет лицо в моей одежде, при этом ушки ее только чуть-чуть возвышаются над головой. Выходит, боится? Вот и Ли. Муж, шедший дотоле мне навстречу, очень ласково смотрит на Ксию, улыбаясь, но не показывая зубы.

– Здравствуй, малышка, – говорит он, но тут я чувствую дрожь ребенка. Что случилось?

Муж, я вижу, тоже не понимает, что происходит, уж очень необычно себя ребенок ведет. Но, наверное, ей просто нужно время, чтобы принять действительность. Поэтому мы сейчас очень быстро отправимся домой, а там малышка в себя придет. У меня-то доселе детей не было, как-то не получилось. Сначала я ответственности боялась, потом работа закрутила, вот и не сложилось, но Ксию я постараюсь отогреть…

Увидев ребенка в моих руках, стюардесса-помощник улыбается, указывая мне на отдельную каюту. Хоть лететь сравнительно недолго, но, видимо, есть какая-то инструкция по поводу котят, либо же девушка заметила страх ребенка. Благодарно кивнув, я поворачиваю направо, чтобы сразу же войти в маленькую каюту – кровать, диван, два кресла.

– Тебе сейчас холодно? – интересуюсь я у нее.

– Нет… – едва слышно произносит Ксия, но дрожит по-прежнему.

Я пытаюсь ее уложить в кровать, что мне не удается – вцепляется в меня намертво, отчего я не понимаю, что происходит. Если бы она не хотела со мной расставаться, то в моих руках должна была успокоиться, но этого не происходит. В чем же дело тогда? Почему она так себя ведет? И что, главное, делать мне?

– Не нервничай, любимая, – просит меня Ли, отлично понимая, что я просто растеряна. – Расскажи мне о нашей малышке.

– Это котенок, Ксия зовут, – объясняю я мужу, пытаясь привести внутренние ощущения в порядок. – Она потеряла свою Старшую, отчего едва не погибла, и после… за последний месяц у нее трижды останавливалось сердце. В госпитале вцепилась в меня, но дрожит.

– Малышке нужно немного стабильности, – мягко произносит муж, погладив малышку промеж ушек, отчего та отчетливо вздрагивает всем телом. – Отдохнуть в тепле, чтобы не было холодно, поесть вкусного, на природе побывать, а там посмотрим.

– Думаешь, она просто устала? – по-моему, я даже немного жалобно говорю.

– Вот домой доберемся, – не отвечая мне, продолжает ласково говорить с котенком Ли, – отдохнем, в безопасности убедимся, а там посмотрим.

Ему, наверное, виднее, малышка на всю речь не реагирует никак, поэтому я предполагаю, что муж прав. Значит, сейчас мы летим на Драконию, где маленькая сможет в себя прийти. Вот кажется мне отчего-то, что нас она не принимает, но при этом цепляется за меня, как за последнюю надежду. Надо будет позвонить Марье Сергеевне Винокуровой, она телепат, может быть, сможет помочь?

Вскоре уже посеревший экран обретает цвета, показывая систему Драконии и нашу синюю планету с красивыми транспортными коридорами, орбитальным заводом и выделяющимися яркими кругами воздушными садами. Я очень люблю нашу планету, надеясь сейчас только, что и малышке здесь понравится.

Ксия

Я все не могу успокоиться, а меня в это время куда-то несут, расспрашивают, но при этом я не знаю, как правильно ответить, поэтому боюсь сказать неправильно. Мне почему-то кажется, что «мама» готова меня выбросить. Наверное, все дело в том, что она меня не вылизала? Или…

Я не чувствую ее сейчас мамой, просто совсем. И Хи-аш не чувствую, отчего мне совсем грустно – ведь выходит, меня ей отдали, но при этом я все равно ничья. Я не знаю, как такое возможно, даже в школе об этом не говорили, но у меня получается именно так, потому что я неправильная, наверное. Тем не менее, я все равно стараюсь ей понравиться, только урчать у меня никак не выходит. Наверное, я просто не умею урчать, потому что Хи-аш не научила.

Меня приносят куда-то, это место «мама» называет «дом». В нем неожиданно тепло, а потом мне говорят, что мы сейчас будем есть. Наверное, мне придется сидеть на неудобном стуле и ходить на задних руках. Мне этого не очень хочется, да и неудобно, на самом деле, хотя если от этого зависит, не выкинут ли, тогда я буду, конечно. Почему я так боюсь того, что выкинут?

Я не верю в то, что «дети превыше всего» – это ведь не только слова, а еще мне та неправильная Хи-аш доказала, что дети еще как бывают чужими, вот поэтому я и не могу поверить. Да и новая «мама» очень ласкова ко мне, но любит ли она меня? Я знаю, что когда свой котенок, то любят обязательно, а вот она меня – да? Или нет? Я не знаю…

– Ксия, ты хочешь поесть за столом или лежа? – спрашивает меня новая «мама», выдергивая из мыслей.

– А разве можно лежа? – удивляюсь я, морально готовясь к тому, что нужно будет на задних руках ходить.

– Можно, – растягивает она губы. Это называется «улыбаться». – Даже, как очень маленькой, поесть можно.

Вот это меня очень сильно удивляет, потому что понять, о чем она говорит, я не могу. Что значит, «как очень маленькой»? В чем разница? Я спрашиваю об этом и очень скоро получаю свой ответ, только лучше, наверное, я встала бы на задние руки. Она кормит очень страшно, приказывая открыть рот и засовывая еду прямо туда, отчего я с трудом давлю рефлекс выплюнуть все. Мне от этого кормления настолько страшно, что я даже вкуса еды не чувствую, а она будто издевается – хвалит меня за то, что я хорошо кушаю. Может быть, она и правда издевается, чтобы я выплюнула, а за это потом будет больно делать?

Получается, меня опять обманули, просто спрятавшись за словами. А тогда выходит, что ласковость «мамы» не значит ничего. Она же вроде бы хочет сделать мне хорошо, я чувствую, но при этом пугает… Я не понимаю, почему так и что теперь делать. Она ведь тоже держала меня на передних руках и к себе прижимала, почему же тогда это чувствуется совсем не так, как у той самки, которая после смерти была? Мне даже спросить некого!

– Теперь Ксия отдохнет немного, а потом, если захочет, экран посмотрит, – мягко говорит «мама» и гладит промеж ушек, а я с трудом держусь, чтобы не спрятаться, потому что как удар это ощущается, а не как ласка.

А еще она меня не спрашивает, а информирует только, как та, неправильная Хи-аш, и хотя говорит ласково, но я ей не верю. Не знаю, почему, но не верю, и все. Очень хочется убежать, а надо быть послушной, потому что убежать некуда, а одна я замерзну. Или от голода умру, потому что маленькая я еще, даже слишком, и работать не могу. А чтобы было что кушать, надо работать, я это точно знаю.

Я должна быть послушной, потому закрываю глаза. Наверное, все дело в том вирусе, который унес наших Старших. И если бы они были, то мою Хи-аш починили бы. И меня бы… любили? Меня бы точно любили, хоть я и не знаю, что это такое, но мне очень хочется узнать. Интересно, откуда взялся этот вирус?

Я очень хочу узнать, откуда он взялся, за что упал на нас, заставив выживать, ведь это из-за него умерла Хи-аш. Я думаю только об этом, изо всех сил желая понять, и мне кажется, что-то отзывается на это мое желание. Я проваливаюсь в сон, все еще очень желая дознаться, кто наслал эту напасть, которая лишила нас всего. Мне еще хочется спросить, как у той Хи-аш с экрана так вышло, что у нее есть мама. Потому что я тоже хочу, но мне пока, наверное, нельзя.

И вот появляются звездочки… Я будто лечу среди них, но марева не вижу, что-то вокруг меняется, и я не очень понимаю, что именно меняется, потому что мне же нужно узнать… Вокруг какие-то искорки носятся, но они не звездочки, и вдруг становится очень больно. Как будто с меня шкурку снимают, так больно становится. Вокруг все темнеет, но именно холодно не становится, а как будто…

Мне кажется, я чувствую рядом кого-то, и он прижат ко мне. Этот кто-то тихо хрипит, но ничего не говорит, а я от объявшего меня ужаса даже пошевелиться не могу. Прислушиваюсь, и до меня доносятся какие-то шепотки, поскуливание, а еще уговоры себя тише вести. Что-то совсем страшное вокруг, намного страшнее «мамы», поэтому я очень хочу обратно, но у меня не получается ничего.

Внезапно становится очень светло, как будто сотня ярких огней загораются одновременно, отчего я зажмуриваюсь. Я еще успеваю услышать чей-то страшный крик, потом кто-то рычит, и… не помню. Мне кажется, я умираю, хотя это умирание на прошлое совсем не похоже. Что происходит вокруг и где я оказываюсь, мне совсем непонятно… Сейчас я изо всех сил хочу проснуться, открыть глаза, только отчего-то не могу этого сделать.

– Контрольная группа жива, – громко сообщает чей-то голос, который я понимаю, но при этом осознаю: он не на нашем языке говорит, а на другом каком-то. Почему тогда я его понимаю? – Подопытные дохнут медленно, это неправильно.

– А почему бы не уничтожать тех, кто во второй? – непонятно произносит кто-то другой.

– Народятся снова, как блохи, так сказали боги, – это первый, у него голос грубее, и ему все равно. Он говорит таким голосом, как будто все равно ему. – Боги покинули нас, но мы исполним наше предназначение. Носители проклятья будут уничтожены!

Этот разговор я не понимаю, но запоминаю, потому что потом спрошу у кого-нибудь. О том, что у меня может не быть никакого «потом», стараюсь не думать. Я точно знаю, что мне очень нужно проснуться, потому что я же в кровати сплю, а совсем рядом «мама», она… А вдруг, когда я заснула, она отдала меня сюда? Ну, выкинула… Она же меня не любит, значит, могла? Не хочу…

Минсяо. Пятое лучезара

Валентина

Малышка резко бледнеет во сне, что я сразу не замечаю, разговаривая с Ли. Муж объясняет мне, что для Ксии очень многое изменилось, поэтому она может и не принять нас сразу. Нужно было подождать, понаблюдать за ребенком, ведь может статься, что именно мы ей не подходим в качестве родителей. Он прав, и это понимание заставляет меня плакать. Наверное, я просто плохая мать… И вот в этот самый момент звучит тревожный сигнал от кровати малышки.

Она не просыпается, дышит едва-едва, что меня сильно пугает, а затем к нам уже прилетает экстренная служба, вызванная мозгом дома. Врачи сосредоточены, они быстро обследуют Ксию, но понять, что с ней, не могут. Я замечаю, что они просто не видят, что с ней происходит, а я… Я думаю, что это из-за меня.

– Везем, – решает один из врачей.

Малышку перекладывают в капсулу, меня забирают с собой, а Ли своим ходом доберется. Мы летим в больницу, но в дороге приходит сигнал с изменением маршрута. Это означает: разум больницы оценил данные, передаваемые ему капсулой ребенка, и перенаправил нас в другое место.

– Мы идем на орбиту, – объясняет мне врач экстренной медицинской службы. – У нашей больницы нет ни знаний, ни опыта работы с котятами.

– А на орбите есть? – удивляюсь я, потому что орбитальный госпиталь, по-моему, один – на Минсяо.

– На орбите сейчас будет «Панакея», – вздыхает доктор, с тревогой глядя на котенка, укрытого прозрачным верхом капсулы. – Потому что опасность для жизни ребенка.

Я замираю в ужасе, ведь страшнее слов нет и быть не может. Самые ужасные слова для любого разумного, означающие действительно большую беду. Поэтому «Панакея», космический госпиталь, на орбите вполне объясняется. Но еще… Ксия умереть может! Это я виновата в том, что с ней случилось! Я! Мне не место среди разумных вообще! Из-за меня ребенок…

– Просыпаемся, – слышу я незнакомый голос. – Еще раз себя до такого накрутишь, будет плохо.

Я открываю глаза, обнаружив, что нахожусь совсем не там, где мгновение назад. Светло-зеленая палата говорит о больнице. Но Ксии рядом нет. Где же она? Где? Она должна быть здесь… Неужели… Догадка пронзает меня разрядом плазмы, я даже вдохнуть не могу, и все вокруг гаснет. Становится холодно, мне кажется, что рук и ног у меня просто нет, но я об этом не думаю, ведь если Ксия погибла, зачем жить мне?

– Накрутила она себя, Татьяна Сергевна, – произносит все тот же голос. – Накрутила, представила, что ребенок погиб, ну и вот.

– Понятно, – вздыхает кто-то. – Мнемографировали?

– Так точно, вот запись, – а потом, видимо, поворачивается ко мне. – Не умирать! – жестко звучит приказ. – Жива твоя дочь.

Звезды великие, жива моя Ксия. Пусть она меня не принимает, но жива моя малышка. Моя самая-самая… И вот только подумав так, я понимаю, какую страшную ошибку совершила, не показав ей свою любовь. Наверное, в тот момент я сама не понимала этого? Пусть она меня не принимает, пусть, мы найдем того, кто будет именно ее папой и мамой, лишь бы жила. Лишь бы дышала, маленькая моя.

– Глаза открой, – просит меня названная Татьяной Сергеевной женщина. – Ты уже поняла свою ошибку, я же вижу.

Я послушно открываю глаза, сразу же опустив взгляд, потому что мне очень стыдно. Я не поняла сама, как Ксия стала такой родной, однако, не показав ей этого, я сделала огромную ошибку. И что теперь будет, просто не представляю. А Татьяна Сергеевна вдруг оказывается Винокуровой, и я готова уже молить ее спасти доченьку, но пошевелиться не могу.

– Конечностей не чувствует, – кивает Винокурова. – Испугалась сильно, потому передай там – идем на Минсяо, с ребенком очень непонятно.

Меня везут в госпиталь, но мне это неважно, мне бы Ксию еще хоть раз увидеть, ушки ее погладить. Если бы я умела – вылизала бы мою малышку, но я просто не умею. Нужно попросить Винокуровых, может быть, они могут меня изменить так, чтобы я могла вылизать маленькую мою? Вдруг ей нужно именно это?

Я не знаю, что мне думать, а все мысли у меня об маленькой Ксии. Как я могла не показать ей, насколько она важна? Ну как? Почему я вспомнила об этом только когда стало поздно? Я не знаю ответа на этот вопрос, но надеюсь изо всех сил, что она выживет.

– Что с Ксией? – спрашиваю я врача, готовящего меня к какой-то процедуре.

– Она в коме, – вздыхает он. – При этом совершенно непонятно, что ее вызвало и почему она проявляется именно так. Через час мы прибудем на Минсяо, готовьтесь.

– К чему? – удивляюсь я, думая, впрочем, что, скорее всего, отругают.

– Восстановим сильно напугавшуюся девочку, – улыбается он, выходя затем из палаты.

Минсяо – центральный госпиталь Флота, я по долгу службы это знаю. Там самые лучшие врачи, самая современная техника, они точно найдут, как помочь моей малышке. Почему, ну почему я не рассказала ей, какая она важная? Что мне мешало показать ей, что ее любят? Ведь я это не сделала, а теперь моя малышка на самой тонкой грани застыла, и кто знает, выживет ли она…

Мне жутко страшно за Ксию, ведь кома у детей – штука почти невозможная, и я не могу понять, что именно произошло. Неужели я задела какой-то триггер, от которого она… Пусть это будет неправдой, пожалуйста! Мы обязательно найдем того, кого примет моя маленькая! Обязательно! Я все-все сделаю ради того, чтобы она жила!

Надо спросить, вдруг у котят какие-то особенности, о которых я не подумала? Среди Винокуровых есть и кошки, они обязательно помогут мне, ведь они разумные! В отличие от меня, совсем не показавшей свой разум…

– А вот тут у нас Валентина, Мария Сергеевна, – в палату снова заходит мой врач. – У нее конечности отказали, да еще и состояние перманентной истерики. Винит себя в состоянии ребенка.

– Ну, может, и по делу винит, – приговором звучат слова той, кого знает вся Галактика. – Но одумалась и стала хорошей девочкой. Сейчас мы ее посмотрим, потому что ребенка посмотреть не вышло.

Я раскрываю глаза, изо всех сил подаваясь ей навстречу. Потому что Мария – самый сильный телепат Человечества, она точно может понять, что случилось. Я верю в это, поэтому гляжу на нее с мольбой, а она тяжело вздыхает, присев на стул рядом с кроватью. Винокурова, глава группы Контакта, смотрит на меня ласково, как смотрела мама, когда была жива.

– Вот видишь, Александр, – еще раз вздыхает она. – Девочка потеряла родителей довольно рано и пережить этого не смогла. Куда смотрели твои коллеги, а?

– Они с котенком похожи, выходит, – понимает доктор.

Мы с Ксией действительно чем-то похожи, потому что я до сих пор тоскую по маминым рукам. Так бывает, когда неожиданная авария, но пережить это было сложно. Если бы не Ли, я и не смогла бы, наверное. Но у Ксии не было Ли, у нее никого не было, а ее Старшая погибла вот только что… Что же я наделала?

Ксия

Я по-прежнему ничего не вижу, только слышу тихий голос. Это говорит такая же девочка, как и я, она при этом уговаривает малыша не плакать, потому что, если плакать, придет какой-то «ужас» и будет очень больно. Мне и так очень больно, но я сижу тихо-тихо и слушаю ее. Она говорит о том, что такое «мама», и я понимаю…

– Мама может нарычать и укусить, только ты все равно для нее самый-самый, – говорит эта девочка. – Она не всегда может показать, но самое главное…

И я понимаю, что очень виновата перед «мамой», просто плохо о ней подумав. Ведь она держала меня в руках, а не за шкирку, как неправильная Хи-аш, говорила ласково и накормить хотела, пусть и больно делала, но ведь она хотела сделать хорошо, как и рассказывает эта девочка. Если бы я могла все исправить…

В том месте, где я нахожусь, очень страшно, а еще я знаю, что мы все умрем. Мне неведомо, откуда я это знаю, но осознаю очень хорошо, а еще я слушаю разговоры. Вот эта успокаивающая малыша девочка – она, наверное, многое понимает, поэтому я слушаю, что она говорит. Не знаю, как это место связано с вирусом, но мне нужно все запомнить, наверное.

Почему-то очень сильно и постоянно хочется есть, но я тихо сижу, потому что подслушиваю. И вот та девочка говорит о еде тоже. Здесь кормят мало, вот если дают только квадратный корм, то можно есть, а когда теплую сладкую жижу, то от нее можно умереть, потому что она отравлена. Она не знает, кто нас здесь держит, и говорит о какой-то тюрьме, в которой мы все должны жить и умереть. А когда умрем, то сразу окажемся в маминых руках. Для нее это первый признак – на руки возьмут. И я молчу о том, что думала совсем недавно.

– А что это за тюрьма? – спрашиваю я.

Однако девочка будто меня не видит, да и не слышит, хотя начинает рассказывать о том, где мы находимся и что здесь делаем. Мне это странно, потому что она меня точно не услышала, но на вопрос отвечает. А еще очень хочется плакать и к «маме». Очень-очень! Я чувствую себя очень плохой…

– Жрать! – рявкает чей-то голос, самцовый, кажется. Мне становится страшно, и тут на пол падают странные квадратики серого цвета.

Оказывается, их едят, но нужно держать во рту, а то недолго и зубы сломать, такие они твердые. Та девочка говорит малышу, что сейчас сделает камни едой и можно будет поесть, потому что сегодня нас решили не травить. Это очень загадочно, и непонятно, на самом деле, ведь она ждала, что отравят, но почему-то не стали. А еще у меня такое чувство… как будто рядом смерть, но я не понимаю этого.

– Завтра мы… – слышу я отголосок страшного голоса, но сколько ни вслушиваюсь, больше ничего понять не могу.

Вместо этого я вдруг снова оказываюсь среди звезд. Мне очень хочется домой, но я не знаю, где он. Где моя мама? Как найти ее? Зачем я так плохо о ней думала? Я лечу вперед, а вокруг нет ничего, только звезды. Наверное, я наказана за то, что так плохо подумала о той, что держала меня в передних руках. Та девочка… Она мне рассказала, какая я глупая, но сейчас уже ничего не изменить. Я очень хорошо понимаю это, когда вижу вдруг знакомое марево. И я, конечно же, сильно хочу попасть туда, чтобы еще раз ощутить тепло рук.

– Малышка! – слышу я чей-то голос, снова оказавшись в тумане, но зато чувствую руки неизвестной самки, отчего начинаю плакать. – Что с тобой, маленькая? Что случилось? Учитель! Учитель!

– Постарайся визуализировать ребенка, – справа, по-моему, доносится спокойный самцовый голос.

– Не получается, учитель! – в голосе той, что держит меня, я слышу отчаяние.

– Спокойнее, Марфуша, не нервничай, – успокаивает ее все тот же голос. – Попробуй представить детей разных рас.

– Ой, – слышу я, и в следующее мгновение туман исчезает, но я это почти не воспринимаю, потому что плачу. – Котенок…

– Котенок, – соглашается голос рядом со мной. – Сейчас котенок успокоится и все расскажет.

Та, которую так ласково назвали, качает меня в руках, давая выплакаться. Вокруг я вижу только неясные тени, но не могу никак успокоиться, чтобы всех рассмотреть, потому что выходит же, что я очень плохая девочка, и как только Марфуша это узнает, сразу же прогонит. От этих мыслей плачется только горше.

– Может быть, ее вылизать надо? – интересуется самец.

– Нельзя, учитель, – вздыхает она. – Если я ее вылижу, она моей станет, а у нее же, наверное, есть мама и папа.

– Наверное, уже нет, – проплакиваю я.

И вот тут меня начинают расспрашивать, а я рассказываю сквозь слезы. И о том, как не стало Хи-аш, и о том, как была та, неправильная… Но тут меня останавливают, и Марфуша расспрашивает о том, что значит «неправильная». Я послушно рассказываю, все-все. И как умирала, и как оказалась в странном месте, кажется, в больнице.

– Для юной Хи-аш слова о том, что чужих детей не бывает, оказались просто словами, – объясняет Марфуша своему учителю. – Теперь малышка просто не верит.

– Чем-то мне это знакомо, – негромко произносит он. – Котят же вроде твои родичи нашли?

– Ой, точно… Надо будет рассказать! – восклицает она.

Но я все равно рассказываю дальше: о «маме», оказавшейся действительно мамой, а я непонятно почему вцепилась в вылизывание, совсем не понимая, что мама – она в другом. И я говорю о том, что очень плохой девочкой себя показала, объясняя, почему так думаю, а Марфуша внимательно меня слушает. При этом я и сама не замечаю, что прекращаю плакать.

– Понятно все, – вздыхает учитель, оказывающийся высоким безухим с добрыми глазами. Он почему-то ласково смотрит на меня и вздыхает, но я же плохая!

– Я плохая девочка, – объясняю я Марфуше. – А теперь еще и умерла.

– Ты не умерла, – отвечает она мне. – Ты пробилась в Академию во сне, что бывает, но не у таких маленьких котят. Давай ты мне расскажешь о той, что себя мамой назвала, а мы будем думать?

– Только не выкидывай, а то я замерзну, – жалобно прошу я ее, и Марфуша обещает не выкидывать. Тогда я вздыхаю и начинаю снова рассказывать, еще подробнее.

Она меня часто прерывает, прося объяснить мои слова, ну вот, например, о вылизывании, а потом и о выкидывании. Я послушная же, хоть и очень плохая, поэтому стараюсь все-все рассказать. А учитель почему-то только головой качает. А еще я Марфушу хочу попросить… Ну, может быть, если сделать больно, то меня простят и можно будет все вернуть? Раз я все равно пока не умерла…

Минсяо. Шестое лучезара

Валентина

Я не нахожу себе места, и даже Ли не может ничего с этим сделать, поэтому нас с ним укладывают спать под успокоительными. Заснуть иначе совершенно не выходит, и спится не очень хорошо. Я, наверное, совсем плохая девочка, всех нервничать заставляю. Но будит меня не будильник, хотя откуда здесь взяться будильнику? Меня будят ласковые женские руки, как будто мама вернулась. От этой почти забытой, но такой желанной ласки, я… плачу. Сдерживаясь изо всех сил, однако слезы-предательницы жгут глаза.

– Просыпайся, доченька, – слышу я полный ласки голос, хоть он на мамин совсем не похож, только… это мамин голос. Так может говорить только мама, так гладить, так обнимать…

Я распахиваю глаза, чтобы мгновенно узнать гладящую меня женщину. Это Виктория Винокурова, как и все Винокуровы, хорошо известная всему Человечеству. Но сейчас она смотрит на меня с любовью и лаской, а мне вдруг очень хочется назвать ее мамой. Оказывается, все это время мне было так плохо без этих рук, хотя я пережила же гибель родителей – почему тогда так?

– Потому что тебе все равно нужна мама, – ой, я кажется, вслух спросила. А она отвечает мне, немного грустно улыбаясь. – Нам всем нужна мама, а ты все равно ребенок, хоть и взрослая уже.

Я за эти дни, кажется, плакала больше, чем за последние четыре года. Я смотрю на Викторию, с трудом удерживаясь от того, чтобы назвать так, как мне хочется, и всхлипываю, просто не в силах сдержать свои эмоции. Я понимаю, что это временно, пройдет несколько минут – и все исчезнет, но мне ужасно хочется, чтобы так осталось навсегда. До боли, до крика, до воя… Сейчас я себя ощущаю маленькой, поэтому вопрос прорывается будто сам собой.

– Ты теперь будешь моей мамой? – тихо спрашиваю я, стараясь задавить надежду.

– Я буду твоей мамой, хорошая моя, – слышу я в ответ и вот теперь уже не могу сдержаться. Просто не в силах, потому что оказывается, я ничуть не взрослая.

Она присаживается рядом со мной, рассказывая о том, что все плохое закончилось, малышка проснется и будет все хорошо. А я… со мной что-то происходит, что-то непонятное, я будто бы вбираю в себя ее образ, осознавая – она моя мама. Отныне навсегда, потому что иначе я просто не смогу жить. Мне не будет места на Драконии и в Пространстве, если не будет моей мамы.

– Неожиданно, – слышу я голос Марии Сергеевны, но даже посмотреть не в силах, потому что меня мама обнимает. Мама!

– Ожидаемо, Маша, на самом деле, – улыбается мама, прижимая меня к себе и таким… родным жестом поглаживая по голове. – Малышка маму и папу потеряла, когда была формально взрослой, ответственной, да только этого мало. Нам в любом возрасте очень нужна мама, а она осталась одна. И хоть муж у нее прекрасный, но не заменит он…

– Я не о том, – хмыкает старшая Винокурова. – Я об импринтинге.

– Значит, будет доченька с мужем с мамой жить, – мягко улыбается мне новая мама. – Малышку же потому и не почувствовала сразу, да? Холодно тебе было, маленькая?

Она меня читает просто, как раскрытую книгу, а я даже сказать ничего не могу, слов у меня нет совсем. Я сегодня обрела маму! А малышка? Что обрела она? Ведь я ей даже не показала, как она важна! Плохая я! Плохая!

– Ты хорошая девочка, – произносит Мария Сергеевна, присаживаясь возле кровати так, что я вижу ее глаза. – Просто неоткуда было тебе взять тепла, ведь внутри холодно было, да?

– А Ли, ведь он… – я пытаюсь объяснить, что без мужа вообще бы не выжила.

– А муж твой молодец, – улыбается она. – Таким сыном можно гордиться. Он все почувствовал и нас позвал, опасаясь того, что одна хорошая девочка себя до скелета обгрызет.

Ли? Их позвал Ли, чтобы… Чтобы я смогла согреться, чтобы… У меня просто слов нет, чтобы выразить то, что я сейчас чувствую, а Мария Сергеевна начинает мне объяснять, как маленькой. Мама и папа часто отсутствовали по работе, но я их все равно очень любила, и когда их не стало – мой мир рухнул. Я была очень взрослой, держалась изо всех сил, а потом… Вдруг стала потерянной малышкой в теле взрослого человека. А люди вокруг этого не понимали, ну, кроме Ли. Нужно было меня согреть, но об этом никто не подумал.

Поэтому я не смогла затопить котенка своим теплом, и она это, конечно же, почувствовала, ведь мы с ней так похожи. Я с этим согласна, но это еще не все, оказывается. Для котят есть специальные щеточки, их наставник придумал, потому что малышкам вылизывание – не только чистота, это еще и принадлежность, ну и немного физиологии. Главное же – принадлежность. Вылизывать может только старшая, только та, кто берет на себя ответственность за котенка. Именно поэтому она меня не восприняла, а я от этих новостей опять плачу, потому что говорили же, а я прослушала.

Успокоить меня получается не сразу, при этом, поднявшись и одевшись, я стараюсь идти по коридору так, чтобы касаться мамы. Сначала я сама этого не замечаю, а затем она берет меня за руку, как маленькую, и мне вдруг становится очень хорошо на душе, очень тепло и спокойно, как давно уже не было.

– Да, импринтинг, – кивает мамочка Марии Сергеевне. – Значит, было настолько плохо, и это следует учесть. Трансляцию делать надо.

– Сделаем, – кивает та, а потом улыбается мне. – Меня можно звать тетя Маша, договорились, Валя?

– Да, – киваю я, при этом ощущения у меня совсем не взрослого человека.

Меня ведут завтракать, а там обнаруживается и Ли. Он смотрит на меня чуть виновато, но я обнимаю его и благодарю от всей души, потому что он для меня чудо сотворил, а это очень важно. Он показал мне свою любовь и готовность ради меня пойти на все. Ну вот как его не любить? Вот и он от моих слов улыбаться начинает.

– Ли, а как с твоими так получилось? – интересуется тетя Маша.

– Мама считает, что Валя взрослая, вот и не трогала, – объясняет муж. – Хотя любимая тянулась, но насильно мил не будешь.

– Глупость какая, – вздыхает мамочка. – Вы для нас всегда дети, и вам даже в старости мамина ласка очень нужна.

Кажется, всхлип получился одновременный, потому что теперь в маминых руках мы вдвоем оказываемся. И я не понимаю, откуда это знает и умеет мама? Неужели сказки про Винокуровых правдивые, и они действительно волшебники из сказок? Ведь никому прежде не было до меня дела, ну, кроме Ли, а теперь вдруг откуда ни возьмись у меня мама… Вот бы еще малышка проснулась, я для нее все-все сделаю, только бы жила!

Ксия

Марфуша дает мне выговориться, поглаживая меня, а потом начинает рассказывать о том, какой бывает мама. Сразу объясняет, что не о своей маме говорит, а о бабушке. Бабушка совсем не знала, что котят надо вылизывать, но стала мамой для мамы Марфуши. И она рассказывает мне, что можно просто сказать, если что-то нужно, потому что людям это неоткуда знать.

– А сейчас я покажу тебе твою маму, – говорит она мне, почему-то вздохнув. – Смотри…

Я вижу больницу, кровать необычную, а в ней… я? Я рассматриваю себя, не замечая поначалу, что я там не одна. Мне кажется сначала, что нет никого, но затем я вижу… Мама просто лежит на прозрачном верхе кровати и плачет. Она плачет, зовет меня, обещает обязательно найти того, кого я смогу принять, и еще что-то говорит, совершенно мне непонятное. Я смотрю на это, раскрыв рот, просто от горя моей… мамы?

Тут к ней подходит еще одна женщина, обнимая, почти беря на руки, стараясь успокоить, – я вижу это, но мама не успокаивается, она тянет ко мне лежащей руки, отчего я плачу уже сама. Она меня любит! Любит! Как я могла этого не понять? Как? Сейчас я очень хорошо вижу, потому что она же плачет, как будто я… как будто меня нет.

– Когда твоя мама была совсем юной, совсем недавно, – Марфуша вздыхает, – она потеряла своих родителей, они погибли. Она думала, что справится, твой папа ей помогал, но… Каждому из нас нужна мама, понимаешь?

– Мамочка… – шепчу я, потянувшись к этой женщине, которая плачет из-за меня.

Мне так хочется открыть глаза там, вылизать ее слезы, обнять с надеждой на то, что она меня простит. Я очень-очень надеюсь, хотя понимаю, что совсем не заслужила. Но, может быть, хотя бы ради нее мне позволят вернуться? Она же хорошая очень!

– А можно мне вернуться? – тихо спрашиваю я Марфушу. – Чтобы мама не плакала? Я буду очень-очень хорошей!

– Ох, котенок, – вздыхает она. – Давай пробовать тебя вернуть. Учитель, вы поможете нам?

– Как не помочь таким хорошим котятам, – улыбается внезапно оказавшийся рядом учитель. – Давайте пробовать.

Он объясняет мне, что я в коме. Из-за того, что я хотела убежать, я покинула свое тело, а вот вернуться теперь сложно – нужно очень сильно хотеть, а еще они меня будут подталкивать, потому что выходит, что я между мирами зависла. Что это значит, я совсем не понимаю, однако доверяю старшим, они ведь лучше знают.

– Можно попробовать перетащить тело сюда, – задумчиво произносит учитель, имени которого я не знаю.

– Из госпиталя, ага, – хихикает вдруг оказывающаяся рядом с ним женщина. – Здравствуй, малышка, – улыбается она мне. – Меня тетя Ира зовут.

– А меня Ксия… – тихо отвечаю я ей. – Меня так мама назвала!

– Мама – это важно, – улыбается мне тетя Ира. – Ты был прав, Сережа, дети друг друга не поняли, вот и вышло, что вышло. Валя напугалась жуть как!

– Маму ей нашли, – кивает учитель, которого, оказывается, Сережей зовут.

– Тетя Вика сама нашлась, а Валя, представляешь… – продолжает не очень понятно говорить тетя Ира. Ну она же не со мной говорит, вот и непонятно мне.

– Да, малышка, – хихикает та, что держит меня в руках. – Добро пожаловать в семью.

И вот тут оказывается, что у людей есть не только порода или семья, в которой все по порядку, а «семья», в которой отношения сложнее. Она объясняет мне, а я совсем ничего не понимаю, поэтому прошу не объяснять, потому что мне мама, наверное, все расскажет, ведь она у меня уже есть. Пусть я глупая и сразу не поняла, но она же есть, в точности как та неведомая девочка говорила, но об этом я почему-то не рассказываю. Ну о том, что я была в страшном месте. Я пытаюсь, но не могу, а потом меня гладить начинают, и я просто забываю обо всем.

Маму показывают мне на большом экране. Она там сидит рядом с кроватью, в которой я лежу, и говорит очень ласковые вещи, а потом приходит еще один дяденька и что-то ей дает. Кажется, она совсем не хочет уходить оттуда. И даже кушать отказывается, хотя ей предлагают. Я очень-очень хочу открыть глаза, чтобы мамочку увидеть, просто изо всех сил хочу, и мне кажется, что-то начинает получаться.

– Ее прививали? – интересуется учитель по имени Сережа.

– Прививали, – кивает ему тетя Ира. – Сердце у нее не очень хорошо себя ведет, поэтому, когда очнется, менять будут, уже и вырастили.

Я не слушаю их, хотя слышу, конечно, а просто очень хочу мамочку обнять, как хотела Марфушу, потому что думала, что она меня вылизала, а оказалось, что нет, поэтому я могу маминой быть. Я теперь навсегда мамина, потому что она меня… она вылизала, но иначе, не языком, а душой. Мне так кажется, что мама меня душой вылизала, и я ее теперь.

– А малышка как? – спрашивает Марфушу тетя Ира.

– А смотрите, – улыбается та и тянется меня вылизать, только я передними руками закрываюсь и не разрешаю.

– Что такое? – удивляется тетя Ира.

– У меня мама есть, – объясняю я ей. – Меня больше никому нельзя вылизывать, только маме!

– Полагаю, это ответ, – улыбается она. – Ну тогда давай еще разок все вместе попробуем…

Тут я вдруг оказываюсь в тумане, затем опять звездочки появляются, и я чувствую, что лежу. Может быть, я домой вернулась? Ну туда, где мне показали, что мамочка плачет. Я открываю глаза, чтобы увидеть ее сквозь прозрачную крышку, и тянусь к ней. Наши взгляды встречаются, и вот теперь я всей собой маму чувствую. Стеклянная крышка куда-то девается, меня облепляет что-то, но мне все равно – я тянусь к самому близкому существу на свете.

Она сначала смотрит на меня так, как будто не верит, а потом протягивает руки. Мне почему-то очень сложно шевелиться, а я все равно вцепляюсь в нее и хочу ее вылизать, чтобы она не плакала. Ну слезки вылизать, потому что это мама! Я ощущаю ее совсем иначе, чем раньше, потому что сейчас знаю, вижу и чувствую – это мама!

– Мамочка! – почему-то хрипло говорю я. – Не бросай меня, мамочка! Я буду самой послушной… Самой…

Но она не дает мне договорить, потому что начинает целовать, прижимать к себе и опять плакать, теперь как-то совсем иначе. Она меня так бережно держит, а я будто купаюсь в ее ласке. Только это еще не все. Потому что мамочка чуть успокаивается, а потом делает что-то мне непонятное и вдруг начинает меня вылизывать. Это ни с чем не сравнимое ощущение, от которого очень тепло становится, потому что она же ради меня научилась, чтобы мне было теплее. Ну, наверное, хотя она же меня и так уже вылизала.

И от этого ощущения – ласки, нежности, маминой любви, а еще от шершавого язычка, я вдруг начинаю урчать. Даже сама от себя не ожидаю, но урчу так, как никогда в жизни. Это же значит, что все хорошо?

Минсяо. Седьмое лучезара

Валентина

Маленькая моя, хорошая, потянулась ко мне, как будто приняла, а я целую ее, радуясь тому, что жива. Самое главное – она живая, дышащая, солнышко мое. Едва вспомнила о выданной мне щеточке и принялась Ксию ею гладить, как мне показали, а она… Она урчит! Будто моторчик маленький включился – урчит и улыбается, чудо мое.

– Ну вот и обрели друг друга, – произносит голос Ли, а потом он оказывается совсем рядом. – Ну что, примешь меня в папы? – спрашивает он ребенка.

– Папочка… – шепчет малышка, одной рукой потянувшись к нему.

– Малышка моя, – я не могу ее отпустить, просто прижав к себе, а она совсем будто и не возражает.

– Вот и хорошо, что так вышло, – мамин голос возникает будто из ниоткуда, а затем нас всех обнимают ее волшебные руки, и я тону в ее тепле, понимая, что теперь все будет хорошо.

– Я больше не буду плохой девочкой, – обещает Ксия. О чем она говорит, это же я виновата во всем!

– Ты всегда самая лучшая у меня, – целую я ее носик.

Этот маленький ласковый моторчик у нее внутри совсем не замолкает, а я просто не хочу выпускать из рук это невероятное чудо. Мама мне напомнила, как правильно любить детей, ведь я в своем горе совсем позабыла. И вот сейчас, находясь в ее объятиях, я чувствую – если бы могла, тоже заурчала бы. Малышка улыбается так волшебно, просто слов нет, чтобы описать это чувство.

– Почувствовала, моя хорошая, – гладит меня мама, а я не понимаю просто, как я могла раньше не осознавать этого.

И я рассказываю малышке, какая она важная, нужная, самая лучшая на свете. Кажется мне, что я опять вернулась в детство, когда дома было тепло и ничего не нужно было решать. Мама мягко поднимает меня, но малышку в руки не берет, и ведет куда-то. А я даже не спрашиваю куда, потому что это мама, так что столовая становится для меня сюрпризом.

– Ой… – негромко сообщаю я, оглядевшись.

– Вот тебе и «ой», – хихикает Ли, а потом протягивает мне детскую бутылочку.

– Но она же… – я уже готова объяснить, что моя малышка умеет есть, и тут понимаю, зачем муж сделал именно так. – Сейчас мама покормит свою малышку, – как могу ласково говорю я Ксии.

Я аккуратно подношу соску к ее рту, надеясь только на то, что маленькая не обидится и не оттолкнет, но она с готовностью вцепляется в бутылочку, принявшись причмокивая есть, как действительно малышка. При этом Ксия зажмуривается, а урчать начинает даже громче. Наверное, ей нравится так есть, раз она урчит. Надо будет спросить кого-нибудь.

– Ой, какая прелесть! – слышу я детский голос и чуть поворачиваю голову, чтобы увидеть котят – девочку постарше и еще одну помладше.

– Это у нас Марфуша с Аленкой, – ласково произносит мама. – Вы здесь как?

– Малышка в школу пробилась, – объясняет та, которая постарше. – Пришли посмотреть, как она себя чувствует после всего.

– То есть прилетели, – хихикает мама. – И как впечатления?

– Она счастлива, тетя Вика, – серьезно говорит названная Аленкой младшая. – Урчать могут только те, у кого все хорошо. Хочешь, поурчу?

Значит, моя малышка счастлива, это очень здорово слышать. Просто неописуемо приятно, вот только надо будет не забыть малышку щеточкой «вылизать» после еды, потому что ей это надо физиологически, несмотря на то, что выглядит четырехлетней. Однако доктора говорят – не все так просто тут. У них и месяцы по длине различаются, и с годами сложности, поэтому развитие установили, но смотреть будем психологический возраст.

Доевшую Ксию я глажу щеточкой, как мне показал сам Наставник! Наставник прибыл сюда, чтобы показать и рассказать мне, как за моим чудом ухаживать. Вот что значит «дети превыше всего». Моя маленькая глаза не открывает и вообще показывает, что она не здесь. Ей еще нужно сердце сменить, потому что с ее сердцем совсем нехорошо. Но мы сегодня еще погуляем, пообнимаемся, а когда она уснет ночью, тогда все и сделают, чтобы не пугать ее. А завтра мы тогда домой полетим… Ой, а как я без мамы?

– Тихо, тихо, – она все чувствует. – Где будет тебе комфортнее, там и будем жить.

И я задумываюсь. Винокуровы живут на Гармонии, у мамы там дети наверняка есть, и муж тоже, и… Она-то из-за меня сменит планету, но правильно ли это? Ведь на Драконии меня почти ничего не держит, кроме нашего дома, каждый угол в котором напоминает о родителях. Может быть, правильней переехать? Ну… Новая жизнь… Я поднимаю взгляд на Ли, а он мне просто понимающе улыбается. Очень у него улыбка такая… любимый мой, всегда меня понимает… А я…

– Вы с Ксией у меня самые важные, – произносит он, погладив меня, а затем и доченьку нашу. – Пора становиться напланетниками.

– Тогда давай с мамой? – мне кажется, мой голос жалобно звучит, и я даже сама на себя сержусь за это.

– На Гармонию? – улыбается муж. – Конечно. И малышке там комфортнее будет, множество же котят в детский сад пойдут.

– Ой, мы же ей фильм для малышей не показали! – внезапно доходит до меня.

Действительно, Ксия ведь ничего не знает о людях, вот и боится. Точнее, сейчас она уже не боится, потому что приняла нас с Ли, но ведь боялась же. Нужно ей фильм-знакомство показать, чтобы она увидела, что все плохое закончилось. Я уже готова вскочить, чтобы бежать куда-то, но мама меня мягко останавливает. Она ничего не говорит, только гладит, а мне становится непонятно: куда я бегу, экраны же есть везде.

– Ксия, – зову я доченьку, – чего тебе хочется?

– Чтобы ты была всегда, – почти шепотом отвечает она. – Не умирай, пожалуйста.

– Я всегда буду, – обещаю я ей, понимая, что Ли прав.

Муж верно сказал: пора становиться напланетниками, ведь у нас ребенок, без которой я жизни уже не представляю. Ксия сейчас кажется совсем малышкой и, несмотря даже на то, что она великовата, ей как-то удается свернуться в клубок в моих руках. Завтра с новым сердечком мы сделаем шаг в нашу жизнь. Ничего плохого уже точно не произойдет. Но, конечно же, легко не будет, потому что старый опыт обязательно вылезет. И у нее, и у меня, наверное.

С одной стороны, я взрослая, сложившаяся личность, а с другой – мама очень хорошо показала мне, что я еще сама ребенок, которому очень мамины руки нужны. Как так вышло, я не знаю, но зато уверена, что сделаю все возможное и невозможное для того, чтобы доченька была счастлива. Потому что она мое дитя, а важнее детей не может быть ничего.

Ксия

Я своему урчанию удивляюсь, потому что такого со мной еще не случалось, но мама меня так любит! Я чувствую ее любовь, ее тепло, ласку, я все чувствую, а потом вдруг рядом он оказывается. Ну, мамин самец. И он меня тоже любит, смотрит при этом так, что я просто теряюсь.

– Примешь меня в папы? – спрашивает, и я понимаю: я для него важна. Он же спрашивает, а не называет себя, получается, для него имеет значение мое мнение. И это просто сказочно.

– Папочка… – это название откуда-то из глубины выплывает, но я знаю: оно правильное.

А еще я обещаю, что не буду больше плохой девочкой, потому что теперь все поняла, а мама в ответ говорит, что я хорошая. Так странно на самом деле – как же я могу быть хорошей, если мамочка плакала? Но раз она так говорит, значит, так оно и есть, поэтому я просто ни о чем не думаю. А мама рассказывает мне, что я нужна, что я важная и самая-самая, отчего мне только еще больше урчится, ведь это просто необыкновенно.

Я чувствую – меня несет мамочка, а куда, мне неважно. Я уже понимаю: она никогда меня никогда не предаст, не выкинет, не сделает ничего плохого, потому что она мама. Я не знаю, отчего я так в этом уверена, мне что-то вспоминается, словно шепот в голове, только сейчас я не могу понять, что это такое, и не хочу, потому что мне хорошо. Наверное, меня кормить несут. Надо будет маме сказать, что не надо заталкивать ложку глубоко, я сама слизну еду, но в следующий момент происходит что-то совсем невозможное.

Я будто совсем маленькая, а мне в губы тычется даже не поильник, а мягкое что-то, очень вкусно пахнущее, и я просто отпускаю себя. Я начинаю есть как совсем маленькие, даже обнимаю передними и задними руками кормящую меня руку, чтобы она не пропала. Это очень вкусно и как-то спокойно, хотя урчу я даже, кажется, громче. Ну почему не поурчать, если меня любят?

– Поела, моя маленькая, – раздается мамин ласковый голос, едва только еда заканчивается, а потом…

Я же зажмурившись лежу, а она меня вылизывает, как маленьких совсем! Вылизывает, отчего мне становится, кажется, еще лучше, я даже почти засыпаю, но незнакомый голос девочки постарше заставляет меня открыть глаза. Она говорит о том, что урчат только те, кто счастлив, у кого все хорошо, и даже предлагает поурчать вместе. Незнакомая девочка на меня очень ласково смотрит, не желая при этом отнять маму, поэтому я не волнуюсь, а просто лежу, ощущая мамину ласку.

– Ксия, – негромко произносит мамочка, – чего тебе хочется?

– Чтобы ты была всегда, – честно отвечаю я ей и добавляю затем: – Не умирай, пожалуйста.

Я не хочу ее терять, как Хи-аш, совсем не хочу!

– Я всегда буду, – обещает она, и я ей верю просто изо всех сил.

А вот потом мама включает экран. Она говорит о том, что мы сейчас посмотрим фильм для малышей, чтобы я больше не пугалась ничего и знала, как у людей все устроено. Обо мне заботятся, причем не только о том, чтобы я сытой была и в тепле, но даже об удобстве. Именно поэтому я решаю сначала фильм посмотреть, а потом уже о школе спрашивать. Ведь у людей должна тоже быть школа?

Маминых рук я не покидаю, просто почему-то боюсь без нее остаться. Мне кажется, если она меня выпустит, то снова будет холодно и страшно, поэтому я в нее и вцепляюсь. Мамочка очень быстро это понимает, потому что она мама. Вот я сижу у нее в руках, а напротив меня экран включается. Возле мамочки папочка обнаруживается, и еще – ее мамочка, потому что у каждого же мама должна быть.

Включается экран, заставляя меня даже вскрикнуть от неожиданности. Там вдруг очень зеленая, красивая планета, на которой нет снега и льда. Я вижу яркое сияющее солнце, синее небо, в котором висят гирлянды непонятно чего, а следом прямо посередине экрана появляется белый такой шар, похоже, будто из палочек составленный. Это очень красиво, но как такой вид называется, я не знаю. Это даже неважно, потому что внутри все выглядит… необычно. Там много детей и внимательных взрослых, но чем они заняты, я не понимаю.

– Что это, мамочка? – интересуюсь я, пытаясь понять, что вижу.

– Это детский сад, – объясняет она мне, а затем, увидев, что я не понимаю, начинает объяснять: – Такое место, где дети могут побыть друг с другом, поиграть, чему-то научиться.

– Школа? – удивляюсь я, потому что показываемое совсем непохоже на школу.

– Нет, малышка, – качает головой мамочка.

Мне сложно понять то, что она объясняет, потому что как так: просто играть и в игре именно что-то новое узнавать? Не за столом сидеть, старательно уча науки, а просто играя. И это поражает меня так, что просто слов нет, но фильм еще не заканчивается, потому что вечером за детьми прилетают родители. И вот только тут я понимаю, что такое мама и папа, потому что такая любовь, такое бережное отношение, оно, получается, для людей нормально? Даже поверить сложно!

Но теперь я уже проникаюсь тем, что мне хочет мамочка рассказать. Мне это осознать не очень просто, потому что здесь, как я вижу, очень бережно к детям относятся. А еще вдруг оказывается, что я действительно очень маленькая, причем становиться большой быстро уже не надо, потому что вируса больше нет, да и заболеть ничем нельзя – мамочка и папочка меня защитили от всех болезней.

Просто думать о том, что я теперь могу медленно расти, учиться не торопясь, а затем и работать там, где хочется, а не где назначено – уже необыкновенно. Я не знаю, остался ли кто-то на нашей планете, я бы не осталась. И думаю, что теперь все котята будут человечьими, ведь мамы и папы же люди…

– А теперь мы еще разок поедим, ведь Ксия моя проголодалась, – бесконечно ласково произносит мама. – А завтра уже и домой полетим.

– Как ты скажешь, мамочка, – отвечаю я ей.

Мне кажется, что в мою жизнь неожиданно вошла сказка. Вот раньше было холодно и страшно, а теперь я просто в необыкновенном волшебстве. В той самой сказке, что на ночь мне рассказывала Хи-аш. И я уверена, уже совершенно точно ничего плохого не будет. Будет только хорошее, потому что иначе быть не может. Ну так папа сказал, а он же знает лучше, правильно?

Вот с этой мыслью я и засыпаю после еды. Глаза сами закрываются, потому что мама вылизывает, и я просто проваливаюсь в сон. Но мне почему-то ничего не снится, вокруг только темная теплая река, в которой ничего нет. А чувствую я себя счастливой, даже очень.

Постранство. Восьмое лучезара

Валентина

Я иду в палату, чтобы разбудить Ксию, потому что у нее теперь новое сердце, да и все остальное починили малышке наши врачи. Не приведи Звезды, проснется и не увидит меня рядом – может испугаться или еще чего хуже. Родители Ли очень обрадовались тому, что у меня появились мама и папа. Они, оказывается, пытались мне дать тепло, но просто не знали, как это сделать лучше всего, поэтому и отступились. Однако я на них не сержусь.

А еще мы переезжаем на Гармонию. Ли сказал мне, чтобы я занималась малышкой, а потом связался с моим папой и с Наставником еще, поэтому супруг будет нас ждать уже там. В огромном доме Винокуровых, где очень много детей, но при этом есть где остаться одному, если надо. Винокуровы селятся рядом друг с другом, не расползаясь по планетам, потому Дом Винокуровых – это достопримечательность Гармонии, как гласит справочник.

Пройдя привычным светло-зеленым коридором, я поворачиваю направо и вхожу в палату такой же расцветки. Здесь в полупрозрачной капсуле готовится проснуться доченька. Она выглядит такой милой, как и все дети во сне, а индикатор состояния горит спокойным зеленым светом. Это означает – можно будить, доченька уже готова открыть глаза.

Я трогаю пальцем сенсор, крышка поднимается, а затем уходит в сторону, при этом малышку закутывает в покров – это специальная ткань, чтобы люди не пугались своей обнаженности, особенно дети. Конечно же, Ксия немедленно оказывается в моих руках. Я целую ее в носик, идя по направлению к нашей временной каюте в госпитале. Тоже так принято – родители всегда рядом с детьми. А идем мы, чтобы одеться.

Трансляция была вчера вечером, когда Ксия уже спала, а я нервничала. Мама котенка обратилась к Человечеству. Оказывается, дома котята предпочитают ходить на четырех конечностях, а в школе и на улице их просто заставляют на двух передвигаться, что им не слишком комфортно. Причина этого неясна оказалась женщине, но мучить ребенка не хочет никто, поэтому она попросила помощи. Это у нас обычное дело: если есть важная информация или вот в таких случаях – обращаются ко всем разумным.

В целом задача решение имеет. Котятами в детском саду будут специально заниматься, чтобы разобраться, почему им некомфортно и как решить эту проблему, если это проблема. Потому что если это особенность расы, то наши инженеры что-нибудь придумают. Пока что решили с детским садом и школами. Более взрослые дети, считавшиеся у себя там уже выросшими, довольно спокойно передвигаются на двух конечностях, и в их отношении такой проблемы нет. Переломили их или приучили… Но вот малыши – с ними проблема, конечно. И мы ее будем решать сообща, разумеется, не мучая детей.

Котенок мой изо всех сил не просыпается прямо до каюты. Я хотела Ксию в красивое платье одеть, но раз ей комфортнее на четвереньках, то будет комбинезон, он у меня тоже есть. Есть все для того, чтобы жизнь малышки была комфортной. Поэтому, зайдя в каюту, я укладываю Ксию на кровать, сразу же принявшись одевать. И вот теперь глазки широко распахиваются.

– Доброе утро, доченька, – улыбаюсь я ей. – Сейчас оденем мою хорошую, покормим и полетим домой, хочешь?

– Да-а-а… – негромко тянет она, а затем видит, во что я одеваю ее, и удивляется: – А почему не платье?

– Потому что, лапуля, тебе неудобно на задних руках ходить, а в платье иначе будет некрасиво, – объясняю я ей, радуясь тому, что узнала, как дети называют руки и ноги. Кстати, у такого названия должны быть причины, но, думаю, люди уже догадались, а нет – Наставника спрошу.

– Ты… ты знаешь? – пораженно спрашивает меня доченька. – И не хочешь… ну…

– Никакого «ну» я не хочу, – улыбаюсь я ребенку. – Я желаю только, чтобы тебе было удобно.

Она, конечно, не может слезки удержать, эмоции у моей лапушки. Не умеет она их сдерживать, да и не надо. А вот что мне интересно – ей четыре, а речь правильная, совсем не детская. Надо будет спросить Наставника, с чем это связано, потому что мало ли какие травмы у моей доченьки.

Кормлю я ее из бутылочки, потому как ей так удобно и приятно. Ну тут есть еще один нюанс: правильные ложки, для котят предназначенные, нас дома ждут, а сюда их еще не привезли. Этим деткам совсем не подходят наши столовые приборы, поэтому для котят специальные сделаны. Я ей, наверное, в первый раз больно сделала… Знать бы тогда…