Валерия Брайт
Хватит! Я не твоя игрушка

Пролог

– Что за херня, Саша?!

Его голос обрушивается на меня, как удар хлыста, режет воздух, пробирает до костей. В нём злость, нет – гнев. Настоящий, обжигающий, идущий изнутри.

Стою перед ним, еле сдерживаясь, сжав кулаки, будто готовлюсь к бою. Сердце стучит так сильно, что кажется, вот-вот пробьётся наружу. В груди бурлит ярость – густая, горячая. Что он ещё хочет от меня? Я и так делаю все возможное, чтобы не сорваться.

– Издеваешься надо мной? – слова срываются с губ сквозь стиснутые зубы.

Я хочу уйти. Развернуться и просто уйти. Но его глаза сверлят меня, и это держит на месте.

– Ты что творишь, дура?! – рычит он, шагнув ближе.

Резко моргаю, дыхание сбивается на секунду, но тут же ловлю воздух и хмурюсь.

– Что не так?! – выплёвываю в ответ, чувствуя, как меня колотит от злости.

Плечи напрягаются, тело словно просит движения – хочу ударить, хочу отбросить его руки, хочу…

Но он уже наклоняется ближе, щурится, его лицо – в нескольких сантиметрах от моего.

– Ты прикалываешься, что ли?! – говорит он медленно, чеканя каждое слово. – Ты моя девушка! – его голос рвётся на резкий рывок, грубый, злой. – Любящая, блядь, девушка!

Он сжимает мои плечи сильнее. Я чувствую, как пальцы впиваются в мою кожу, и ярость во мне вспыхивает ещё сильнее.

– Какого хрена ты смотришь на меня так, будто я веду тебя на казнь?!

Я сглатываю, губы сжимаются, но дыхание предательски сбивается, слишком резкое, слишком частое.

– Сотри этот траур со своего лица и играй свою роль нормально!

Резко вырываюсь, делаю шаг назад, плечи горят от его хватки. Но внутри всё кипит еще сильнее, пульс стучит в ушах, будто кто-то бьёт в барабаны прямо в черепе.

– Мог бы просто нанять актрису, чтобы играла свою роль нормально, – бросаю в него слова.

На секунду его глаза вспыхивают. Вижу, как напрягаются мышцы на скулах, как он делает тяжёлый вдох.

– Я заплатил шлюхе два миллиона за это. Будь добра, отрабатывай.

Всё застывает. Я не дышу. Мир как будто на секунду становится бесшумным. Сердце замирает, а потом взрывается бешеным ритмом. Чувствую, как волна обиды и гнева заливает меня целиком, пульсирует в висках, сжимается в груди.

– Я не шлюха! – кричу, и мой голос ломается, взрывается.

Меня всю трясет!

Вижу, как он наклоняется, самодовольная усмешка растягивает его губы.

– Ой, простите, что называю вещи своими именами, – говорит он.

Не могу дышать. В груди будто комок, ладони еще больше сжимаются в кулаки, до боли, до побелевших суставов.

– Эскортница? Жрица любви? Так лучше? – безжалостно продолжает он. В его глазах плещется ехидство. Ему это нравится. Нравится унижать и обижать меня. Грудь вздымается резко, слишком резко, воздух врывается в лёгкие судорожными вдохами.

Я чувствую, что вот-вот взорвусь.

Не знаю, хочу ли закричать или ударить его.

Но я больше не выдерживаю.

Господи, как же мерзко!

Рука сами собой поднимается, и прежде чем успеваю осознать, со всей силы отвешиваю Мельникову пощёчину. Глухой звук удара раздаётся в комнате. Его голова резко дёргается в сторону, и почти сразу на щеке проявляется красный след.

Но он… он даже не злится.

Не орёт, не хватается за лицо, не отшатывается.

Только коротко хмыкает и медленно поворачивает голову обратно, снова впиваясь в меня этим своим холодным, высокомерным взглядом. Как будто я просто мусор ему под ноги бросила. Как будто ему даже не больно.

– Легче стало? – спрашивает он с надменной усмешкой, глядя на меня сверху вниз.

Каждое слово скользит с его губ, как яд. В глазах ни капли эмоций, только ледяное любопытство, как будто он наблюдает за экспериментом.

– Нет! – шиплю, чуть подаюсь вперёд.

Еле сдерживаю слезу, которая вот-вот скатится.

Чёрт. Не перед ним.

Сжимаю кулаки, вбиваю ногти в ладони. Не заплачу. Ни за что. Воздух в комнате кажется густым и вязким, хочу уйти. На улицу. На свободу.

– Твои проблемы, – равнодушно бросает он.

Затем вдруг меняется в лице, будто переключая тумблер, и уже спокойно говорит:

– А теперь – с улыбкой вернулась к столу.

Он холодно обходит меня, открывает дверь и делает приглашающий жест. Пропускает меня вперёд, как ни в чём не бывало.

Глава 1

Александра

– Так, дорогая, я договорилась. Будешь должна мне вечно, – бодрый голос Леры раздается в трубке, словно спасательный круг, за который я хватаюсь изо всех сил. Но даже он не может заглушить волну нервозности, накатывающую на меня с новой силой.

– Буду, буду, родная моя, – пробормотав в ответ, прижимаю плечом телефон к уху, одновременно наливая папе чай. Густой аромат мяты и чабреца поднимается лёгким паром, обволакивая кухню, но мне сейчас не до уютных мелочей. Дождь за окном барабанит по подоконнику, словно настаивая, что я должна торопиться.

– Лишь бы всё получилось, – шепчу, стараясь не выдавать дрожь в голосе. – Ты же знаешь, как мне сейчас нужны деньги.

– Так, слушай меня внимательно, – Лера говорит быстро, отрывисто, как всегда, когда взволнована. В её голосе звучит торжество, как будто она только что провернула сделку века.

– Савин – очень занятой человек, но я убедила его встретиться с тобой во время обеда. Я тебе скину адрес ресторана, где он всегда обедает. Это прямо возле холдинга.

Я моргаю, на мгновение замирая.

– Отлично! – радость вспыхивает во мне, но тут же сменяется тревогой. – Подожди… Савин? Ничего себе. Я думала, там собеседование с каким-нибудь начальником отдела, а тут сразу сам Савин.

Я вспоминаю, как Лера рассказывала об этом холдинге – огромном, впечатляющем, где ей посчастливилось работать. Для неё это был шанс пробиться выше, а я всегда выбирала себе места попроще. Маленькие компании, скромные офисы, знакомая и безопасная обстановка. А теперь… холдинг. И не просто собеседование, а встреча с самим Савиным. Что он во мне увидит? Соответствую ли я его требованиям? Ноги будто налиты свинцом, пальцы непроизвольно сжимаются. От одной только мысли о предстоящем разговоре в груди разрастается тревожный ком, сковывая дыхание.

– Саш, какая разница? Главное, что он тебя на работу возьмёт. Я же тебе говорила, что у нас одна в декрет уходит. Ну вот, я и подсуетилась. Ты уж там меня не подведи, – произносит она строго. Я даже вижу, как она хмурит брови и машет пальцем, напоминая свою маму – ту самую, которая когда-то заставляла нас зубрить классификацию мхов и лишайников.

– Я вчера так тебя расписывала ему… – продолжает Лера, а в моем животе неприятно сжимается. – Правда, мне полночи пришлось его уговаривать своими методами… А утром еще раз напомнить…

– Чего?! – едва не роняю кружку, торопливо ставлю её на стол. Я щурюсь, словно пытаясь разглядеть Леру сквозь телефон. – Лер, ты мне говорила, что у тебя свидание и тебе обязательно нужно что-то вкусненькое к завтраку… Или… Ты с ним спишь, что ли? Фу! Лера, он же старый!

– Сама ты старая! – обижается она, и я представляю, как она поджимает губы и закатывает глаза.

– Седина даже очень украшает мужчин, – добавляет она с лёгкой надменностью.

– Ага, а толстый кошелек делает его неотразимым! – фыркаю я, прикрывая усмешку ладонью.

На самом деле у нас всегда были разные вкусы. Лера – охотница за кошельками потолще, и её это никогда не смущало. «В этой жизни больше, чем себя, я люблю только деньги», – любит повторять она. А я ей твержу, что она просто ещё не встретила «того самого». Я никогда не смотрю на толщину кошелька или престижность работы мужчины. Для меня гораздо важнее, чтобы он понимал меня, верил мне и доверял. Чтобы рядом с ним я могла быть собой, без страха осуждения или необходимости подстраиваться. Но, пожалуй, самое важное – это прикосновения. Я чувствую мир через тактильность, для меня это значит больше, чем любые слова. Мужчина моей мечты должен быть с нежными руками – не грубыми, с жёсткой кожей, а тёплыми, мягкими, заботливыми. Такими, которые обнимают не для контроля, а для защиты. Которые проводят по моей спине не с требовательностью, а с ласковым вниманием, даря чувство безопасности и покоя. Именно это может растопить моё сердце, пробудить во мне доверие, заставить поверить, что рядом со мной тот самый человек.

– Всё, моя хорошая, я бегу. – торопится Лера. – Только не опоздай! Через час чтобы была на месте! – Лера уходит от разговора так же резко, как появилась, оставляя меня в странном коктейле из благодарности, тревоги и лёгкого недоумения.

Я глубоко выдыхаю, чувствуя, как в груди медленно распускается тонкая, почти призрачная надежда.

– Спасибо тебе, – шепчу в трубку, но Лера уже сбросила звонок.

Ложу трубку и оставляю телефон на столе. Господи, хоть бы всё получилось. В этом месяце я чудом успела оплатить все счета, наскребла на продукты, но что дальше? Как я проживу следующий месяц? Или даже неделю? А если я не понравлюсь Савину? Если он посмотрит на меня и решит, что я не подхожу? Грудь сжимает тревога, руки леденеют. Прогоняю страх, напоминая себе, что другого выхода просто нет.

Глубоко вдыхаю запах чая, пытаясь обрести хоть немного спокойствия. Горячий пар поднимается вверх, обволакивая лицо мягким облаком травяного аромата – мяты, зверобоя, чабреца. Бабушка всегда говорила, что травяной чай лечит не только тело, но и душу. В нашем доме он был всегда – она сама собирала травы на даче, бережно связывала пучками, высушивала на чердаке, а потом аккуратно складывала в стеклянные банки. Я помню, как маленькой любила наблюдать за этим: за её уверенными, тёплыми руками, за тем, как она перетряхивала травы, вдыхала их запах, улыбаясь мне заговорщицки. Бабушка заменила мне мать, хотя мама всегда была рядом – просто вечно занятая, холодная, погружённая в свои заботы. А бабушка… Она умела согревать одним взглядом, одним движением руки, одной чашкой душистого чая. Теперь её нет, и эту традицию продолжает тётя Зина. Я благодарна ей, но чай уже не кажется таким же вкусным, как в детстве. В нём не хватает чего-то важного – тепла бабушкиных рук, её тихого голоса, её веры в то, что всё обязательно наладится.

Отрываюсь от своих воспоминаний и возвращаюсь к реальности.

Ставлю на поднос тарелку с куриным бульоном, салат, кусочек хлеба и кружку чая. Папа должен поесть, даже если аппетита у него нет. Аккуратно поднимаю поднос, стараясь не расплескать суп – руки дрожат от усталости. Всю ночь не сомкнула глаз, ворочаясь с боку на бок, перебирая в голове варианты, пытаясь найти хоть какой-то выход из этой безысходности.

Папина комната встречает меня полумраком и затхлым запахом лекарств. Солнце скрыто за плотными шторами, в углу мерцает приглушённый экран телевизора, на котором идёт передача, но папа её не смотрит. Недалеко от кровати папино инвалидное кресло, которое мы купили в комиссионке. Старое, потертое, но на что-то лучшее нам не хватило денег. Хотя я верю, что оно нам скоро вообще не пригодится, и он будет ходить. Папа лежит неподвижно, глядя в потолок.

– Давай, папуля, всё готово, – произношу мягко, подходя ближе.

Он морщится, тяжело вздыхает, пытается приподняться. Каждое движение даётся ему с трудом, на лбу выступает испарина. Сердце сжимается от боли и бессилия. Я быстро ставлю поднос на прикроватную тумбочку и бросаюсь к нему.

– Стой, я сейчас помогу тебе.

– Я сам хочу! – упрямо огрызается он, но сил у него явно не хватает.

– Папа, мы уже это обсуждали, – тихо вздыхаю, осторожно беря его за руку. Она холодная, кожа сухая, натянутая, будто бумага. Поддерживаю его, помогая сесть, поправляю подушку за спиной. – Со временем всё получится, а сейчас позволь мне помочь тебе.

– С каким временем… – глухо бормочет он. – Всё впустую, дочка, и эти дорогостоящие процедуры, и массажи – зря всё! Мне не встать никогда!

– Так, пап! Хватит! – резко поправляю одеяло, пряча за раздражением собственное отчаяние. Глаза начинают щипать, но я не позволю себе заплакать. – Давай-ка лучше поешь.

Он опускает взгляд, хмуро глядя в тарелку. Несколько секунд молчит, а потом бросает, будто нож в сердце:

– Лучше бы ты бросила меня давно, как это сделала твоя мама…

Мир вокруг будто замирает. Резкая, колючая боль вонзается в грудь, оставляя ледяной след. Я привыкла к таким словам. Они повторяются, как проклятие. И всё равно каждый раз больно.

Перед глазами всплывает тот день. Полтора года назад. Больничная палата, запах антисептиков, приглушённый свет. Папа – ещё не сломленный, ещё надеющийся, что всё это временно. Тогда мы верили, что реабилитация поможет, что он встанет на ноги, что мы справимся. И именно в тот момент мама ушла. Просто оставила записку на тумбочке рядом с его кроватью. "Прости. Я не могу. Мне слишком тяжело."И всё. Ни слов поддержки, ни сожаления. Она просто ушла, не подумав ни обо мне, ни о нём.

А ведь для папы это был не просто диагноз. Это был приговор. Он всю свою сознательную жизнь работал строителем, последние десять лет был прорабом. Он жил этой работой, любил её, гордился каждым проектом, каждой построенной стеной. Авария отняла у него не только способность ходить, но и смысл жизни. Но уход мамы ударил по нему ещё сильнее. Он не плакал, не кричал, не просил её вернуться. Просто замкнулся. Как будто что-то внутри него окончательно сломалось.

Я ненавижу её. За трусость. За предательство. За то, что сделала с папой. За то, что бросила нас, когда мы нуждались в ней больше всего.

Горло перехватывает спазм, но я быстро проглатываю его, привычно надевая маску спокойствия.

– Ерунды не говори! – голос срывается, вырывается со злостью. – Я не моя мама. И семью никогда не брошу.

Папа ничего не отвечает, только ковыряет вилкой салат, избегая моего взгляда.

Я глубоко вдыхаю, сглатываю комок в горле, наклоняюсь и касаюсь губами его шершавой щеки.

– Смотри, как покушаешь – сразу выпей лекарства. Вот они здесь, на тумбочке. Я бегу на собеседование, пока не знаю, когда вернусь. К тебе тётя Зина зайдёт, присмотрит.

– Не надо! – резко бросает он, но я уже отворачиваюсь.

– Всё, иду собираться, – твёрдо говорю, выходя из комнаты.

– Не забудь про лекарства, пожалуйста! – напоследок напоминаю, заглядывая в дверной проём.

– Ага, – доносится угрюмо в ответ.

Щёлкаю дверью, оставляя его одного, и выдыхаю. Глубоко, прерывисто. В груди клубком свернулось напряжение. Но я не имею права сдаваться. Я пообещала себе и папе, что буду сильной. Что сделаю всё возможное, чтобы он снова встал на ноги, даже если сейчас он в это не верит. Я не позволю отчаянию взять верх. Я найду деньги на реабилитацию, на массажи, на всё, что потребуется. Я отдам долг и позабочусь об отце, какой бы тяжёлой ни была эта ноша. Потому что он – моя семья. И я не повторю ошибки мамы.

Ещё один день. Ещё одно сражение. И я должна его выиграть.

Глава 2

Александра

Бегу в кухню за телефоном и спешу в свою комнату, которая по совместительству является и гостиной. Крошечное пространство заставлено старыми, но уютными вещами: потертый диван с выцветшим пледом, небольшой стол с парой стульев у окна, на котором всегда лежат мои университетские книги. Шкаф-купе с дверцами, которые заедают, стоит в углу, рядом с ним – полка с бабушкиными банками, заполненными травами.

В воздухе пахнет мятой и липой – аромат детства, теплых вечеров у бабушки, но сейчас он не приносит утешения. В груди всё ещё неприятно сжимается от разговора с папой, будто кто-то сдавливает сердце ледяными пальцами.

Телефон в руках резко начинает звонить, его вибрация отдается в пальцах мелкой дрожью. Я вздрагиваю, и без того напряжённые нервы рвутся, как натянутая струна. Громкая, резкая мелодия неприятно режет уши, пробираясь под кожу. Господи, почему я всё время забываю её сменить?

На экране высвечивается незнакомый номер. Сердце срывается в бешеный ритм – может, это ответ по поводу работы?

– Алло? – голос звучит с надеждой, но внутри уже нарастает тревога. Если с Савиным не получится, должен быть запасной вариант…

– Ну что, где мои бабки?!

Мерзкий, глухой голос бывшего начальника врезается в уши, оставляя неприятный осадок, словно кто-то провёл ржавым лезвием по коже.

Я замираю. Горло сдавливает страх, сердце ухает вниз, в какой-то вязкий, ледяной омут.

– У меня пока нет денег! – голос предательски дрожит, переходя на срыв. – И ты прекрасно знаешь, что я ничего не брала!

– Слышь, не заливай мне тут! Подпись стоит твоя, значит, косяк твой! Если не вернёшь через три дня – всё отправится в полицию. Поняла?! Ты чё молчишь?! Поняла?!

Сердце глухо бухает в груди, а пальцы так сжимаются на телефоне, что костяшки белеют. В висках гулко пульсирует страх, отзываясь в теле ледяным ознобом. За слегка приоткрытым окном слышится рёв проезжающей машины, чей-то смех вдали, резкий лай собаки – мир живёт своей жизнью, не замечая, как моя собственная рушится под тяжестью этих слов.

– Поняла… – выдавливаю сдавленным голосом, едва сдерживая подступившие слёзы.

Резко отключаю телефон и с силой бросаю его на диван. Аппарат отскакивает и глухо падает на подушку.

Вот же урод! Мало того, что лапал меня при каждом удобном случае, теперь ещё и денег требует! Грязная, жалкая сволочь! Как только таких земля носит?!

Гнев и бессилие накатывают лавиной, сжимая кулаки так, что ногти врезаются в кожу. Перевожу дыхание, заставляя себя не разрыдаться прямо здесь, в этой убогой комнате, которая стала тюрьмой, набитой проблемами и страхами.

Взгляд цепляется за настенные часы. Чёрт! Если буду дальше копаться в эмоциях, точно опоздаю!

Бросаюсь в ванную, лихорадочно смывая с лица усталость ледяной водой. Капли бегут по коже, но не освежают, не прогоняют ни тревоги, ни бессонницу. Провожу ладонями по щекам, пытаясь вернуть лицу хоть каплю жизни, но отражение в зеркале неумолимо – бледность, тёмные круги под глазами, напряжённый взгляд.

Открываю шкаф, выискивая что-то подходящее для собеседования. Взгляд цепляется за простое, тёмно-синее платье. Оно старое, но аккуратное – длина чуть выше колена, скромный круглый вырез, короткие рукава. Когда-то оно сидело идеально, а теперь кажется чуть свободным, как будто вместе со мной похудело от тревог и забот. Вскакиваю в него, разглаживаю подол. Надо идти.

Рывком хватаю свою потёртую сумку, быстро обуваю чёрные туфли на небольшом каблуке и выбегаю за дверь.

Вызываю такси. На автобусе точно не успею.

Спустя некоторое время машина плавно останавливается у ресторана.

Где-то в глубине души теплится слабая надежда, что это заведение окажется обычным, но стоило выйти из машины – надежда рушится, словно карточный домик под порывом ветра.

Передо мной возвышается величественное здание с массивными колоннами и огромными окнами, сияющими в солнечном свете. Мраморный фасад, отполированный до зеркального блеска, отражает прохожих, дорогие автомобили и безупречно одетых гостей, заходящих внутрь. Сквозь прозрачные двери виден роскошный зал: сверкающие золотом люстры, мягкие бархатные кресла, белоснежные скатерти, словно выстиранные в росе.

Сердце сжимается.

Я терпеть не могу подобные места, пропитанные высокомерием и ложным блеском. Поэтому мне и не особо нравится работать в холдингах. Да, там зарплаты конечно намного больше, но тяжело работать не чувствую себя комфортно. Хотя горький опыт на предыдущей работе говорит о том, что и на выбранных мной небольших предприятиях тоже никакого комфорта. Разве деньги обязательно превращают людей в напыщенных павлинов? Стоит ли так выставлять своё превосходство?

Перед входом двое мужчин в дорогих костюмах ведут неспешную беседу, лениво переговариваясь и даже не удостаивая меня взглядом. Их спутницы – ухоженные, элегантные, с безупречной осанкой – смеются, покачивая головами, а их идеальные укладки даже не шелохнутся. Они не смотрят в мою сторону, но мне кажется, что их высокомерие ощутимо физически, как глухая стена, отделяющая их мир от моего.

Я глубоко вдыхаю. Воздух тёплый, но не приносит облегчения.

Соберись, Саша.

Толкаю тяжёлую стеклянную дверь и захожу внутрь.

Первое, что ударяет в нос – аромат свежемолотого кофе, ванильной выпечки и дорогого парфюма. Воздух насыщен лёгкостью и безмятежностью, будто здесь не бывает тревог, стрессов, пустых кошельков и неоплаченных счетов.

Люди неспешно сидят за столиками, попивая дорогой кофе из тонких чашек, перелистывая бумаги или лениво ведя беседы. Кто-то наслаждается поздним обедом, небрежно пролистывая что-то в телефоне. Здесь никто не спешит, никто не суетится, никто не вздрагивает от звонка с незнакомого номера.

А я… Я чувствую себя чужой.

Мои дешёвые туфли глухо стучат по сверкающему полу, и этот звук кажется мне оглушительно громким. Каждый шаг будто выдаёт меня – мою неуверенность, мою тревогу, моё отчаянное желание не выглядеть лишней.

В груди растёт желание развернуться и уйти.

Но я сжимаю кулаки.

Нет, Саша. Ты пришла сюда не для того, чтобы бояться.

Делаю медленный вдох, заставляя себя поднять голову. Вглядываюсь в зал, мысленно прокручивая его имя и отчество, чтобы не ошибиться.

И вот – нахожу его взглядом.

Савин сидит за столиком, погружённый в какие-то бумаги. Спина прямая, взгляд сосредоточенный, выражение лица – отстранённое.

Я сглатываю, разглаживаю подол скромного платья, как будто это может придать мне уверенности.

И, пересиливая себя, делаю шаг вперёд.

Глава 3

Дмитрий

Шесть месяцев… Вашей маме осталось около шести месяцев…

Слова врача застревают в голове, словно сотни мелких игл, раз за разом вонзающихся под кожу. Они повторяются эхом, терзают, душат.

Я откидываюсь на спинку кресла, вцепившись в руль так, что белеют костяшки пальцев. Внутри всё будто сжимается в плотный, неразрешимый узел.

Как так? Всё же было хорошо… Как болезнь могла вернуться? Спустя столько лет…

В висках пульсирует тупая, нарастающая боль. Мысли сбиваются в хаотичный рой, накрывают с головой, не давая дышать.

Я вспоминаю её голос – мягкий, тёплый, такой родной. Её улыбку – ту самую, спокойную, неизменно уверенную. Как она всегда говорила, что справится, что всё будет хорошо, что мы со всем справимся. Вспоминаю летние вечера, когда мы сидели на веранде у бабушки на даче, пили чай с малиной, и она рассказывала нам сказки, даже когда мы уже давно выросли из этого возраста. Как она пекла по воскресеньям пироги с яблоками, от которых пахло уютом и детством. Как гладила меня по голове, когда я уставал, как всегда знала, что сказать, даже когда мне казалось, что мир рушится.

Десять лет назад, когда мы впервые узнали о её болезни, я держался изо всех сил. Тогда мне казалось, что если я сломаюсь, всё рассыплется. Паша в свои восемнадцать вообще не понимал серьёзности происходящего. Он гулял, пил, влезал в какие-то неприятности, как будто пытался убежать от реальности. А Ритка… Ритке было всего двенадцать. Она вообще не осознавала, что происходит, просто видела, что мама стала уставать быстрее, что иногда ей приходилось лежать в больнице подолгу. Для неё всё это было чем-то далёким, абстрактным. А я…

Я помню всё. Каждую поездку в больницу. Запах лекарств, белые стены, её усталый, но всё такой же тёплый взгляд. Как она прятала от нас боль, улыбалась, даже когда ей было нестерпимо плохо. Как сжимала мою руку и говорила: "Ты справишься, Димочка. Ты сильный". А я должен был быть сильным. Для неё, для Паши, для Ритки. Для отца, который был сломлен. Я не имел права показывать страх, даже когда внутри всё сжималось от ужаса. Я ходил на работу, учился, приезжал в больницу, привозил ей пледы, фрукты, читал ей вслух, как в детстве она читала мне. А отец, в один момент замкнулся, стал реже к ней приходить, под предлогом занятости в холдинге. До сих пор не могу простить его за это, даже после его смерти. За то что мне приходилось успокаивать брата и сестру. Делал вид, что всё нормально, что мы справимся.

И мы справились. Тогда.

А если на этот раз – нет?

Руки с силой сжимают руль, словно это единственное, что может удержать меня в реальности. Салон машины кажется тесным, воздух – тяжёлым, словно не хватает кислорода.

И тут резкий звонок телефона разрывает вязкое оцепенение.

Я вздрагиваю, машинально смахиваю значок ответа, даже не глядя, кто звонит.

– Дим, ты где? – раздаётся в динамике раздражённый голос Кати.

Щурюсь, потираю переносицу.

– Здесь…

– В смысле «здесь»? Где здесь?

Мне хочется закрыть глаза, уйти от этой реальности хотя бы на секунду, но голос Кати вытягивает обратно.

– Кать, что случилось? Мне сейчас не до тебя.

На том конце провода повисает напряжённая пауза, но всего на секунду.

– Не знаю, что у вас там произошло, Дмитрий Аркадьевич, – чеканит она, переходя на сухой, почти официальный тон, – но у вас встреча через полчаса. Вы сами просили напомнить.

Я крепче стискиваю челюсти, сдерживая порыв раздражения.

– Чёрт… – тихо выдыхаю, прикрывая глаза. – Как я вообще мог забыть?

Катя слышит это и тут же подхватывает, в голосе сквозит ехидство:

– Неудивительно.

В другой ситуации меня бы это даже позабавило. Но не сейчас.

– Позвони и перенеси встречу на завтра.

– Как на завтра, Дим?! То есть, Дмитрий Аркадьевич! – в её голосе уже не просто раздражение, а явное негодование. – Ты знаешь, как долго мы организовывали эту встречу?! Просто взять и отменить?

Каждое её слово отзывается болезненным уколом. В груди растёт усталость, смешанная с злостью на себя, на болезнь, на чёртову реальность, которая рушится, не спрашивая разрешения.

Но Катя права.

Я глубоко вдыхаю, приказывая себе взять себя в руки.

– Ты права, – голос звучит глухо, чуждо. – Я буду. Я уже недалеко от офиса. Скоро буду в ресторане. Ты забронировала столик?

– Конечно, – раздражённо бросает она, и я даже представляю, как закатывает глаза. – Будем вас ждать.

Катя отключается, не дав мне даже договорить.

Я роняю телефон на пассажирское сиденье – с глухим стуком он отскакивает от кожи и застывает у самого края. Закрываю глаза, откидываясь на подголовник.

Катя…

С последнего корпоратива, когда мы напились и провели ночь вместе, она стала невыносимой. Напряжённые взгляды, глухая обида в голосе, постоянные попытки задеть или, наоборот, напомнить о той ночи намёками, которые я старательно игнорирую. Мы договорились забыть об этом, поставить точку, никогда больше не возвращаться к той ошибке. Но я вижу – ей с каждым днём всё сложнее разграничивать личное и рабочее.

Но мне сейчас плевать.

Грудь сжимается от нового, более тяжёлого комка эмоций. Мысли снова возвращаются к маме, и от этой реальности не сбежать.

Шесть месяцев… Я не могу поверить, что могу её потерять.

Когда отец погиб, страх вернулся с новой силой. Мы боялись, что горе спровоцирует рецидив. Тогда всё обошлось. Но, как оказалось, ремиссия не может длиться вечно. И слава богу, что тогда всё обошлось… Я намеренно скрыл правду о смерти отца. Всем сказал, что это была авария. Только Савин знает, что его машину расстреляли. Только он знал, и именно он потом долгие месяцы шантажировал меня, вынуждая подпускать его всё ближе к маме. У неё до сих пор нет понятия, в какие грязные дела был впутан отец, и уж тем более – в какие втянут я. Как бы мне ни хотелось держаться подальше, приходится закрывать глаза на многое. Приходится лгать, скрывать правду, делать вид, что всё в порядке. Но выбора у меня нет. Как не было выбора после смерти отца.

К ресторану подъезжаю быстро, но дорога всё равно кажется бесконечной. Я словно плыву в густом тумане, в котором всё – звуки, обрывки мыслей, звуки проезжающих машин – сливается в одно сплошное гудение.

Садясь за руль, я попытался выбросить из головы все эмоции. Безуспешно.

Выключаю двигатель, выдыхаю, стискивая челюсти так сильно, что ноют зубы. Выхожу из машины.

Катя ждёт у входа – руки скрещены на груди, брови сведены. Недовольство в каждом изгибе её фигуры, в сжатых губах, в лёгком постукивании каблука о тротуарную плитку.

– Ты опоздал, – встречает она меня обвиняющим взглядом.

Я медленно поднимаю бровь.

– Серьёзно? Опоздал на три минуты?

Она закатывает глаза, тяжело вздыхая, словно я ребёнок, который упрямится.

– Ты собирался отменить встречу! – с досадой бросает Катя. – Ты хоть понимаешь, сколько я потратила времени на организацию?

Раздражение нарастает.

– Да, знаю, – выдыхаю, подавляя желание закатить глаза в ответ. – Именно поэтому я здесь.

Она прищуривается, взгляд колкий, оценивающий.

– С тобой последнее время невозможно работать, – выплёвывает она. – Ты… ты ведёшь себя так, словно тебе на всё плевать!

Я резко останавливаюсь перед ней, заставляя её отступить на шаг. Черт! После той ночи, той гребаной ошибки, которую я по трезвяни никогда бы не совершил, она почти постоянно меня бесит. Не знаю, сколько ещё выдержу. И как это всё объяснить Шелесту? Он вряд ли поймёт. Это ещё больше раздражает.

– Не говори мне сейчас про работу, Катя. Просто не надо.

Она дёргает подбородком вверх, и во взгляде мелькает непонимание, замешанное на едва заметной тревоге.

– Что с тобой?

В груди поднимается злость – тяжёлая, глухая, как набат. Ну почему нельзя меня сейчас оставить в покое? Почему она просто не может промолчать?

– Ничего, – сухо отрезаю, сжимая кулаки.

Я не хочу сейчас обсуждать это с ней. Не хочу видеть её упрямый, детский взгляд, не хочу слышать её недовольный голос, когда внутри меня разрастается паника.

– Ты ведёшь себя, как ребёнок, – бросаю через плечо, заходя в ресторан.

Катя остаётся стоять на месте, но я чувствую, как её взгляд сверлит мне спину.

Я прохожу внутрь, где меня уже ждут. За столом веду себя собранно. Или, по крайней мере, стараюсь.

Деловые встречи в ресторанах меня бесят. Ненавижу показушность, ненавижу это дежурное гостеприимство официантов, ненавижу, когда обсуждение серьёзных вопросов происходит под звон бокалов и фоновую музыку. Для этого существуют офисы.

Но иногда приходится выходить за свои рамки.

Заказан обед. Официант бесшумно ставит перед нами тарелки, но я почти не замечаю этого. Пока ждём, обсуждаются цифры, подписываются бумаги – всё идёт по привычному сценарию. Улыбки, уверенные реплики, деловые рукопожатия. Я киваю в нужных местах, делаю пометки в документах, но в голове гудит, мысли разбегаются, и я едва сдерживаюсь, чтобы не сорваться и не сказать клиенту что-то резкое. Напряжение давит, как тиски, и с каждым мгновением становится только хуже.

Катя сидит напротив, периодически бросая на меня укоризненные взгляды. Её тёмные глаза сверкают раздражением, губы поджаты. Она пытается поймать мой взгляд, но я намеренно смотрю мимо. Игнорирую её, игнорирую всё.

Когда встреча наконец заканчивается, мне становится легче. Короткие прощания, вежливые кивки, и вот клиенты уже выходят, растворяясь в полумраке ресторана. Остались только я и Жека Шелест.

Он не торопится уходить. Откидывается на спинку стула, лениво покачивая стакан с виски в руке, изучающе смотрит на меня. Его взгляд цепкий, проницательный. Он слишком хорошо меня знает, чтобы не заметить, что что-то не так.

– Ну, выкладывай, – наконец говорит он, пробежав пальцем по краю стакана. – Чего у тебя с лицом, будто мир рухнул?

Я провожу ладонью по лицу, с усилием разминая напряжённые мышцы, и устало откидываюсь на спинку стула. Горло пересохло, а внутри всё будто сжалось в тугой узел.

– Сегодня был у врача, – голос звучит глухо, как будто это говорит кто-то другой. – Ты же знаешь, мы каждые полгода проходим полное обследование. У мамы рецидив. Дали ей шесть месяцев.

Жека замирает. На его лице застывает выражение, которого я у него почти никогда не видел – растерянность, беспомощность. Он медленно ставит стакан на стол.

– Чёрт… – он выдыхает и проводит рукой по волосам, глядя куда-то в сторону. – Мы же вчера виделись, и мама твоя отлично выглядела… Дим, я даже не знаю, что сказать…

Я усмехаюсь, но в этом звуке нет ни капли веселья.

– Да тут и говорить нечего. Врач сказал, что ей нужен полный покой, никаких стрессов, только позитивные эмоции. Я хрипло усмехаюсь. – А как, скажи мне, этого добиться, если у нас в семье постоянно какой-то цирк? То младший брат умудряется вляпаться в неприятности, то сестра со своими истериками, то отчим, который уже даже не скрывает своих измен… Жека хмурится, кивает. Он знает всю нашу семейную кухню.

– Надо как-то оградить её от этого всего, но я пока даже не представляю как. – Может, увезти её куда-то? – предлагает он. – В другой город, на море, в санаторий какой-нибудь? Я качаю головой. – Она не согласится. Она всё чувствует, Жек, и если начнёт понимать, что её изолируют, это будет ещё хуже. Он молчит, потом берет стакан и залпом допивает виски. – Ну и дерьмо. Я тяжело выдыхаю. – Да, брат, именно так.

Жека что-то говорит, но я его уже не слушаю. Взгляд цепляет Савина за столиком неподалеку . В груди растёт тяжёлое, давящее чувство – смесь ярости и отвращения, настолько сильное, что перехватывает дыхание. Сердце бьётся резко, будто кто-то сжал его в кулаке.

Бля! Вот только этого мне сейчас не хватает!

Глава 4

Дмитрий

Мой взгляд цепляет знакомый силуэт за соседним столиком, и внутри словно вспыхивает пламя. Савин. Он сидит, раскинувшись вальяжно, как король в собственных владениях. Гладко выбритый, ухоженный, со своей фирменной ухмылкой, лениво проведя пальцем по краю бокала. В его движениях – самоуверенность, притворная расслабленность, которая доводит меня до бешенства.

Его внимание приковано к брюнетке напротив. Он смотрит на неё так, будто в мире нет ничего важнее. А она… она улыбается, опуская длинные ресницы, стреляя глазками, будто не замечает, что этот мужик годится ей в отцы. Или, что более вероятно, её это не волнует. Он что-то говорит ей, и он широко улыбается ему в ответ, а я сжимаю кулаки так сильно, что ногти врезаются в ладони.

Желваки ходят, в висках глухо пульсирует злость. Горячая волна поднимается откуда-то изнутри, растекается по телу. Ещё секунда – и я взорвусь.

Резко встаю, стул отодвигается с глухим скрежетом, и медленно, словно через вязкую воду, иду к их столику. Каждое движение наполнено напряжением, пальцы до боли сжаты. Кровь шумит в ушах, заглушая все звуки вокруг.

– Ты что, вообще охренел? – выплёвываю сквозь зубы, останавливаясь у их столика. Савин резко поворачивается, его ухмылка тут же сползает. Девушка удивлённо поднимает брови. – Дима, – говорит Савин, приподнимаясь со стула. – Ты всё неправильно понял. – Да ну? – я ухмыляюсь. – Уже осталось только в дом своих шлюх приводить! Девушка резко поднимает голову. – Что вы себе позволяете?! – возмущается она, сверкая глазами.

Я поворачиваюсь к ней, и гнев вспыхивает ещё сильнее, словно искра в сухом лесу. В висках гулко отдаётся пульс, в груди сжимается что-то горячее, душное, как будто в клетку загнали зверя, рвущегося наружу. Злость пульсирует в венах, кипит под кожей, подталкивая к резким движениям. Воздуха не хватает, он густой, удушающий, как перед грозой.

– Заткнись! – рычу, и она вздрагивает. – Моя бы воля, я бы вас всех перестрелял! Ничего, что он тебе в отцы годится?! Хотя тебе какая разница, главное, что обеспечивает!

– Дмитрий! – рявкает Савин, но я даже не смотрю на него.

Шелест уже рядом, хватает меня за руку, пытаясь удержать.

– Дим, остынь, – шепчет он.

Но меня уже трясёт от злости. Савин выдыхает, выпрямляется, пытается выглядеть уверенно, но я вижу, как в его глазах мелькает раздражение.

–Ты всё понял неправильно, – повторяет он, поджимая губы.

В этот момент я замечаю движение у входа. Мама.

Воздух застревает в лёгких, а сердце пропускает удар. В груди мгновенно вспыхивает страх – ледяной, обжигающий, сковывающий всё тело. Она не должна ничего понять.

Слова врача звучат в голове, словно чёткий приговор: "Ей нужен полный покой, никаких стрессов, только позитивные эмоции".

Чёрт.

Она проходит в зал, оглядываясь, а потом замечает нас. Улыбается и машет рукой.

Грудь сдавливает так. Пульс гулко отдаётся в висках. Всё внутри кричит: "Только не сейчас!"

Я сжимаю челюсть, стараясь унять гнев, и сквозь зубы приказываю:

– Рот закрыли все!

Девушка надувает губы, Савин отворачивается, а Жека тяжело вздыхает.

Мама подходит ближе, её взгляд тёплый, но изучающий.

– А вы чего все тут? – спрашивает она с лёгким удивлением, переводя взгляд с меня на Савина.

Я натягиваю улыбку и делаю шаг вперёд.

– От твоего взгляда ничего не скроется?

Мама прищуривается, внимательно изучая меня, потом медленно улыбается и качает головой.

– Да уж.

Она переводит взгляд на "недоразумения"у меня за спиной. Савин напряжённо сжимает губы, а девушка стоит с надутыми губами и раздражённым выражением лица.

– И что вы все здесь делаете в разгар рабочего дня? – спрашивает мама, скрещивая руки на груди.

– Деловая встреча, дорогая, – тут же вставляет Савин, стараясь выглядеть невозмутимо.

Я резко его перебиваю:

–Да, мама, была деловая встреча.

Её взгляд становится ещё более подозрительным.

– Вы нас не познакомите? – делает шаг к девушке, скользя по ней изучающим взглядом. Невольно сам скольжу по ней взглядом. Простое синее платье, ничего особенного – скромное, чуть свободное, будто взятое не по размеру. Макияж почти отсутствует, если не считать тонкого слоя пудры и небрежно нанесённой туши. Волосы? Либо их специально растрепали для образа "небрежной естественности", либо она просто не умеет нормально укладывать. Её внешний вид – жалкий, обычный. Может, она делает ставку на жалость? Или опыта у неё ещё слишком мало? Как Савин вообще мог посмотреть на "это"?

Но вот её глаза…

Я ожидаю увидеть что угодно – испуг, растерянность, попытку изображать уверенность. Но в них читается злость. Чистая, колкая, будто кинжал под рёбра. Карие, с золотистыми искрами, они сверкают яростью, словно готовы сжечь меня дотла. Этот взгляд цепляется за меня, в нём нет ни капли растерянности или покорности. Она не жертва, не сломленная, не испуганная – она зла. И почему-то это ещё сильнее выводит меня из себя.

Савин открывает рот, но я опережаю его.

– Это моя девушка!

Тишина накрывает нас, как плотное одеяло.

Мама моргает, её губы приоткрываются от удивления. Савин поперхнулся кофе и начинает отчаянно кашлять, хватаясь за салфетку. Жека медленно поворачивает голову ко мне, глаза его расширены от шока.

– Я… – начинает девушка, растерянно глядя то на меня, то на маму.

Не даю ей договорить. – Да, это моя девушка, – беру её за руку и притягиваю ближе к себе. Её пальцы холодные, она пытается освободиться от моей руки и явно не понимает, что происходит.

Мама наклоняет голову набок, её губы сжимаются в тонкую линию.

– И мы как раз собирались уходить, – быстро добавляю, не давая маме времени на расспросы.

– Но Дима… – с недоумением спрашивает она.

– Мамуль, прости, но мы реально опаздываем. Я всё тебе вечером подробно расскажу, – спешно говорю и, прежде чем кто-то успевает возразить, сжимаю руку этой девушки крепче и тяну её за собой. – Давай, дорогая.

Она спотыкается, чуть не падает, но я лишь ускоряю шаг. Благо выход близко, и уже через пару секунд мы оказываемся на улице.

Она вырывается, замахивается и со всей силы бьёт меня по щеке. Резкая вспышка боли, звон в ушах. Я на секунду теряю ориентацию, но быстро прихожу в себя.

Хватаю её за локоть и тащу дальше, не обращая внимания на возмущённые взгляды прохожих. Девица упирается, но я сильнее. Только когда мы оказываемся достаточно далеко от ресторана, я резко останавливаюсь и отпускаю её.

Она тут же отскакивает, потрясённо глядя на меня, её грудь вздымается от быстрого дыхания.

– Ты кто такой?! Ты что себе позволяешь?! – орёт она, выпучив глаза.

Я щурюсь, выдыхая сквозь зубы:

– Благодари бога, что пришла моя мама…

– Да плевать мне на тебя и на твою маму! – выплёвывает она, гневно тряся головой. – Я пришла на собеседование!

Я криво усмехаюсь.

– О, так это теперь так называется? Вас уже с "собеседованием"на такую должность принимают? И на что вас, интересно, собеседуют? На стаж работы? На опыт? На хорошее владение языком? На размер груди?

Второй удар прилетает так же неожиданно, как и первый. Голова дёргается в сторону, щека снова вспыхивает болью.

А она смелая! Сразу понятно, простушку только играет.

– Ты что себе позволяешь?! – взвизгивает она, снова замахиваясь.

На этот раз я быстрее. Перехватываю её руку, сжимаю запястье и наклоняюсь ближе.

– Слушай сюда, – произношу ровно, но так, чтобы она поняла меня. – Мне плевать, что там тебе Савин наобещал. Хотя, что он может обещать таким, как ты? Бабки, конечно же.

Она дёргается, но я держу крепко.

– Повторяю ещё раз: мне плевать. Но запомни, увижу тебя рядом с ним или вообще в этом районе – пеняй на себя.

Смотрю прямо в её глаза. Они всё так же сверкают злостью, но теперь в них появляется что-то ещё – нескрываемая ненависть. Она не просто злится, она меня презирает.

– Ты ненормальный! – шипит она, вырываясь.

Ещё пару секунд сверлит меня испепеляющим взглядом, а потом резко разворачивается и уходит.

Я остаюсь на месте, смотрю ей в спину, ощущая, как злость продолжает бурлить внутри.

– Эм… – раздаётся сбоку голос Шелеста. – Это что вообще было?

Я поворачиваюсь к нему. Он стоит, скрестив руки на груди, с приподнятыми бровями и выражением абсолютного офигевания на лице.

– Ты реально только что назвал её своей девушкой, при маме?

Я отмахиваюсь.

– Забудь.

– Да как забудь?! – он делает шаг ближе. – Что за психоз? Что вообще происходит?

– Жека, не сейчас, – цежу я, доставая из кармана ключи.

– А когда? Ты только что…

Я уже не слушаю. Разворачиваюсь, быстрым шагом направляюсь к машине. Открываю дверь, бросаюсь в салон и захлопываю её с такой силой, что стекло дрожит.

Руки сжимают руль, дыхание тяжёлое. Сам не могу толком объяснить себе, произошедшее только что. Но от одной мысли, сто это как-то коснется мамы, меня бросило в жар. И назвать эту девку своей девушкой, мне показалось на тот момент правильным решением. Надеюсь эта дрянь не появится больше на моем пути.

Савин, мать его! С ним будет отдельный разговор!

Запускаю двигатель, выжимаю газ и резко срываюсь с места, оставляя всё это дерьмо позади.

Глава 5

Глава 5

Дмитрий

Колесил по гор

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.