Билли О'Кэллахан
Дом смерти

Billy O'Callaghan. The Dead House

© Billy O'Callaghan 2017

First published by The O'Brien Press Ltd., Dublin, Ireland, 2017

Published in agreement with The O'Brien Press Ltd.

© Раскова Д., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Эвербук», Издательство «Дом историй», 2024

Посвящается моим бабушкам Нелли и Пегги

с благодарностью за истории, которые они мне рассказывали и продолжают рассказывать.

Порой, когда поднимается сильный ветер, мертвые поют.

Прогулка

Я шагаю вперед
Подальше от
Океанского когтя точеного
Солнце в Западном Корке
Бьет в заржавленный глаз
Я сижу на крючке
Меня тянут на берег
И бьют
Бьют наотмашь о камни

Дрожащая белая кожа
Комком на когтистом полу

Я боюсь обернуться
И обнаружить
Лишь себя,
Море
И ветер

Эндрю Годсел

(1971–2003)

Пролог

Сегодня я хочу рассказать историю, которая много лет лежала под спудом и, как я искренне надеялся, должна была остаться там на веки вечные. Но обстоятельства последних нескольких часов вновь обнажили события прошлого, и я не могу больше делать вид, что ничего тогда не видел.

Такова моя правда, такова история, какой я ее помню. Я по меньшей мере хочу, чтобы она стала моей исповедью. Нет, не только хочу. Я в этом нуждаюсь. Даже теперь я неосознанно цепляюсь за возможность того, что в этой истории проявится какая-нибудь важная, но остававшаяся до сих пор незамеченной подробность, что в кромешной тьме обещанием избавления мелькнет едва заметная искра, деталь, которую я когда-то неправильно понял или проглядел. Бог, надежда, что-то в этом роде. Логика, которой стоит держаться наперекор любым противоречиям. Потому что, как все мы знаем, время способно размывать факты. Но что, если оно же способно их прояснять? Теперь, когда на кону стоит столь многое, мне остается только надеяться, что я не упустил подходящий момент, так долго храня молчание.

А если окажется, что я заблуждаюсь, что открытый разговор ничего не изменит, тогда, прошу, скажите честно, разве у меня есть выбор? Надежда на лучшее, даже перед лицом худшего, – это то, что лежит в основе нашей жизни. Разве не поэтому многие из нас молятся?

Полагаю, в конечном приближении вся эта история держится на единственном насущном вопросе:

Верите ли вы в существование привидений?

Потому что именно с этого все начинается – с веры. Порой мы замечаем или испытываем нечто, не поддающееся объяснению, и либо можем признать, что стали свидетелями смещения границ реальности, либо выбираем отвернуться. Этот вопрос мучает даже философов: верите ли вы? Мозг строит для нас мир, чертит линию – что приемлемо в качестве правды, а что нет. Нам привычно подвергать сомнению реальность сверхъестественного, в нас воспитывают веру в то, что в мире нет ничего, кроме видного на поверхности. Мало чему в жизни, какой мы ее знаем, нельзя найти простого научного объяснения. И все же, когда завывает ветер, мы оказываемся в одиночестве и только желтое дрожащее пламя свечи отделяет нас от кромешной тьмы, наши инстинкты, а может быть, внутренняя потребность испытать нечто запредельное и находящееся за гранью возможного, кричат об обратном.

Как я уже сказал, с этого все начинается. С веры. Я стал свидетелем необъяснимого, и, если быть до конца честным, даже теперь, после всего, что произошло и, кажется, продолжает происходить, где-то в глубине души я сомневаюсь. Налет скептицизма оттирается так же трудно, как и искренней веры. Что я знаю точно, по крайней мере для меня иначе и быть не может, так это то, что события прошлого не остаются в прошлом. Мертвые отказываются уходить на покой, они не хотят даже тихо лежать в земле. И поймите, я не прошу вас поверить. Я прошу только, чтобы вы уделили мне время и обдумали этот вопрос, а также выслушали меня непредвзято. Ведь мне необходимо с кем-нибудь поделиться.

Часть I

Меня зовут Майкл Симмонс. Я женат на женщине по имени Элисон, и у нас есть дочь, семилетняя Ханна, на которую мы с женой нарадоваться не можем. Мы живем на Корнуолльском побережье, возле деревушки под названием Саутвелл. Наш дом располагается в полутора милях от нее. Это скромное, но более чем достаточное для нашей семьи каменное строение с акром прилежащей земли, которая отделена от остального мира лесом и выходит к морю. Дом дарит нам иллюзию уединения, но в то же время находится в пределах слышимости колокольного звона. Идеальный компромисс. К тому же при всем старании нам не удалось бы найти более красивого места для жизни, чем Саутвелл, уютно раскинувшийся в холмистой местности, известный своими крутыми улочками и переулками и окруженный бескрайними зелеными просторами. Для детей ничего лучше не найти. Даже в сырые зимние дни он сохраняет свою особую красоту. Воздух здесь чист, мы гуляем вдоль обрывов, а в летние месяцы плаваем и ищем на пляжах янтарь. Машины ездят по узким дорогам с особой осторожностью, и все знают друг друга по имени.

Сейчас я на пенсии, куда меня отправили раньше срока из-за небольших проблем со здоровьем: сердечный приступ, но я отделался легким испугом. Наша семья живет в достатке, не приближаясь к границе настоящего богатства. Сфера изящных искусств приносила мне довольно неплохой заработок. Я отдал этому бизнесу почти двадцать лет жизни: сначала служил в агентстве, позже, когда заработал себе имя и собрал достаточное число контактов, продолжил в качестве арт-дилера на фрилансе. Я представлял небольшую, однако не то чтобы незначительную группу талантливых деятелей искусства, в основном художников, но и скульпторов тоже, среди них был даже один практически известный концептуальный художник из Литвы. И все же я совсем не скучаю по бумажной волоките и в целом считаю, что жизнь бездельника идеально мне подходит, хотя время от времени меня тянет вернуться к работе, когда на кону стоят хорошие деньги или я чувствую себя обязанным взяться за дело. Я выступаю необходимым посредником: чаще всего пишу письмо или одним телефонным звонком знакомлю кого-нибудь из моих прежних клиентов с художником, связь с которым еще не успела прерваться.

Так мы и перебиваемся за счет накоплений, пенсии и этого нестабильного дополнительного дохода.

Мы с Элисон познакомились в довольно зрелую пору жизни. Мой возраст приближался к сорока, она была года на три моложе. Одиночество в ту пору приносило нам обоим своего рода непритязательное удовлетворение. Я, как и многие холостяки среднего возраста, успел смириться с тем, что любовь – или нечто хоть отдаленно ее напоминающее – обошла меня стороной. Эли была когда-то замужем, но неудачно. Такое случается. Сближение стало сюрпризом для нас обоих. Наверное, наше счастье могло бы быть более полным, но живем мы и правда хорошо.

Элисон родом из Ирландии, что добавляет нашему существованию особый колорит. Она родилась в небольшом местечке в графстве Уиклоу, милях в двадцати от Дублина. С тех пор эту деревню полностью поглотила столица и ее стало не узнать, но в прежние годы расстояние в двадцать миль, наверное, ощущалось совсем иначе, и поэтому речь Элисон сохранила странный деревенский акцент, легкое растягивание определенных слов. Иногда она скучает по дому, по природе и сельской местности в целом, по размеренному ритму и плавной жизни, но находит успокоение в том, что мы живем недалеко от мест ее детства и нам удается летать в Ирландию дважды или трижды в год. Мы снимаем коттедж в Коннемаре или графстве Клэр, ходим по барам, исследуем Буррен или острова. Элисон хочет, чтобы Ханна знала свои корни и чувствовала себя как дома в тех местах. Думаю, это правильно.

Несмотря на то что романтическая связь возникла между нами около девяти лет назад, мы с Элисон были знакомы и раньше. Поскольку мы существовали на периферии одного и того же бизнеса, нам часто приходилось разговаривать по телефону и поддерживать относительно постоянную переписку по электронной почте. Пару раз нам даже доводилось оказываться в одном помещении, на вечеринке или на выставке, так что издалека мы уже мельком видели друг друга. Я помню стройную гибкую женщину, которая выглядела лет на пять моложе своего возраста, с черными волосами, убранными наверх, что подчеркивало ее утонченность. Изящная, с бледной кожей, почти эфемерная в определенном свете. От одного взгляда на нее становилось трудно дышать. Элисон владела небольшой галереей в дублинском районе Темпл-Бар: два побеленных этажа, где выставлялись – и прилично продавались – весьма солидные тяжеловесы. В последние несколько лет ее галерея устроила выставку с последующей продажей картин для некоторого количества художников под моей эгидой. Мне нравилось иметь дело с Элисон, потому что она не кривила душой, когда речь заходила о деньгах, что нечасто встретишь в среде арт-дилеров, и потому что она проявляла искреннюю, даже страстную заинтересованность в работах, которые выбирала для своей галереи. Однако больше всего мне нравилось просто с ней разговаривать. Мы всегда чувствовали себя друг с другом легко и непринужденно, и, оглядываясь назад, я могу сказать, что в наших взаимоотношениях и тогда явно ощущался намек на нечто большее. Но в долгом бездействии виноват только я сам. Это я сохранял между нами дистанцию. За моими плечами были отношения, ничего серьезного, но тем не менее они оставили в моем сердце отметины, и, наверное, я боялся выставить себя дураком и разрушить прекрасное чувство, которое потенциально могло между нами возникнуть.

* * *

Когда работа становится центром вашей жизни, весь мир начинает подчиняться заведенному вами порядку, и выйти из этих рамок бывает непросто. Есть какой-то вселяющий в душу уверенность покой в том, чтобы сидеть за своим столом рядом с телефонным аппаратом и компьютером, в любой момент иметь возможность отправить фотографии картин, вступить в переговоры или в спор по поводу цены, прибегнуть к лести – и все это не вставая с кресла, с которым вы сроднились и которое сроднилось с вами, и то и дело посматривая на бликующие воды Темзы и прохожих, то полураздетых на жарком солнце, то с головой укутанных от дождя. Здесь все находится под контролем, хорошо знакомая среда, кафе и рестораны, железобетонная рутина и известные границы действительности, про которые вы точно знаете: здесь можно надавить, а здесь лучше остановиться.

У кого вообще есть время праздновать новоселье в выходные?

– Ну же, тайный мой советник, – произнес по громкой связи голос Мэгги, в котором сквозили нотки шутливой угрозы, – найди уж время, будь так любезен.

Мэгги была моей художницей и более того – одной из моих по-настоящему близких подруг. Мэгги Тернер. Я открыл ее картины несколько лет назад по чистой случайности и выжал из нашего знакомства максимум, хотя ее рано или поздно непременно нашел бы кто-то другой, потому что в мире искусства не бывает так, чтобы никто из дилеров в конечном счете не обратил внимания на столь одаренного художника. Но я оказался первым, и, кажется, это что-то да значило.

Я тогда приехал в Манчестер по чьему-то приглашению после знакомства на одной вечеринке. Я даже не помнил точно, кто это был, но вышло так, что меня зажали в уголке в самый подходящий нетрезвый момент. Гений Мэгги явил себя, пусть и не в полную мощь, будем честными, в одной-единственной безрадостной акварели, которую повесили для заполнения стены на выставке выпускных работ местного колледжа искусств и дизайна. Я тысячу раз бывал на подобных мероприятиях и на этот раз добросовестно исполнял свои обязанности: ходил по залу, пытался дать каждой из картин шанс, – но с каждым шагом все сильнее мечтал оказаться в другом месте, где угодно, только бы подальше от этой выставки. Я кивал, когда подобало кивнуть, останавливался, чтобы изучить технику, композицию, смелость мазка, перспективу, тень, – и все это время ощущал на себе застенчивые взгляды, почти исступленную тревогу, исходящую от двадцати молодых людей, которые чувствовали себя в каких-то метрах, а потом и сантиметрах от собственного будущего и уже видели над головами мерцание звезд. Я не могу точно описать, что именно тогда искал. Наверное, след чего-то, не поддающегося определению. Намек на большее. Нечто особенное. Оно ощущается мгновенно. Картины нельзя было назвать плохими; эти ребята явно смогут зарабатывать себе на жизнь, преподавая рисование в школе или выбрав весьма прибыльную стезю графических дизайнеров в рекламном бизнесе, а может, будут попутно удовлетворять свои художественные потребности или питать упрямые надежды, проталкивая пару картин в год в клубы, общества, библиотеки или навязывая их людям, которые считают возможным купить себе звание обладателя безупречного вкуса. Однако работы всех выпускников носили на себе печать подобия. Всех, кроме нее.

Ей до окончания колледжа оставался еще год, и ее самой даже не было на выставке. Ее картину повесили рядом с несколькими работами младшекурсников, очевидно, для того, чтобы продемонстрировать выдающееся мастерство студентов, но я много раз видел этот трюк прежде и знал, что настоящая его цель в том, чтобы выгодно подчеркнуть достоинства более отшлифованных картин. Это, как мне кажется, многое говорит о субъективной природе искусства, а еще о ходе рассуждений в головах тех, кто разбирается в искусстве и, предположительно, знает, как лучше.

Рядовому наблюдателю ее акварель вряд ли показалась бы слишком эффектной. Морской пейзаж в духе экспрессионизма, на бумаге, небольших размеров, но с правильно подобранным паспарту, как будто бы незавершенный. Выступающие из-под воды рифы цвета металлического кадмия и агата, лента пляжа цвета охры и подобие наездника и лошади, уносящихся вдаль. Все остальное – ребристая поверхность моря и неба. Мне понравились грязноватые переходы между цветами, неправильные оттенки, из которых складывались море и его гнилостные волны. Мне понравилось, как просто и безыскусно она подписала в уголке свое имя, Мэгги, розовой мареной, словно сами буквы, похожие на травинки неожиданного цвета или остатки покосившегося частокола, не просто принадлежали картине, но могли привнести в нее нечто свое, имели дополнительный смысл.

– Вы уверены? – спросила она тонким, как папиросная бумага, голосом, глядя на меня широко раскрытыми глазами, когда я без приглашения прибыл в такси к ее дому, предварительно вытянув адрес у ворчливой преподавательницы колледжа.

Она боялась мне поверить, не была к этому готова. Я мог ее понять. Иногда будущее пугает. Она стояла передо мной, укутанная в халат детского вишнево-розового оттенка, в джинсах не то с дырками, не то с вырезами на коленках, и прислонялась бедром к кухонному фронту, в то время как я сидел на краешке единственного в квартире кресла и вдыхал острый запах олифы, пробивавшийся даже через аромат ирландского рагу, томившегося на плите за ее спиной.

– Вы нарисовали свет, – сказал я, хорошо понимая, что имею в виду, но не зная, как выразить это словами, хотя суть на самом деле была простой. – Вы поняли, что́ важнее всего в том, что вы видите. Это инстинктивное знание. И очень редкое.

Я не уговаривал ее бросить колледж. Это был полностью ее выбор. Что я сделал, так это выразил уверенность, что колледж вряд ли сможет ее чему-то научить. Учебные заведения нужны и важны, и, когда дело доходит до таких не поддающихся определению областей, как искусство, они помогают посредственным художникам научиться сглаживать шероховатости и придавать своим картинам презентабельный вид. Но если вся суть картины заключается именно в шероховатостях, тогда учеба может быть губительна. Мэгги слушала, не поднимая головы, а я все говорил, и отсутствие реакции пугало меня, поэтому я продолжал говорить. Я расхваливал ее стиль, композицию, но не забывал упомянуть и недостатки в жалкой попытке сохранить непредвзятость, а потом я просто говорил первое, что приходило в голову, чтобы не оказаться с ней один на один в тишине. Как изменился Манчестер с тех пор, как я в последний раз сюда приезжал, но как при этом многие вещи остаются неизменными, например дождь. Через минуту после того, как я окончательно выдохся, Мэгги пришла в чувство. Она оглянулась по сторонам, словно впервые заметила детали пространства, в котором живет. Однокомнатная квартира была довольно бедной и ветхой, но неплохо прибранной. Узкая односпальная кровать была, можно сказать, заправлена, в раковине горой лежало несколько чашек и тарелок, которые остались после завтрака, а возможно, и со вчерашнего вечера. Единственную полку в углублении стены над небольшим телевизором занимали не первой свежести книги в мягких обложках, в основном вестерны и романы золотого века научной фантастики – странное сочетание, которое перестало казаться таковым после того, как я ближе познакомился с владелицей этих книг. В углу у окна стоял миниатюрный комод, заставленный всевозможными безделушками: фарфоровые фигурки кошечек, собак и лошадей, узкая вазочка из рифленого стекла с единственным, вероятно, украденным и уже завядшим нарциссом. Ее родители умерли, сестра Розмари жила в Канаде и была замужем за стоматологом. Когда я собрался уходить, Мэгги обняла меня, а потом сделала шаг назад, и я заметил на ее щеках слезы. Она была тогда очень молода, двадцать, может быть, двадцать один год. Хрупкое существо, почти эльфийка с шикарной копной волос цвета тикового дерева, с крупным красивым ртом, сулящим обман, и самыми большими глазами, какие я видел в жизни. Это были глубокие пруды переливчатого стекла, которые иногда становились желтоватыми, в другие же моменты приобретали более темные оттенки.

За первый месяц я продал три картины ее кисти и с тех пор в течение почти десяти лет двигался в ритме шести – восьми картин в год, и, по мере того как имя Мэгги становилось все более известным в художественных кругах, цены на них росли. Деньги ее никогда особенно не интересовали, она ни разу не поставила под сомнение мои решения о продаже. Время от времени в ее творческом процессе возникали периоды простоя, когда ее работы меняли направленность, и нам приходилось выдерживать по шесть или девять тощих месяцев, прежде чем она находила в себе силы вновь произвести на свет нечто пригодное для продажи. В эти месяцы я обычно чаще звонил ей или навещал, не для того, чтобы лишний раз подтолкнуть к работе над картинами, а просто чтобы поболтать, поддержать контакт, пригласить ее на кофе или на ланч, а после без особых обсуждений покрыть ей задолженность по арендной плате, помочь свести концы с концами. Я считаю, наивность оберегала Мэгги от смерти, и я полюбил ее как младшую сестру.

Однако ее последний непродуктивный период был иным. Он продлился год, может быть, чуть дольше. Продолжительность этого творческого застоя беспокоила меня меньше, чем его причина. Как водится, без мужчины не обошлось. Его звали Пит. Типичный городской житель, красивый, дипломат и зонтик, все при нем. Он занимался какой-то финансовой деятельностью, название которой для всех, кроме правоохранительных органов, звучит как солидная махинация. Кажется, их познакомили общие друзья на вечеринке, и на какое-то время она целиком ушла в эти отношения. Ей вскружили голову его аппетиты и амбиции, дело даже зашло так далеко, что начались робкие разговоры про свадьбу. Я беспокоился о Мэгги. За годы, что я ее знал, у нее были мужчины, пара вполне достойных, чего нельзя было сказать об остальных, но ей каким-то образом удалось сохранить наивность и невинность, несмотря на шрамы. А еще остаться явным романтиком, таким, какой разбивается на осколки, если его бросить. Больше всего на свете я хотел, чтобы она была счастлива, и – клянусь – не расстроился бы, если бы она больше никогда не прикоснулась к кисти и краскам. Но я рано понял, что она сделала еще один неверный поворот. Мне все было ясно как день, даже необязательно было видеть синяки. Когда мы разговаривали по телефону, все выдавал ее голос: он не дрожал, но нес в себе какую-то тень – след боли или страха, подкладку из темноты. Я видел этого Пита всего один раз. Он был высок и худ, не сильно мускулист, но была в нем какая-то грозная жесткость. Он имел привычку выдерживать такие долгие паузы в разговоре, что я нервно сглатывал и боролся с желанием отвернуться. Мэгги только смеялась, когда я спрашивал, все ли у нее в порядке, или без лишних расспросов предлагал ей кров на ночь или на сколько понадобится, если ей захочется срочно сбежать. Она смеялась так, словно я только что придумал классную шутку, и говорила, что нет, все хорошо, ничего особенного не произошло, просто ссора, обычная ссора, что она слишком много работает или что заработался он. И вот несколько месяцев спустя мне поступил звонок из Канады, от Розмари. Она спрашивала, знаю ли я, что Мэгги попала в больницу. Я не знал, и это ранило меня сильнее, чем я мог выразить словами. Оказалось, Мэгги стала жертвой настоящей кровавой расправы: гематомы на шее, губах, под глазами, две трещины в ребрах, сломанное правое запястье (к счастью, Мэгги рисует левой рукой). Медсестрам пришлось обрить ей половину головы, чтобы наложить двадцать два шва в виде подковы над левым ухом. «В этом месте я ударилась головой о дверь», – объяснила Мэгги тонким, как у птички, голосом, не поднимая на меня глаз от стыда. Когда я увидел ее в постели, разбитую на столько крошечных кусочков, мне захотелось плакать, а через секунду я задумался над поиском и приобретением оружия. Так далеко я еще никогда не заходил даже в мыслях, но это был единственный момент в жизни, когда мне на самом деле казалось, что я способен на убийство.

Так ей пришлось во всем признаться. Полиция отнеслась к произошедшему с сочувствием, но интерес быстро схлынул: случаи домашнего насилия непросто расследовать. Офицер полиции, молодая женщина в штатской одежде такой вопиющей невзрачности, что жетон ей следовало бы повесить на шею, заглянула в палату Мэгги и присела у ее койки. По тому, как она сложила губы, и по взгляду, который медленно перемещался между лежащей Мэгги и прислонившимся к подоконнику мной, можно было сделать вывод, что она много лет подряд занимается этим дважды в неделю и наизусть знает все возможные расклады. Голосом, полным выученной доброты, она сообщила нам, что полиция принимается за тщательнейшее расследование дела и постарается максимально усложнить жизнь этому негодяю. Они заявятся к нему на работу, сообщат во всеуслышание, что будут осматривать его письменный стол и машину, конфискуют одежду, чтобы изучить ее на предмет следов крови, волос или частичек эпителия. Они даже подбросят пару намеков его коллегам, особенно женского пола, чтобы ему не пришлось больше сомневаться: все в курсе его подвигов. Однако, добавила женщина, опустив взгляд, не стоит ожидать слишком хороших результатов, потому что вероятность найти что-то существенное стремится к нулю. Несмотря на имеющееся в реальности весьма недвусмысленное медицинское заключение, однозначно утверждающее, что нанесенные Мэгги травмы на сто процентов являются последствием продолжительного особо жестокого обращения, доказательства того, что травмы нанес именно обвиняемый, в лучшем случае можно было назвать косвенными, и основывались эти доказательства на показаниях с чужих слов. Он вел себя осторожно, что подразумевает, что поступал так и прежде и это сходило ему с рук, а значит, шансы добиться обвинительного приговора ничтожно малы. В реальности дело даже вряд ли дойдет до суда. Тем не менее офицер сдержала свое слово и трижды приходила к Питу на работу без предупреждения, а однажды даже запланировала визит так, что он выпал на обеденный перерыв, когда Пит отсутствовал на рабочем месте. Наконец, когда все линии расследования зашли в тупик, его привели на допрос и для того, чтобы причинить как можно больше неудобств, продержали максимальное разрешенное количество времени в маленькой холодной камере без окна. Разумеется, по совету адвоката и собственного здравого смысла, а возможно, и опыта, позволяющего понять правила этой игры, Пит все отрицал, а затем появилась молодая особа, которая готова была поклясться, что ту ночь, о которой шла речь, он провел с ней. Всю ночь до самого утра. Ее ложь была видна невооруженным взглядом, но у полиции не осталось никаких вариантов, только отпустить подозреваемого на свободу и скрепя сердце снять все обвинения.

Три недели спустя Мэгги выписалась из больницы прямо в мои заботливые руки. В то время я снимал трехкомнатную квартиру в Кенсингтоне, комфортное и просторное жилье на втором этаже дома в районе Коннахт-Вилладж, и поселил Мэгги в свободной комнате, залитой уютным весенним светом и выходящей южными окнами на Гайд-парк. Первые дни и недели восстановления она проводила на диване, укутанная в толстые свитера или старый фланелевый халат. Смотрела сезон за сезоном программы про поиск выгодных покупок, ремонт или кулинарию, избегая мыслей о мире за пределами моей квартиры и стараясь забыть человека, которым была совсем недавно. Иногда, если я достаточно упорствовал, а также благодаря тому, что мои навыки готовки не дотягивали даже до сносных, мне удавалось уговорить ее одеться, и мы выходили поужинать в один из местных ресторанов. Эти вечера, пожалуй, можно было назвать приятными, но я понимал, скольких усилий требовал от нее каждый выход в люди, так что чаще всего мы довольствовались беззастенчиво вредной, но все же куда более удобной опцией и ужинали китайскими или индийскими блюдами, которые заказывали на дом по телефону и съедали в удобной позе прямо на диване.

И вот однажды за просмотром спортивной рубрики вечерних новостей она потянулась ко мне и поцеловала в уголок рта.

– Я почти готова уехать, – сказала она, – если ты не против. Я просто хотела тебя поблагодарить.

Она выглядела лучше, пусть и не на все сто процентов, и я не мог думать ни о чем, кроме тепла ее губ. Что это значило? К чему это могло привести? Я кивнул с напускным спокойствием, которого не ощущал.

– Каков твой план?

– Поеду в Ирландию.

Она сказала, что уже однажды была там много лет назад, совсем ребенком, и я понял по ее улыбке, что в своих фантазиях она снова там.

* * *

Она провела вторую половину марта и первую половину апреля в Западном Корке. В полном одиночестве она объехала полуостров Беара на арендованном автомобиле, останавливаясь переночевать в первом попавшемся гостевом доме, возле которого ее заставала темнота. Она проводила как можно больше времени на улице, познавала суровую природу этой местности, впитывала пейзажи и впечатления. Худшие из шрамов на ее теле зажили, волосы немного отросли, после чего Мэгги решилась на симпатичную, пусть и немного мальчишескую стрижку, которую можно было принять за дань моде, если не знать доподлинно, насколько мало в ее мире значили мода и стиль. Но даже несмотря на то что до полного выздоровления ей было еще далеко, не ехать в это путешествие было невозможно. Она говорила, что до боли мечтает об уединении в окружении гор и моря. И я ее понимаю. Отчасти это было бегство, потому что всем нам время от времени нужен побег от действительности, даже если единственной целью является убедить себя в том, что в нас еще сохранилась хотя бы малая частица необходимой отваги. С другой стороны, она искала то, что утратила и отвергла, то, что помогало ей быть собой. Думаю, после всего пережитого Мэгги просто необходимо было вновь почувствовать себя целой.

– Здесь есть все, что мне надо, – сказала она по телефону. – Даже воздух как-то по-особому дик. Я чувствую, что каждый день набираюсь цвета.

Так она говорила на третий или четвертый вечер. Она покинула Бэнтри и остановилась неподалеку от Гленгарриффа в гостинице под названием «Эклс», притягательно старомодном местечке с разумными ценами, приличной едой и сногсшибательными видами на залив. Она уже успела сходить на прогулку по городку и спустилась к причалу, откуда паром делал короткие вылазки на остров Гарниш. Тюлени цеплялись за камни, как неповоротливые черные моллюски. На пирсе в нескольких шагах друг от друга стояли двое пожилых рыболовов, туристов из Германии или Нидерландов, братьев или по крайней мере родственников, если поразительное сходство между ними и правда существовало и не являлось следствием только того, что оба были одеты в одинаковые шорты по колено и зеленые синтетические ветровки. Не отрывая взгляда от воды, они разговаривали обрывочными фразами в промежутках затишья, когда обе удочки были закинуты. Она сказала, что с радостью осталась бы там на несколько недель и даже больше, потому что там было что посмотреть и столько всего чувствовалось, но Мэгги успокаивала себя тем, что, поскольку она на самом деле путешествует кругами, дорога рано или поздно снова приведет ее в это место, и она, возможно, решится остаться в другой раз, если желание не ослабнет. Однако в ее планы входило исследовать полуостров медленно и против часовой стрелки, придерживаясь ленивой нормы в пятнадцать или двадцать миль в день, совсем ненамного быстрее, чем пешком, чтобы иметь возможность более полно впитать детали пейзажа. Конечно, погода вносила в ее планы свои неприятные коррективы: небо цвета грязи и камня, западный ветер, который распахивал душу настежь и изучал самые потаенные ее уголки. Но дождь – естественное состояние этого мира, мягкий и неумолимый мех, который скрадывал расстояния и повисал на склонах холмов как дым сказочных костров. Познакомиться с этим краем при более благоприятных погодных условиях означало бы увидеть только притворство и фальшь.

Прошла приблизительно неделя с тех пор, как я вновь услышал ее голос, но ее длительное молчание нисколько меня не насторожило. Мэгги всегда была на своей волне, часто уходила в себя и имела сложности с пониманием времени и возможных последствий этого непонимания. Да и сам я был так занят в своем тесном мире искусства, что мне некогда было беспокоиться.

Я тогда вернулся домой с открытия одной галереи в Челси, где из любезности к одному из моих рабочих контактов преодолел свой обычный барьер терпимости и выбрал три или четыре приемлемых картины из непомерного количества шлака, а потом заставил себя осилить полбокала дрянного красного вина и потратил еще примерно полчаса на ни к чему не обязывающие разговоры. Когда зазвонил телефон, я стоял босиком на кухонном полу и намазывал маслом тост.

– Я не вернусь, – объявила она, не удостоив меня и словом приветствия. – Никогда. Я нашла одно место, и оно идеально мне подходит. Это все, о чем я мечтала.

Я присел с чашкой чая и стал слушать. Знал, что лучше не перебивать. В порыве радостного возбуждения она описывала небольшой коттедж в Аллихисе, безумно красивую, отрезанную от остального мира развалину, построенную до Великого голода, в конце восемнадцатого, самое большее в начале девятнадцатого века, а фундамент, скорее всего, был заложен и того раньше. Коттедж располагался на отдельном холме, на пяти-шести акрах земли, имел спуск к океану и доступ к неровной береговой полосе, и красота там царила такая, какую иные пейзажисты ищут всю жизнь и не могут найти. И продается за бесценок, практически даром.

– Ты сказала «развалина».

– Ну да, признаюсь, состояние далеко от безупречного, но чего еще ожидать от постройки девятнадцатого века? В Лондоне за такие деньги и садового сарайчика не купишь.

Правда, разумеется, скрывалась между строк. В коттедже, к которому не были подведены электричество и водопровод, в последний раз кто-то жил в период между войнами, и с тех пор он стоял пустой и был отдан на волю стихий. «Состояние далеко от безупречного» – это аукционный эвфемизм, вуалирующий тот факт, что объект потребует существенного ремонта и снаружи, и внутри. То, что осталось от кровли, давно прогнило, крысы довершили дело, и дымовая труба провалилась внутрь. Признаки разрушения несущей конструкции имелись и в торцовой стене, возможно, пострадал и фундамент. Единственным источником питьевой воды был колодец в пятидесяти ярдах от дома, теперь частично обвалившийся внутрь.

Но все эти проблемы можно было решить при помощи денег, а для Мэгги настоящая ценность этого места превышала ценность стен и крыши. Она увидела коттедж с дороги, просто проезжая мимо, когда бледный полуденный свет на мгновение просочился сквозь голубоватые костяшки туч и океан уходил вдаль как подвижная пластина, покрытая рябью и скрывающая под собой целую подводную галактику. Одного беглого взгляда было достаточно, чтобы полностью перевернуть ее мир.

– Не могу описать словами, что я тут ощутила, Майк. Это такое уединение, которого я никогда в жизни не знала. Здесь и правда кажется, что ты отрезан от всего живого. В самом лучшем смысле отрезан. Потому что на самом деле изоляцию вовсе нельзя назвать полной. Аллихис всего в нескольких минутах на машине или где-то в пятнадцати или двадцати пешком. Это небольшая деревенька, но в ней есть приличного размера магазин, почта, пара-тройка пабов на выбор. Этого более чем достаточно. Если же понадобится что-то еще, всегда есть Каслтаунбер – ближайший отсюда городок более внушительных размеров в каком-то получасе езды вдоль южного побережья полуострова. Не знаю, как объяснить, такое ощущение, что здесь две разных реальности. Вот действительность, но за ней есть что-то еще. Через минуту после того, как ты видишь этот дом, появляется чувство, что, когда дует ветер и собирается буря, стены смыкают вокруг тебя плотное кольцо. На дворе двадцать первый век, но здесь все словно как прежде, все находится во власти мифа.

Дорога из Реентриска до коттеджа была узкой и извилистой, рассказывала она, такую дорожку, наверное, прокладывали для лошадей и повозок, и она не предназначалась для более тяжелого транспорта. Когда дом впервые появился в поле зрения, внизу и справа, Мэгги пришлось остановить машину на краю и последние пару сотен ярдов вниз по склону преодолеть пешком, придерживаясь едва заметной тропинки, заросшей диким вереском.

Ни один художник ни о чем большем и мечтать не мог: живописные виды холмов и океана, громадные небеса, а лучше всего – свет, странный призрачный свет, необычайно тяжелый и находящийся в постоянном движении. Даже одного того, что ты дышишь этим воздухом, было достаточно, чтобы захотеть плакать и смеяться одновременно. Весь мир здесь сводился к камню, океану, небу, ветру и дождю, ведь все остальное воспринималось как мимолетное, и тебя накрывало с головой ощущением незыблемости всего окружающего, пониманием того, что все, что попадает в поле зрения в эту минуту, существовало всегда – и всегда будет существовать. Праведники строили в таких местах монастыри в попытке поймать хотя бы шлейф этой магической силы, которая заставляла время остановиться. Ничем не ограниченные просторы дикой природы навевали особую меланхолию. Они делали человека карликом, заставляли его чувствовать себя крошечным, подчиненным явлениям большего масштаба, но в то же время неожиданно вселяли чувство полноты жизни. Мэгги сказала, что внутри такой стихии ее восприятие менялось, а чувства неизбежно обострялись.

Как и следовало ожидать, внутри коттедж сохранился очень плохо. Осыпающаяся штукатурка, выбитые стекла, дурной запах гнили и разложения, чайки, грызуны, а в одной из двух спален, той, которая смотрела окнами на запад, на океан, побелевшие остатки какого-то более крупного существа, собаки или лисицы, но теперь от них остался только горючий материал из костей, расположенных в естественном порядке, потому что разложению этого живого организма ничего не препятствовало. Возвращение дома в пригодное для жизни состояние, разумеется, потребует огромных, даже пугающих усилий, но Мэгги знала, что любые усилия будут оправданы.

Не позднее чем через час после того, как Мэгги увидела коттедж, она связалась по телефону с агентом по недвижимости из Каслтаунбера, женщиной по имени Майрид, которая сверилась с кадастром и почти мгновенно вернулась с хорошей новостью: агентство имело право продажи этого особняка в пользу одной адвокатской конторы из Корка. Документы о регистрации права собственности отсутствовали, наверное, были утрачены, если вообще когда-то существовали, но эта правовая проблема была не слишком существенной, подобное нередко возникало при работе со старыми объектами недвижимости, особенно в сельской местности. Мэгги встретилась с агентом на следующее утро, и они вместе прогулялись по территории вокруг коттеджа. Майрид оказалась невысокой улыбчивой женщиной лет сорока, с длинными рыжеватыми волосами и румяными щеками, по которым можно было предположить раннюю менопаузу, но с не меньшей вероятностью это мог быть результат утренней спешки и борьбы с последствиями бурной ночи. Вооружившись небольшой красной папкой с распечатанной информацией и парой карт государственной топографической службы Великобритании, она показывала Мэгги участок, очерчивала его границы и почти непрерывно говорила о погоде, о том, как эта местность выглядит летом, о своем детстве по другую сторону от Аллихиса, о том, как за последние годы многое изменилось, но, что еще важнее, многое осталось неизменным. Кроме того, она предоставила Мэгги список надежных подрядчиков, которые могли бы заняться необходимыми восстановительными работами по приемлемой цене, но честно предупредила, что итоговый счет, скорее всего, будет внушительным, ведь в коттедже предстояло сделать капитальный ремонт.

– Вы уверены, что это то, что вам нужно? – спросила она, оглядывая Мэгги после осмотра дома, когда они снова вышли под слабый дождь. Позади них визжали и бегали кругами по остаткам кровли молодые крысы, которых побеспокоили разговоры людей после стольких лет полного одиночества и вседозволенности. – Это место уже так давно пустует. Противоестественно долго, будем честны. Ходят разные слухи. Здесь одиноко, в таком месте проще всего заметить что-то странное. У нас в портфолио есть и другие объекты, в гораздо более приемлемом состоянии, и виды оттуда открываются ничуть не хуже. И соотношение цены и качества в них лучше. Больше задаток, но на ремонт можно закладывать гораздо меньшую сумму. Если хотите, можем вернуться в офис, я покажу вам другие варианты. Обещаю, вы не разочаруетесь. Мы можем предложить вам настоящую красоту. Уверена, вы найдете дом, в который сможете сразу въехать, если вам будет угодно.

В ее должностные обязанности не входило отговаривать клиента от покупки дома его мечты, но, возможно, Майрид улавливала какие-то ощутимые вибрации или же до нее уже дошли истории о прошлом коттеджа и сплетни, которые стойкими пятнами сохранялись в коллективном сознании городов и сел. Однако, скорее всего, она просто хотела поступить правильно. Невозможно было игнорировать и уж тем более не заметить бросающуюся в глаза хрупкость Мэгги: глаза, привыкшие заглядывать за границу обыденного, смотрели потерянным остановившимся взглядом, глубокие складки на щеках словно заключали ее рот в скобки, на отдельных участках лица остался едва заметный блеск – напоминание о сильных отеках и недавней бледности.

Но Мэгги только улыбалась и качала головой. Нет, это место откликалось в ней. Ей не было дела до других домов теперь, когда она увидела этот, когда погуляла по территории и подышала этим воздухом. С улыбкой, исходившей откуда-то из самой глубины, Мэгги сказала, что в этом месте чувствует себя как дома.

И это было правдой. Я тоже чувствовал это, даже через телефонные провода. Мне было знакомо это ощущение по другим сферам жизни. Такую страсть невозможно было подделать.

– Мне неудобно просить, – сказала она после долгого молчания на линии, – но мне нужны деньги.

Она почти целый год не рисовала ничего годного для продажи, а когда выложила наличными сумму за покупку дома, которую в конечном счете удалось скостить до девятнадцати тысяч фунтов вместо изначально затребованных двадцати двух с половиной, то осталась совсем с пустыми карманами. Я доел свой тост и сообщил, что это не проблема и через пару дней нужная сумма окажется у нее на счету. Оглядываясь назад, именно поэтому я считаю себя ответственным за все, что произошло в дальнейшем. Даже если то место идеально ей подходило, в глубине души я все равно чувствовал, что она совершает ужасную ошибку. В ее состоянии полная изоляция от мира могла ей только навредить. И все же я ничего тогда не сказал. Кажется, я тогда развязал ей руки. Потакая ее желанию, я облегчил путь к достижению цели, сделал его слишком комфортным. Но что еще я мог сделать? Мы были друзьями, наверное, даже больше, чем просто друзьями. Ей многое пришлось пережить. Я хотел помочь. Хотел, чтобы она была счастлива.

– Ты примерно представляешь сумму?

Я почувствовал, как она пожимает плечами.

– Сумма понадобится немалая, – ответила она. – Майрид уже поговорила с архитектором. И я хочу, чтобы работы начались немедленно. Первым делом возьмемся за основное: поддерживающие конструкции, новая крыша, водопровод, электрика. Так коттедж станет жилым.

– О какой сумме все-таки идет речь? Приблизительно?

– Если учесть остатки моих сбережений, – ответила Мэгги, и я услышал в ее голосе дрожь, – мне понадобится еще тридцать тысяч. Возможно, даже больше. Это посильно для тебя?

Я не сомневался ни минуты. Сказал, что да.

* * *

Поверхностного осмотра было достаточно, чтобы проявились масштабы катастрофы. Стены требовалось выровнять и укрепить, фундамент сделать влагонепроницаемым, старую кровлю полностью заменить, установить новые окна и двери, сделать кухню, ванную, провести коммуникации. Кроме того, колодец нуждался в прочистке, дом – в водопроводе и системе отопления, а также генераторе электричества. День ото дня проект становился все более масштабным, и все же в течение шести недель основные работы были окончены, и, хотя финальная сумма расходов сильно превышала первоначальную смету и едва не перевалила отметку в пятьдесят тысяч, Мэгги только пела дифирамбы самоотдаче подрядчиков и высоким стандартам их мастерства. Она въехала в коттедж в конце второй недели ремонта, когда меньшая из двух спален была относительно готова. Мэгги спала на матрасе, разложенном на деревянных поддонах, а чтобы не мешать строительной бригаде, проводила ставшие долгими дни поздней весны на пляже и исследовала окрестности: бродила по холмам и дорогам, вступала в беседы с местными, искала интересные места вроде медных рудников, круга друидов, скал и прибрежных рифов, на которых гнездились бакланы, старинного камня, по преданию, связанного с детьми Лира – одной из трех трагедий ирландской мифологии. Она говорила, что отчаянно стремится понять душу этого места и найти общий язык с его необузданными стихиями.

Поскольку я дал обещание или, по крайней мере, пусть и без особого энтузиазма, но принял ее приглашение, в первую пятницу июня ранним утром я прилетел в Корк, взял в аренду автомобиль в аэропорту и выдвинулся на запад. Дорога была длинной. Я не спешил, позволил себе наслаждаться пейзажами и как мог старался не тревожиться, хотя это и полностью противоречило природным инстинктам. Утро было теплым и ясным, просто идеальным, какими бывают утра в начале лета: небо в крапинку бледно-голубого цвета, как скорлупа яиц дрозда, насколько хватает глаз – сочная зелень, подарок благодатной весны. Я сделал остановку в Скибберине, посчитав этот городок подходящим промежуточным пунктом путешествия, плотно позавтракал в тесном, но симпатичном кафе на шесть столов, в котором кофе подливали мгновенно, и уже в одиннадцать часов снова сел за руль. По радио активно разыгрывали билеты на предстоящий концерт Вана Моррисона и крутили его песни, включая несколько старых хитов, которые я не слышал много лет, и они порядком скрасили мне оставшиеся два часа пути.

Трудно сказать, что именно я ожидал увидеть по прибытии, но коттедж среди скал смотрелся просто великолепно. Я остановился сразу за тремя автомобилями, которые уже были припаркованы на обочине дороги, заглушил мотор и вышел, чтобы рассмотреть пейзаж. В ярком солнечном свете мне открылась поистине поразительная картина: уходящие в сторону холмы, покрытые зеленью поля, низкие стены-ограды из слабо скрепленных камней, канавы, поросшие ежевикой и дроком, а дальше – широкая серебристо-голубая полоса океана до самого горизонта. До Аллихиса оставалась еще пара миль, но с дороги не доносилось никаких звуков. Время от времени невдалеке кричал пролетавший мимо буревестник или баклан. Мы так часто лишаем свою жизнь воздуха, нагружаем себя всем, что можем унести, страдаем под спудом малозначимых явлений. Я сделал глубокий вдох и шумно выдохнул – впервые за несколько недель, впервые с момента госпитализации Мэгги уж точно – и почувствовал, как расправляются плечи, постепенно уходит напряжение из грудной клетки. Тогда я начал понимать выбор, сделанный моей подругой.

Я не успел спуститься по каменистой тропе, когда входная дверь в коттедж открылась и из дома выбежала Мэгги. Я остановился и приготовился к ее стремительному объятию, но чувства, которые породила во мне близость ее тела, по-прежнему были непредсказуемы. Она крепко обняла меня и начала, смеясь, целовать все мое лицо и рот. Оставалось только одно: сдаться. Изменения, произошедшие в Мэгги, поразили меня. Ее волосы отросли после суровой больничной стрижки, которая не добавляла ей привлекательности, стали густыми и обрели женственную форму. Мэгги была босиком, в выцветших джинсах и белой хлопковой блузке без рукавов. Казалось, что ей удалось сбросить прошлое и переродиться на новом уровне свободы. Улыбка Мэгги источала любовь и счастье, и я обнял ее и с полной отдачей ответил на поцелуи, чувствуя в себе самом отголосок этой новой радости.

Потом она разжала объятья и повернулась, чтобы мы могли вместе осмотреть открывавшиеся виды.

– Ну как? Что скажешь?

– Видал я места похуже, что еще сказать.

Она рассмеялась и ударила меня по руке.

– Вот паршивец. Пойдем в дом. Только тебя ждали. Я даже не была уверена, что ты приедешь.

Я протянул ей руку и вслед за ней преодолел последние несколько шагов вниз по тропе. Уже на пороге дома Мэгги остановилась, снова обняла и поцеловала меня.

– Спасибо, Майк, – вздохнув, произнесла она, и я чувствовал на подбородке и шее слезы ее облегчения. – Спасибо за все. Кроме тебя, у меня больше никого нет.

– Сказала она, а сама за все пять минут, что я здесь, еще не предложила мне пива.

– Пива. У тебя одно на уме, что с тобой поделать? Пойдем. Все уже собрались. И я хочу тебя кое с кем познакомить.

– С кем?

– Увидишь.

– Прекрати.

– Что прекратить?

– Все это. Улыбочки. Загадочные взгляды.

– Что, уже и улыбаться нельзя? Это что, преступление?

– Предупреждаю, Мэгги, никаких игр.

Но она снова взяла меня за руку и потянула в дом, и теперь, когда я проделал такой долгий путь, у меня не оставалось другого выхода – только следовать за ней.

Внутри коттедж производил приятное впечатление. В нем легко было ощутить себя как дома. Мэгги с пользой провела прошедшие недели и добилась больших результатов. Многое еще предстояло сделать, кое-где в доме ощущались незавершенность и незаконченность конструкций, но невооруженным глазом было видно, что Мэгги уже живет в своем коттедже и начинает постепенно наполнять его следами своего присутствия. Особенно уютной получилась гостиная: никаких картин там пока не было, но стены были выкрашены в нежный оттенок розового «фанданго» и желтый, который она назвала «бабуш»; на полу небрежно лежали два больших недорогих ковра, один с узором из турецких огурцов, второй лоскутный с зелеными и голубыми фрагментами вперемешку. С их помощью Мэгги спасалась от холода каменных плит пола. Я оглянулся и с удовольствием отметил, что, кроме всего прочего, она перевезла и книги, вестерны и научную фантастику в бумажных обложках. Луис Ламур, Зейн Грей, Брэдбери, Хайнлайн. Коллекция значительно выросла за последние десять лет и теперь занимала три полки в нише рядом с небольшим открытым камином.

Однако основной изюминкой гостиной, без всяких сомнений, была пара высоких подъемных окон, выходящих на запад. Старинные рамы (или очень качественные копии) перетягивали на себя все внимание и открывали эффектный вид на протяженную береговую линию и океан. Комнату заливал естественный свет, и долгий день обещал окончиться алым закатом, что проливало истинный бальзам на сердце человека с художественным вкусом.

На разных концах кремового трехместного дивана с обивкой из искусственной кожи сидели две женщины, которые наклонились друг к другу и что-то весело обсуждали, но стоило мне войти в комнату, как обе мгновенно замолчали. Отголосок смеха еще звенел в воздухе. Какое-то время они не меняли поз, слегка нагнувшись друг к другу, и мое сердце застучало сильнее, когда я узнал в женщине, сидевшей ближе ко мне, Элисон. Небольшая стереосистема в углу напротив двери создавала в комнате приятный ненавязчивый фон из скрипичных трелей, и я в тот же миг почувствовал тайные намеки, которые вторым пульсом застучали в моей крови.

Элисон поднялась, и через мгновение ее примеру последовала вторая женщина. Затем ко мне подошла Мэгги с банкой обещанного пива и немного разрядила атмосферу. Дышать стало легче. Мэгги в непринужденной манере представила меня, и я сначала пожал руку второй женщине, поэтессе по имени Лиз, которая была подружкой Мэгги еще в Лондоне, но пару лет назад переехала в Западный Корк. Она разговаривала с северным акцентом, но, по ее собственному выражению, ее больше прельщала реальность юго-западной Ирландии, и поэтому теперь она обосновалась в Бэнтри, то есть они с Мэгги стали практически соседками. Лиз была молодой и симпатичной женщиной, но слегка неотесанной и потускневшей, как бывает с людьми, которые смогли найти себе пристанище только в эзотерике и витают в эмпиреях. Возраст около тридцати, едва ли больше, пышная копна волос соломенного оттенка, плотно сжатые губы, привыкшие к молчанию, и больше десяти сантиметров металлических и пластиковых браслетов на левом запястье. К тому времени Лиз выпустила две книги стихов в небольшом независимом издательстве, выход третьей был намечен на конец года. Она зарабатывала на жизнь, преподавая на вечерних курсах в Бэнтри два дня в неделю и организуя субботний мастер-класс в Скибберине. Кроме того, Лиз на регулярной основе публиковала рецензии на книги в двух еженедельных газетах, одной национальной и одной местного значения.

– Полагаю, вы уже знакомы с Элисон, – сказала Мэгги, и Элисон взглянула на нее и кивнула.

Не зная, как себя вести, я протянул ей руку и пробормотал, что очень рад, что мы наконец получили возможность познакомиться после всех наших разговоров по телефону и электронных писем.

– Ну все, ребята, – проговорила Мэгги. – Это, в конце концов, новоселье, а не саммит. Кто мы с вами? Политики? Хватит рукопожатий. Давайте здороваться как положено.

Элисон замерла на месте, но потом перед ней словно рухнула какая-то стена и она снова рассмеялась, и мы обнялись, поцеловали друг друга в щеки, как друзья, которыми мы почти были, и как любовники, которыми нам вскоре предстояло стать.

Мэгги, стоявшая возле нас, открыла предназначавшуюся мне банку пива и тут же приложила ее ко рту – из отверстия внезапно брызнула пена.

– Так-то лучше, – сказала она. – Празднование объявляется открытым.

* * *

Когда первая неловкость прошла, наше общение свернуло в более радостное, пусть и изрядно хмельное, направление. Я всегда комфортно себя чувствовал в компании женщин, особенно красивых, возможно, из-за того, что с самого раннего возраста привык не ожидать от такого общения ничего серьезного, слишком хорошо осознавая собственные ограничения. И, по моим ощущениям, женщинам обычно нравилась моя компания. Даже теперь я не то чтобы дурен собой, хотя и красавцем меня тоже ни в коем случае назвать нельзя. Однако ближе к сорока годам я набрал примерно с десяток лишних килограммов. Я философски решил смотреть на это не как на признак распущенности, а скорее как на простое и естественное в своей неизбежности возрастное изменение, а может быть, и вовсе единственно возможную в моем случае физическую форму мужчины средних лет. Благодаря моим довольно высокому росту и широким плечам избыточный вес никогда не был слишком заметен, как бывает у мужчин другой комплекции, однако он придавал мне дополнительную мягкость, лишал уверенности в себе или, по крайней мере, чувства собственной важности по сравнению с тем, каким я был в ранние годы. Амбициозности во мне точно поубавилось. И женщины, по-моему, это чувствовали. Рядом со мной они расслаблялись и даже могли рискнуть и немного пофлиртовать, не волнуясь о том, что этот флирт приведет к неприятным последствиям. Я был довольно успешен в своей профессии и, как уже успел упомянуть, достиг определенной финансовой стабильности, но мой настоящий талант заключался в умении распознавать дарование других людей и с трудом поддавался количественному исчислению, так что мои достижения никак не угрожали чувству собственного достоинства моих собеседниц. Я не умел сражать наповал, и, когда дело доходило до романтических отношений, женщины если и бросали взгляды в мою сторону, то быстро отводили их. Так я научился адаптироваться и, как говорится, принимать то, что не мог изменить. В определенный момент мужчины привыкают к одиночеству, и любое общение с противоположным полом воспринимается ими как поощрительный приз.

Всю пятницу мы болтали и пытались наверстать упущенное, по крупицам раскрываясь друг другу. Мэгги лежала на боку в огромном бежевом кресле-мешке, направляла нас друг к другу и вела разговор, задавая вопросы, ответы на которые ей самой уже были известны. Пиво, а затем и виски, развязывало языки. Я чувствовал себя счастливым, я был как дома. Кажется, все ощущали себя так же. Я с удовольствием слушал, как Лиз разъясняет наиболее важные аспекты жизни и истории этих мест, особенно древней истории, туманных закоулков прошлого, где миф и реальность сливались воедино. Ее увлечение было под стать одержимости, охватившей Мэгги, словно в их сердцах горел один и тот же огонь. Элисон, специализировавшаяся, как и я, на деловой стороне искусства, казалась более сдержанной в проявлении эмоций, но вела себя совершенно расслабленно, много смеялась. Ей явно все нравилось: и место, и компания. Ближе к вечеру, ровно перед тем, как мы все вместе решились сотворить из хаоса спагетти болоньезе, Элисон сняла туфли и забралась с ногами на диван со своей стороны. Ногти на ее ногах были покрашены алым лаком, который в сумраке гостиной становился похожим на свежепролитую кровь, и я пытался отвести глаза от ее ступней, но никак не мог. Думаю, она это знала и несколько раз перехватывала мой взгляд, однако ничего не сказала и, кажется, была совсем не против. Оглядываясь назад, я понимаю, что такое поведение было частью ритуала заигрывания, но я ощущал это как нечто большее. Возможно, виной тому виски или какая-то химия, искры, о которых поют в песнях, но я тогда почувствовал, что вижу ее душу, как будто, едва заметно открываясь, она демонстрировала мне ту часть себя, которая порой навсегда остается закрытой от окружающих.

Спать мы пошли далеко за полночь. Мэгги и Лиз заняли одну комнату и большую двуспальную кровать, Элисон достались маленькая спальня и раскладушка, а мне – одеяло и диван. Я долго лежал без сна, но затем все-таки заснул в промежутке между двумя и тремя часами ночи и спал хорошо, по большей части благодаря количеству выпитого алкоголя. Проснулся я при этом довольно рано, еще не было семи. Я вскипятил воды, заварил чая и пил его из большой кружки, глядя на океанский простор. Занимался светлый и ясный день с обещанием чего-то прекрасного, и хромовое одеяло воды сохраняло иллюзию полного спокойствия, которая разрушалась, когда оно наплывало на заостренные черные зубья прибрежного рифа. Через несколько минут я почувствовал чье-то присутствие, обернулся и увидел в дверном проеме Элисон, которая молча наблюдала за мной. По ее словам, ей тоже не спалось. Она приняла из моих рук кружку чая, положила в него три ложки сахара. Потом мы сели за небольшой кухонный стол. Мы почти не разговаривали. И это казалось таким правильным, таким органичным. Я украдкой смотрел на Элисон, стараясь запомнить как можно больше деталей самым незаметным образом, и теперь, припоминая события тех дней, я точно знаю, что именно в те минуты окончательно и бесповоротно в нее влюбился.

Еще заспанная, она была одета в бледно-голубое хлопковое летнее платье с узором из беспорядочных букетов зелено-желтых цветов, наверное, нарциссов. На узкие плечи она накинула лимонного цвета шерстяной кардиган, защищаясь от утренней прохлады. Она сидела, опустив карие глаза и полуприкрыв веки, только изредка поднимая их и улыбаясь так мило и смущенно, как будто ее застали за каким-то очень интимным занятием.

– Давай пройдемся, – предложил я.

– Сейчас?

Я пожал плечами.

– Просто спустимся к воде, посмотрим, что так впечатлило Мэгги. В конце концов, свежий воздух точно нам не помешает. Немного проветрим головы. А может быть, нам совсем повезет – и где-то там внизу мы даже обнаружим аппетит.

Мы молча шли рядом плечом к плечу. Мокрая от ночной росы трава густо росла за коттеджем и становилась более длинной и худосочной по мере того, как мы спускались вниз. Земля под ногами становилась неровной. Я кожей ощущал разделявшее нас расстояние в полметра, а потом, когда под ногами показалась узкая осыпающаяся тропинка, ведущая к каменистому пляжу, я почувствовал, как ее прохладная ладонь скользнула в мою. Она держала меня за руку некрепко, деликатно, почти как ребенок. Я старался сохранять разум, говорил себе, что она в туфлях на невысоких, но все же каблуках и схватилась за меня только из страха поскользнуться – факт, который нашел подтверждение в том, как быстро она убрала руку, стоило нам выйти на более ровную поверхность. И все же я ощутил внезапно охватившее меня чувство пустоты. Мы спустились на пляж и какое-то время стояли так близко, что я чувствовал ее мягкое мерное дыхание, и волны шелестели у наших ног, а потом отступали назад, оставляя только серую челку пены на мелком песке. Хотя не было ни ветерка, Элисон укуталась в кардиган и крепко зажала края в кулаке на груди.

– Здесь красиво, но как-то одиноко. – Она посмотрела на меня. – Тебе не кажется?

Я согласился.

– Я могла бы быть счастлива в подобном месте, но только рядом с кем-то еще. Представь, каково спускаться на этот пляж лютой зимой, темным ноябрьским утром, когда дует ураганный ветер и берег секут волны метровой высоты. Не уверена, что выдержала бы такую жизнь. Уж точно не одна.

– Мэгги уже хватило общения с другими людьми, – ответил я. – Теперь, по ее словам, она нуждается в уединении. Я с ней не вполне согласен, но понимаю, почему ей хочется сбежать от всего мира. Здесь она планирует творить, брать новые художественные высоты, и, если она будет одна, по крайней мере, никто ей не причинит вреда. Достаточно того вреда, который уже был ей причинен.

Но, оглядываясь по сторонам, я в точности понимал, что Элисон имеет в виду. Я и сам чувствовал то же самое. Летнее утро маскировало это место, затуманивало его суть.

Однако наша прогулка превзошла все мои ожидания. Я и не думал, что буду так рад просто разделить эти утренние часы с такой женщиной, как Элисон. Я старался не придавать нашему общению чрезмерного значения, не делать поспешных выводов, но при этом позволил себе радоваться минутам, проведенным вместе, хорошо осознавая, как быстротечны могут быть мгновения счастья. Мы решили прогуляться по берегу в сторону юго-запада: так мы не могли бы уйти далеко, потому что путь преграждали каменные глыбы и обнаженные скалы. Я думаю, тем утром мы оба ощущали не выраженную словами потребность в ограничениях. Справа нас теснил океан, и меня не покидало ощущение, что мы оказались на краю света. Если не считать нежного шума волн и шуршания камней под ногами, в мире не было больше ни единого звука. Я говорил только потому, что Эли задавала мне вопросы, в основном касающиеся дел: о том, какие картины я недавно продал, о новых, еще не законченных работах, которые произвели впечатление на меня и, возможно, если сойдемся в цене, приятно поразят и ее. А потом настал ее черед, и она по собственному желанию рассказала о плюсах и минусах жизни в Дублине, о театрах, дорожных пробках, росте числа групповых преступлений, внутригородской борьбе за сохранение традиций в условиях пронизанного духом яппи позерства и бахвальства твердой валютой после недавнего экономического подъема, о необычных рынках и старых пабах, в которых до сих пор то и дело встречаются персонажи Джойса, так напоминающие георгианцев во всем, кроме щегольского акцента. Не поднимая на меня глаз, она упомянула и о том, что была замужем, очень коротко и сто лет назад, одна из ошибок длиной в восемь месяцев, которые иногда совершают двадцатилетние девушки. Юный политический демагог по имени Лоренс, который беспрестанно твердил о спасении мира, а сам, как скоро выяснилось, вполне сгодился бы на роль профессионального натурщика при создании образа эгоистичного подлеца; всегда готовый прыгнуть в центр внимания, противник всего и сразу, если не считать разбазаривания чужих денег, постоянно лебезящий перед любым, кто теоретически способен заплатить за него в баре, и ныряющий в постель за любой юбкой. Мать, конечно, предупреждала Элисон, да и все остальные тоже, но в том возрасте она не слышала ничего и никого, кроме пения птиц. И вот однажды утром, как только Элисон бросила трубку после звонка очередной его девки, тучи расступились. Проснувшись примерно через час, ее муж обнаружил, что все его пожитки упакованы в чемоданы. Дальше на выручку пришел отчим Элисон, он занялся бумажными вопросами и при помощи небольшой суммы денег и многочисленных угроз добился официального развода. Элисон не видела Лоренса около двенадцати лет и больше слышать о нем не хотела. Последние новости, донесшиеся до нее, состояли в том, что он осел в Америке, наверное, нашел себе какую-нибудь мазохистку с тугим кошельком, которая восторженно принимала его фирменное вранье, липкое, как мед.

Мы приближались к невысоким скалам, и пляж становился все уже и уже, пока вовсе не исчез в россыпи каменных обломков. Я уловил краем глаза какое-то движение, поднял руку, прикрывая глаза от света, но на следующие несколько секунд весь мир замер.

– Там кто-то есть, – сказал я, не понимая, почему собственные слова меня так встревожили. Голос был спокоен, но нетверд. Я откашлялся.

– Что?

– Там, наверху. На скалах. Кажется, женщина. Девушка.

Мы остановились и подняли головы. Каменная гряда темными слоями преграждала нам путь.

– Что ты видел?

– Не знаю точно. Какое-то движение. Вроде это была девушка. Длинные темные волосы, белая одежда. Промелькнула на периферии зрения.

Она внимательно рассматривала камни, и я тоже.

– Я никого не вижу.

– И я.

– Может быть, это была чайка? Или пена от волны? Я знаю, сейчас полный штиль, но иногда вода бьется о камни и поднимается довольно высоко.

– Мне показалось, что это был человек. Девушка. Она стояла среди камней и смотрела вдаль. Всего полсекунды. И потом исчезла.

Элисон задержалась взглядом на каменной гряде, затем пожала плечами.

– Может быть, кто-то из местных ищет береговых улиток? Мы тоже их в детстве собирали. Я и моя сестра Хелен. Отец каждое лето отвозил нас на пару недель в графство Уэксфорд. У нас там жили родственники, в деревне на севере полуострова Хук, прямо рядом с городком Фетард-он-Си. Две сестры моего отца и пожилая женщина, то ли его тетя, то ли двоюродная бабушка. В деревне был паб под названием «Конанс», там с превеликим удовольствием принимали литорины и сердцевидки. Жена владельца их консервировала. В детстве я их не очень жаловала, хотя сейчас точно не отказалась бы, а вот туристы, насколько я помню, не гнушались, ели их прямо из банок вместе с топленым маслом. Отрада для души, говорили все вокруг, правда, вряд ли польза для сердца. – Она взяла меня под локоть. – Пойдем назад, Майк. Кажется, я созрела для завтрака.

Когда мы вернулись в коттедж, Мэгги и Лиз уже не спали. Лиз сидела за кухонным столом с огромной кружкой кофе, кремовой в красный горох, подняв колени к подбородку. Она без энтузиазма смотрела вокруг сквозь узкие щелки глаз. Мэгги у плиты жарила бекон и сосиски. Она стояла босиком и с голыми ногами, в одной серой футболке на несколько размеров больше и розовых по-детски скромных трусиках, которые выглядывали из-под футболки каждый раз, когда она за чем-то тянулась. Улыбка, с которой она повернулась к нам, была полна намеков, но мы никак на нее не отреагировали, потому что нам и в самом деле нечего было скрывать. Я сел за стол напротив Лиз, Элисон налила нам обоим кофе из кофейника и села рядом со мной. Дверь слева от меня была приоткрыта. Через нее в кухню проникал свежий воздух утра, а если кто-то решил бы покурить, выходил наружу дым. Со своего места я видел тропинку, по которой мы только что гуляли, и участок берега вдалеке, тусклый на фоне сверкающей воды. Однако каменистой гряды отсюда видно не было. Я уговаривал себя, что не заметил там ничего особенного, это был не более чем плод моего воображения, обман зрения. И все же эта история не шла у меня из головы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.