Жером Каган
Конде Наст. Жизнь, успех и трагедия создателя империи глянца

Jérôme Kagan

CONDÉ NAST. LA FABRIQUE DU CHIC

© Seguier, 2022 Published by arrangement with Lester Literary Agency & Associates

© Наумова И., перевод на русский язык, 2025

© ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Он приехал!

Бульвар Капуцинок никогда не казался ей таким длинным. Что за идея выбрать это свободное платье, давящее всей своей тяжестью на плечи! А теперь вдобавок к ледяному в этот июньский месяц ветру пошел дождь. К счастью, Мадлен никогда не расстается с зонтиком в форме колокола, великолепным двухцветным сокровищем, воплощением элегантности, купленным втридорога в магазине Wilson, самом маленьком, но также самом шикарном специализированном магазине на улице Дюфо. Еще несколько осторожных шагов по мокрому тротуару, и вот она добралась до дома № 2 на улице Эдуарда VII. В просторном холле слышится голос, словно желая затормозить ее бег:

– Здравствуйте, мадемуазель Мадлен.

– Здравствуйте, Жермена. Он приехал?

– Но только восемь часов, вы не подумали об этом!

– Да нет, не месье Ортиз… Я говорю о печатнике!

Нет времени дожидаться ответа. Мадлен пробирается по коридорам и мелкими шажками подходит к офису редакции. До нее уже доносятся отдаленные звуки экзальтированных восклицаний, исходящие от ее коллег. Несмотря на все усилия, предпринятые ею для того, чтобы прийти пораньше, другие явно опередили ее. Полдюжины сотрудников действительно на месте и, стоя иногда даже на цыпочках, окружают кресло месье Жана, шефа редакционной службы, который с подчеркнутой важностью одну за одной переворачивает страницы самого первого французского номера журнала Vogue от 15 июня 1920 г. Восхищенные взгляды, просветленные лица:

– Он великолепен!

– Как прекрасно мы поработали…

– А как выглядит!

– Никогда не видела такой роскошной бумаги…

– По четыре франка за номер, ты же не хотела, чтобы его печатали на промокательной бумаге!

– Вы когда-нибудь видели более роскошную верстку?

– Взгляните на качество печати!

– А какой элегантный шрифт…

– Надеюсь, что это понравится французским читательницам…

– А я думаю, что и рекламодателям, которые оказали нам доверие.

– Я особенно надеюсь на то, что это понравится большому боссу!

* * *

Как объяснили Мадлен, когда она нанималась на работу в редакцию, если на самом деле издательством Condé Nast в Париже руководит месье Филипп Ортиз, настоящим дирижером, который по телеграфу решает как важные вопросы, так и обсуждает самые мелкие детали, остается живущий по другую сторону Атлантики месье Конде Наст. Мадлен, которая никогда не бывала в Нью-Йорке, все-таки достаточно знает английский язык для того, чтобы понять слово «nasty» на языке Шекспира, или, скажем, скорее на языке Марка Твена, которое означает «злобный, неприятный». Так же в первое время она представляла месье Наста – мрачным низкорослым человеком с крючковатым носом и заостренными клыками. А когда Жермена, с влажными от эмоций глазами, сунула ей под нос портрет настоящего Конде Монтроза Наста, ей поневоле пришлось признать, что воображение на самом деле подвело ее… «Большой босс похож на кюре!» – тут же заявила Мадлен. «Кюре в пенсне!» – добавила она, в полном отчаянии стоя перед Жерменой.

И большая фотография, приколотая к стене в кабинете месье Ортиза, отнюдь не противоречила этому первому впечатлению. На ней можно было увидеть мужчину лет пятидесяти – если точнее, то 47 лет, поправляет Жермена, так как он родился в 1873 г. – с прекрасным телосложением – его рост составлял 173 см, – застывшего в напряженной позе и одетого в элегантный темный костюм и идеально подогнанную рубашку. На кончике тонкого, с легкой горбинкой носа – очки в металлической оправе, с которыми издатель, кажется, никогда не расстается. Волосы зачесаны назад, никаких следов бесхарактерности или мелочности на отмеченном благородством и строгостью лице. На сжатых губах – намек очень робкой улыбки. Если только это не выражение легкой неловкости, вроде смущения…

– К чему бы большому боссу «смущаться», как вы говорите, мадемуазель Мадлен? Он богач и миллионер, а его издания известны даже в Тонкине!

– Мне бы очень хотелось узнать об этом…

Утрачено при переводе

В комнате, которую она занимает в глубине квартиры, где проживает ее семья, Мадлен без устали снова и снова перелистывает страницы первого французского выпуска. Издатель Vogue был прав, когда взял в качестве его девиза выражение, повторяющееся под логотипом, – «Самый роскошный и самый элегантный журнал, который только можно себе представить». Хотя Франция не дожидалась Америки, чтобы придумать журналы, предназначенные для женщин (самые первые увидели свет в XVII веке), нужно тем не менее признать, что впервые здесь выпускают для них такой дорогостоящий журнал: 80 франков за 24 номера в год, тогда как годовая подписка на еженедельник Le Petit Écho de la mode обойдется в 14, а за 54 франка вы будете ежедневно получать Le Figaro! Отсюда всего шаг до того, чтобы к женской читательской аудитории начали относиться серьезно. Что касается содержания журнала, то мать Мадлен выражается значительно сдержаннее: «Мое бедное дитя, чтобы понять все это, нужно жить в Америке!»

И правда, как об этом весьма ясно заявляет передовица, открывающая номер от 15 июня 1920 г., «французское издание, по меньшей мере на данный момент, полностью повторяет американский выпуск». Вплоть до того, что обложка, задуманная американской художницей Хелен Драйден, та же, что у нью-йоркского издания. И далее: «Наше единственное притязание состоит в том, чтобы предложить адаптацию, если даже не сказать перевод американской версии Vogue». Это объясняет, почему в рубрике «В мире» на первом плане оказываются миссис Маршалл Филд из Чикаго либо леди Дорин Натчбулл англо-ирландского происхождения. По той же причине в разделе «Интерьеры» восхваляется «дом мистера У. Бакстера» и георгианский стиль Новой Англии. Короче говоря, Vogue, который начинает говорить по-французски, пока еще далек от того, чтобы обратиться к сердцам француженок. Делая ловкий ход, издатель, однако, подчеркивает, что мода создается в Париже и что, следовательно, хотя журнал задуман в Соединенных Штатах Америки, он сумеет пробудить интерес читательниц Старого света.

В 1920 г. никому не пришло бы в голову оспаривать первенство Франции в области моды. А пока никто не доказал обратного, то Мадлен Вионне, сестры Калло или же Поль Пуаре родились не в Америке. Что до злых языков, видимо, желающих вспомнить о том, что Чарльз Фредерик Уорт, отец высокой моды, был родом из Линкольншира, что в Соединенном Королевстве, то французы тут же ответят им: человек, открывший самый первый модный дом на улице Мира, покинул свою страну в возрасте 20 лет и предпочел быть похороненным во Франции! Если туман – лондонский, практическая сметка – американская, то мода в глазах всего мира – французская.

Когда Мадлен зовут к столу, она замечает, что ни на одной из 60 страниц первого номера ни разу не упоминается имя Наста. То, что президент издательского дома не поставил своей подписи под передовицей первого номера, уже любопытно, но то, что на страницах возглавляемого им журнала не фигурируют ни его имя, ни биография, ни фотография, кажется очень странным. Не говорит ли это об отсутствии интереса с его стороны? Если бы Жермена услышала подобные сомнения, она наверняка встала бы на защиту того, в кого втайне влюблена. А пока, с учетом того, что она ощутила, глядя на фотографию мистера Наста в доме на улице Эдуарда VII, Мадлен скорее склоняется к тому, чтобы держать язык за зубами. Ведь понятно, что речь идет лишь о впечатлении, и она очень рассчитывает на встречу с директором парижского бюро Филиппом Ортизом, чтобы все выяснить. И вновь с другого конца коридора ей напоминают о том, что ужин подан. Французская гастрономия важнее моды и Америки…

О том, как важно быть снобом

«Не будем почивать на лаврах», – сразу предупредил месье Жан. В последующие после выхода первого французского номера Vogue дни маленькая команда с улицы Эдуарда VII не знает ни минуты покоя. Нужно контролировать правильное распространение журнала среди торговцев, обслуживать подписчиков (компания располагает небольшим списком первых подписчиков, мгновенно доверившихся проекту), направлять рекламодателям подтверждения о публикации, а также обеспечивать привлечение новых клиентов, то есть вербовать новых читателей, которые останутся верны журналу. Для этого американское предприятие весьма разумно, еще до 1914 г., завязало партнерские связи с французскими издателями. Два раза в месяц Vogue вынуждает Мадлен и ее коллег работать без передышки. Разумеется, материалы готовятся в Нью-Йорке, но нужно обеспечить перевод, проверить графическое оформление и верстку, адаптировать «железную дорогу» (то есть развертку журнала от первой до последней страницы) в зависимости от рекламных площадей, продаваемых во Франции. Короче, как говорит месье Жан, «у нас куча дел».

Мадлен бросает взгляд на программу праздничных мероприятий, намеченных на 14 июля. В следующем номере, который выйдет 1 июля 1920 г., всего две статьи изначально написаны на французском языке. Одна из них, принадлежащая перу Роже Буте де Монвеля, называется «Париж в 1920 г.», в ней автор на нескольких страницах оплакивает деградацию моды и распущенность, вызванную отказом парижан от хороших манер после войны. Он сетует на то, что мужчины прогуливаются в «мягких шляпах и дорожных пальто», тогда как в Лесу (естественно, в Булонском лесу) амазонки, разодетые, как «дрессированные собачки», «садятся в седло по-мужски»! Но хотя журнал желает выглядеть хранителем традиций и хорошего вкуса, он не пренебрегает современностью. Доказательством тому служит статья под смелым названием «Мадам, аэроплан подан!», рассказывающая обо всем, что связано с необыкновенными ощущениями полета… и о нарядах, соответствующих этому новому транспортному средству, которому предрекают скорую победу в конкурентной борьбе с автомобилем.

Мадлен, которой никогда не выпадало счастье подняться над просторами своей страны, с жадностью читает текст, гранки с которым она должна исправить: «Для того чтобы полететь, – узнает она, – нужно надеть специальный плотный и подбитый мехом шведский костюм со шлемом, оснащенным забралом наподобие средневекового». И подумать только, что она инстинктивно выбрала бы легкую фланель, чтобы не расплавиться, как Икар под лучами солнца! Она продолжает читать: «Также, чтобы избежать затруднений и необходимости копаться в многочисленных карманах, для женщины в полете предусмотрен в перчатке кармашек для носового платка». А тем, кто мог бы подумать, что подобного рода статьи обращены к весьма немногочисленной группе богатых людей, Vogue, желая их успокоить, отвечает, что «существуют аэропланы на всякий кошелек, начиная с маленького и очень практичного J.N, который стоит 2 000 долларов, и заканчивая Aigle, стоящего 40 000 долларов». Мадлен гримасничает. Ей известно, что для покупки самой дешевой машины во Франции нужно заплатить сумму, эквивалентную 400 долларов… Несмотря на рубрику «Мода на любой кошелек», Vogue определенно является элитарным изданием.

Такие тексты, как в этом номере, посвященные «шикарным костюмам для пассажирского лайнера» или поездкам «на автомобиле от Серебряного до Лазурного берега», либо статья под названием «Три недели в Марокко» не могут убедить в обратном. Но неважно, накануне сезона отпусков нашему секретарю редакции хочется помечтать, признается она, и очень приятно путешествовать по миру на самолете, в машине или на борту пассажирского судна, даже не вставая со стула.

Но тут ее коллега Сюзанна прерывает ее занятия. Один ювелир только что зарезервировал в текущем номере место на целую страницу, желая расхвалить качество своих колье из искусственного жемчуга! В редакции завязывается спор, в котором пуристы противостоят модернистам. Одни предпочли бы лучше «ходить в лохмотьях», чем носить поддельные драгоценности. Другие полагают, что хорошо сделанная копия лучше, чем вышедшее из моды колье… И снова месье Жан приводит всех к согласию: «Дамы, мы рассчитываем на 56 страниц. При этих условиях и с учетом расходов на печать ни одна реклама не будет лишней. Впрочем, я воспользуюсь ситуацией, чтобы с этого самого момента указать вам, для пользы дела, что один рекламодатель обещает нам врезку для крема Ganesh Cream, обеспечивающего нежный цвет лица, тогда как другой обязуется выкупить страницу для перманентной завивки. Разумеется, никто не заставляет вас приходить в бюро намазанными кремом или делать permanent wave (перманент), как говорят по ту сторону Атлантики, где, как вам известно, мода доводит до исступления…»

Вопреки новому увлечению Соединенными Штатами Америки после окончания первого мирового конфликта, многие сотрудницы сожалеют о том, что все это выглядит «так по-американски»… Слава богу, модели, представленные в Vogue, вполне французские, так же как и большинство художников, сотрудничающих с журналом: фотографией занимается барон Адольф де Мейер (трудно представить, что человек с таким именем, урожденный парижанин, только что получил американское гражданство), иллюстрациями – Роже Буте де Монвель или Поль Ириб, не говоря уже о том, кому Нью-Йорк доверил создание обложки для следующего номера – Жоржу Лепапу! Что касается призыва к доносам, обещающего признательность и вознаграждение для читательниц журнала, не жалеющих своего времени для того, чтобы сообщить редакции о незаконной перепечатке текстов, фотографий или иллюстраций, опубликованных в Vogue, другими периодическими изданиями, то Мадлен считает их противоречащими французской этике. И задается вопросом, подчиняются ли британцы, которые начиная с 1916 г. располагают своей версией Vogue, такому же диктату со стороны Нью-Йорка…

Вторжение Жермены в ее кабинет резко прерывает ее размышления. По правде говоря, ничего необычного: в редакции и дня не проходит без того, чтобы молодая женщина с говорком, типичным для парижского предместья, не сообщила о чьей-то кончине, несчастном случае или угрозе. Жермена, страстно увлеченная прессой вообще и сенсационными рубриками в частности, знает все о текущих событиях и о конкуренции. Вчера она прямо здесь, не без драматического таланта, вещала о смерти великой Режан, единственной драматической актрисы, которая наряду с Дузе могла соперничать с Сарой Бернар. Сегодня утром она передавала последние сплетни по делу Ландрю, которому приписывали не менее 283 невест!

У раздираемой между очарованностью и страхом Жермены, которая с тех пор, как ей исполнилось 25 лет, томится от одиночества, дрожит голос. Момент после полудня кажется еще более серьезным. Жермена в этом уверена: «Мы пропали!» Причина? Вышел в свет новый модный журнал под названием Le Goût du jour с великолепной трафаретной печатью. Первый номер, появившийся 20 июня 1920 г., безусловно, тонкий, но безумно роскошный и многообещающий. Что это за змей такой, этот Франсуа Бернуар, самозваный издатель, позволивший себе бросить тень на ее дорогого Конде Наста?

Империя издательства Condé Nast

Если бы Жермена читала американскую прессу, она знала бы, что сообщению о появлении на французском рынке нового издания, посвященного моде, не по силам поколебать легендарное спокойствие мистера Конде Монтроза Наста. Поскольку, хотя имя ее работодателя почти неизвестно по Франции, в своей стране оно служит символом одного из самых оглушительных успехов нового века.

Трость Наста, его пенсне, пошитые в Лондоне костюмы и шляпы, сделанные на Вандомской площади, мгновенно узнаваемы в самых престижных и роскошных отелях или бутиках Нового Света. Его империя, стоимость которой оценивается в несколько миллионов долларов, непрерывно разрастается, и ни один год не заканчивается без того, чтобы не был заключен новый альянс с партнером, имеющим отношение к прессе, или не было сделано какого-либо приобретения от его имени, обеспечивающего его компанию средствами для продолжения сумасшедшей экспансии. Кажется, что все удается этому сорокасемилетнему мужчине, живущему с женой и детьми в превосходной квартире на Парк-авеню, окруженному заботами служанки-датчанки, кухарки-финки и мажордома-немца.

В 1920 г., когда выходит в свет французская версия журнала Vogue, Наст руководит четырьмя изданиями, занимающими флагманскую позицию на поле американкой прессы: Vogue – женский журнал, посвященный моде, светской жизни и искусству; Vanity Fair, претендующий на звание самого светского журнала для богатых американцев, не говоря уже о состоятельных ньюйоркцах; House & Garden, который рассказывает читателям все об обустройстве сада или декоре дома, позволяющий им «не отстать от жизни»; и наконец, Le Costume royal – издание опять же посвященное моде и предлагающее менее состоятельным домохозяйкам советы и хитрые приемы, позволяющие им выглядеть элегантно за меньшие деньги, а также выкройки для шитья, дающие возможность копировать модели, представленные в Париже.

Имея на руках такие четыре козыря, Наст словно держит в своих руках воспитание, даже развитие всего американского народа. В самые первые годы нового века произошел редкий феномен: в Соединенных Штатах Америки наблюдается внезапный и беспрецедентный по своим масштабам рост числа новых богачей, обязанных своим состоянием нефти и стали. Одним словом, в свет вышли нувориши, которые для того, чтобы заставить признать себя потомками пассажиров Mayflower, вынуждены ускоренным образом перенимать и осваивать манеры приличного общества.

Однако нигде так, как в США, не чтут дух социальной иерархии, даже в Европе, на родине королевских дворов. Поэтому издания Конде Наста пришлись весьма кстати для того, чтобы всеми средствами защищать некую идею приличного американского общества от низкопробного захватчика и его слишком новеньких долларов, в то же время позволяя новоявленным богачам узнавать, как одеться самому или нарядить своего шофера (Vogue), как превратить свой сельский дом в каком-нибудь Хэмптонсе в идеальное место для приема родственников и друзей (House & Garden). Что касается журнала Le Costume royal, то он предназначен для того, чтобы стимулировать покупательскую способность менее обеспеченных, но более многочисленных читательниц, не располагающих средствами для того, чтобы одеваться у великих кутюрье или обращаться к модистке. Итак, круг замкнулся.

Каждый из четырех журналов, выпускаемых Настом, разработан согласно одному и тому же строгому издательскому принципу, следуя крайне требовательным критериям качества, в чем и состояло главное новшество; он издается во всем мире под одним и тем же названием или, что реже, под новым именем, как, например, произошло с Vanity Fair, превратившимся в Лондоне в The Patrician. Такая идея впервые приходит в голову медиамагнату, и также впервые Соединенные Штаты Америки с их недолгой историей благодаря такой дерзости выглядят привлекательно в глазах всего мира.

Короче говоря, в 1920 г. Конде Монтроз Наст – влиятельный, очень богатый и амбициозный мужчина, который, если бы в его стране не был принят сухой закон, мог бы ежедневно поднимать тост за свой блестящий успех, подсчитывая пачки разложенных на его письменном столе банкнот. По крайней мере, так, вероятно, предпочитают думать некоторые из его современников с тех пор, как существует миф о Конде Насте, то есть вот уже на протяжении двадцати лет. Разве не шептались в 1905 г., после выхода романа Эдит Уортон «Обитель радости», что персонаж Саймона Роуздейла, процветающего и хитрого еврея, подлинного архетипа выскочки, привечаемого за его богатство и презираемого за его слишком скромные еврейские корни, был списан с медиамагната?

Журнал Vogue

– Как же так! Ну разумеется, по-французски!

– Жермена, повторяю вам, что название журнала – американское!

– В таком случае, когда я говорю вам, что платья месье Поля Пуаре в моде, я, может быть, говорю по-английски?

– Я этого не сказала, Жермена, я говорю вам, что слово «vogue» в том смысле, как оно использовано в качестве названия нашего журнала, – это слово из американского словаря…

– И что же оно должно обозначать, если оно не из французского языка, а? Мадемуазель Мадлен?

– Послушайте, Жермена, если вы нам не верите, пойдите и спросите у месье Ортиза. Он прекрасно говорит на двух языках… Возможно, у него больше способностей, чем у меня, для того, чтобы убедить вас.

Жермена не заставляет себя просить дважды. Она, увлекая за собой Мадлен вместе с ее папками и перепрыгивая через ступеньки, поднимается по лестнице в личный секретариат директора европейского отделения издательства Condé Nast Филиппа Ортиза. Уступая настойчивости молодой женщины, обеих сотрудниц быстро впускают в кабинет, расположенный в глубине помещения.

Месье Ортиз вежливо и почти весело встает из-за стола и просит девушек сесть и объяснить ему причину их столь неотложного визита. Мадлен находится под сильным впечатлением от этого высокого мужчины (должно быть, он ростом около 185 см) со смуглым лицом, зачесанными назад каштановыми волосами и магнетическим взглядом голубых глаз. К счастью, ее коллега не так смущена и без задержки и лишних подробностей рассказывает о сути их спора. Месье Ортиз поглаживает указательным пальцем правой руки очень тонкие усики, придающие ему аристократический вид, и, как обычно, любезно пускается звонким голосом рассказывать об одиссее, «которая началась по меньшей мере тридцать лет назад, всего через одиннадцать лет после рождения вашего покорного слуги»:

– Журнал, в котором вы работаете, барышни, и которому я обязан удовольствием и счастливым случаем знакомства с мистером Конде Настом, вышел в свет 17 декабря 1892 года. Артуру Болдуину Тернеру, великолепному человеку, с блеском окончившему Принстонский университет, один из лучших в Соединенных Штатах, дабы спастись от скуки, которую наводила на него жизнь, состоявшая главным образом из праздности и развлечений, пришла в голову мысль выпускать в Нью-Йорке небольшой иллюстрированный журнал с помощью команды, которая…

– В которую входил месье Наст, – тоном знатока добавляет Жермена.

– Боюсь, мадемуазель, мистер Наст в это время еще учился в университете… Я продолжаю. Этот небольшой журнал, который должен был выходить еженедельно, был задуман его основателем как издание, весьма достойное того, чтобы удовлетворить большой интерес высшего американского общества к светским развлечениям, моде и хорошим манерам.

– Сегодня сказали бы, что это слегка «снобистский» журнал, не так ли?

– Вы прекрасно охарактеризовали позиционирование этого издания, и я благодарю вас за это. В качестве помощи в этом предприятии мистер Тернер мог рассчитывать на финансовую поддержку самых влиятельных семей Нью-Йорка, весьма щедрых, если речь шла о защите ценностей и обычаев, позволяющих с первого взгляда отличить людей достойного происхождения от выскочек. Несмотря на то что мистер Тернер был страстно увлечен печатью, и в частности типографским делом, он, разумеется, поручил выполнение материальных задач, связанных с жизнью журнала, другим лицам. Именно так он заручился услугами миссис Жозефины Реддинг, сделав ее главным редактором.

– Женщину? – невинно удивляется Жермена.

– Если верить ее имени и портрету, то я думаю, это действительно так! Этой самой миссис Реддинг пришла в голову чудесная мысль о названии, которое будет носить этот журнал и которое он с гордостью продолжает носить: Vogue.

– Значит, это французское слово, – поспешно дополняет его Жермена.

– Английское и французское слово, – поправляет месье Ортиз. – «Vogue», произносимое с закрытым «о», – это слово, используемое англоговорящими людьми для обозначения того, что сейчас в моде, в частности, в выражении «in vogue».

В этот момент Жермена и Мадлен совершенно машинально вытягивают вперед губы, чтобы про себя имитировать великолепный акцент месье Ортиза, который, не останавливаясь, продолжает свои разъяснения:

– Выбирая английское слово французского происхождения, миссис Реддинг гениально ублажила и слух своих соотечественников, подчеркнув при этом преемственность современной моды, унаследованной от Парижа. Итак, барышни, ваше любопытство удовлетворено, и, я полагаю, пришло время вернуться к работе, будучи более осведомленными и подготовленными к тому, чтобы служить интересам нашего прекрасного журнала.

Жермена и Мадлен, словно две мышки, ускользают из кабинета директора, гордые тем, что им уделили особое внимание. Едва начав спускаться по лестнице, Жермена поворачивается к своей коллеге, чтобы тихо обсудить только что закончившийся эпизод:

– Господи, как красив этот мужчина! Как жаль, что он хромает…

– Во всяком случае, он крайне любезен. И не приходится сомневаться в том, что он настоящий оратор!

– Думаю, его родители были дипломатами или кем-то в этом роде… Ну естественно…

– Правда?

– Черт побери, а как еще можно объяснить? Он что, родился во Франции и поехал в Америку, чтобы выучить американский язык?

– Все это не объясняет того, как месье Наст стал руководителем журнала…

– Наверняка его родители тоже были дипломатами, которые покупали дома так же, как мы покупаем пуговицы в универмаге Samaritaine…

Этот разговор, вне всякого сомнения, будет продолжен однажды вечером на бульваре Капуцинок, после 19 часов, на выходе из бюро. Но сейчас Мадлен должна заняться вычиткой статьи, подробно повествующей о путешествии графини Сен-Совер в Марокко, «страну тысячи легенд», из которой наивный читатель узнает, кроме того, что «местные жители скорее враждебно относятся к иностранцам», о том, что где-то на земном шаре существуют деревни, состоящие из «дюжины шалашей, в которых ютятся настолько отсталые люди, что невозможно в это поверить, особенно это относится к женщинам, одетым в белые одежды, но грязным, которые носят на спине детей, завернутых в кусок ткани». И в статье приветствуется «превосходный военный напор генерала Лиоте». Мадлен, как и абсолютное большинство ее современниц, не моргнув глазом перечитывает строки, в которых беспощадный консерватизм прикрывается налетом экзотики…

Колыбель Конде Наста

На самом деле с самого рождения Конде Наст отнюдь не был обречен на благосостояние.

Рожденный 26 марта 1873 г. от матери-католички и отца-протестанта, Наст унаследовал гораздо больше многочисленных и порой противоречивых моральных ценностей, нежели богатства. Его родители, Уильям Наст и Эстер Бенуа, никогда не знавшие того образа жизни, который будет вести он, одно время даже испытывали проблемы с деньгами. Их главная сила, ставшая одновременно источником самых больших неприятностей, исходила от их семей с обеих сторон. Уильям Наст, отец Конде, тащил на своих плечах груз тяжелого морального наследия своего собственного отца, Вильгельма.

Тот, рожденный в Штутгарте в лютеранской вере, обосновался в Соединенных Штатах в 1828 г. с намерением стать учителем немецкого языка. В 1835 г. он присоединяется к Епископальной методистской церкви, бывшей сектантской ветвью протестантизма. Для говорящего на немецком языке населения, обосновавшегося в Америке, Вильгельм Наст собирался стать главным миссионером этой церкви, основанной пятьюдесятью годами ранее. После того как он поселится в Цинциннати, штат Огайо, имя Наста прогремит во всех уголках его новой страны и будет известно в Европе. Он станет создателем и издателем официального органа методистской церкви, публикуемого на немецком языке, – газеты Der Christliche Apologete. За одно поколение клан Наста выковал себе безупречную репутацию, основанную на таких понятиях, как «достоинство», «честь» и «религия».

То есть ничего удивительного, что союз Уильяма с католичкой был воспринят семьей Наста как трагедия, если не сказать как позор. Родители жениха, разрываемые между почитанием религии и страхом скандала, пришли к компромиссу: Вильгельм будет присутствовать на свадьбе, тогда как его супруга останется дома. Но личная переписка деда Конде не оставляет места никаким сомнениям: «Она навсегда останется для нас чужой»[1], – писал он по поводу своей снохи. Dura lex, sed lex (закон суров, но это закон (лат.). По сравнению с семьей Наста родители Эстер Бенуа могли бы сойти за беззаботных счастливчиков. Однако эта уважаемая семья, известная тем, что открыла первый частный банк в городе Сент-Луис, расположенном в те времена в бывшей провинции Луизиана, не отличалась ни праздностью, ни эксцентричностью… О Бенуа говорили, что у них есть деньги, много денег.

Увы, всего за одно поколение сбережения растаяли как снег. Причиной тому были три брака Луи Бенуа, гениального предка-миллионера, подарившего жизнь множеству потомков, несомненно, не столь талантливых в делах, как их отец, которые в конечном итоге стали вести жизнь мелких буржуа. У Эстер Бенуа, матери Конде, было шестеро родных братьев и сестер и не менее девяти сводных братьев и сводных сестер! Именно поэтому, когда Уильям Наст в 1868 г. надел кольцо на палец Эстер, он женился не на миллионерше, как он надеялся, а просто на обеспеченной девушке.

Однако один момент мог бы объединить семью Наст с семьей Бенуа: любовь к Европе и ее традициям. Прожив всего сорок лет на американской земле, члены семьи Наст все еще оставались, строго говоря, германцами. Бенуа же, со своей стороны, беспрестанно щеголяли своими французскими корнями, на зависть другим выставляя напоказ этот драгоценный лоск, заменявший им теперь состояние скончавшегося в 1867 г. Луи Бенуа, разделенное на пятнадцать частей… И им было неважно, что пришлось бы вернуться в начало XVIII века, чтобы найти на их генеалогическом древе предка, родившегося на землях Людовика XV. Как дважды два равняется четырем, или, скорее, one and one is two (один плюс один равняется два (англ.), Бенуа по происхождению считали себя французами и заявляли об этом при каждом удобном случае. Отсюда и весьма необычные имена, которые они предпочитали давать своему потомству на протяжении многих поколений, такие, например, как Сангине либо Конде, демонстративно намекая на фамилии тех, с кем их предки состояли в браке: мадам Мари Катрин Сангине и доктор Огюст Конде (прадед Конде Наста), оба французы, как и положено! Третий ребенок супругов, которыми станут Эстер Бенуа и Уильям Наст, будет носить имя Конде, как и его дядя по материнской линии.

Денег в достатке, еще больше амбиций в плане положения в обществе, много строгости и каплю снобизма – вот в итоге то, что положили феи в колыбель Конде Наста при рождении. Но напрасно там будут искать серебряную ложечку или какой-либо след швейной нитки…

Вечная красота

В это солнечное воскресенье, в свой еженедельный выходной день, находясь у себя комнате, Мадлен, потеряв дар речи, рассматривает рекламную страницу в последнем номере Vogue… «Средство для ухода за лицом Yvoire приводит к мгновенному результату», – обещает журнал. Она садится перед зеркалом, машинально сжимает скулы, надувает губы, хмурит брови и, каждый раз внимательно рассматривая свое лицо двадцатитрехлетней девушки, выискивает первые признаки старения… Глубоко вздохнув, она, в ярости отойдя от зеркала, возвращается к чтению.

Средство эффективно в любом возрасте. Его применяют всего один раз каждые четыре года или пять лет; позднее, когда вы постареете, вы сможете повторять процедуру ежегодно. Благодаря тому, что оно создано на основе хлорида золота, лецитина, полученного из яичного желтка, натурального оксида алюминия, и тому, что продукты, питающие кожу, воссоздают кожу и подкожные ткани, морщины исчезают на следующее утро.

Признайтесь, это заманчиво… Правда, лекарство может привести к разорению: «После получения от вас 100 франков три препарата со всеми пояснениями будут высланы вам немедленно». Работая секретарем редакции и получая 750 франков в месяц, Мадлен считает это серьезной тратой. Тем более что, как и все незамужние девушки ее поколения, несмотря на то что они совершеннолетние, она будет отдавать зарплату родителям до тех пор, пока их не заменит супруг, который начнет распоряжаться ее деньгами вместо них. Разумеется, эта скромная сумма идет на ее обычные личные расходы и на непредвиденные траты, такие как развлечения на досуге, покупка предметов мебели, поездки на поезде и т. д. Но каждая трата требует согласия ее родителей.

А как оправдать настоятельную необходимость этой покупки? Даже если рекламодатель обещает, что эпидермис будет «таким же тонким, как лепесток розы», трудно рассчитывать на понимание и поддержку ее матери, никогда в жизни не пользовавшейся косметическими средствами… А что говорить о том, что ее сверстницы по ту сторону Атлантики обладают правом голоса! Француженкам еще предстоит пройти долгий путь, чтобы обрести независимость.

Но сейчас Мадлен предпочитает не думать об этом: она с нетерпением ожидает будущей недели, когда она будет редактировать номер, посвященный коллекциям одежды сезона осень-зима.

Достопочтенный Уорт

– Это несложно, – объясняла мадам Жанна, самая старшая из сотрудниц редакции, нанимая на работу Мадлен: каждый год со дня основания мира, или, скорее, с тех пор, как Чарльз Фредерик Уорт совершил революцию в высокой моде, во Франции, а значит, во всем мире, существуют два основных временных периода, которые подчеркивают актуальность моды…

– Уорт был британцем, не правда ли? – простодушно спросила тогда Мадлен.

– Но француз душой, малышка! Когда в течение примерно сорока лет держишь бутик на улице Мира, а среди твоих клиенток числится императрица Евгения либо графиня Греффюль, то становишься французом, даже если родился на английской земле! Итак, месье Уорт придумал ритуал, который соблюдается и сегодня и заключается в том, что каждые полгода мода обновляется. До него можно было носить одно платье на протяжении десяти лет, и его шили в зависимости от хорошего или плохого вкуса клиентки, ее состояния и фантазии. Уорт отправил все это на свалку, постановив, что сам будет создавать моду и отныне каждый год будут появляться коллекции осень-зима и весна-лето.

– Он был ловким коммерсантом…

– Но все совсем не так, девушка! Кто говорит о коммерции? Уорт был существом высшего порядка, способным чувствовать дух времени, свободным гением, из того же теста, что Леонардо или Микеланджело… Вдобавок он как волшебник обращался с тканью, божественно ощущал форму и мастерски сочетал цвета…

В тот день мадам Жанна была так воодушевлена, что кровь бросилась ей в лицо. Помолчав минутку и отдышавшись, она вернулась к своему рассказу:

– По обычаю коллекцию осень-зима обнародуют в последнюю неделю июля или в первую неделю августа. Вы запоминаете? Что касается коллекции весна-лето, то придется дождаться последней недели января, даже первой недели февраля. Вам все ясно, мадемуазель? И поймите, когда я говорю «обнародуют», я под этим имею в виду показ для журналистов, которые этого достойны, – в числе которых в первую очередь, разумеется, журналисты журнала Vogue, – а также профессиональных закупщиков и самых важных клиенток.

– А сколько времени требуется Vogue, чтобы подготовить отчет об этих коллекциях?

– Как вы увидите, темп задает американское издание. Примите во внимание, что во французском издании новинкам сезона посвящаются номера за сентябрь и март.

– Как сложно! Меня заранее охватывает дрожь…

– Мода, дитя мое, требует быстроты! Ничто прекрасное в этом мире не делается без усилий, и я желаю, чтобы и вы тоже познали эти чудесные моменты, когда, склонившись над гранками, вы испытаете несказанное удовольствие от того, что держите в своих руках, еще до премьеры, то, что составляет суть сезона… Это такая перспектива, что вам уже завидуют многие женщины в Париже, Лондоне или Нью-Йорке. А в минуты сомнений вспомните об Уорте, посвятившем свою жизнь моде! Но боюсь, что я рискую утомить вас, часами рассказывая вам об этом великом человеке… Я не говорила, что для того, чтобы повысить значимость своего труда, именно он стал ставить подпись на свои творения? Во времена мастеров-портных клиенты нередко отдавали в починку свою одежду или заказывали модели у конкурента изначального создателя, не помня, у кого они приобретали эту одежду… Также ему пришла в голову мысль демонстрировать модели на живых манекенщицах. Таким образом женщины могли представить, как будут смотреться, сидеть на фигуре, вести себя платье, шляпка или же сумка в движении. Всем перечисленным мы обязаны этому художнику, и все великие кутюрье современности, начиная с его собственных сыновей, продолжающих вот уже двадцать пять лет руководить модным домом после его смерти, все они – прямые наследники месье Уорта, если не сказать его должники!

Мода должна быть практичной, или ее не будет

И кто же те, кого в середине 20-х гг. XX века мадам Жанна называет «должниками Уорта»? Мадлен может быть спокойна, их чуть меньше трех десятков, и чтобы запомнить их имена, хватит всего одной недели.

В номере, который готовит Мадлен к выходу 15 сентября 1920 г., она работает над статьей под названием «Последние секреты зимней моды». Автор, американская журналистка, направленная во Францию, предлагает на выбор семь репрезентативных, по мнению редакции и самих дизайнеров, моделей, сшитых для предстоящего сезона по последней моде.

Для каждой модели был приглашен иллюстратор, который делает карандашный рисунок модели анфас или со спины. Рисунок печатается в черно-белом варианте. Пока из-за очень высокой стоимости четырехцветной печати издательство Condé Nast вынуждено приберечь цвет только для обложки журнала. Также редакторы обязаны предоставлять читательницам достаточное количество информации, чтобы те могли представить себе цвета и используемые материалы. Что касается фотографии, совершенно передовой техники, пока еще считающейся неблагородной и не способной передать искусство шитья, ее использование ограничено портретами светских женщин и артистов театра или кинематографа, а также съемками домашних интерьеров. Иногда журнал указывает адрес в Нью-Йорке, где заокеанские клиентки могут купить описываемую модель.

Мадлен, слегка обиженная на свою мать после того, как та отказалась купить платье из белого крепдешина из-за того, что оно слишком высоко открывает щиколотку, наслаждается, читая о том, что мода низводит женщин, умудряющихся считать, что ничего не изменилось после войны, до времен Средневековья:

Современная женщина не хочет носить исторический костюм… она желает иметь удобную одежду, приспособленную к нашему машинному веку, нашей деловитой эпохе. Романтические времена канули в Лету; современная женщина, независимо от ее социального положения, ведет активную жизнь для удовольствия, здоровья или по необходимости. Мы не хотим носить одежду, которая стесняет нас в движении, мешая нам постоянно быть активными; разве не война научила нас любить короткие платья, которые натягивают через голову и которые при необходимости можно надеть без света? Плевать на сложные приспособления, крючки, ленты, пуговицы, все эти тиранические изобретения, добровольными жертвами которых были наши матери…

Одним словом, мода 20-х гг. прошлого века должна быть практичной, или ее не будет! В атмосфере послевоенного времени, отмеченного лишениями и дефицитом, речь уже не идет о том, чтобы наматывать на женщин километры ткани. Поощряется сдержанность, тем более что Франция еще оплакивает своих погибших, число которых составляет 1,7 миллиона.

Затем начинается воображаемое дефиле, поставленное редакцией журнала Vogue. Дом Уорта – что доставит удовольствие мадам Жанне – открывает бал, представляя вечернее платье со шлейфом из крепдешина нежного желтого цвета, с угольно-черными узорами, украшенное каскадом жемчужин, спускающимся с правого плеча, и заканчивающееся концентрическими волнами, собранными на уровне талии. За ним модель дома Dœuillet с gown (то бишь платьем) с симметричным кроем, с драпировкой из белого атласа между двух полос из ярко-синего бархата, напоминающим распустившийся лист. Спина обнажена, а бретельки очень тонкие. Край подола доходит до середины щиколотки. Затем представляют платье из черной саржи, сшитое домом Lanvin, с круговым декольте и длинными рукавами. Справа на странице ему противопоставляется еще одно платье дома Dœuillet под названием «Жинет» из черного бархата, контрастирующего с сукном кораллового цвета, «словно бросающего отблески пламени на эту черноту». Оригинальность модели состоит в том, что она «подойдет парижанке в любое время дня». Чего нельзя сказать о творении модельера Пуаре, показанном после него.

Это «забавное платье», вдохновленное стилем 1840 г., из плотного белого фая в обрамлении черных и белых страусиных перьев, которое больше похоже на сценический костюм, чем на одежду для города, дополнено накидкой, спереди образующей воротничок и окутывающей спину. Пальто дома Jenny из темно-зеленого бархата с застежкой в виде золоченых шаров, а также платье, созданное в доме Premet, простого фасона с набивкой в виде крупного четырехлистного клевера, заключенного в ромбы, окончательно просвещают Мадлен насчет того, во что будут одеты в ближайшие недели элегантные дамы на скачках в Лоншан или Шантийи.

К этому перечню редакция Vogue могла бы добавить такие имена, как Шанель, Калло, Шерюи, Дусе, Бир, Родье, Пакен, Шанталь, Луизбуланже, Лелонг, Марсель Роша, Редферн, Молине, Мирбор, Пату либо Сюзанна Тальбо. Мода стала второй по значимости французской отраслью производства и единственной, которая имеет такое количество женщин, занимающих пост директора предприятия. Все или почти все кутюрье владеют бутиками в квартале, где проживает Мадлен, недалеко от бюро Vogue, отдавая предпочтение Вандомской площади, улицам Мира и Фобур-Сент-Оноре. Однако, согласно последней моде, дизайнеры стараются обосноваться на Елисейских Полях и на площади Звезды, соединяющей два сегмента Елисейских Полей с прилегающими улицами.

Кюре в компании иезуитов

Хотя руководитель журнала Vogue, не являющийся его основателем, предпочел расстаться с весьма завидным положением и начать в возрасте 36 лет издавать периодику для женской аудитории, было бы ошибочно видеть в этом выражение слишком долго подавляемого стремления. В молодости Наст никогда не проявлял ни малейшего интереса к оборкам, тряпкам или моде. Все вспоминают только о том, что он был ухоженным и элегантным юношей, обладавшим безупречным, хотя и несколько строгим гардеробом, ничем не отличаясь в этом от своей семьи. Никакой эксцентричности в нарядах, ни даже мгновенно ощущаемого кокетства, а также никаких следов личных эстетических пристрастий, которые хотя бы на мгновение позволили бы подумать, что однажды он превратится в денди или любителя портных и бутиков, где продается одежда для мужчин. Конде Наст предпочел лишь надеть на себя серый костюм, так же как другие надевают рабочую блузу или спецовку, то есть как социальный и профессиональный атрибут своей среды. Итак, причину, по которой Наст в 1909 г. выкупил журнал Vogue, не стоит связывать с его душевным порывом…

Все началось в университете. В сентябре 1890 г. Конде Наст, которому тогда было 17 лет, появляется в кампусе Джорджтауна, в иезуитском университете для юношей города Вашингтон, основанном в 1789 г. и славящемся превосходным образованием. Преподобный Джеймс А. Дунан, занимавший пост президента университета, навязывает студентам железную дисциплину: запрещено курение табака, строго возбраняется заходить в помещения всем, кто не имеет отношения к учебному заведению, обязательно участие в церковной службе, а письма, отправленные студентам, вскрываются, прежде чем попадают к ним в руки.

Подросток без труда адаптируется к новому образу жизни и ведет себя примерно: его, прилежного, хорошего ученика и хорошего товарища, выбирают в студенческие организации заведения, идет ли речь о спорте, музыке или религиозной жизни. В 1891 г. он записывается в секцию «поэзия», затем, в 1892 г., – на курс «риторика» и, наконец, в 1893 г. – на курс «философия». Из личного интереса и, возможно, из уважения к отцовской ветви семьи, которая на протяжении пятидесяти лет занималась на американской земле изданием газеты Der Christliche Apologete, молодой человек принимает участие в работе над официальным университетским печатным органом – газетой Georgetown College Journal.

Как и во все, за что он берется, Наст привносит в это занятие аккуратность и скрупулезное внимание. Эта деятельность дает ему возможность завязать крепкую дружбу с Робертом Дж. Кольером, студентом, с которым его объединяют моральные ценности и традиции, начиная с почитания религии и семейного интереса к издательскому делу. На самом деле, отцом Роберта является очень влиятельный Питер Фенелон Кольер, ирландец, обосновавшийся в Соединенных Штатах с середины XIX века и заработавший огромное состояние на продаже, а затем издании книг, посвященных католической церкви. Ободренный своими первыми успехами, Питер Кольер позднее развил свою деятельность, публикуя популярные романы, а затем, в 1888 г., создал иллюстрированный журнал, получивший простое название Collier’s Once a Week («Еженедельник Кольера»).

Сходство между двумя молодыми людьми ограничивается этим общим наследием. И если бы в кампусе Джорджтауна не запрещались дурные мысли, не было бы ни малейшего сомнения в том, что нашлись бы недоброжелатели, считавшие, что Роберт Кольер – это более удачная версия Конде Наста. Роберт выше ростом, он увереннее в себе, харизматичнее, красноречивее… а также богаче. Он очаровывает своих товарищей врожденным авторитетом, пылкостью и отвагой, которую доказал в таких видах спорта, как парусный спорт, авиация и поло. А Конде играет на флейте, помогает своим менее одаренным собратьям в учебе, и если, напрягая запястье, несколько раз одерживает красивую победу в теннисе, то это благодаря скорее упорству, чем врожденным способностям. Ему об этом известно, уважение других юношей он заслуживает своим интеллектом и аккуратностью. Он даже был избран казначеем университетской атлетической ассоциации. Это положение позволит ему проявить очевидный талант к маркетингу (так как ассоциация должна заручиться поддержкой определенного количества спонсоров).

Но когда он конкурирует с Робертом за пост редактора университетского журнала, победу одерживает последний. Завидует ли Конде? Во всяком случае, он ничем не показал этого и продолжил активно участвовать в жизни журнала бок о бок со своим товарищем. В июне 1894 г. пути двух молодых людей разошлись, после того как Роберт уехал учиться в Гарвард, а потом в Оксфорд. Они начали переписываться, обещая друг другу скоро увидеться. В семье Наста, как и в семье Кольера, слово не было пустым звуком…

Может быть, в глубине души молодой Конде Наст думал, что конкуренция происходит не столько на уровне детей, сколько на уровне родителей, в частности отцов. С одной стороны, мы видим Питера Кольера, бывшего семинариста, ставшего бизнесменом, периодика и издательство которого известны во всей Калифорнии, вплоть до Восточного побережья. Начав сколачивать свое состояние в Огайо (штата, откуда родом отец Конде…), теперь он из Нью-Йорка надзирает за своей семьей и своей империей, представленной 32 агентствами, рассеянными по всей территории страны. С другой стороны – Уильям Ф. Наст, воспитанный в почитании к методистской религии, но которого его собственная сестра в конце концов прозвала Mr Disappoint (мистер Разочарование). И Конде с большим трудом мог бы нарисовать более объективный портрет главы своей семьи. Он так плохо знает его…

Несколько раз потерпев крах, занимаясь спекуляциями на бирже и в сфере недвижимости, Уильям Наст в 1877 г. и вправду решил отправиться искать счастья в Европу. То есть, когда Конде было 4 года, он оставил свою супругу в одиночестве воспитывать их четверых детей. В конечном итоге его бегство продлится более тринадцати лет, в течение которых Эстер Наст, за неимением средств, придется покинуть Нью-Йорк и вернуться жить к своей матери в Миссури. «Чуть было» не став миллионером, изобретая машину для сушки соломы и остановившись «в двух шагах» от богатства, когда создавал предприятие по производству бумаги из навоза, Уильям Наст в октябре 1890 г. вернулся в Соединенные Штаты и к семье. Конде, младшему из его сыновей, в ту пору было 17 лет. Если добавить к этому, что Уильям умер в 1893 г., когда его сын уже два года как учился в Вашингтоне, мы без труда поймем, что между отцом и сыном не могло существовать никакой близости.

Переживалась ли смерть Уильяма Наста, о которой тактично объявил его друг Роберт Кольер в газете Georgetown College Journal, как травма Конде и его семьей, давно привыкшей жить так, словно он давно покинул этот мир? Ничего нельзя сказать с уверенностью. Во всяком случае, очевидно, что если Конде, достигший двадцатилетнего возраста, испытывал бы необходимость найти образец мужчины, способного вызывать чувство гордости, то у него было бы гораздо больше причин обратить свой взор на отца своего лучшего друга, нежели на собственного родителя, репутация которого, по единодушному мнению семьи Бенуа и семьи Наст, была отвратительной.

Но, несомненно, в его душе подлинным примером, достойным стать для него образцом силы и способности к борьбе, была мать. Разве ей не удалось, наперекор всем ветрам, воспитать своих четверых детей? Разве она не защищала интересы своего клана, сохраняя семейное наследство? Разве она не оставалась с гордо поднятой головой, когда ее осыпали насмешками и сомнительными намеками насчет продолжительного пребывания ее мужа в Лондоне и Париже, столице порока? Эта храбрая мать, жившая в окружении собственной матери и сестер, заслуживала любых наград за то, что столько лет с успехом несла на своих плечах ношу главы семейства! Что, вероятно, оказало глубокое влияние на отношение Конде к женщинам.

Молодая, стройная и красивая

Не имея возможности даже приблизиться к исполнению своих мечтаний, которые ее мать считала «неуместными и скандально дорогостоящими», Мадлен, как и тысячи женщин во Франции и во всем мире, с материнского согласия переключается на варианты, предлагаемые выкройками для шитья. С тех пор как в середине XIX века была модернизована, главным образом американскими промышленниками, изобретенная во Франции швейная машина, с тех пор как стало возможным найти подходящие модели, редко встретишь семью, не владеющую собственной машинкой марки Vigneron или Peugeot во Франции, либо же марки Singer или New Home в Соединенных Штатах. Первая мировая война лишь подстегнула сноровку домохозяек, умеющих с первого взгляда расшифровать выкройку, сшить как платье, так и пальто, ушить юбку в поясе либо укоротить и удлинить подол в зависимости от сезона и моды.

Но нужно обладать явным талантом, чтобы суметь хотя бы подогнать модель под свои размеры. Продают абсолютное большинство выкроек одного размера: 36 (42). Дело в том, что, по мнению женской прессы, распространяющей эти завидные бумажные силуэты, мода создается для молодых, стройных и красивых женщин. Этот тренд, который с развитием средств массовой информации ждет большая популярность, заявил о себе гораздо раньше Безумных двадцатых годов, еще в начале XX века. Мадлен, готовя гранки статьи, которая будет опубликована во французском издании журнала Vogue от 1 февраля 1921 г., запоминает урок:

После «подчеркнутых» корсажей и подбитых корсетов на повестке дня стоит «необходимость быть стройной»! И горе тем, кто ей не подчинится. Для этого, если природа не одарила вас телом юного эфеба, придется его исправить, и совершенно естественно, что становится модным заниматься спортом. Никогда спорт не пользовался такой симпатией, как сейчас, и надо надеяться, что вскоре он проникнет во все классы общества. В этом смысле нам больше не придется завидовать нашим сестрам, живущим по ту сторону Атлантики или по ту сторону Ла-Манша.

Первый мировой конфликт и лишения, которые он породил, слегка замедлили этот поворот. Быть стройной – это здорово! Но берегитесь те, кто захочет выглядеть худой! Их можно довольно быстро перепутать с бедняками. В статье, озаглавленной «Станем стройными, но без эксцессов», вышедшей 15 августа 1920 г., Vogue предупреждает французских читательниц от этой fashion faux pas (модной опрометчивости):

В ресторане в Булонском лесу, в переполненном и не слишком элегантном зале, я замечаю сидящую на несколько рядов впереди меня блондинку, которая машет мне рукой. «Это приветствие относится не ко мне, поскольку я не знаком с этой женщиной». Между тем блондинка, укутанная в великолепные соболя, выходит из своего ряда, пересекает зал, и, когда она приближается ко мне, я замечаю, что это божественная Симона, это чудо великолепия и блеска, которое вот уже несколько лет вызывает наше восхищение.

Возможно ли, чтобы женщина согласилась так подурнеть для того, чтобы не отставать от Моды? Ее лицо с идеальным овалом вытянулось, в результате чего подбородок выглядит выступающим вперед. Под скулами образовались две черные впадины. Мода требует стройности, и некоторые женщины, для которых красота священна, то есть декларирована и абсолютна, не могут устоять перед этой нелепой потребностью принудить себя к худобе.

Мадлен, стоя на цыпочках, разглядывает себя в зеркале на входе в бюро. Соответствует ли ее силуэт идеалу? Она сомневается. Еще не время прекращать пить мексиканский чай доктора Джаваса, составленный из «очищающих кровь и способствующих похудению растений», который она купила в аптеке Globe. Ей так хотелось бы, как графине Мустье, портреты которой печатаются в светских журналах, однажды пройтись в нарядах мадемуазель Шанель, модистки, которая перед войной обосновалась неподалеку отсюда, на улице Камбон. Ее безупречный крой, сглаживающий формы, сегодня является синонимом элегантности и духа времени.

Серьезный молодой человек

После отъезда своего друга Роберта Кольера Конде Наст начал изучать юриспруденцию. Окружающие полагали, что именно адвокатское образование очень подошло бы этому пунктуальному и прилежному юноше. Благодаря стараниям ему без труда удается в период с 22 по 29 мая 1895 г. сдать ряд экзаменов. В том же году, в начале учебного года, все было готово к тому, чтобы снова принять студента Наста в Джорджтауне. Однако в октябре в университетской газете появилось сообщение о том, что ему пришлось отказаться от своих прежних занятий в студенческих организациях (хор, баскетбол…) по причине «поспешного возвращения домой». Чем объяснялась такая перемена в последнюю минуту? Может быть, было решено, что, находясь рядом с родными, юноша смог бы лучше помогать управлению семейными делами?

Тем не менее в октябре 1895 г. Конде Наст остался в штате Миссури, где уже провел лето, и был записан на второй курс факультета юриспруденции в университете Сент-Луиса. Участвовал ли он сам в принятии этого решения или был вынужден подчиниться выбору, который казался ему несправедливым? В любом случае он никогда не противился решению материнского клана, да и противоречить Эстер Бенуа Наст, характер которой был закален годами невзгод, было нелегким делом. Поворот судьбы спас его от этого неверного шага.

Клан Бенуа, который с переменным успехом пытался извлечь доход из того, что осталось от разделенного на пятнадцать частей наследства их богатого предка, вложил кругленькую сумму в местную типографию. Предприятие никогда не было процветающим, но на рубеже 1897 г. появились тревожные признаки краха. Луи, старший сын Наста, уже давно покинул штат Миссури. Во время летних каникул Конде, отличившийся в учебе, естественно, был призван на выручку. Разве он не поправил финансовое положение университетской атлетической ассоциации, когда занимался зубрежкой в Вашингтоне?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Все цитаты на английском языке переведены автором. – Прим. ред.

Вернуться