СанаА Бова
Письмо в завтра

Пролог

Город не спал. Его дыхание было хриплым, как у больного, чьи лёгкие забиты пеплом веков. Улицы, когда-то звенящие голосами, теперь молчали, укрытые серой пеленой, пропитанной «Газом» – невидимым, но тяжёлым, как свинец в костях. Фонари, чьи стёкла треснули под грузом времени, мигали тускло, их свет тонул в дымке, неспособной скрыть холод стали под ногами. Плиты мостовой гудели, отзываясь на далёкий ритм машин, питающих этот мир – машины, чьё жужжание было гимном системы, чьё имя никто не смел назвать. Над крышами скользили дроны, их алые визоры резали ночь, как лезвия, ищущие, кого заклеймить. Город 2125 года был жив, но не помнил своего лица.

Когда-то он был другим. Сто лет назад, в 2025-м, его площади пестрели красками, университеты гудели идеями, а дети бежали по тротуарам, не зная, что значит забыть вкус материнского голоса. Тогда город носил имя – гордое, звонкое, но ныне стёртое, как мел с доски, смытый дождём. Его библиотеки хранили тома, чьи страницы шептали о прошлом, а кафе на углу пахли кофе и надеждой. Но «Газ» пришёл тихо, как вор в ночи. Сначала он был лишь привкусом в воздухе, едва уловимым, как далёкий запах гари. Потом он стал удавкой. Он выжигал память, оставляя пустоту – гладкую, как зеркало без отражения. Библиотеки обратились в пепел, архивы запечатали, а тех, кто цеплялся за воспоминания, увели в тени, где их крики растворялись в гуле машин. Город стал лабиринтом, где каждый поворот вёл к забвению, а каждый взгляд – к глазам, не узнающим тебя. Его башни, некогда сиявшие стеклом, теперь стояли серыми, как надгробия, их окна – слепые, не помнящие света.

На площади, где когда-то звенели фонтаны, старик замер, глядя в пустоту. Его пальцы, узловатые, как корни мёртвого дерева, теребили край плаща, словно искали ниточку, связывающую его с прошлым. «Как её звали?» – шептал он, но слова падали в холодный воздух, как камни в колодец. Его глаза, мутные, как стоячая вода, искали ответ, но находили лишь серую дымку. Он повернулся к женщине, стоявшей неподалёку, её пальцы сжимали сумку, а взгляд был прикован к пустоте.

– Ты… ты знаешь, где площадь Встреч? – голос старика дрожал, как лист на ветру.

Женщина медленно подняла глаза, её лицо было гладким, как маска, лишённая морщин.

– Площадь Встреч? – переспросила она, словно пробуя слова на вкус. – Это… где-то там? – Она махнула рукой в сторону серых башен, но жест был вялым, лишённым уверенности.

– Моя дочь… она ждала меня там, – старик нахмурился, пытаясь поймать ускользающий образ. – Или… жена?

Женщина посмотрела на него, но в её глазах не было ни искры узнавания, ни тени сочувствия.

– Я не знаю, – сказала она ровно, как машина, выдающая ответ. – Иди дальше. Все идут.

Она отвернулась, её шаги зазвучали механически, сливаясь с ритмом города. Старик остался стоять, его губы шевелились, повторяя: «Как её звали?» Он улыбнулся – так, как улыбались все, – но улыбка была мёртвой, как сталь под его ногами.

Утром город шевелился, но движения его были лишены души. На узкой улице, где ржавые трубы сочились паром, двое рабочих остановились у тележки с синтетической едой. Их комбинезоны были одинаковыми, их лица – почти неотличимыми. Один, с сединой на висках, протянул другому металлический контейнер.

– Это твоё? – спросил он, но в голосе не было интереса.

Второй, помоложе, посмотрел на контейнер, потом на товарища. Его брови дрогнули, словно он пытался вспомнить.

– Не знаю, – ответил он, пожав плечами. – Вчера… я ел?

– Ел, – седой кивнул, но его взгляд был пустым, как экран, с которого стёрли данные. – Или… не ты?

Они замолчали, глядя друг на друга, как будто ждали, что другой заполнит пустоту. Потом молодой махнул рукой, взял контейнер и побрёл дальше, его шаги сливались с гулом города. Седой остался стоять, его пальцы сжались в кулак, но он не знал, почему. «Газ» был везде – в воздухе, в воде, в тишине между их словами. Он стирал лица, имена, мечты, оставляя только послушание.

В академии, где стены были стерильно белыми, студенты сидели в рядах, их пальцы скользили по экранам, листая данные, растворяющиеся в их разумах, как сахар в воде. Двое из них, девушка с короткими волосами и парень с усталыми глазами, шептались в углу, пока дрон не пролетел над их головами.

– Ты помнишь, о чём мы говорили вчера? – спросила она, её голос был тихим, почти испуганным.

Парень нахмурился, его пальцы замерли над экраном.

– Вчера… – он замолчал, словно наткнулся на стену. – Мы говорили?

Девушка посмотрела на него, её губы дрогнули, но она быстро опустила взгляд.

– Неважно, – сказала она, возвращаясь к экрану. – Это неважно.

Но её пальцы дрожали, а в глазах мелькнула тень – тень чего-то, что «Газ» ещё не успел забрать. Дрон жужжал над ними, его алый взгляд скользил по рядам, и они замолчали, растворяясь в ритме города.

И всё же, в этой тишине, в этом забвении, что-то тлело. В недрах города, под толщей стали и бетона, в туннелях, где сырость сочилась со стен, как слёзы, которые никто не проливал, город хранил свои тайны. Сто лет назад, когда «Газ» только начинал свою жатву, одна женщина бросила вызов пустоте. Карина Ведомая, чьё имя теперь было лишь шорохом в забытых архивах, сидела в убежище, где свет лампы дрожал, как её собственное сердце. Стены вокруг неё сочились влагой, пол был завален чертежами, испещрёнными формулами, способными спасти разум. Её пальцы, тонкие, но твёрдые, выводили строки на клочке бумаги: «Газ – их оружие, память – твоя сила». Она писала, зная, что ночь – её последняя. За стенами гудели машины, шаги врагов приближались, их тени скользили по трещинам в бетоне. Но Карина не останавливалась. Она вложила письмо в металлическую коробку, рядом с чертежом устройства – устройства, способного удержать мысли, спасти их от забвения. «Город помнит, – шептала она, пряча коробку в тайник, – даже если мы забыли. Найди это. Помни».

Тайник пережил века. Город изменился, его кости оделись в сталь, его сердце заменили серверы, но коробка осталась. Она лежала в цифровом архиве академии, среди стеллажей, где пыль была гуще правды. Архив был лабиринтом, его коридоры гудели, как дыхание, всё ещё цеплявшееся за жизнь. Серверы мигали, их свет был слабым, но живым, как звезда, тлеющая в предрассветной мгле. Коробка покоилась в тени, её металл покрылся ржавчиной, но буквы «К.В.» проступали сквозь время, словно вызов, что не смолк. Гул шагов нарушил тишину – тяжёлых, не механических, живых. Тень упала на стеллаж, пальцы коснулись пыли, и свет лампы мигнул, как глаз, открывшийся после долгого сна. Пыль взметнулась, завихрилась, поймав этот свет, и в этом вихре было обещание – шаткое, но неугасимое.

Город затих, но в его молчании был ритм – напряжённый, как струна, готовая лопнуть. Где-то в вышине дрон жужжал, его алый взгляд скользил по крышам, не замечая, что внизу, в недрах, тлеет искра. Голос Карины, слабый, как эхо, звучал сквозь время, сквозь «Газ», сквозь забвение: «Помни, и город проснётся». Свет лампы дрогнул, упал на коробку, и в этом свете был не просто отблеск – в нём был огонь, ожидающий своего часа.

Глава 1. Случайная находка

Тусклый свет люминесцентных ламп дрожал на стенах цифрового архива, словно боялся проникнуть вглубь бесконечных стеллажей, где пыль веков оседала на забытых машинах. Год 2125 висел в воздухе, как тяжёлое молчание – неосязаемый, но давящий. Михаил Беспамятный шагал вдоль рядов, его ботинки глухо стучали по бетонному полу, нарушая тишину, казавшуюся здесь живой, почти осязаемой сущностью. Он был один – или так ему казалось. В этом мире, где каждый шаг отслеживался невидимыми глазами «Газа», одиночество было иллюзией, хрупкой, как стекло под молотом.

Архив академии простирался перед ним лабиринтом из железа и проводов. Высокие шкафы, набитые старыми серверами, гудели низким, едва слышимым гулом – словно шептались о прошлом, которого никто не помнил. Воздух пах металлом и чем-то прогорклым, точно время здесь сгнило, оставив после себя лишь ржавчину. Михаил поправил очки, сползшие на кончик носа, и провёл рукой по холодной поверхности ближайшего стеллажа. Пальцы собрали тонкий слой пыли – следы забвения, подумал он. Пыль прошлого, которое стирают из нас, как ненужный черновик.

Он пришёл сюда за материалами для проекта – скучной работы о цифровых хранилищах, которая должна была впечатлить профессора Левина, сухого, как архивный воздух, и столь же безразличного к вопросам, выходящим за рамки лекций. Но Михаилу было любопытно. Любопытство – его порок, как говорил Дима, сосед по комнате, чей скептический смех до сих пор звенел в ушах: «Ты копаешь там, где ничего нет, Миш. Только пыль и провода». Может, Дима прав, мелькнула мысль, но Михаил отогнал её, как назойливую муху. Ему нужно было что-то найти – не для Левина, а для себя. Что-то, что объяснит пустоту, которая росла в нём, как тень без источника света.

– Ты опять в своих катакомбах? – голос Димы, резкий и насмешливый, ворвался в воспоминание, будто тот стоял рядом, скрестив руки на груди. Михаил почти видел его – худощавого, с растрёпанными волосами и вечной ухмылкой, от которой хотелось то ли смеяться, то ли дать ему подзатыльник.

– Это не катакомбы, – пробормотал Михаил вслух, отвечая призраку. – Это память.

– Чья? – Дима в его воображении прищурился. – Твоя или их?

Михаил не ответил. Он не знал. Память в этом мире была зыбкой, как отражение в мутной воде. Люди забывали лица, даты, целые куски жизни, и никто не спрашивал почему. «Газ» следил за всем – невидимый, вездесущий, словно дыхание самой земли. Говорили, это ради порядка. Говорили, что без контроля мир рухнет. Но Михаил чувствовал: что-то отняли у него – у всех них. И эта мысль, острая, как осколок стекла, вела его глубже в архив.

Он свернул за угол, где стеллажи смыкались теснее, образуя узкий коридор. Здесь свет едва пробивался, и тени ложились густо, точно чернила. В дальнем углу что-то блеснуло – слабый отблеск на металлической коробке, зажатой между двумя серверами. Михаил замер. Сердце стукнуло громче, и он шагнул вперёд, протянув руку. Коробка была холодной, старой, с выцветшей надписью, которую он не смог разобрать. Крышка поддалась с тихим скрипом, обнажая содержимое: стопку пожелтевших бумаг и маленький, странный предмет, похожий на спящий механизм.

– Что ты такое? – прошептал Михаил, и его голос растворился в тишине. Он взял верхний лист – письмо, исписанное аккуратным почерком. В правом углу стояли инициалы: «К.В.»

Мир вокруг сжался до этого клочка бумаги. Михаил не знал, что он держит, но чувствовал: это не просто находка. Это вызов. Или ответ. А может, и то, и другое. И в этот момент, стоя в полумраке архива, он впервые ощутил, что его одиночество – не случайность, а часть чего-то большего. Чего-то, ожидавшего его впереди.

Михаил поднёс письмо ближе к глазам, пытаясь уловить смысл в тусклом свете, струящимся сверху, как вода сквозь трещины в камне. Буквы дрожали перед ним – не от страха, а от времени, оставившего на бумаге свои морщины. Он вдохнул её запах – сухой, чуть горьковатый, как осенние листья, которых он никогда не видел, но о которых читал в запрещённых книгах. Пальцы, державшие лист, слегка задрожали, будто предчувствуя тяжесть слов, ожидающих его на этих строчках.

«Газ – их оружие, память – твоя сила», – гласила первая строка, выведенная с такой решимостью, что чернила, казалось, врезались в бумагу глубже, чем могли бы. Михаил замер, перечитывая слова, пока они не начали звучать в его голове, как эхо далёкого голоса. Чьего? Он не знал. Но этот голос был живым, отчаянным, словно крик, заглушённый стенами архива.

Он опустил письмо и оглянулся. Тени вокруг сгустились, или это только казалось? Гул серверов стал громче, точно они переговаривались, обсуждая его вторжение. Михаил усмехнулся – нелепая мысль, но в этом мире, где каждый шептался о контроле «Газа», даже машины могли быть шпионами. Он вспомнил, как Дима однажды, сидя на краю койки в их тесной комнате, бросил с ухмылкой:

– Знаешь, Миш, если стены начнут говорить, я не удивлюсь. Они и так всё слышат.

– А что они скажут? – спросил тогда Михаил, глядя в потолок, где трещина напоминала разлом в чьей-то судьбе.

– Что мы дураки, – хохотнул Дима. – Копаемся в пыли, пока нас стирают по кусочкам.

Стирают. Это слово застряло в памяти Михаила, как заноза. Он не замечал раньше, как часто люди вокруг забывали мелочи: имена, дни рождения, вчерашние разговоры. Но теперь, держа письмо, он чувствовал, что забвение – не случайность. Оно было спланировано, выткано в саму ткань их жизни невидимой рукой «Газа». И эта мысль – о том, что его разум, его суть могли быть украдены, – пробудила в нём что-то новое. Не страх, нет. Гнев. Тихий, пока ещё тлеющий, как угли под пеплом.

Михаил снова взглянул на письмо. Под первой строкой был чертёж – линии, пересекающиеся в сложном узоре, похожем на схему какого-то устройства. Рядом мелким почерком приписка: «Фиксирует мысли. Защищает их». Он нахмурился. Защищает от чего? От газа? От забвения? Или от самих себя? Вопросы роились в голове, но ответов не было – только холодный металл коробки под пальцами и ощущение, что он стоит на краю пропасти, не видя её дна.

– Ты бы посмеялся, Дима, – пробормотал он, представляя, как сосед закатывает глаза. – «Миш, это ржавый хлам, а ты уже строишь теории».

Но в тишине архива не было смеха, только гул, теперь казавшийся ему дыханием прошлого. Михаил задумался: что, если память – это не просто обрывки картин в голове? Что, если это нить, связывающая человека с самим собой? И если её обрезать, кто он тогда? Тень? Пустая оболочка, послушная чужим словам?

Он сунул письмо в карман куртки, а коробку спрятал под стеллаж, прикрыв её куском рваного пластика. Нельзя было брать всё сразу – слишком рискованно. «Газ» следил за каждым, кто копался в прошлом, и Михаил знал истории: студенты исчезали, стоило им задать лишний вопрос. Но он вернётся. Не ради Левина, не ради проекта. Ради того, чтобы понять, что отняли у него – у всех них.

Шагнув обратно в коридор, он услышал шорох – слабый, но отчётливый, как шелест крыльев. Михаил обернулся. В дальнем конце прохода мелькнула тень – высокая, слишком быстрая для случайности. Сердце заколотилось, но он заставил себя идти дальше, не оглядываясь. Кто-то видел. Или что-то. И эта мысль, холодная, как бетон под ногами, шепнула ему: пути назад нет.

Михаил ускорил шаг, но не побежал – бежать значило признать страх, а страх в этом мире был роскошью, которую он не мог себе позволить. Тень осталась позади, растворившись в полумраке, но её присутствие всё ещё ощущалось – холодное, как дыхание на затылке. Он сжал кулак в кармане, чувствуя, как края письма впиваются в кожу. Это теперь было его – не просто находка, а тайна, которую он украл у забвения. Или которая украла его.

Архивный коридор тянулся бесконечно, изгибаясь, словно змея, проглотившая собственный хвост. Свет ламп становился реже, и каждый новый участок казался темнее предыдущего, будто тьма здесь питалась любопытством незваных гостей. Михаил остановился у развилки, где два прохода расходились под прямым углом. Один вёл к выходу – знакомому пути, где ждали лекции, контрольные и монотонный гул академии. Другой уходил глубже, туда, где гудение серверов становилось громче, а воздух – тяжелее. Он знал, что должен повернуть назад. Но ноги сами сделали шаг вперёд, к неизведанному.

– Ты спятил, Миш, – голос Димы снова ожил в его голове, насмешливый, но с ноткой беспокойства. Михаил почти видел, как тот стоит, прислонившись к стеллажу, скрестив руки и качая головой. – Это место сожрёт тебя, как старый сервер жрёт данные.

– Может, я хочу, чтобы меня сожрали, – ответил Михаил вслух, и его голос дрогнул, отражённый металлом. – Лучше так, чем жить, не зная, кто я.

– Философ, – хмыкнул Дима. – А я думал, ты просто ботан.

Михаил улыбнулся, но улыбка быстро угасла. Дима был прав – любопытство было его слабостью, но теперь оно стало чем-то большим. Письмо в кармане жгло, как уголь, и он вдруг понял: это не просто бумага. Это вызов, брошенный через десятилетия, через газовую завесу, удушающую их всех. Кто-то – этот «К.В.» – оставил его здесь не случайно. Но для кого? Для него? Или для любого, кто осмелится искать?

Он провёл рукой по стеллажу, и пальцы наткнулись на что-то острое – обломок провода, торчащий из старого терминала. Кровь выступила на коже, алая капля упала на пол, растворившись в пыли. Михаил посмотрел на неё, и в голове мелькнула мысль: кровь помнит. Она течёт в нас, храня то, что разум теряет. Но если память можно стереть, что остаётся? Пустота? Или что-то глубже, что нельзя отнять?

Шорох повторился – ближе, резче. Михаил резко обернулся, но коридор был пуст. Только тени шевелились, словно живые, подрагивая в такт его дыханию. Он прижался спиной к стеллажу, чувствуя холод металла через куртку. Сердце билось в горле, но он заставил себя дышать ровно. Это мог быть ветер. Или крыса. Или… Он не закончил мысль. «Газ» не ходил один – за ним следовали маски, дроны, глаза, видящие всё. И если они здесь, то он уже не просто студент с проектом. Он нарушитель. Искры гнева в нём вспыхнули ярче: пусть смотрят. Пусть знают, что он не сдастся.

Михаил пошёл дальше. Письмо в кармане было тяжёлым, как обещание. Он не мог уйти, не разобравшись. Не теперь, когда впервые за долгое время почувствовал, что его жизнь – не просто череда серых дней под контролем «Газа». Память – это то, что делает нас людьми. И если её отняли, то он найдёт способ вернуть её – хотя бы себе.

Где-то вдали раздался низкий гул, похожий на стон машины, пробуждающейся от сна. Или на предупреждение. Михаил сжал кулаки и пошёл вперёд – не к выходу, а глубже в архив. Туда, где тени были гуще, а тайны – ближе. Он не знал, что ждёт его там, но чувствовал: это начало. Не конца, а именно начала.

Михаил шёл, и каждый шаг отдавался в груди, как удар молота по наковальне. Архивный коридор сужался, стены смыкались всё теснее, точно пытались поймать его в свои объятия. Свет здесь был лишь намёком – слабые блики, отражавшиеся от металла, словно последние вздохи умирающего солнца. Он чувствовал себя путником в подземелье, где вместо факела у него было только письмо, жгущее карман, и тлеющий гнев, согревающий его изнутри. Гул серверов стал ритмом, вторящим его пульсу, и в этом ритме он уловил что-то странное – не механическое, а живое. Словно кто-то дышал в унисон с машинами.

Он остановился у очередного стеллажа, массивного, как древний монолит. На нижней полке, почти у пола, лежал ещё один терминал – старый, с треснувшим экраном, из которого торчали провода, точно вены, вырванные из тела. Михаил присел на корточки, вглядываясь в него. Пыль покрывала машину толстым слоем, но под ней угадывались следы пальцев – свежие, оставленные кем-то до него. Его сердце сжалось. Кто-то был здесь. Не сто лет назад, а недавно. Может, вчера. Может, час назад.

– Ты бы сказал, что это крысы, – прошептал он, обращаясь к Диме, чей призрак упорно следовал за ним в этом лабиринте. – Но крысы не оставляют следов рук.

– А люди оставляют, – отозвался воображаемый Дима, и в его голосе сквозила тревога, которой не было раньше. – И исчезают, если копают слишком глубоко.

Михаил провёл пальцем по следам, стирая пыль. Под ней блеснула надпись, вырезанная на металле: «Кольцо». Слово было незнакомым, но оно резонировало в нём, как забытый аккорд из мелодии, которую он когда-то знал. Кольцо. Сопротивление? Тайна? Или просто чья-то шутка, высеченная в отчаянии? Он не знал, но чувствовал: это связано с письмом, с «К.В.», с тем, что он нашёл. И с тем, что теперь искало его.

Шорох раздался снова – теперь совсем близко, за соседним стеллажом. Михаил резко встал, прижавшись к терминалу. Тень мелькнула в проходе – высокая, угловатая, с движениями, слишком плавными для человека. Дрон? Или хуже – маска «Газа»? Он затаил дыхание, вслушиваясь. Тишина вернулась, но она была обманчивой, как затишье перед бурей. Кто-то – или что-то – знало, что он здесь. И это знание было тяжелее любого груза, что он мог унести.

Теперь он понимал: тьма этого мира была иной. Она не просто скрывала – она пожирала. И если он не найдёт свет, не вспомнит, кто он, то станет её частью. Пустой оболочкой, как те, что бродили по улицам, улыбаясь под масками «Газа», не зная, что их улыбки – ложь.

Гул серверов усилился, и где-то вдали раздался щелчок – металлический, резкий, как звук захлопывающейся двери. Михаил обернулся, но коридор был пуст. Только тени дрожали, словно смеялись над его решимостью. Он знал, что должен уйти – спрятать письмо, вернуться в безопасную серость академии. Но вместо этого он шагнул глубже, туда, где пыль была гуще, а тайны – ближе. Письмо в его кармане было не просто бумагой – оно было нитью, ведущей через лабиринт. И он пойдёт по ней, даже если она приведёт его к пропасти. Шаги его заглохли в гуле архива, а тень за стеллажом замерла, наблюдая.

Михаил выбрался из глубин архива, словно из-под земли, где время застыло в ожидании тех, кто осмелится его разбудить. Он остановился у выхода – узкой щели между стеллажами, за которой начинался коридор, ведущий к верхним этажам академии. Здесь свет был ярче, но холоднее, отражаясь от белых стен, казавшихся вымытыми до стерильной пустоты. Он прижался к стеллажу, чувствуя, как холод металла проникает сквозь куртку, и достал письмо из кармана. Пальцы дрожали – не от страха, а от предвкушения, острого, как лезвие, что вот-вот разрежет завесу его неведения.

Бумага шуршала в руках, хрупкая, как крыло мотылька, уцелевшего в бурю. Михаил развернул её, и строки, выведенные чёрными чернилами, проступили перед глазами, словно следы на песке, которые волны ещё не успели смыть. «Газ – их оружие, память – твоя сила», – прочёл он снова, и слова эти теперь звучали громче, отзываясь в нём, как колокол в пустом храме. Ниже следовал чертёж – хаотичный на первый взгляд, но при ближайшем рассмотрении стройный, как паутина: линии пересекались, образуя схему устройства, названия которому не было. Только приписка мелким почерком: «Фиксирует мысли. Защищает их».

Он вгляделся в чертёж, пытаясь понять его суть. Это было не просто изобретение – это был вызов, оружие, брошенное в лицо невидимому врагу. Михаил почувствовал, как внутри него что-то шевельнулось – неясное, но горячее, как искра, упавшая на сухую траву. Кто-то, сто лет назад, оставил это для него – или для любого, кто найдёт. Но почему он? Почему именно сейчас?

– Ты бы сказал, что это бред, – прошептал он, обращаясь к Диме, чей образ возник перед ним: худощавый, с растрёпанными волосами, он стоял, скрестив руки, и ухмылялся своей вечной насмешкой.

– Ещё какой, Миш, – отозвался воображаемый Дима. – Старая бумажка и ржавый хлам. Ты серьёзно думаешь, что это спасёт мир?

– Не мир, – тихо ответил Михаил. – Меня.

Он замолчал, глядя на письмо. Память – твоя сила. Эти слова цеплялись за него, как шипы, оставляя следы. «Газ», – подумал он. Невидимый, вездесущий, он стирал их по кусочкам, и никто не замечал. Или не хотел замечать. Но теперь у него было доказательство – не просто подозрение, а слова, написанные рукой, которая не сдалась. «К.В.» – кто ты? Учёный? Бунтарь? Призрак, оставивший крик в этой бумаге?

Коридор за стеллажами был пуст, но тишина казалась натянутой, как струна, готовая лопнуть. Михаил сунул письмо обратно в карман и вытащил телефон – старый, с потрескавшимся экраном, но всё ещё рабочий. Он сфотографировал чертёж, чтобы изучить его позже, в безопасности своей комнаты. Экран мигнул, изображение сохранилось, и он выдохнул с облегчением. Но тут же замер: файл исчез. Просто пропал, будто его никогда не было.

– Что за… – прошептал он, пролистывая галерею. Пусто. Только старые снимки – он и Дима на крыше, закат над кампусом, – но ничего нового.

Его охватил холод, не связанный с воздухом архива. Это не сбой. Это было вмешательство. «Газ» – они могли стереть не только память в голове, но и следы в машинах. Он сжал телефон так, что костяшки побелели. Если они видят даже это, то как далеко их власть? И как близко они сейчас?

– Ты бы сказал, что я параноик, – пробормотал он, и Дима в его воображении закатил глаза.

– А ты не параноик? – хмыкнул тот. – Телефон глючит, а ты уже видишь шпионов за каждым углом.

– Может, они и есть, – ответил Михаил, и голос его стал твёрже. – Может, они всегда были.

Он шагнул к выходу, но остановился, услышав слабый звук – жужжание, едва различимое, как дыхание насекомого. Оно доносилось из глубины архива, где он оставил коробку. Михаил обернулся, вглядываясь в тени. Ничего. Только гул серверов и его собственное сердце, бьющееся в рёбрах. Но он знал: это не тишина. Это ожидание. Кто-то – или что-то – следило, и письмо в его кармане было теперь не просто находкой, а грузом, который он нёс на свой страх и риск.

Михаил так и стоял у выхода из архива, не решаясь шагнуть за порог. Коридор перед ним тянулся длинной белой лентой, пустой и безжизненной, как шрам на теле земли. Свет здесь был резким, почти болезненным, выжигающим тени, но не тепло – он казался искусственным, словно создан не для того, чтобы освещать, а чтобы обнажать. Михаил сжал телефон в руке, всё ещё глядя на пустую галерею, где должен был быть снимок чертежа. Исчезновение файла было не просто сбоем – это был знак, предупреждение, вырезанное невидимым ножом. «Газ» видел всё. Даже его мысли, казалось, были под их взглядом.

Он сунул телефон в карман и прислонился к стене, чувствуя, как холод бетона проникает в спину. Письмо лежало в другом кармане, прижатое к телу, как тайный пульс. Михаил закрыл глаза, пытаясь восстановить в памяти прочитанные строки. «Газ – их оружие, память – твоя сила». Слова звучали в голове, но теперь к ним примешивался вопрос: а что, если сила эта – иллюзия? Что, если память, которую он так жаждет вернуть, уже не принадлежит ему? Он вспомнил, как Дима однажды, сидя на подоконнике их комнаты, бросил с лёгкой насмешкой:

– Знаешь, Миш, мы как книги, которые кто-то переписывает. Только без нашего ведома.

– Тогда я вырву страницы, – ответил Михаил, глядя в окно, где серое небо сливалось с серыми стенами кампуса.

– А если их уже вырвали? – Дима прищурился, и в его голосе мелькнула тень чего-то серьёзного.

Михаил открыл глаза. Если Дима прав, если их действительно переписывают, то письмо – это не просто послание. Это доказательство, что кто-то сопротивлялся. «К.В.» – человек, чья рука не дрогнула, оставляя эти слова, чья воля пробилась сквозь газовую завесу. Но кто он? Или она? И почему именно теперь, в 2125 году, это письмо нашёл он, Михаил Беспамятный, чьё имя само по себе звучало как насмешка судьбы?

Он провёл рукой по лицу, стирая капли пота, выступившие на лбу, несмотря на холод. Мысли путались, но одна пробивалась яснее других: он не может оставить это здесь. Чертёж устройства – «фиксирует мысли, защищает их» – был не просто схемой. Это был ключ, возможно, к тому, что «Газ» отнял у него. У всех них.

Жужжание раздалось снова – ближе, настойчивее. Михаил резко повернулся, вглядываясь в глубину архива. Тени там шевелились, но теперь он заметил слабый отблеск – металлический, быстрый, как вспышка. Дрон. Маленький, не больше ладони, но достаточно умный, чтобы следить, записывать, сообщать. Его сердце заколотилось, но он заставил себя остаться на месте. Бежать – значит выдать себя. Он медленно отступил к стене, прячась за стеллажом, и затаил дыхание. Дрон пролетел мимо, жужжа, как оса, и исчез за углом. Но Михаил знал: он вернётся. Или приведёт других.

– Ты бы сказал, что это конец, – прошептал он, и Дима в его воображении хмыкнул, скрестив руки.

– Не конец, а начало, – ответил тот. – Только смотри, чтобы оно тебя не прикончило.

– Слишком поздно, – пробормотал Михаил, и в голосе его мелькнула горькая усмешка.

Он сжал письмо в кармане, чувствуя, как бумага мнётся под пальцами. Если «Газ» следит, если они знают, то он должен быть быстрее. Умнее. Он не сдастся, даже если придётся идти против всего мира, который забыл, что значит помнить.

Михаил стоял, не переступая черту, отделявшую тьму стеллажей от стерильного света коридора. Его дыхание было неровным, но он заставил себя выровнять его, словно это могло унять бурю, поднимавшуюся в груди. Он не знал, кто такой «К.В.», но чувствовал: этот человек – или его тень – протянул руку через века, чтобы схватить его за плечо и сказать: «Проснись». И Михаил просыпался, медленно, болезненно, как после долгого сна без сновидений.

Он снова достал письмо, не в силах удержаться. Свет коридора упал на строки, высвечивая их резкость, их отчаяние. «Избегай тех, кто стирает память о будущем», – гласила последняя фраза, выведенная чуть крупнее, будто автор хотел крикнуть её напоследок. Михаил замер, перечитывая слова. Стирают память о будущем? Он всегда думал, что «Газ» крадёт прошлое – лица, события, целые жизни. Но будущее? Как можно забыть то, чего ещё не было? И вдруг его осенило, холодной, острой ясностью: они не просто стирают, они переписывают. Прошлое, чтобы держать в узде. Будущее, чтобы лишить надежды.

– Ты бы сказал, что я слишком много думаю, – прошептал он, и Дима в его воображении закатил глаза, лениво пнув воображаемый камешек.

– А ты не думаешь? – хмыкнул тот. – Это просто старая записка, Миш. Может, чья-то шутка.

– Шутка не прячется сто лет, – возразил Михаил, и голос его стал твёрже. – Шутка не заставляет дроны следить за тобой.

Он сжал письмо в кулаке, чувствуя, как бумага мнётся, но не рвётся. Оно было прочнее, чем казалось – как и воля того, кто его написал. «К.В.» не просто оставил послание – он оставил оружие. Устройство, чертёж которого теперь жил в его памяти, пусть и не на экране телефона. Михаил закрыл глаза, пытаясь восстановить линии, пересечения, узлы схемы. Он не был инженером, но любопытство и упрямство делали его способным запомнить больше, чем он сам от себя ожидал.

Жужжание дрона стихло, но тишина не принесла облегчения. Она была густой, липкой, как воздух перед выбросом газа, о котором шептались в кампусе. Михаил знал эти слухи: невидимые облака, витающие над городами, стирая куски памяти, оставляя людей пустыми, послушными. Он никогда не верил до конца – слишком удобно для страшилок, которыми Дима пугал первокурсников. Но теперь, после исчезнувшего файла, после тени в архиве, он чувствовал: это правда. И она была ближе, чем он думал.

Михаил шагнул в коридор, и свет ударил ему в глаза, слепящий, но не согревающий. Он спрятал письмо глубже в карман, чувствуя его тепло сквозь ткань. Где-то позади, в глубине стеллажей, тень шевельнулась снова. Она не жужжала, не гудела – она слушала. И ждала.

Он пошёл вперёд, не оглядываясь, но каждый шаг отзывался эхом – не только его, но и тех, кто шёл за ним.

Коридор тянулся перед Михаилом, как бесконечная белая река, холодная и безмолвная. Его шаги гулко отдавались от стен, каждый звук возвращался эхом, словно кто-то повторял их за его спиной. Он сжимал письмо в кармане, чувствуя его углы через ткань – острые, как напоминание о том, что он теперь не просто студент, а носитель тайны, которую «Газ» не должен найти. Но с каждым шагом в нём росло что-то новое, тёмное и колючее, как шипы, цепляющиеся за одежду в лесу, которого он никогда не видел. Сомнение.

Свет коридора был слишком ярким, слишком чистым, выжигающим всё человеческое. Он напоминал Михаилу операционную, где режут не тело, а душу, оставляя лишь оболочку, послушную и пустую. Он ускорил шаг, стараясь не оглядываться, но тень из архива всё ещё стояла перед глазами – нечёткая, но живая, как отражение в мутном зеркале. Была ли она реальной? Или это его разум, разбуженный письмом, рисовал врагов там, где их не было?

– Ты бы посмеялся, Дима, – пробормотал он, и голос его растворился в стерильной тишине. Воображаемый Дима возник рядом, шагая в такт, с привычной ухмылкой на лице.

– Над чем? Над тем, что ты теперь герой с бумажкой? Или что боишься собственной тени? – Дима хмыкнул, пнув воображаемый камешек.

– Над тем, что я не знаю, кому верить, – ответил Михаил, и в голосе его мелькнула горечь. – Даже себе.

Он остановился у поворота, где коридор разветвлялся: направо – к лестнице, ведущей в кампус, налево – к старому и давно не работавшему лифту, который всё ещё гудел, как живое существо. Михаил посмотрел на свои руки – они дрожали, едва заметно, но достаточно, чтобы он это почувствовал. Письмо было настоящим, чертёж – ясным в его памяти, но что, если это ловушка? Что, если «К.В.» не спаситель, а призрак, заманивающий его в пропасть? Он вспомнил рассказы о тех, кто копался в прошлом: их находили пустыми, с улыбками, не принадлежащими им. Может, это и есть его судьба?

Сомнение росло, как трещина в стекле, расползаясь по его мыслям. Он верил в письмо – хотел верить, – но вера была хрупкой, как бумага в его руках. А если «Газ» сам оставил его там? Чтобы выманить таких, как он – любопытных, упрямых, тех, кто ещё помнит, как задавать вопросы? Михаил провёл рукой по волосам, чувствуя, как пот холодит лоб. Он был один в этом коридоре, но не одинок – за ним следили. Не дроны, не маски, а что-то большее, невидимое, вплетённое в сам воздух.

– Если это ловушка, то я уже в ней, – прошептал он, и Дима в его воображении пожал плечами.

– Тогда беги, пока можешь, – бросил тот. – Или докажи, что ты не зря её взял.

– Бежать некуда, – ответил Михаил, и слова эти упали тяжело, как камни в пустую бездну.

Он шагнул к лестнице, но замер, услышав звук – тихий, но отчётливый, как шорох ткани. Михаил обернулся, вглядываясь в коридор. В дальнем конце, там, где свет сливался с тенью архива, мелькнула фигура – высокая, в чёрном, с маской, закрывающей лицо. Она не двигалась, просто стояла, но её присутствие было осязаемым, как холодный ветер. Михаил сжал кулаки, чувствуя, как сердце бьётся в горле. Это не дрон. Это был человек. Или то, что от него осталось.

Он не побежал – бежать было поздно. Вместо этого он медленно отступил к лестнице, не сводя глаз с фигуры. Она не двинулась, но Михаил знал: она видела. И запомнила. Сомнение всё ещё жгло его, но теперь к нему примешивалось другое – страх, острый и чистый, как лезвие. Что, если он ошибся? Что, если память, за которую он цепляется, – это иллюзия, а правда давно стёрта?

Михаил повернулся и пошёл к лестнице, каждый шаг отдавался в нём, как удар колокола. Фигура осталась позади, неподвижная, но её взгляд – или то, что от него осталось – провожал его. Он поднимался по ступеням, чувствуя, как письмо в кармане становится тяжелее с каждым движением. Сомнение не ушло, но теперь оно было спутником, а не врагом. Он будет сомневаться, бояться, но идти вперёд.

Коридор остался позади, но эхо его шагов всё ещё звучало – не только его, но и тех, кто следовал за ним. И где-то в глубине архива тень шевельнулась, отмечая его уход.

Глава 2. Первая тревога

Михаил вышел из коридора в главный зал кампуса, и шум его оглушил – не резкий, а монотонный, как гудение улья, где каждая пчела забыла свою роль. Студенты двигались потоками, их голоса сливались в низкий гул, лишённый смысла. Он стоял у лестницы, сжимая перила, пока пальцы не побелели, и смотрел на эту толпу – знакомую, но чужую. Свет лился через высокие окна, отражаясь от стальных стен, но не согревал. Это был мир 2125 года: чистый, упорядоченный, выглаженный до бесчеловечной гладкости. И теперь, с письмом в кармане, Михаил видел в нём трещины.

Он спустился вниз, стараясь слиться с толпой, но каждый шаг казался ему громче, чем должен быть. Письмо лежало у сердца, как тайный груз, и он чувствовал его вес – не физический, а давящий на разум. Вчера он был просто студентом, копающимся в архивах ради скучного проекта. Сегодня он был кем-то другим – кем-то, кто знал больше, чем позволено. И это знание было острым, как нож, способный как спасти, так и ранить.

– Ты выглядишь, будто призрака увидел, – голос Димы вырвал его из мыслей. Настоящий Дима, не воображаемый, стоял рядом, прислонившись к колонне. Его растрёпанные волосы торчали во все стороны, а ухмылка была такой же кривой, как всегда. В руках он держал планшет, на экране которого мелькали строчки кода – его вечное занятие.

– Может, и увидел, – ответил Михаил, пытаясь улыбнуться, но губы дрогнули. Он хотел рассказать – о письме, о тени, о дроне, – но слова застряли в горле.

– Опять твои архивные сказки? – Дима прищурился, но в глазах его мелькнула тревога. – Ты вчера весь вечер молчал, как рыба. Что там нашёл? Пыль или сокровища?

Михаил открыл рот, но замялся. Дима был его другом – единственным, кто понимал его тягу к вопросам, которые никто не задавал. Но что, если правда опасна? Что, если «Газ» уже следит? Он вспомнил фигуру в коридоре – чёрную, неподвижную, с маской вместо лица – и почувствовал, как холод пробежал по спине.

– Ничего особенного, – соврал он, опуская взгляд. – Просто старые схемы.

– Схемы? – Дима хмыкнул, но не отстал. – Ты врёшь, Миш. У тебя лицо, как у человека, который спрятал бомбу.

Михаил сглотнул. Дима был прав – он всегда видел его насквозь. Но бомба была не в его руках, а в его голове, и она тикала, отсчитывая время до того, как «Газ» найдёт его. Он оглянулся, ища глазами что-то подозрительное – дрон, маску, тень. Ничего. Только студенты, спешащие на лекции, и гул голосов, казавшийся ему теперь фальшивым, как запись, наложенная на пустоту.

– Ты помнишь наш спор вчера? – спросил он вдруг, глядя на Диму. – О том, что «Газ» следит за всем?

Дима нахмурился, потирая подбородок. Его ухмылка исчезла, сменившись чем-то странным – неуверенностью, которой Михаил раньше не видел.

– Спор? – переспросил он. – Вчера? Я… не помню. Мы говорили о коде, кажется. Или нет?

Михаил замер. Вчера вечером они спорили – жарко, до хрипоты, о том, как «Газ» контролирует их жизни. Дима смеялся, называя его параноиком, а потом бросил подушку через комнату. Это было ясно, как солнечный свет в памяти Михаила. Но теперь Дима смотрел на него пустыми глазами, и в этом взгляде была трещина – маленькая, но заметная.

– Ты шутишь, – сказал Михаил, но голос его дрогнул.

– Нет, – Дима пожал плечами, и его улыбка вернулась, но была натянутой. – Может, ты мне приснился, философ.

Михаил отвернулся, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Это не шутка. Это было начало – первые признаки того, о чём предупреждало письмо. «Газ» стирал не только прошлое, но и настоящее, кусок за куском. Он вспомнил строки: «Память – твоя сила». Но что, если её отнимают у тех, кто рядом? Что, если Дима забудет его?

Теперь, глядя на друга, он понял: тревога, растущая в нём, была не просто страхом за себя. Это была тревога за всех, кого он знал. Михаил сжал письмо в кармане и пошёл вперёд, не оглядываясь. Но тень, оставшаяся в архиве, уже тянулась за ним – невидимая, но близкая.

Михаил шёл через толпу, но чувствовал себя так, будто идёт по краю пропасти. Студенты вокруг него смеялись, переговаривались, листали планшеты – обычная суета кампуса, знакомая, как дыхание. Но теперь она казалась ему маской, натянутой на пустоту. Он смотрел на их лица – молодые, беззаботные, с глазами, блестящими от света экранов, – и видел в них отражение того, что могло ждать его самого. Пустота. Улыбки без памяти. Жизнь, переписанная чужой рукой. Письмо в кармане жгло, напоминая, что он уже не один из них. Или ещё не один из них.

Дима догнал его, шагая рядом с той лёгкостью, которая всегда раздражала и успокаивала Михаила одновременно. Его планшет был зажат под мышкой, а пальцы выбивали ритм на невидимой клавиатуре – привычка, от которой он не избавился даже после трёх лет в академии.

– Слушай, Миш, – начал он, и голос его был таким же насмешливым, как всегда, но с лёгкой тенью неуверенности. – Ты точно в порядке? Выглядишь, будто проглотил что-то кислое. Или это Левин опять нагрузил тебя своими древностями?

Михаил бросил на него взгляд, пытаясь найти в друге огонёк, горевший вчера, когда они спорили до полуночи. Но глаза Димы были ясными – слишком ясными, как стекло, за которым ничего нет. Он не помнил. Не просто спор, а целый кусок их вечера, вырванный из памяти, как страница из книги. Михаил сжал губы, чувствуя, как тревога стягивает грудь, словно невидимая рука.

– Левин тут ни при чём, – ответил он, стараясь звучать спокойно. – Просто… задумался.

– О чём? О смысле жизни? – Дима хохотнул, но смех его был короче, чем обычно. – Ты всегда такой, Миш. Копаешь, где не надо.

Михаил остановился, глядя на друга. Дима был прав – он копал. Но теперь он нашёл, и это находка не просто лежала в кармане, а меняла всё вокруг. Он хотел рассказать – выложить всё, от архива до тени в коридоре, – но слова застревали, как кости в горле.

– Помнишь, как ты говорил, что мы как код? – спросил он вместо этого, цепляясь за их старую шутку. – Что нас можно взломать и переписать?

Дима нахмурился, потирая висок, словно пытался что-то выудить из памяти.

– Говорил? – переспросил он. – Может быть. Не помню. Звучит как я, правда?

Михаил кивнул, но внутри него что-то оборвалось. Это было не просто «может быть». Это было вчера, это было их. А теперь Дима смотрел на него с лёгкой улыбкой, не подозревая, что часть его самого исчезла. Трещина в реальности стала шире, и Михаил чувствовал, как она тянет его вниз. Он оглянулся, ища глазами что-то, способное вернуть ему равновесие, но увидел только толпу – безликую, движущуюся по кругу, как механизм без цели.

– Ты забыл, – тихо сказал он, больше себе, чем Диме. – Ты забыл меня.

– Что? – Дима прищурился, шагнув ближе. – Миш, ты чего? Я тут, с тобой. Не выдумывай.

Но Михаил уже не слушал. Он смотрел мимо друга, на стеклянные двери в конце зала, где отражались сотни лиц – и ни одного настоящего. Память была их связью, их якорем, а теперь она растворялась, как дым в ветре. Он вспомнил строки письма: «Избегай тех, кто стирает память о будущем». Но что, если они стирают и настоящее? Что, если Дима – только первый, а за ним исчезнут все, кого он знает?

Он отвернулся, чувствуя, как гнев смешивается с тревогой, образуя горький ком в горле. Письмо было не просто находкой – оно было зеркалом, показывающим, как хрупок их мир. И если он не найдёт способ остановить это, то скоро сам станет отражением – пустым, как идущие вокруг него.

– Пойдём, – бросил он, не глядя на Диму, и зашагал к выходу. Но каждый шаг казался ему тяжелее, чем предыдущий, потому что теперь он знал: трещины в реальности были не только вокруг, но и внутри него. И они росли.

Михаил шёл к стеклянным дверям, но каждый шаг казался ему шагом в пустоту. Толпа вокруг гудела, как рой, но он слышал только тишину, спрятавшуюся за их голосами, за их смехом, за их ничего не значащими словами. Дима шагал рядом, болтая о чём-то – о коде, о лекциях, о том, как Левин опять заснул на своём стуле, – но Михаил не вслушивался. Слова друга звучали как эхо, далёкое и чужое, словно доносились через толстое стекло. Он украдкой бросил взгляд на Диму, ища в его лице знакомые черты – кривую ухмылку, искры в глазах, – но видел только оболочку, из которой что-то вынули.

– Ты меня слушаешь вообще? – Дима хлопнул его по плечу, и Михаил вздрогнул, как от удара тока.

– Да, – соврал он, заставляя себя улыбнуться. – Левин, код… Всё как обычно.

– Не как обычно, – Дима остановился, глядя на него с лёгким прищуром. – Ты какой-то… другой сегодня. Что с тобой, Миш?

Михаил отвёл взгляд, чувствуя, как письмо в кармане становится тяжелее, как будто впитывало его тревогу. Он хотел сказать правду – выложить всё, от архива до маски в коридоре, – но страх сковал язык.

– Просто устал, – ответил он наконец, и голос его прозвучал глухо, как из-под земли. – Архив вымотал.

– Архив? – Дима хмыкнул, но в его смехе не было прежней лёгкости. – Ты и правда спятил на своих пыльных ящиках. Может, тебе отдохнуть?

Михаил кивнул, но отдых был последним, о чём он думал. Он смотрел на Диму и видел, как трещина в реальности растёт – невидимая, но ощутимая, как холодный ветер, пробиравшийся под кожу. Дима был здесь, рядом, но уже не совсем тот, кем был вчера. И эта мысль – что он теряет друга, даже не успев понять, как – резала глубже, чем страх перед «Газом».

Они дошли до дверей, и стекло отразило их лица – Михаила, бледного и напряжённого, и Диму, с его привычной ухмылкой, теперь казавшейся маской. За дверями лежал кампус – серый, стальной, с башнями академии, возвышающимися, как стражи, следящие за каждым движением. Михаил остановился, глядя на отражение, и вдруг заметил: в толпе за их спинами мелькнула тень – нечёткая, быстрая, но знакомая. Та же угловатая фигура, стоявшая в коридоре. Или другая? Он резко обернулся, но никого не увидел – только студентов, спешащих мимо, и гул их голосов, заглушавший всё остальное.

– Ты чего? – Дима проследил за его взглядом, но в его тоне не было прежнего любопытства, только усталость.

– Ничего, – Михаил покачал головой, но сердце колотилось, как пойманная птица. – Показалось.

Он солгал. Это не показалось. Тень была реальной – или её сделали реальной его мысли, разбуженные письмом. Он сжал кулак в кармане, чувствуя края бумаги, и понял: тревога, растущая в нём, была не просто чувством. Это была правда, проступающая сквозь трещины мира, который он считал своим. Дима забыл их спор. Студенты вокруг забывали лекции, лица, целые дни. И если он не найдёт способ остановить это, то скоро забудет сам.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.