# Первые грозы

Лана Кузьмина

Мама Лёши считала, что юность — это самая прекрасная пора, а все ее невзгоды — лишь первые грозы, после которых мир становится чище. Сам Лёша просто стремится к счастью. Его друг Витя мечтает убраться подальше от жестокого отчима. Ане достаточно, чтобы отец не пил, а мать не скандалила. Игорь же терзается из-за того, что отличается от своих сверстников. Яна мечтает о том, чтобы её жизнь была самой обычной.

© Лана Кузьмина, 2026


ISBN 978-5-0065-9994-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

## Часть первая

### Глава 1

Осень гоняла разноцветную листву по дорожкам парка. Бывшая усадьба с посеревшими от времени колоннами переживала нашествие очередных любителей поэзии. Они делали одухотворённые лица, прижимали к груди томики любимых поэтов и знали, чем отличается анапест от амфибрахия. Некоторые из них прятали в сумках исписанные тетрадки с собственными творениями. Не все из них будут извлечены на свет. Вполне возможно, что ни одно из этих стихотворений не прозвучит под сводами провинциального ДК. Но одна только мысль о том, что они существуют и в любой момент могут быть озвучены, грела не меньше, чем возможность публичного признания.

У четырнадцатилетнего Лёши Бочкина никакой тетрадки не было. Он вообще не любил стихов и читал только те, что входили в школьную программу. Была мама, бережно хранившая за стеклянными дверцами шкафчика томики Рубцова и Асадова, Пушкина и Лермонтова, Ахматовой и Цветаевой. Там же теснились поэты серебряного века. Нижнюю полку занимали шестидесятники, оставляя крошечный уголок для современных лириков, мало кому известных, но не менее талантливых. Так утверждала мама. По её мнению отсутствие на литературном небосклоне новых Пушкиных объяснялось всего лишь пренебрежительным отношением государства и общества к какой бы то ни было поэзии.

— Если постараться, — говорила она, — то можно отыскать настоящий рубин или даже бриллиант среди толпы графоманских рифмоплётов.

Драгоценные камни мама искала на поэтических вечерах, собраниях литературного общества «Лира» в местной библиотеке и на ежегодном дне поэзии в доме культуры «Ткач». В то время как всё население России (из тех, разумеется, кто имел какое-то отношение к поэзии) отмечало значимую для себя дату весной, городские почитатели прекрасного упрямо собирались в сентябре, приглашая всех, кто мало-мальски умел зарифмовать пару строк. Приветствовался и белый стих как и более-менее образная проза, при должном воображении называемая стихами в прозе. Так день поэзии становился самым демократичным праздником из возможных. Для участия хватало лишь желания. Благо, что толпы литераторов не штурмовали администрацию со слёзными просьбами об участии. Заполнить зал удавалось лишь при помощи школьников и студентов. Истинные поклонники вроде Лёшиной мамы составляли ничтожное меньшинство.

— Твой отец совершенно не воспринимает прекрасное, — жаловалась мама, когда они шли по усыпанным листьями дорожкам парка. — Не видит смысла ни в живописи, ни в музыке. Он совсем не слушает музыки, никакой. Даже современной. А книги? Ты видел хоть раз, чтобы он читал книгу? Какое счастье, что ты у меня не такой!

Она с нежностью взглянула на сына:

— Ты чуткий и нежный. Ты любишь классику, тебе нравится размышлять над ней. Тебя приводит в восторг Моцарт. Я видела твои глаза, когда мы слушали «Волшебную флейту». Помнишь эту чудесную мелодию? Конечно, помнишь! Такое не забывается! И сейчас в твоей жизни самая чудесная пора — пора юности и весны. И всё плохое, что случается в твоей жизни всего лишь первые весенние грозы, после которых мир становится чище, смывая с себя грязь и мерзость. Ах, Лёша, как я тебе завидую!

Лёша вздохнул. При чём здесь грозы? И он никакой не чуткий, а лживый и двуличный. На его письменном столе гордо возвышалась стопка из четырёх томов «Войны и мира», которую он пытался осилить уже больше года, объясняя столь долгий срок медленным темпом чтения и нехваткой времени. А под кроватью, в самом углу, терпеливо дожидались поздней ночи фантастические боевики с храбрыми земными воинами и жуткими инопланетными злодеями.

Поэзию он воспринимал нейтрально, просто привык к ней за долгие годы, а Моцарт… что ж, Моцарта можно перетерпеть, равно как и Бетховена и прочих маминых любимчиков. Умение спать с открытыми глазами не такая уж хитрая штука. Многие часы первых школьных уроков помогли достичь совершенства. Учителя тоже считали, что у Лёши очень внимательный и одухотворённый взгляд.

При всём при этом иногда его мучило чувство неполноценности. Почему он не может понять то, что давно уже причислено к мировым сокровищам и по определению должно нравиться всем. Лёшка вспомнил учительницу литературы Зою Петровну. Как она стояла перед классом сотрясая воздух томиком Пушкина. Её всегда ровно уложенные волосы выбились из пучка, лицо раскраснелось, голос дрожал. Со стороны казалось, что произошла страшная катастрофа. Но нет. Просто Димка Филонов имел наглость заявить, что ему не нравится творчество великого поэта, родоначальника русского литературного языка. Неслыханная наглость! Именно в тот момент Лёша понял, что в школе учат не только разумному, доброму, вечному, но и умению притворяться, выдавая у доски именно то, что положено выдавать, а не то, что ты думаешь на самом деле. Потому что ты ещё слишком мал, чтобы судить о чём-то большом и великом, что все твои мысли чушь собачья, а искусством нельзя просто так наслаждаться. Необходимо знать, расчленять на составные части, анализировать. Причём именно так, как написали когда-то другие люди, называемые критиками, более умные и образованные, чем ты.

Ещё Лёше вспомнилась неудавшаяся поездка в Третьяковку.

— Малы ещё в такие места ездить, — заявила классная Евгения Павловна. — Они ничего там не поймут!

Сказала как отрезала. Поездку отменили, а Лёшу до сих пор терзала мысль о том, что непонятного может быть в картине. Почему нельзя просто любоваться нарисованным на полотне лесом и восхищаться тем, что сидящие на поваленных стволах медведи совсем как настоящие.

Впоследствии много лет понадобилось Лёше, чтобы понять, что он не один такой равнодушный к прекрасному, что большинство людей просто притворяются, с умным видом рассуждая о достоинствах того или иного творения. И лишь немногие, такие как мама, способны искренне радоваться хорошему стихотворению или монументальной кантате, уносящей их в те далёкие миры, о которых обыватели вроде Лёши не подозревали.

— Да, твой отец никогда меня не понимал, — продолжала мама. — Грубый приземлённый человек. Но он дал мне тебя, и за это я ему благодарна.

Она вздохнула и улыбнулась вымученной, совсем не весёлой, улыбкой.

В фойе бывшего ДК царил хаос. Одна толпа штурмовала стойку с бесплатным шампанским, разлитым в пластиковые стаканчики. Другая выстраивала более-менее ровную очередь к туалету. Несколько человек, презревших материальное, бродили вдоль прилавков с книгами, пытаясь отыскать пищу духовную.

Мама бросила взгляд на стаканчики и поморщилась. Высокое искусство и одноразовая посуда для неё были несовместимы.

— Послушайте! — раздалось из дальнего конца фойе, пронеслось громовым басом над людскими потоками. Лёшка восхищённо замер. Вот это голос у человека!

— Послушайте! — повторилось резкое, зовущее замереть слово. — Ведь, если звёзды зажигают — значит — это кому-нибудь нужно?

— Опять Шумаков чудит, — проворчал старичок с остатками седой растительности на голове. — Перепил дармового шампанского, не лучшего, я вам скажу, качества.

— Как вам не стыдно! — возмутилась мама. — У человека душа поёт!

— Могла бы и потише петь! — старичок отхлебнул из стаканчика. — А шампанское всё-таки так себе, экономят.

— Это же Маяковский! А Маяковский только так и читается, на нерве, на разрыв души!

— Так кто это? — не понял Лёша. — Шумаков или Маяковский?

— Как тебе не стыдно, — покраснела мама, — показывать своё невежество!

Она смутилась, а их невольный собеседник, не сдерживаясь, захохотал во весь голос.

— И, надрываясь в метелях полуденной пыли, врывается к богу, боится, что опоздал, — всё неслось и неслось над головами.

— Маяковский — это великий советский поэт, — объясняла мама, ввинчиваясь в толпу и увлекая за собой Лёшу. — А Миша Шумаков — это новый Маяковский. Понимаешь? Он единственный сумел прочувствовать его творчество, влиться в него, пропустить сквозь себя и создать нечто новое. А как он читает первоисточник! Пойдём быстрей! Ты должен его увидеть!

Они протиснулись сквозь узкий коридорчик и очутились возле входа в зрительный зал. Там на резной металлической створке ворот у входа в зал висел мужчина лет сорока и бросал в набежавших зрителей рубленые фразы:

— Ведь, если звёзды зажигают — значит — это кому-нибудь нужно? Значит, это необходимо…

У него были длинные стянутые в тонкий хвост волосы, чёрная борода клинышком и пронзительные угольно-чёрные глаза.

— … чтобы каждый вечер, над крышами, загоралась хоть одна звезда?! — закончил он, запрокинув голову. На висках от напряжения блестел пот. Раздались аплодисменты, кто-то попросил почитать своё. Шумаков улыбнулся и покачал головой.

— Моё собственное скромное творчество услышите в зале, а пока вынужден откланяться.

Он легко спрыгнул на пол и, театрально раскланявшись, подбежал не к кому-нибудь, а к Лёшиной маме, схватил за талию, закружил на месте.

— Леночка. Ты пришла! — воскликнул он несколько наигранно. Мама, нахмурившись, отстранилась и сообщила:

— Я с сыном. Лёша, познакомься!

— Здравствуйте, — сказал Лёша, не понимая, чего от него хотят.

— Привет, мужик! — Шумаков схватил его руку и так крепко сжал ладонь, что на глаза навернулись слёзы. — Любишь Маяковского?

— Обожаю, — выдавил из себя Лёша.

Миша просиял.

— Пойдёмте, я устрою вас на первом ряду, поближе к прекрасному.

Шумаков Лёше не понравился. Слишком шумный, неуёмно энергичный, он не походил на образ поэта, сложившийся у Лёши. По его мнению настоящий поэт тих и скромен. Он любит бродить по улице, восхищаясь цветами и бабочками, ночами смотрит на звёзды и поёт оды луне. Простые слова, привычные образы. Можно не любить, но понять, о чём идёт речь, можно всегда. У Шумакова не так. Каждое отдельное слово понятно, но, складываясь в предложение, они ставили в тупик каждого, кто пытался разобраться, как именно связаны друг с другом такие совершенно разные понятия как кит и волос или гроза и нарцисс. Лёшу поразило словосочетание фиалковая нечисть. Он ломал над ней голову минут пять. Ровно до тех пор пока не оказалось, что она ещё и дождит. На этом странном глаголе его умственные упражнения закончились, и он приступил к более приятному занятию, а именно ко сну с открытыми глазами.

Удивительно, но мама пребывала в восторге. Лёша хоть и старался пропускать мимо ушей её чтение (а стихи требовалось непременно читать вслух, иначе они не звучат), но кое-что всё-таки усвоил. А именно то, что мама любила более спокойные стихи вроде Рубцова и Асадова. От некоторых строк Есенина она недовольно морщила лоб, а Маяковского на дух не переносила. И вдруг Шумаков, на разрыв души, великий поэт современности… Всё это Лёше не нравилось. Вызывало смутную тревогу.

Домой возвращались втроём. Шумаков мощным басом оглашал окрестности, хватал маму за плечи, притягивал к себе, а она, ничуть не смущаясь, громко хохотала и твердила, что после подобного вечера ей ни капельки не хочется возвращаться домой к серым однообразным будням мещанского существования.

— Всё же зависит от нас, самих Леночка! — басил Шумаков. — Всё зависит от нас! Каждый волен сам выбирать свой путь! Человек свободен! Слышишь? Сво-бо-ден!

И побежал по улице, поднимая вверх руки и пугая прохожих. Мама смеялась, а Лёша чувствовал себя лишним на этом празднике жизни и всё больше мрачнел.

Лёша был замечательным человеком. Он всё замечал. Так сказала соседка Тамара с первого этажа. Ему было лет шесть, когда он подошёл к её окну и, набравшись смелости, спросил:

— А вы что, балерина?

— Балерина, — ответила Тамара. — Только на пенсии уже давно. А тебе кто сказал?

— Никто. Сам догадался. У вас очень спина прямая, и походка такая танцевальная, а ещё вы худая и красивая.

Последние слова он произнёс совсем тихо, но Тамара всё равно услышала и улыбнулась. В тот день она по своей привычке сидела на подоконнике и курила тонкую сигарету в длинном мундштуке. По обе стороны от неё цвели красные герани, ветер развевал ярко-рыжие волосы, и она на самом деле была чудо как хороша.

— Спасибо, мальчик, — Тамара заправила за ухо непослушную прядь волос, — только стара я для комплиментов. Я, наверное, твоей бабушки ровесница. У тебя есть бабушка?

— Есть. Только она далеко живёт и совсем на вас не похожа.

Тамара засмеялась:

— Поверь мне, я очень-очень старая. Как, кстати, тебя зовут?

— Лёша Бочкин, — ему стало очень неловко.

— Ты замечательный человек, Лёша Бочкин, — Тамара, наклонившись, дотронулась до его волос. — Не забывай об этом. Никогда.

— Не забуду, — пообещал Лёша, а потом добавил:

— А курить вредно!

— Я знаю. Поэтому не начинай. Мне уже поздно бросать, а тебе лучше не пробовать.

— Я и не собирался! — выкрикнул Лёша и побежал, сгорая от стыда и радости одновременно.

Чувством подмечать мелкие детали Лёша тяготился. Он не всегда мог их осознать, а потому часто мучился и переживал тогда, когда любой другой не видел ничего подозрительного. Обычно чувство рождалось в подсознании и звучало в голове единственной мыслью «что-то не так». Непонятно что именно, но что-то точно есть. Одни называли подобное интуицией, другие чрезмерно развитым воображением, некоторые обыкновенной дурью. Лёша склонялся к интуиции, потому что в конечном счёте все его подозрения оказывались верны.

Прощаясь с человеком, он всегда точно знал, что никогда больше его не увидит. А однажды в автобусе мальчика охватил такой страх, что захотелось выскочить на первой же остановке. Слишком странным показался водитель, слишком сосредоточенным и бесстрастным было его лицо. Сойти Лёша не успел. Когда до остановки оставалось несколько метров, автобус вильнул и съехал в кювет, завалившись на бок. Водитель умер на месте. Не выдержало сердце. Но если бы тогда, в самом начале поездки, кто-нибудь поинтересовался у Лёшки, что должно произойти, он бы не ответил. Единственное, что он знал «с водителем что-то не так».

В последнее время ощущение неправильности просто висело в воздухе, отравляя атмосферу. В день поэзии, когда Шумаков наконец оставил их в покое и улетел в «родные пенаты», всё и началось. Мама сразу погрустнела и завела бессмысленный по мнению Лёши разговор.

— Люди совершают ошибки, — говорила она. — Совершают все, но не все их осознают. К некоторым озарение приходит слишком поздно.

Она задумалась:

— Знаешь, случается так, что люди влюбляются. Им кажется, что они вместе до конца лет, что они две половинки единого целого, что они дышат и думают в унисон…

Лёшка смотрел на неё с удивлением. Что она от него хочет? Зачем говорит об этом?

— Да, они так думают, а потом проходят года, и оказывается, что всё обман, иллюзия, и на самом деле они совершенно разные. Понимаешь?

— Нет.

— Ну и не надо. Тебе незачем пока. Знаешь, а ведь случается так, что живут двое, терпеть друг друга не могут, а живут вместе. Мучаются, а ничего не предпринимают, катятся по накатанной.

— Как Жвалевские? — спросил Лёшка.

— Как Жвалевские.

Эту семью с шестого этажа знал не только весь дом, а ещё добрая половина улицы. Едва ли не ежедневные скандалы сотрясали окрестные дворы. Он барабанил в дверь, она его не пускала. Он с боем пробивался в квартиру, она вышвыривала в подъезд его вещи. Он бросал с балкона мебель, она лупила по нему всем, что попадалось под руку. Он кричал на неё, она орала на него. Выла соседская собака. То ли от страха, то ли по какой другой причине истерически голосила их дочь. Постоянные скандалы не помешали им завести второго ребёнка, и на несколько месяцев соседи вздохнули с облегчением. Наступила желанная тишина. Позднее всё повторилось с удвоенной силой. Только теперь к общему хору прибавился плач младенца.

С завидным упрямством вызываемый участковый поначалу ревностно исполнял свои обязанности. Примерно после пятого раза участковый сдался, и в доме его никто больше не видел.

— Вот такая бывает любовь на свете, Лёша Бочкин, — говорила Тамара. — Не могут они по-другому. Иначе скучно. Дело в любви, Лёша, в кипении страстей.

Лёша кивал, но в глубине души отлично понимал, что дело не в каких-то там чувствах, а в том, что Жвалевский каждый божий день приползал домой чуть ли не на карачках, источая убийственный запах алкоголя.

— Не понимаю я их, — сказала мама. — Все разводятся. Ничего такого. Не в средние века живём. Я бы на её месте и дня бы с ним не осталась. Как ты думаешь?

— О чём? — поинтересрвался Лёша. Какое ему дело до каких-то там скандалистов с шестого этажа. Пусть живут, как хотят.

— О том, чтобы развестись. Как ты к этому относишься? — а потом вдруг, смутившись сменила тему:

— Слушай, смешно так. Потеряла томик Асадова в квартире. В квартире, представляешь? Нигде не видел?

— Не видел, — Лёша смотрел на неё и думал, что что-то с ней не так. Только вот что?

### Глава 2

17.45. Отец приходит ровно в шесть. Всегда. Без опозданий. По пятницам тоже. На заводе короткий день, заканчивают на час раньше, но он всё равно приходит на час позже. Пятница — последний рабочий день, и он просто обязан напиться в хлам. Так, чтобы на все выходные хватило.

На кухне мать гремит посудой. Готовит. Судя по запаху макароны. Через полчаса они окажутся на чьей-то голове. Или стене. Как дело пойдёт. Шмякнуть полной кастрюлей о стену — милое дело. В коридоре до сих пор красное пятно от борща. Цветёт рядом с туалетом. В полумраке похоже на кровь. Может, и правда кровь? Не здесь ли мать ему нос разбила, когда изображала метательницу диска? Диском служила тарелка. Прочная. Даже не разбилась. Только отбросила от себя кусочек, задев по касательной нос отца. Кровь тогда всю прихожую залила. Или не здесь это было?

17.50. Пора к окну. Лучше заранее всё просчитать, заранее приготовиться. Ню посмотрела на свои руки. Вроде не дрожат. Всё нормально. Она успеет. Шустрик накормлена, не станет капризничать. Ню прислушивается. Сестра напевает незатейливую песенку. Мать гремит посудой.

17.55. Автобус уже на остановке. Отец пешком не ходит. Жалуется, что его ноги не держат. Мать говорит, что пить надо меньше, тогда ничего болеть не будет. Он возражает, чего ж ты сама такая больная? Не пьёшь ведь!

Залезть на подоконник, вывернуть шею. Видно, как он идёт от остановки. Ню не может понять, в каком он состоянии. Подходит ближе. Шатается? Вроде нет. Это не показатель. Главное — лицо. Красное и глаза сощурены. Взгляд странный, блуждающий. Может, обойдётся? Шестой этаж всё-таки. Как она могла разглядеть его лицо? Показалось. Точно показалось. Ню высовывается из окна, пытаясь увидеть дверь в подъезд. Опасно, но она должна знать заранее. Если приготовиться, то не так страшно. Топчется у входа. Не может открыть дверь. Ключ от домофона скользит в руке.

Ню идёт за одеждой.

— Мам, мы гулять, — тихо. Ей необязательно слышать. Может не отпустить. Зато потом не нужно будет врать, что ушли без спросу.

17.58. Скребётся в дверь, стучит кулаком. Мать вытирает руки о фартук.

— Шустрик, иди одеваться!

— Мы пойдём на наше волшебное место?

— Конечно, давай быстрей!

— Я возьму куклу.

— Бери! Только побыстрее!

18.00. Вваливается в квартиру. Последний тест — взгляд в лицо.

— Здравствуй, папа!

— Здравствуй, Нюта! — рука на волосах, поцелуй в лоб. Ну и вонь! Задохнуться можно. Никакая она не Нюта. И не Аня, как называет её мать. Мать, которую собственное горе и несчастье волнует больше, чем переживания её детей. В школе называют Анна. Всегда, когда отчитывают, а отчитывают её часто. Иногда по фамилии — Жвалевская. Кто придумал это унизительное обращение по фамилии? Словно ты в тюрьме, а не в школе. Мало разницы. Однажды она решила, что забудет все прежние имена, и станет просто Ню. Никому из них не придёт в голову так её называть. А она сама откроет своё настоящее тайное имя только друзьям, тем, кто будет о ней заботиться, кто будет её понимать и любить. А с этими у неё нет ничего общего. Это чужую девочку Нюту гладит по волосам пьяный отец, чужую девочку Аню просит замолчать и не говорить ерунды мать, неизвестную ей Анну ругают за синюю прядь в волосах. Она — Ню, и к ним всем она не имеет никакого отношения.

18.03. Мать выходит из кухни. В руках вилка. Решила побыть вилкометательницей?

— Опять нажрался? Да когда ж всё это кончится!

18.05. Схватить сестру в охапку, проскользнуть в подъезд и бегом по лестнице. Шустрик боится лифта. На пятом этаже мальчик заходит в квартиру. Лёша. Пухленький такой, обычно очки носит. Сейчас без них. Посеял где-то. Странный. До сих пор с мамой ходит. В магазин и в сквере гулять. Когда в ДК театр приезжал, он тоже с мамой на постановку пришёл. Сидели вдвоём через три места. Ню очень хотела спектакль посмотреть. Только Шустрик закапризничала, стала в туалет проситься, чуть не описалась. Ню её отвела, вытерла слёзы, умыла, а обратно так и не вернулась. Жалко. Интересно, чем спектакль закончился. Сначала хотела спросить у этого Лёши. Только как? Они же раньше ни разу не разговаривали.

Ну, как не разговаривали? Однажды случилось кое-что. Ню торопилась в школу. Не опаздывала, просто хотела зайти раньше Ирины Витальевны, директрисы. Иначе начнётся: «Да что на тебе надето? Когда всё это кончится? И что у тебя на голове? Ты на себя в зеркало хоть иногда смотришься?» И всё в том же роде. Так и хочется сказать: «Не ваше дело!»

Бежала Ню не только из-за директрисы. Вперёд гнал изнуряющий внутренний зуд, не позволявший расслабиться. Ведь стоит только дать слабину, поверить, что всё хорошо и спокойно, как обязательно случится что-то страшное. Расслабляться нельзя. Нужно готовиться. Высматривать в окно отца, пристально вглядываться в лица учителей и одноклассников, беспокойно переступать с ноги на ногу, стучать пальцами по парте, грызть ногти. Останавливаться нельзя. Мать посмеивается, говорит: «У тебя, что, опять зуд седьмого года?» И смотрит недовольно. А Анна Юрьевна, молодая математичка, только из института, кричит, срывая голос: «Жвалевская! Прекрати немедленно!» Ню сразу перестаёт пальцами стучать. Начинает рисовать в тетради длинные бесконечные линии.

Мать сказала: «Невроз». Потом: «Перестань! С чего это у тебя? На войне побывала? Прекращай!» Действительно, с чего? Мать считает, что у Ню с головой не в порядке. Говорит, в дурку ей надо. Жалко только. Когда-нибудь дождётся, не выдержат нервы, сдаст. Ню её слова мимо ушей пропускает. Это не про неё, а про Аню. Ей на всех наплевать и на директрису тоже. Просто слушать неохота. А так наплевать.

Ню пересекла школьный двор, взлетела на крыльцо и у самого входа столкнулась с Ириной Витальевной и Ольгой Викторовной, завучем. Обе крупные широкоплечие женщины с толстыми ногами из-под юбок-карандашей. На головах короткие стрижки. Почти близнецы.

— Жвалевская, опять с синей головой! — начинает директриса. — Сколько раз говорила — перекрасься!

— Не синяя, а фиолетовая, — Ню почти нарывается. — И она не смывается.

— Что делать, — вздыхает завуч. — Придётся брить.

Непонятно, шутит или нет.

— Молчи лучше, — машет рукой директор. — А то ещё правда побреет.

Смеются. Не противно ли? Ню отворачивается, торопится зайти.

— Что на тебе надето?

— Форма.

— Форма? А почему гольфы такие яркие? В глазах рябит.

— А вы не смотрите!

— Жвалевская! Ты как со старшими разговариваешь! Мать в школу вызову!

— Эх, Ольга Викторовна, там такая мама…

У Ню внутри всё трясётся. Сердце так стучит, того и гляди выпрыгнет. Могла и промолчать. Кто её за язык тянул? Стояла бы молча.

Ню топчется у закрытого класса. Одноклассники разделились на кучки. Шушукаются. В одной Юлька Полякова ревёт. Умер кто? Нет. Ноготь сломала. Ню смотрит на свои обгрызенные ногти, смеётся. Тоже мне проблема!

— Ты чего ржёшь? — Полякова, сквозь слёзы. — Прикольно тебе? Да?

— Ногу сломаешь, так же ныть будешь или поменьше?

— Дууура! Я тебе рожу расцарапаю!

— Чем? Ногтями?

Юлька вытирает слёзы, пиджак одёргивает. Правда что ли драться собралась? Ню вздрагивает, пулей влетает в туалет, захлопывает дверь. Сейчас ломиться начнёт. Ню ждёт, подпирая дверь, сердце как сумасшедшее. Странно тишина. Потом смех. Дикий. Над ней?

— Ты чего? — в полумраке лицо. Мальчик. Лёша, сосед с пятого этажа. Ню оглядывается. Туалет — мужской! Выскакивает в коридор. Пусто. Подходит к окну. Приживается к стеклу лбом. Хорошо, прохладно.

— Ты не бойся, я никому не скажу, — Лёша. — Ты случайно… с кем не бывает?

Ни с кем ни бывает! Только с ней! И чего это стекло так дребезжит? Или это она трясётся?

— Ничего страшного, ты не плачь!

Она не плачет. Просто стекло дрожит.

— Ну, ладно. Я пойду.

И почему она всегда во что-то влипает?

Ню жаль, что тогда в школе она не заговорила с Лёшей. Он всегда казался нормальным. Подумаешь, маменькин сынок. У каждого свои недостатки. Этот не худший. Только вот дурацкий комок в горле мешал выдавить хотя бы слово.

### Глава 3

Лёша возвращался домой с ненавистных шахмат. Мама считала, что они развивают интеллект. Лёша сомневался. На прошлой неделе по телевизору показали фильм «Защита Лужина», из которого выходило, что шахматы сводят с ума. Лёше подобное не грозило. В игру он не вникал, потому часто проигрывал. Выигрывал в основном у новичков, но всё равно дважды в неделю посещал кружок, лениво переставляя фигуры.

В тот день у него всё валилось из рук. По дороге в школу он три раза споткнулся, а на четвёртый упал на ровном месте, вызвав злорадный смех одноклассников. На литературе подвёл сон с открытыми глазами. Лёша сомкнул веки, прислонился к стене и даже начал похрапывать. За что получил повторный злорадный смех, съёмку на телефоны и запись в дневник. На шахматах он не выиграл ни одной партии и в довершении всего опозорился, уронив на пол коня и проползав по комнате минут десять в его поисках. Ко всему прочему при падении сломались очки, и Лёша, вернувшись домой, сослепу сунул ключ во входную дверь не той стороной. Ключ застрял в замке намертво.

Вспоминая все известные ему ругательства (слышала бы мама, не поверила бы), он яростно сражался с упрямым механизмом, когда мимо него пронеслась фиолетововолосая девчонка в ярко-салатовых гольфах, тянувшая за собой крохотное существо с куклой наперевес. Лёша от изумления открыл рот, разом позабыв о ключе. Девчонка была одета в розовую, вырви глаз, куртку. Ему ещё никогда не приходилось видеть столько ярких цветов сразу. Девчонка яркой вспышкой пронеслась мимо, оставив замершего на площадке Лёшу. Он даже не сразу сообразил, что каким-то немыслимым способом освободил ключ и теперь держал его в руке.

В квартире было тихо. Так тихо, что от малейшего шороха по спине бежали противные мурашки. Странно. Обычно мама всегда встречала Лёшу, когда тот возвращался после кружка. Она не выбегала ему навстречу, не бросалась обнимать и не пыталась накормить. Она просто была. Кричала из комнаты: «Лёш, это ты?» «Это я», — отзывался он, и на душе становилось немного теплее.

Как-то раз, классе в третьем, Витька Смирнов обозвал Лёшу маменькиным сынком, за что сразу же получил учебником по голове.

— Слабак! — заорал тогда Витька. — Даже ударить нормально не можешь!

Лёша запустил в него телефоном и разбил нос. Домой шли вдвоём. Оба плакали. Один жалел телефон, другой — собственный нос.

— Нос-то что, — внезапно улыбнулся Витька, размазывая по лицу слёзы. — Поболит и пройдёт! А вот телефон тебе потом фиг купят!

Лёша засмеялся. Тоже мне сравнил! Нос и телефон! Как бы там ни было, хохотали они до самого дома. Отчего, непонятно. Просто светило солнце, уроки закончились и зарождалась самая настоящая дружба, а телефон и нос — дело наживное.

С тех самых пор, если Витька и называл Лёшу маменькиным сынком, то только в шутку. А тот слегка бил Витьку в бок, тоже шутя.

Сегодня пустая квартира угнетала. В последние месяцы Лёша понял, что бывают вещи пострашнее ругани и скандалов. С ними-то как раз всё ясно. Но как понять тишину? Что могут означать молчаливые вечера перед телевизором, когда каждый занят собой. Мама морщит лоб и наверняка думает о том, что телевидение в отличие от поэзии и классической литературы дегенеративное искусство (конечно, если его можно назвать искусством). Отец спит в кресле. Лёша читает фантастический роман, спрятанный за суперобложкой от сборника повестей Тургенева. И никому нет никакого дела до бедной девушки, убитой жестоким маньяком.

Мама всегда настаивала на совместных вечерах. «Мы же семья!» — говорила она. Никто не возражал. Что может быть лучше, чем смотреть вместе фильм или развлекательную передачу, снабжая действие комментариями и беззлобным смехом? В последнее время подобные вечера превратились в тяжкую обязанность. Отец убивал время сном, словно не желая видеть окружающих его людей, мама погружалась в собственные грёзы, а Лёша осмелел настолько, что почти в открытую читал запрещённые книги. Вероятность разоблачения свелась к нулю. Каждый очутился в собственном коконе, оттолкнув от себя остальных. И это пугало больше, чем ссоры и ругань.

В квартире выше что-то грохнуло, затряслась люстра и, набирая громкость, пронзительно заверещала соседка. Муж вторил ей глухим, едва слышным голосом.

«Такого нам тоже не надо» — мрачно подумал Лёша. Настроение у него было препаршивым.

Наверху снова что-то загремело, посыпалась извёстка («Ну кто в наше время красит потолок извёсткой!» — любила возмущаться тётя Вера). Зашипел кот. Лёшка обернулся. Васька забился в угол и сверкал глазами-изумрудами. Белоснежный красавец-перс имел тонкую душевную организацию и от соседских разборок страдал едва ли не больше людей. Домосед по натуре, Васька лишь однажды переступил порог квартиры, проскользнув в приоткрытую дверь за ярким солнечным зайчиком, метавшимся по площадке. В подъезде зайчик исчез, а сам Васька впав в панику, заметался по лестнице. Выскочив на улицу, он ошалел от обилия воздуха, света, громких звуков и распластавшись на асфальте, приготовился умирать. Здесь его и обнаружила Тамара, успокоила, помазала зелёнкой поцарапанный нос и передала на руки зарёванному Лёше.

— И как же зовут нашего спасённого? — поинтересовалась тогда Тамара, а услышав имя, возмутилась:

— Как же так, Лёша Бочкин, неужели этот благородный красавец не заслужил лучшего имени? Васька! Подумать только!

Фыркнула и ушла. И долго потом интересовалась при встрече, как поживает наш дорогой Базилевс. Тамара особенно подчёркивала слово «наш», справедливо считая себя причастной к жизни перса.

В данный момент «наш дорогой Базилевс» мечтал исчезнуть, только бы не слышать оглушительных соседских криков.

Лёшка потянулся к коту и заметил на полу измятую визитку. Прижав к носу искалеченные очки, он вгляделся в небольшой прямоугольник. На лицевой стороне витиеватые буквы сообщали о московском кафе с уютной обстановкой и изысканной кухней, а на обратной округлым маминым почерком записан номер телефона какого-то Яра. Кто это интересно?

Лёша повертел визитку в руках и, чувствуя смутную тревогу, сунул в карман. На столе обнаружилась записка всё с теми же мамиными буквами: «Лёша, сходи в магазин. Купи хлеба и корм Ваське». Рядом лежала пара купюр.

Оставаться дома было невыносимо, но и идти в магазин не хотелось. С севера на город надвигалась мрачная чёрная туча. Лёша решил позвонить Вите, вдвоём всё-таки веселее.

— А меня опять к бабке на все выходные задвинули, — с плохо скрываемым воодушевлением сообщил друг. Не подобало такому крутому парню радоваться поездке в деревенский дом без удобств. Лёша вздохнул. Что ж, придётся идти одному.

Дождь настиг его на обратном пути. По всем известному закону подлости зонт остался дома. Распихав по карманам пакетики с кормом и зажав под мышкой батон, Лёша нацепил на голову пакет и побежал к дому самым коротким путём через пустырь, посреди которого рос большой раскидистый клён с искривлённым стволом. Лёша прищурился, без очков он видел совсем скверно, и заметил под деревом ярко-розовое пятно под голубым куполом. Жвалевская!

— С ума сошла! — подбегая ближе, заорал Лёша. — Зачем под дерево встала? Вдруг молния ударит!

— Молния два раза в одно и то же место не ударяет! — из-под зонта выглянула маленькая, лет пяти, девочка. — А в это дерево уже била. Правда, Ню?

Старшая девчонка промолчала, только уставилась неподвижным взглядом на Лёшу.

«Тоже мне имечко, — подумал тот, — покруче, чем Яр!»

Мелкая тем временем продолжала щебетать:

— Мы сюда почти каждый день ходим, здесь наше тайное место. Ой! — и прикрыла рот ладошкой. — Ню, я нечаянно сказала. Ничего? Он же наш друг, правда?

Ню молча сверлила его взглядом.

— А меня Шустрик зовут, — девочка протянула руку, совсем по-взрослому.

— Лёша, — рука оказалась мягкой и тёплой.

— Я знаю, ты же под нами живёшь! — Шустрик засмеялась. — Иди под зонтик!

Лёша опасливо взглянул на Ню. Та застыла словно изваяние, пугающе неподвижно.

— Ноги не замёрзли? — крикнул он, только чтобы её расшевелить. — Холод собачий, а у тебя коленки голые!

— Ты кто, доктор Айболит, что ли? — Ню отмерла и принялась постукивать носком о ствол.

— Айболит зверей лечил, — не растерялся Лёша. — Ты зверь что ли?

— Все люди — звери, — усмехнулась Ню, стуча всё сильнее и громче. — Позвоночное животное, класса млекопитающих.

— Она всегда так говорит, — пояснила Шустрик. — Мама говорит, что она большая советская циклопедия.

Ню скривилась.

— Просто я очень много знаю. Это плохо? — и принялась свободной рукой сдирать кору.

— Хорошо, наверное, — Лёша замолчал, чувствуя, как течёт за шиворот противная холодная струйка с пакета. Он не представлял, что ещё можно сказать. — Ну, я пойду.

— Кто тебя держит…

Лёша побежал. В кроссовках противно хлюпало, одежда промокла насквозь, а батон под мышкой начал размокать. У самого дома он обернулся: дождь хлестал изо всех сил, а под клёном всё также виднелись два розовых пятна, большое и маленькое, защищённые большим голубым куполом.

### Глава 4

Школьный хор стоял на сцене, вытянувшись в неровную линию. Нескладные, угловатые, какими и должны быть подростки, они старательно выводили песню о том, как гремят в порту цепи якорей и как верят в свою мечту корабли. Зал скучал, переговаривался. И только старый ветеран, учитель ОБЖ, смахнул слезу, когда школьники дружно, но в разной тональности, выразили желание стать матросом.

Пели они плохо, и знали это. Энтузиазм с лихвой возмещал отсутствие таланта. В центре мощно возвышалась Маша Коновалова. Её толстые ноги, обтянутые яркими полосатыми колготками, никак не хотели стоять смирно и всё время, пока играла музыка, пускались в пляс. Маша была мощной, широкоплечей, с косящим левым глазом. На репетиции её всегда приводила мама, хрупкая миниатюрная женщина с печальными глазами. Именно она попросила принять Машу в хор. Вначале её невзлюбили: из-за громкого голоса, раскатистого смеха и живущих своей, отдельной от тела, жизнью рук и ног. Но когда после нескольких репетиций Маше удалось обуздать свой голос и не перекрикивать остальных, стало понятно, что поёт она едва ли не лучше всех.

Ню с тоской и завистью смотрела на сцену. Ей выступать не разрешили. Сказали, сначала оценки подтянуть. Можно подумать только отличникам петь позволяется!

— Коновалова жжёт! — захихикали сзади. Ню осторожно обернулась. Чуть наискосок сидели двое мальчишек, Лёша и ещё один, с оттопыренными ушами.

— Чего они её сюда притащили? — продолжал возмущаться лопоухий. — Тоже мне звезда школы!

— Говорят, это из-за седьмой, — ответил Лёша. — У них там тоже вовсю инклюзия идёт.

— Ну и чо? У неё своя школа должна быть, пусть там и тусуется!

— Что ты заладил Машка да Машка! Влюбился в неё что ли?

— Ага, без памяти, — лопоухий захихикал. — Жить не могу без её косых глаз!

Ню вспомнила, как появилась в классе эта необычная девчонка. Мать вернулась с родительского собрания и сообщила, что в школу примут несколько особенных детей. Они получат социальную интеграцию и включение в общество, а Ню и её одноклассники взрастят в себе такие благородные чувства как толерантность, сочувствие и понимание того, что все люди имеют равные права.

Ню только усмехнулась. Плохо же мать знает Ирину Витальевну. Для той главная цель жизни — догнать и обогнать седьмую школу. А на всякие там толерантность и включение в общество ей плевать. В её родной шестой организовали хор и театральную студию только после того, как они появились в седьмой. Седьмая ввела факультатив по испанскому языку. Ирина Витальевна отыскала преподавателя китайского, утверждая, что в современном мире этот язык более востребован и учить его лучше со школьной скамьи. Программа создания безбарьерной среды оставила свой отпечаток в виде нелепого кособокого пандуса, по которому не то что проехать на коляске, пройти страшно. Два года назад директора посетила светлая мысль о том, что нечего плестись за соперницей, нужно действовать на опережение. Ирина Витальевна объявила шестую школу первой в районе, где будет действовать инклюзивное обучение и приняла Машу Коновалову.

Впервые Ню увидела её первого сентября на школьной линейке. На крыльце выстроились учителя. Маше отвели место рядом с ними. Звучала задорная музыка, а её руки словно дирижировали невидимым оркестром.

Маше предоставили почётное право позвонить в колокольчик, возвестив тем самым начало учебного года. Школьники толпой ринулись в здание, а Ню пробралась к новенькой и тихонько дотронулась до её плеча. Маша обернулась, округлив глаза.

— Меня Аня зовут, — Ню улыбнулась. Пока так, позднее можно назвать своё настоящее имя.

Маша вздрогнула, отдёрнув руку, а Ню побежала дальше. Отчего-то ей очень понравилась эта несуразная девчонка.

Ню часто ошибалась. Потому что всегда безгранично верила людям. Не всем подряд, только близким или тем, кто особенно нравился. Первой обманувшей доверие девочки стала мать. Ню навсегда запомнила, как много лет назад, когда она ещё не ходила в школу, случилось чудо. Приехал цирк. Редкая радость для захолустного городка, в котором ничего не происходит. Ню исполнялось шесть лет, и единственное, что она пожелала, билет в ДК на волшебное представление.

— Хорошо, — сказала мать. — Завтра и пойдём. Только больше никаких подарков. Договорились?

Ню согласно закивала. Ночью она долго не могла заснуть, каждые полчаса бегая в туалет и обратно. Только под утро глаза наконец закрылись, и пришёл сон с гарцующими лошадьми, танцующими собачками и парящими под куполом мыльными пузырями.

Проснулась Ню поздно. Мать, ругаясь, замачивала в ванной шторы.

— У всех нормальных людей стиральные машинки, — кричала она. — Одна я, как крепостная, с тазиками бегаю! Конечно! Откуда у нас деньги! Всё на водку уходит!

— Помолчи, а? — отец обувался в прихожей. — Достала!

И ушёл, хлопнув дверью. Ню заглянула осторожно в ванную, дёрнула мать за цветастый халат и тихо спросила:

— Мам, а когда мы в цирк пойдём?

Мать выпрямилась, стряхнула с рук пену и непонимающе посмотрела на дочь.

— Какой цирк?

— Ты вчера обещала, в подарок.

— Я обещала? Не помню, — мать вернулась к своим занавескам. — Некогда мне по циркам ходить. Все вопросы к твоему отцу. Купил бы машинку, загрузили бы мы её с тобой и пошли бы, куда захотим. Хоть в цирк, хоть в зоопарк или просто гулять. Мы гуляем, а она стирает. Красота!

«Жалко, что у нас нет машинки», — подумала тогда Ню.

Такой и была мама. Легко давала обещания, так же легко потом от них отказывалась. Часто зависела от настроения. Могла приласкать, а через минуту кричать и обзываться. Ню давно перестала обращать внимание на её слова. Другое дело — отец. Слово он держал твёрдо. Потому и обещал что-то крайне редко. Но уж если говорил, обязательно делал. Только в одном обманул он дочь, зато по-крупному. Ню была совсем маленькой и лежала в больнице с воспалением лёгких. Она почти умирала.

— Что ты хочешь? — спросил тогда отец. В его глазах стояли слёзы. — Я всё сделаю.

Ню попросила больше не пить и не ругаться с мамой.

— Всё, что угодно, — ответил он. — Только бы ты поправилась.

Ню выздоровела, вернулась домой, где её окружили невиданными прежде вниманием и заботой. Летом отец достал путёвку в заводской санаторий и пусть тот находился не на море, а всего лишь в Подмосковье, девочка провела в нём счастливейшие недели своей жизни.

Позднее всё повторилось с утроенной силой. Отец возвращался с работы пьяным, мать начинала кричать, разгоралась драка. Ню кричала. Она панически боялась, что однажды они поубивают друг друга. Наблюдать молча она не могла. Страх копился в животе, поднимался вверх, разрывая изнутри тело, и вырывался наконец наружу долгим и протяжным криком, который ничего не менял и почти не приносил облегчения. Орать Ню могла до посинения. Занятые собственными разборками родители не обращали на неё никакого внимания.

Лишь однажды Ню очутилась в эпицентре скандала. Мать разбила отцу нос, метнув в него тарелкой. Кровь хлынула ручьём. Отец, закрыв лицо руками, рухнул на пол, а Ню всерьёз решила, что он умирает. Мать подбежала и принялась колотить отца ложкой по голове. Этого девочка не вынесла и сломалась. Подбежала к отцу, обхватила руками и закричала так, что даже стаканы в серванте задрожали. Мать отхлестала её по щекам и заявила, что её вообще не касаются их разборки, что она не должна лезть во взрослые дела, и к ней это всё не имеет никакого отношения. Всю ночь Ню проплакала от стыда и беспомощности. А на следующий день, когда отец ввалился в квартиру и на четвереньках замер в коридоре, она спокойно оделась и пошла на улицу. Её никто не остановил, и она до темноты бродила по городу. Через год родилась Шустрик, и через несколько лет они уходили уже вдвоём.

И вот теперь Ню снова обманулась. Машиной вины в том не было ни грамма. Просто так сложилось, что ей прощалось то, что другим грозило записью в дневнике, вызовом родителей или словесным замечанием. Когда Ню стучала по столу пальцами, ей велели прекратить, потому что делала она это, по общепринятому мнению, нарочно. Маша могла хоть обстучаться неуправляемой ногой о парту. Ню постоянно снижали оценки за неразборчивый почерк, Машины каракули удостаивались твёрдой «пятёрки» за старание. Но самым серьёзным стало даже не это. У новенькой обнаружилась ещё одна общая с Ню проблема — она боялась отвечать у доски. С места — пожалуйста. Пусть медленно и сосредоточенно, но дело шло. У доски словно кто-то перекрывал кислород. Маша сипела, жадно глотала воздух и не могла произнести ни слова.

— Машенька, не волнуйся, — успокаивали её учителя, гладя по спине. — Можешь не выходить.

Ню у доски умирала. У неё темнело в глазах, оглушающе стучало сердце, пальцы безостановочно теребили край одежды. И это при том, что при других обстоятельствах она была смелой и даже наглой, кидая учителям фразы, за которые потом приходилось краснеть. В её символическую смерть у доски не верили. Считали, что Ню подражает Маше.

— Чего это я подражаю? — как-то возмутилась она. — Я же первая начала!

Но её никто не слушал. Учителя нервно закатывали глаза, в классе дразнили. А вот Машу не трогали. Не потому что одноклассники всерьёз задумывались о её диагнозе или жалели её. Просто невозможно дразнить человека, который не обижается, а наоборот смеётся вместе со всеми, часто даже не понимая, что над ним издеваются.

Вот поэтому Ню и ненавидела Машу. За её болезнь, дающую индульгенцию за все проступки, вольные и случайные, за отношение к ней, безразлично-снисходительное, одноклассников. Против Маши лично она не имела ничего, но больше всего на свете Ню хотелось, чтобы та училась в другом классе, а ещё лучше в соседней школе.

Ню слушала про море и думала о том, как здорово было бы заполучить какую-нибудь нестрашную болезнь, чтобы все тебя любили, сдували пылинки и прощали абсолютно всё.

### Глава 5

Лёша терпеть не мог школьные мероприятия. Особенно когда погода за окном радовала глаз и тревожила душу. Осень в этом году оказалась удивительно тёплой. Начало октября, мягкое неяркое солнце заливает окрестности. А ты сиди в пыльном зале и наслаждайся самодеятельным творчеством одноклассников. Потому что так надо. Потому что День учителя.

Сидевший рядом Витя любовно обнимал круглый как арбуз рюкзак. Рюкзак, старый и потрёпанный от времени, достался Вите от погибшего отца. Мальчик сам пришивал отрывавшиеся лямки, ставил заплатки, стирал. Боялся, что мама выбросит. Память об отце для неё ненужная сентиментальность. Она и фотографии его выбросила, кроме одной, надёжно спрятанной Витей во внутреннем кармане того же рюкзака.

— Ты чего с ним? — спросил Лёша.

— К бабке поеду, — Витя постарался сдержать радость и громко вздохнул. — На все выходные.

— Ну, и не ездил бы, раз не хочешь!

— Заставят. У них там личная жизнь, а я мешаю.

На самом деле Вите нравилось жить в деревне. И пусть непохожа она на идиллический пейзаж, изображённый на холстах и отражённый в старых советских фильмах. Длинный серый ряд унылых домиков, покосившиеся заборы, колодец и невероятная тишина. Тишина особенная, не абсолютная. По вечерам там пели сверчки, по утрам будили птицы и крикливый петух, обитавший в доме напротив. Именно здесь случилось с Витей одно из главных чудес его жизни. Был он тогда пятилетним мальчишкой. Ещё был рядом отец, а мама всегда улыбалась.

К бабушке ездили все вместе раз в месяц. И каждый раз находилась работа — поправить покосившийся забор, смазать скрипящие дверные петли, покрасить деревянные оконные рамы, заменить гнилую ступеньку у крыльца. Отец работал быстро и без возражений. Казалось, труд приносил ему наслаждение. Маленький Витька мечтал поскорей повзрослеть и научиться так же уверенно держать в руках рубанок, загонять гвоздь в доску по самую шляпку и рубить на заднем дворе дрова как заправский дровосек. А пока он только подавал отцу неведомые инструменты и помогал бабушке заниматься огородом.

Бабушка казалась кудесницей. Волшебным образом появлялись из земли зелёные упругие ростки, выпрямлялись во весь рост, тянулись к небу, выбрасывая в стороны широкие листья. Распустившиеся цветы вскоре превращались в сочные пупырчатые огурцы, тяжёлые кабачки или краснобокие томаты. Это чудо рождения новой жизни, приносящей богатые плоды и погибающей к осени, осталось с Витей навсегда. И ничего не любил он больше, чем огород. У него не вызывало лени работа на земле, он всегда с восторгом и удивлением смотрел на грядки, но никогда ни при каких обстоятельствах он не признался бы в этой своей любви другим. Мало того, перед каждой поездкой в деревню Витя ворчал, делал недовольное лицо и с показной неохотой плелся на автостанцию, хотя душа его ликовала, предвкушая покой, любимое занятие и освобождение от опеки матери и воспитания отчима.

Что у отчима за воспитание Лёша узнал случайно. Раньше он не придавал значения словам Вити о том, что отчим в своём педагогическом рвении не знает меры. Витя так и говорил «педагогическое рвение». Где только вычитал такое выражение?

В прошлом году на Новый год ставили сценку для первоклашек. Лёша играл медведя, Витя — ворона. Засиделись допоздна. Под конец и не репетировали даже, а просто дурачились. Только в половине седьмого очнулись, заторопились домой. Тут-то и явился Витин отчим.

— Ты где, поганец, шляешься! Телефон недоступен! Мать извелась вся! — зашипел он зло.

«Подумаешь воспитание! — удивился тогда Лёша. — У некоторых и похлеще бывает!»

На следующий день Витя явился хмурый. Всё утро молчал, а в раздевалке перед физкультурой возился дольше всех, забившись в угол. Лёша уже вбежал в зал, когда обнаружил, что по своей всегдашней рассеянности, забыл переобуться. Вернулся назад, а там Витя снимает рубашку, а под ней вся спина в тёмно-красных полосках.

На сцене три толстушки из 8 «А», облачённые в сарафаны, пытались изобразить неизвестный науке народный танец. Лёша повернулся к Вите. Большие Витины уши светились в ярких лучах осеннего солнца. Лёша захихикал.

— Ты чего? — возмутился Витя.

— Вспомнил, как тебя от лопоухости лечили.

Витя показал кулак:

— Помолчи, а то получишь!

Лёша уткнулся в колени и беззвучно засмеялся.

Лет пять назад, когда Витина бабушка ещё не страдала от боли в ногах, она часто приезжала проведать внука. В один из таких визитов она и рассказала забежавшему на минутку Лёше о том, как её дочь переживала из-за торчащих ушей сына и даже однажды примотала их к голове клейкой лентой, объяснив свой поступок тем, что уши ещё растут и в конце-концов под действием ленты примут нормальную форму. И только вмешательство отца пресекло странное лечение.

— Смейся, смейся! — возмутился Витя. Ему не нравилось, когда маму выставляли глупой. — У неё тогда стресс был.

— Конечно, конечно, — закивал Лёша, с трудом сдерживаясь.

Концерт тем временем закончился, и школьники шумной ватагой ринулись на волю. Ню отыскала в толпе Лёшу и отважно двинулась ему навстречу. Наконец-то не придётся топать домой в одиночестве. Замахала рукой, привлекая внимание и тут же дёрнулась в сторону, спряталась за колонну — рядом с Лёшей, сжимая в руках уродский рюкзак, шагал лопоухий. Ню пошла следом. Она точно знала, что выйдя из школьных ворот, мальчишки свернут направо, дойдут до поворота и там расстанутся. Лопоухий зайдёт в пятиэтажку, а Лёша отправится дальше. Там-то она его и нагонит. К огромному её разочарованию они свернули налево и бодрым шагом направились к находящемуся неподалёку автовокзалу.

### Глава 6

Нужно что-то делать. Куда-то идти. С кем-то говорить. Остановка подобна смерти. Стоит остановиться, и что-то произойдёт. Плохое, непоправимое. Ни в Бога, ни в дьявола Ню не верила, но точно знала, что существует нечто более огромное и могущественное, чем целая вселенная. Эта сила не знает жалости, ей неведома справедливость. Её мотивы трудно понять. Известно лишь одно — она не выносит счастья. Попробуй успокоиться, улыбнуться и поверить, что всё хорошо, как вездесущая сила нанесёт сокрушительный удар. Кому-кому, а Ню это хорошо известно.

В третьем классе её пригласили на день рождения. Одноклассница, которая раньше и не смотрела в её сторону, протянула розовый конверт, украшенный миниатюрными розочками. И пусть на празднике оказался почти весь класс, Ню была счастлива. Впервые она играла наравне со всеми, её никто не обзывал и не смеялся над её костлявыми коленками.

Дома мать накинулась прямо с порога.

— Нагулялась! Хорошо тебе!

Словно завидовала свалившемуся на дочь счастью.

— Отец твой тоже веселится! Такой концерт закатил, сиди и радуйся! — мать повернулась. Под левым глазом расцветал синяк. — Хоть бы сдох, пьянь проклятая!

Ню тихонько пробралась в комнату, села на кровать и заплакала. Тогда она ещё жалела мать.

— Иди полюбуйся! Вон на кухне валяется! — показалась в дверном проёме мать, растрёпанная, красная от криков. Схватила зарёванную дочь за руку и потащила в кухню. — Гляди, какой папка у тебя красивый! Хороший папка, да? Лучше мамки?

Вспомнила, значит, как в ответ на вопрос одной особенно дотошной тётки, кого Ню любит больше, папу или маму, растерявшаяся девочка прошептала: «Папу».

— Какая нехорошая девочка, — засмеялась тогда тётка. — Любить надо обоих, одинаково.

Сунула в руки шоколадку и ушла. А мать запомнила, носила в себе, чтобы однажды упрекнуть, ткнуть носом в нерадивого папашу.

— Нравится? Нравится? — кричала она, а Ню замерла от страха. Ей показалось, что отец в самом деле не дышит. С тех пор в ней прочно укоренилась привычка несколько раз вставать по ночам, пробираться на цыпочках к спящему отцу и, затаив дыхание, прислушиваться: дышит? Или нет? Знать необходимо заранее, чтобы подготовиться, иначе слишком страшно.

Раньше Ню любила играть в одну игру. Выбирала понравившихся ей людей и шла за ними. Следила, в какой магазин они зайдут, что купят, о чём станут говорить. Шла поодаль, выбирая окружные пути, чтобы «объект» не замечал её слежки. Больше всего ей запомнились мать с дочкой и высокий старичок с пышными усами. Мать и дочь обе были круглые и румяные словно булочки. От них даже пахло как от выпечки ванилью и корицей с тонкой ноткой карамели. Они всегда смеялись, обнимали друг друга толстыми белыми руками. Мать целовала дочь в макушку, а та в ответ хихикала, прижимаясь к пышной груди матери.

Жили они в частном доме со светло-зелёными стенами и кружевными наличниками под старину. В саду цвели гортензии, а из окон доносились звуки пианино. Как можно издавать такие прекрасные звуки такими толстыми пальцами для Ню осталось загадкой.

Старичок тоже жил в собственном доме. Не таком красивом и музыка из него не лилась. Каждую субботу он длинным окружным путём отправлялся в кондитерскую. Обходил почти весь город, а в конце заходил в магазин, где выбирал шесть пирожных и уже коротким путём возвращался домой, где ему навстречу выбегали шестеро ребятишек. Каждому доставалось по пирожному.

Ню ходила за старичком всё лето, а в конце августа кое-что произошло. Ню «нарвалась». Лет до десяти она часто «нарывалась». Так называла мать неприятности, в которые попадала дочь из-за своего острого языка. В тот день Ню сцепилась с мальчишками, гонявшими в грязной луже бумажные кораблики.

— Чего брызгаетесь? — закричала она. Ей до смерти захотелось научиться делать точно такие же кораблики, а выразиться мягче она не умела.

Нечего и говорить, что её не поняли и целиком окунули в злосчастную лужу. Ню сидела на скамейке и ревела, когда заметила знакомую фигуру. Старичок продолжал свой ежедневный обход. Девочка отправилась следом. К её удивлению он купил в кондитерской не шесть, а семь пирожных, и выйдя на улицу, предложил одно из них Ню. Она протянула руку и тут же заметила в стеклянной витрине отражение нечёсаной девочки в спущенных колготках и с грязными разводами на лице. Точь в точь маленькая попрошайка в одном из фильмов. Он и принял её за нищенку, никогда не пробовавшую сладкого. Ню стало стыдно и она убежала.

В следующий раз она увидела дом старика накануне нового года. Было тихо и красиво как в сказке. Снег заметал дорожку из еловых лап, ведущих к входной двери.

«Кто-то умер», — поняла Ню. Она знала, что такими ветками указывают путь покинувшей тело душе.

В толпе шептали: «Учителя хоронят. Видишь, сколько молодёжи. Хороший человек был. Теперь таких нету».

Ню охватило чувство тоски и обречённости.

— Чего ноешь? Помер кто? — поинтересовалась дома мать.

— Умер. Учитель, — Ню сидела в прихожей не в силах раздеться.

— Твой?

— Мой, — зачем-то соврала девочка. — По рисованию.

— Понятно.

Мать смотрела на дочь со снисходительной усмешкой.

— А когда я умру, так же рыдать будешь или поменьше?

Зачем она так говорит? Давит на больное место, расковыривает зудящую рану, ведь больше всего на свете Ню боится не ссор и не драк, а того, что не станет близких ей людей. Она не могла объяснить, почему её так пугает их смерть. Если бы её спросили, как она относится к родителям, то в ответ услышали бы резкое «я их ненавижу». «Ненавидела» Ню слишком многих, чтобы принимать её слова всерьёз. В душе у Ню царствовал и процветал раздрай. Она металась от любви к ненависти, от страстного желания объять вселенную до отвращения к окружающему миру. Ню то жаждала любви и дружбы других людей, то презирала их за невнимание и равнодушие.

В данный момент она переживала очередную пору увлечения. Не сойдясь с Машей Коноваловой, она зацепилась за Лёшу, на которого до этого времени даже не смотрела. В такие моменты она вела себя как маленькая, пряталась по кустам, преследовала жертву. Чаще всего её грубо прогоняли, а иногда, как с Машей, Ню сама разочаровывалась в своём идеале, погружаясь в пучину ненависти к миру.

Лопоухий Ню раздражал. Чего он прицепился к Лёше? Друг что ли? Вон как болтают. Она напрягла слух, но ничего не услышала. Мальчишки засмеялись, а Ню сжала кулаки. Зачем он потащил Лёшу на автовокзал? Если б не он, давно бы уже шли домой и болтали. А тут этот, с ушами. Рюкзак уродливый тащит, ещё и радуется чему-то.

Ню засела в кусты, наблюдая, как лопоухий садится в автобус, прижимается к стеклу, корчит смешную рожицу, машет рукой. Лёша тоже машет. Детский сад какой-то! Ню фыркнула и, подождав, пока автобус скроется за поворотом, предстала перед Лёшей в помятой юбке и с головой полной увядших листьев.

— Привет!

— Привет! — Лёша был явно ошарашен.

— Домой?

— Ну, да.

— Пошли вместе?

— Ну… давай!

Лёша с недоверием смотрел на случайную попутчицу. Она-то откуда здесь взялась? Разговор не клеился. Ню волочила левую ногу, загребая опавшую листву, и это ужасно раздражало.

— Это твой друг?

— Одноклассник.

— Понятно…

Лёша смотрел на спутанные волосы Ню, на синюю прядь, и ему ужасно хотелось их расчесать, вытащить грязные листья. Ещё хорошо бы подтянуть сползший гольф на правой ноге, кроссовки почистить. Думал он об этом без нежности, давало о себе знать привитое с раннего детства стремление к чистоте и порядку. Даже крохотное пятнышко выводило маму из душевного равновесия, что уж говорить про Лёшу, выросшего под её широким крылом.

— Стой! — скомандовал он и, взяв себя в руки, потянулся к синей макушке. Ню замерла. Лёша аккуратно вытащил пару листочков. Её затопила волна нежности. Ему не всё равно, он хочет о ней заботиться, а Лёша ощутил брезгливость. Немытые волосы напомнили ему жирных червяков.

У автобусной остановки они почти наткнулись на Жвалевского. Он шёл впереди, слегка покачиваясь на полусогнутых ногах. Ню замерла, раздумывая, и вдруг побежала, не обращая внимания на отца и ураганом ворвалась в подъезд.

— Сумасшедшая! — вырвалось у Лёши.

Жвалевский ткнулся в закрытую дверь подъезда, прислонился лбом.

— Здравствуйте, Леонид Анатольевич! — в окне показалась рыжая голова Тамары. — Что-то вы сегодня рано и уже нажравшись. Праздник какой?

И не дождавшись ответа, повернулась к Лёше:

— Вот так и живём, Лёша Бочкин. Каждый день, если не цирк, то зоопарк. В общем, туши свет, Лёша Бочкин. Сейчас такое начнётся!

Тамара скрылась в квартире, зашуршала бумагой. Перебирает пластинки, понял Лёша. Он был у неё в гостях лишь однажды, но успел заметить гору пластинок в углу и старенький проигрыватель на прикроватном столике.

В окне шестого этажа замаячила шатающаяся фигура, а из Тамариного окна полился глухой потрескивающий джаз со старой пластинки.

### Глава 7

Ню жаждала дружбы. И в жажде этой не знала покоя, не жалея ни себя, ни окружающих. Изводила потенциального друга многодневной осадой и изматывающим преследованием.

К четырнадцати годам Ню начала разочаровываться в столь неэффективном методе поиска друзей. Проще и безболезненней стать причастной к какому-нибудь большому делу, вступить в команду, получив иллюзию дружеского общения. Спорт для этого подходил идеально. Командный дух и воля к победе — вот тот цемент, скрепляющий людей и дающий желанное чувство сопричастности.

Только со спортом у Ню ничего не вышло. Оказалось, что у неё совершенно не развит глазомер да и с координацией движений полная беда. Во время игры в баскетбол она постоянно поскальзывалась, сбивала с ног других игроков и упрямо бежала в противоположную от броска сторону. Волейбол, в котором не требовалось носиться по всему залу, тоже подвёл. Ню тянула руки к мячу, промахиваясь буквально на пару сантиметров.

Как-то раз она стояла у самой сетки, когда мяч полетел ей прямо в руки. Нужно было всего лишь подпрыгнуть. С неведомым прежде счастьем Ню подняла руки и оторвалась от земли, готовясь к удару ладонями о шершавый волейбольный мяч. Внезапно сзади на неё налетела чья-то фигура и легонько шлёпнула по рукам. Ню дёрнулась. Мяч отлетел в сторону. Раздался протестующий звук свистка. Ню обернулась — Ковалёва!

— Ты чего влезла? — не выдержала Ню. — Больше всех надо?

— Жвалевская, успокойся! — закричала учительница физкультуры. — А ты, Ковалёва, не лезь туда, куда не просят! Она бы и так отбила!

Оставался хор. Что может сплотить сильнее, чем пение в унисон? Руководитель хора Юлия Александровна Ню приняла. На самом деле она всех принимала. Было бы желание. И всё бы хорошо, только опять Ню ошиблась. Не совпали её ожидания с конечным результатом. Начать с того, что никто в хоре не желал сплачиваться. Скорее наоборот. Плелись непонятные интриги, смешки за спиной. После каждого выступления неизменно проходил «разбор полётов», во время которого находились виновные, которых третировали до следующего выступления и следующего разбора. Юлия Александровна то ли не замечала подобных распрей, то ли не хотела вмешиваться.

Но несмотря на то, что обстановка в коллективе была напряжённой, и никакой дружбой в нём не пахло, Ню неожиданно понравилось петь. Голос у неё был не слишком красивый, но в общем потоке звучал отлично. Её никогда не выбирали солировать, да она и не согласилась бы петь в одиночку. Умерла бы на месте от страха перед зрительным залом. Только одну ошибку совершила Ню, она позволила себе расслабиться. Почувствовала себя счастливой во время репетиции, растворилась в словах Николая Рубцова о горнице, в которой светло. И в тот же самый момент дверь актового зала открылась, и в него вплыла Ирина Витальевна.

Она, кивая головой, дослушала песню. Потом подозвала Юлию Александровну, пошепталась с ней пару минут. Уходя, ткнула пальцем в Ню.

— Жвалевская, а ты что здесь делаешь? — возмутилась она. Ню показалось, что от её громового голоса зашатались стены. — У тебя же «тройка» по математике!

— Я её исправила, — Ню лихорадочно сжимала и разжимала пальцы.

— Да? Я проверю. А с поведением что? Запомни, одно происшествие и никакого хора.

Директор величаво покинула зал, а Ню от стыда едва не упала в обморок.

И вот теперь над ней Дамокловым мечом висела угроза отчисления. Можно было уйти самой, но Ню так понравилось петь. Приходилось жить в постоянном страхе и неопределённости, что ужасно бесило. Выступать на Дне учителя ей, как и ещё двум девчонкам, не разрешили из-за той самой злосчастной «тройки».

Почти всю жизнь раздражение преследовало девочку. Сегодня, когда она стояла с сестрой у дома, степень раздражения грозила превысить все разумные пределы. Шёл дождь, а отец опять умудрился явиться пьяным. Пришлось выходить на улицу, нацепив на Шустрика дурацкий жёлтый дождевик. Дождевик как две капли воды был похож на тот, что носил маленький мальчик из фильма ужасов, который мать запретила смотреть. Ню посмотрела его позже и не поняла, почему его считают таким страшным. Как будто в канализации действительно сидит клоун, готовый затащить в своё логово невинного ребёнка. Ужастики Ню никогда не пугали. Она отлично понимала, что всё это выдумки. Она-то прекрасно знает, что страшно на самом деле.

Страшно — это когда отец хватает нож, приставляет к своему горлу и кричит, что сейчас зарежется. Страшно, когда мать, схватив Шустрика, встаёт на подоконник и заявляет, что прыгнет вместе с ней вниз. При этом они подначивают друг друга: «Давай, режь!» «Давай, прыгай!» Страшно, когда отец бьёт мать по лицу, и она отлетает в угол и лежит там словно мёртвая. Когда мать поднимается и втыкает ему в шею вилку, а глаза у него становятся большими и остекленевшими как у мертвеца. Однажды приезжает дядя Витя, и родители становятся добрыми и тихими. Выпивают втроём и совсем не скандалят. Думаешь, как хорошо, что есть дядя Витя. Вот бы он пожил у нас подольше!

Потом идёшь в туалет и наталкиваешься на его огромную тушу. Он прижимает к стене, говорит, какая ты красивая, шарит руками по телу, голым ногам, забираясь всё выше. Хочется кричать, но не можешь вдохнуть. Плачешь, но он не реагирует. В коридор выходит мать, и он разочарованно отходит от тебя, подмигивает и шепчет: «Продолжим позже».

Берёшь сонную сестру, выбегаешь из дома и всю ночь ходишь и ходишь по улице, вытирая слёзы, шарахаясь от случайных прохожих. Утром мать кричит, что ты безмозглая дура и хочешь её смерти. Начинаешь объяснять про дядю Витю, путаешься, трясёшься. «Не могу больше слушать этот бред» — говорит мать. Не поняла? Или не поверила? Всю неделю ходишь за ней как привязанная, ждёшь пока уедет дядя Витя. А он всегда садится рядом и гладит своей ручищей твою ногу. Ты пытаешься рассказать, а тебе никто не верит. Потому что дядя Витя хороший. Его все любят, а тебя не любит никто. Самое страшное, что Шустрик тоже очень любит дядю Витю и постоянно норовит чмокнуть его в щетинистую щёку. К счастью, дядя Витя перебрался на Дальний восток и уже год, как не навещал подмосковных родственников.

Как назло сегодня, когда мать разошлась пуще обычного, Шустрик заупрямилась и никак не хотела идти в тайное место.

— Прекрасная погода! — на первом этаже отворилось окно. Тамара, протянув руки, начала ловить в ладони дождевые капли.

— Чего в ней прекрасного? — буркнула Ню, насупившись.

— Прекрасно в такую погоду сидеть дома, укутавшись в плед, пить какао, есть шарлотку и смотреть любимый фильм.

Ню даже спорить не хотелось, а Шустрик запрыгала и закричала, что хочет домой.

— Жаль, я совсем не умею готовить шарлотку, — вздохнула Тамара.

— Чего её готовить! — удивилась Ню. Надо же, взрослая женщина, а элементарный пирог испечь не в состоянии.

— Увы, моя голова всегда была занята другим. А сегодня мне уже поздно переучиваться.

Шустрик продолжала кричать, и у Ню начало покалывать в затылке. Ещё немного и она не выдержит, силком потащит дурёху подальше от дома. Не объяснишь мелкой, что домой нельзя.

Тамара ещё раз вздохнула:

— Ах, если бы кто-нибудь помог мне испечь шарлотку! — и хитро посмотрела на Ню. — Такая погода пропадает! Хочешь пирожок с какао, детка? — обратилась она к Шустрику.

— Хочу! — завопила та, и протянула руки к окну. Тамара легко схватила её, подняла и внесла в квартиру. Ню ничего не оставалось, как последовать за ней, только более цивилизованным путём, через подъезд.

### Глава 8

Тамара давно жила в доме. Так давно, что знала всех жильцов. Знала она и то, почему почти каждый вечер Ню тащит сестрёнку на улицу. И каждый раз ей становилось их безумно жаль. Она всегда всех жалела эта Тамара. Даже залетевшую в квартиру муху не убивала, а ловила и выпускала на улицу. Много лет она жила одна, и никого в целом свете у неё не было. Только герань на окне да соседи, бросавшие пару слов перед тем, как войти в подъезд. Иногда казалось, что этого достаточно.

— Заходи, Аннетт, — сказала она Ню, протягивая ей красные тапочки с вышитыми на них блестящими бабочками.

Ню вздрогнула. Ещё одно имя и такое необычное. Шустрик уже забралась с ногами на диван и разглядывала висевшую над ним картину.

— Смотри, как красиво! — закричала она, обернувшись к сестре.

На холсте, а это был настоящий холст, на берегу речки сидела девочка и завороженно смотрела в воду, любуясь на своё отражение. Рядом лежала раскрытая книга и надкусанное яблоко. Речка блестела словно стеклянная, девочка загадочно улыбалась, а над всем этим раскинулось нежно-голубое небо.

— Это рисовал мой папа, — сказала Тамара. — А эта девочка — я. Только совсем ещё маленькая на нашей даче в Ольховке.

— Он был художником? — спросила Ню, охваченная чувством несоответствия между Тамарой и девочкой на картине. Неужели, это и правда она?

— Нет, просто рисовал иногда… писал, как говорят художники. Ничего и не осталось, только это, — Тамара с нежностью погладила раму. — Ну, что, идём печь?

В кухне нашлось большое яблоко с красными полосками, немного муки (Ню сунула нос в пакет, сказала: «Хватит»), пара яиц, сахарный песок и пакетик слипшейся от времени корицы (Ню понюхала, чихнула, сказала: «Сойдёт»).

— Создадим подобающую атмосферу! — Тамара склонилась над стопкой пластинок. Странная. Ну, у кого в наше время есть пластинки?

— И вновь Шопен, баллада соль минор, — пропела она одновременно с первыми звуками фортепиано и, кружась, вернулась в кухню.

Ню с опаской посмотрела на соседку. Она и правда чокнутая. Даже яблоко почистить не может, ножик с каким-то вывертом держит, а кожуру такую толстую срезает, что на пирог ничего не останется. Ню со злостью взбивала яйца с сахаром, брызги так и летели. Шустрику досталось самое сложное — смазать маслом форму и аккуратно выложить на неё кусочки яблока.

После того как пирог был осторожно помещён в духовку, Тамара поинтересовалась, любят ли девочки фиалки.

— Одна моя приятельница подарила мне замечательный набор, — сообщила она, — пену для ванны, гель для душа и шампунь. К сожалению, с запахом фиалки. А я, знаете ли, старовата для фиалок. Поэтому предлагаю, пока выпекается наша замечательная шарлотка, вам девочки погрузиться в фиалковую ванну. При условии, конечно, что вы любите этот запах.

Ню понятия не имела, как пахнут фиалки, но всё-таки уговорила отвести себя и сестру в ванную. Сразу вспомнился дядя Витя, и настроение улетучилось. Чего ради эта старуха потащила их в квартиру? Пирожка поесть? Держи карман шире! Сейчас ввалится в ванную, извращенка старая! Ню внутренне приготовилась сопротивляться. «Глаза выцарапаю!» — решила она. Но Тамара только наполнила ванну, растворив в ней пену, поставила сиреневые флаконы на её бортик и, сказав «Мойтесь, девочки!», вышла.

— Это наше новое тайное место? — спросила Шустрик, когда сёстры уже сидели в ванной друг напротив друга. Между ними прозрачной горой возвышалась пена, цветочный запах заполнял помещение.

— Да, — прошептала Ню, наклоняясь к сестре. — Новое и очень-очень тайное. Если расскажешь кому-нибудь, то больше никогда не сможешь сюда вернуться.

— Даже маме?

— Даже маме.

«Особенно маме», — подумала Ню. Она представила, что за ор поднимет мать, когда узнает, что они шляются по чужим квартирам. Скажет, что дочь её позорит да ещё и Шустрика за собой таскает, учит плохому. Проходили уже! Один-единственный раз Ню зашла к однокласснице после уроков, посидела у неё полчаса, чай попила с вареньем. Варенье вкусное, необычное, из лепестков роз. Вечером взяла да рассказала матери про варенье. Та сразу, где ты его ела? А потом длинная лекция о том, что не надо навязываться в гости и мешать нормальным людям. Ню и не навязывалась, мама одноклассницы её сама пригласила.

— Сделала вывод? — спросила тогда мама.

Ню кивнула. Вывод-то она сделала да не тот, что требовался. Она решила никогда не говорить матери о том, где бывает и что делает. От греха подальше. Мало ли что той взбредёт в голову.

У Тамары оказалось так хорошо и необычно. У неё были пластинки с музыкой, которую Ню никогда не слушала, кассеты с фильмами, которые Ню никогда не видела и большой кувшин с носиком, в котором так удобно варить какао на настоящем молоке. Ню обожала какао, но дома редко бывал этот напиток. Дорого. А если и появлялся, то растворимый и молока в него следовало добавлять чуть-чуть, тоже из экономии.

— Устроим пир! — возвестила Тамара, ставя на поднос хрустальную тарелку с кусками шарлотки, три большие чашки какао и кувшин, чтобы наливать себе сколько угодно напитка. Поднос опасно кренился, когда она несла его в комнату, но всё обошлось, и он занял почётное место на журнальном столике у кровати.

— Теперь нужно выбрать фильм, — Тамара присела у полок с видеокассетами. — Дождливая погода напоминает мне о финале «Завтрака у Тиффани». Барышни, вы не имеете ничего против «Завтрака у Тиффани»?

Ню не имела, потому что не знала, что это за фильм. Спросила только, можно ли его смотреть Шустрику.

— Ах, Аннетт, в то время снимали такое кино, которое можно смело показывать даже младенцам!

Тамара всё никак не могла отыскать нужную кассету.

— Проще в интернете найти! — сказала Ню. — Сейчас кассеты никто не смотрит.

— Как никто? А я? — улыбнулась Тамара и победно вскинула руку. — Нашла!

Ню плохо запомнила фильм. В её голове блуждали другие мысли и чувства. Происходившее с ней было слишком хорошо, чтобы оказаться правдой. Вкуснейшая шарлотка, горячее какао, тёплый плед. Слева, вся в крошках от пирога, дремала Шустрик, пуская слюни на руку сестры. Справа Тамара сидела словно королева, с идеально прямой спиной. Ню украдкой взглянула на её профиль. Раньше она думала, что старики страшные. Тамара не красивая, ей не подходит это слово. Она благородная. Ню смотрит и не может насмотреться. Какой станет она сама в старости? Точно не такой как Тамара. Мать говорит, что из неё вырастет вредная, вечно недовольная старуха с отвисшей грудью. У Тамары грудь совсем маленькая, а кожа почти прозрачная, и под ней видны переплетения тонких синих вен.

Ню придвигается ближе и чувствует запах пудры. Поэтому Тамара такая бледная? А рыжие волосы? Неужели настоящие? Тамара кладёт руку на её плечо и слегка прижимает к себе. У Ню начинает щипать в глазах. Почему её раньше никто не обнимал? Это же так важно, чтобы тебя иногда кто-то обнимал. Без слов, бесконечных претензий и увещеваний. Ню не помнила, когда в последний раз обнималась с матерью. Наверное, никогда.

Рука у Тамары холодная. Кровь у стариков постепенно остывает. Так говорил дедушка, которого Ню почти не помнит. Остались от него пара фраз и любимая материна присказка, упрёк отцу: «Весь в своего алкаша-папашу!» На руке у Тамары кольца, все с кроваво-красными камнями. Свет отражается от них и, преломляясь, сверкает словно крохотное пламя. Впервые в жизни Ню хочется, чтобы время остановилось.

### Глава 9

Суббота началась тревожно. Не потому что Лёша проснулся в семь утра в выходной, и не потому что отец засобирался вдруг на работу. Он трудился главным бухгалтером на заводе, откладывал написание отчётов и прочей документации на последний день и часто не успевал закончить их в рабочее время.

Тревога начала зудеть ещё накануне, когда Лёша, садясь вечером в кресло перед телевизором почувствовал в заднем кармане твёрдый прямоугольник визитки с телефоном незнакомого Яра. Он таскал её с собой уже больше недели и всё никак не решался отдать маме. Было что-то неправильное и в этом имени, и в том, что мама ни разу не спросила, не видел ли он визитки. Может, она ей больше не нужна, а он мучается.

По телевизору шёл сериал, бесконечно нудный, про жизнь полицейских. Никому не интересный, он служил прекрасным фоном для добровольного мучения под названием «тихий семейный вечер».

— Яр! — выкрикнул толстый полицейский с круглым как блин лицом. Лёша вздрогнул. Призвав на помощь весь имеющийся у него актёрский талант, он хихикнул:

— Яр! Смешное имя, правда? — вышло вымученно и неубедительно. — Я никого не знаю с таким чудным именем, а вы? — и бросил взгляд на родителей.

— Яр — это Ярослав, — сказал отец. — Вполне себе нормальное имя.

— Так ты никого не знаешь с таким именем? — продолжал допытываться Лёша.

— Никого. И, вообще, почему тебя это так интересует? Что за допрос?

— Просто так, — Лёша перевёл взгляд на маму. — А ты знаешь?

— Что? — вздрогнула та. — Нет, нет… конечно, не знаю.

Утром отец, отправляясь на работу, обронил два слова «квартальный отчёт», и остатки сна с Лёши будто ветром сдуло. Конец квартала? Разве сейчас конец квартала? Показалось спросонья. И что в конце-концов за подозрения? Паранойей попахивает. В последнее время Лёша увлёкся книжками про людей с психическими отклонениями, вот и навеяло, наверное.

Он пошёл на кухню попить воды, когда в коридоре на тумбочке завибрировал мамин телефон. Лёша хотел пройти мимо, но остановился и уставился в горевшее на экране имя «Яр». Медленно на цыпочках он пробрался обратно в комнату.

— Мам, у тебя телефон, — закричал он оттуда.

Лёша ненавидел узнавать чужие секреты. Они не приносили ничего кроме огорчения. Лет в восемь он вбежал домой с улицы и услышал, как мама говорит отцу, что у тёти Веры рак. Лёша убежал тогда в подъезд и долго плакал под лестницей. И все те дни, которые он мог счастливо провести с тётей, сохранившей бодрость почти до самого конца, оказались отравлены ненужным знанием.

Мама долго говорила по телефону, закрывшись в ванной. Оттуда слышался её мелодичный голос и заливистый смех. Слов Лёша разобрать не мог. Он сидел на кровати, закутавшись в одеяло, когда мама приоткрыла дверь и сообщила, что должна уйти.

— Нужно позаниматься с одним мальчиком, — сказала она.

Лёша вздрогнул. Мама работала логопедом в детском саду и иногда занималась на дому с детьми. Всегда по будням. Выходные предназначались для семьи, а семья — это святое.

— Ты не заболел? Неважно выглядишь.

— Всё нормально, — Лёша с трудом разлепил губы. — Просто ты такая красивая сегодня.

Мама улыбнулась:

— Правда?

— Правда.

В этом крылась ещё одна проблема. На работу и к ученикам мама одевалась очень скромно, считая, что ничто не должно отвлекать от занятий. Сегодня она нанесла яркий макияж, достала из шкафа красные туфли на высоком каблуке, замотала шею прозрачной косынкой.

— Ну что? Я побежала?

— Беги!

Лёшу затошнило. Едва мама прикрыла за собой дверь, он начал судорожно одеваться, а когда она вышла из квартиры, он, выждав пару минут, бросился следом, не понимая до конца, что делает.

Они шли по улицам просыпающегося города. Шли долго, незнакомыми дворами. Мама торопилась, Лёша пыхтел сзади. Через полчаса он выдохся, остановился перевести дух и замер.

«Это же подло!» — пришло ему в голову. Подозревать непонятно в чём собственную мать, следить за ней. Лёше стало противно. Он резко развернулся и зашагал прочь.

Странно, но двор, через который он направился, был ему незнаком. А он-то думал, что исследовал все закоулки небольшого городка. Оглядевшись, Лёша понял, что находится позади «китайской стены», длинного десятиподъездного дома.

«Летом здесь всё в зелени, — с завистью подумал Лёша, — не то, что у нас — асфальт и чахлые тополя».

На скамейке перед домом сидели двое — пожилой мужчина и девушка лет четырнадцати. Она была странно одета в длинную клетчатую юбку, бежевый свитер крупной вязки и распахнутое зелёное пальто. Девушка запрокинула голову, наслаждаясь лучами неяркого октябрьского солнца. Искорки света играли в её отливающих рыжитой волосах, блестели на оправе чёрных очков. Мужчина рядом с ней смеялся, но его радость казалась наигранной. Девушка сдержано улыбалась.

«Красивая!» — подумал Лёша. В тот же момент ему до безумия захотелось увидеть её глаза. Только бы не зелёные. Рыжие волосы и зелёные глаза — слишком банально. Таких полно в его фантастических книгах. Голубые или серые было бы здорово.

Лёша стоял и гадал, желая чтобы незнакомка сняла очки, когда сидевший с ней старик повернул голову и заметил случайного наблюдателя. Наклонившись к девушке, он зашептал ей на ухо, и она залилась звонким переливчатым смехом. Лёша покраснел: не над ним ли смеются? Старик снова посмотрел на него и призывно махнул рукой: подходи, не бойся! Лёша ещё больше смутился, резко развернулся и пошёл прочь. Сердце билось как бешеное, и он вместо того, чтобы сразу идти домой, нарезал пару кругов по городу. У автовокзала остановился перевести дух и заметил у одной из лавочек Витю, уничтожающего свой рюкзак.

Лёша замер. Ни сам Витя, ни его действия не вписывались в нормальную картину Лёшиного мира. Парень подбежал к другу.

— Ты чего? — спросил он. — Что случилось?

— Отвали! — огрызнулся Витя, продолжая терзать рюкзак. — Иди, куда шёл!

Оторвав от рюкзака собственноручно пришитые заплатки, Витя со злобой пихнул его в урну да ещё и ногой придавил сверху, чтобы не высовывался. Потом собрал вываленные из рюкзака вещи, положил их на свитер, завязал тот в виде узелка и, даже не попрощавшись, полез в автобус, оставив Лёшу в одиночестве гадать над причинами произошедшего.

### Глава 10

У отчима всё всегда решалось в последний момент. Обдумывал-то он свои действия скорее всего раньше, а вот до остальных доносил перед самым их выполнением и плевать, что у кого-то могли быть собственные планы. Особенно плевать было на Витю.

— Эй, таракан! — позвал он в пятницу утром, мстительно дождавшись, пока пасынок до конца утрамбует любимый рюкзак. — Слышь! Ты вещи не бери, сегодня не поедешь никуда. После школы — сразу домой! Я отгул взял, обои клеить будем. Надо мебель отодвигать.

Витя выругался про себя. Во-первых, он терпеть не мог позорной клички, которой наградил его отчим. Во-вторых, подумалось, что пятницей дело не ограничится, и они ещё надвигаются и наклеются на все выходные, а бабушка станет сидеть и ждать внука. Пирогов напечёт, а он и не приедет. Расстроится старушка. Жалко, что мобильным пользоваться так и не научилась, а стационарного телефона у неё отродясь не было.

Витя вздохнул. Отчим понял вздох превратно:

— Что, таракан, неохота? Конечно лучше пузом кверху лежать, пока тебя бабушка охаживает!

Чтоб он понимал! Это ведь Витя заботился! Чинил покосившийся забор, латал прохудившуюся крышу, выгребал уличный туалет и полностью занимался огородом. Деревенский дом — не квартира. Там поклейкой обоев не отделаешься. Бабушка только есть готовила и пирогов пекла целую гору. Ну, это ей только в радость.

Витя подумал про пропавшую выпечку и так ему грустно стало, просто невмоготу. Получится, что бабушка зря обрадуется и наготовит, а он очень хорошо знал, что значит долго ждать того, что в конце-концов не случится. Потом перед глазами появились наличники, которые он хотел покрасить в белый цвет. Даже баночку краски прикупил. Сегодня не поедет, глядишь, зарядят через неделю дожди. Какая уж там покраска. Витя не сдержался, почти вслух выругался.

Отчим прищурился, взглянул пристально и добавил:

— Сегодня всё сделаем, покатишься завтра с утра в свою деревню. Понял?

«Ну да, конечно! — подумал Витя. — Он ведь из вредности не отпустит».

Ведь и правда лучше бы не отпускал. Тогда не узнал бы Витя ничего о своём прошлом и жил бы согреваемый мыслью о героически погибшем отце.

Дело в том, что была у Вити тётя Лена, сестра отца. Жили они в одном городе и сотни раз встречались на улице. С её дочкой Таней Витя и вовсе учился в одной школе. Встречаться они встречались, а друг друга не узнавали. Витя вообще не знал, что у него есть родственники кроме мамы и бабушки, а тётя Лена понятия не имела как выглядит выросший племянник да и общаться с ним и его мамой ей совсем не хотелось.

Так получилось, что в ту субботу, когда Витя ни при каких обстоятельствах не должен был остаться в городе, у тёти Лены был день рождения, да не простой, а юбилей. По этому поводу она собирала гостей, и приехали даже те, кого она годами не видела. Приехал и высокий мужчина лет сорока. Он шёл через вокзальную площадь с букетом цветов в руке, когда в него со всего маху влетел лопоухий подросток с радостно-пронзительным криком: «Батя!»

Если бы Витю попросили назвать самый радостный момент своей жизни, то он непременно вспомнил бы про те несколько секунд между узнаванием своего якобы погибшего отца и горьким пониманием того, что тот не желает иметь с ним ничего общего.

Отец был легко узнаваем. Тот же взгляд что на старом фото, только усы исчезли, поредели волосы, наметилось небольшое брюшко. Позднее Вите станет стыдно. Как мог он, четырнадцатилетний пацан, представить, что его отец инсценировал свою смерть, потому что выполнял задание государственной важности и теперь, когда секретность снята, поспешил наконец к любимой жене и сыну, даже цветы прихватил.

Жизнь оказалась банальней и грустней выдумки. Мужчина мягко отцепил от себя Витю, вгляделся в его лицо и, скривившись то ли от боли, то ли от досады, произнёс:

— Ну, ты что в самом деле?

Из этих его слов было совершенно непонятно, как относится он к нежданной встрече. Ясно одно — радости в них не слышалось. Витя застыл.

— Витя? Да? — произнёс отец, как будто у него в городе жила целая рота сыновей. — Видишь ли, в чём дело…

— Ты не погиб? Да? — стоило остановиться и промолчать, но Витю понесло. — К нам с мамой вернулся?

Отец потёр переносицу:

— Ты же взрослый мужик… да… а глупости какие-то… погиб, скажешь тоже. Впрочем, она тебе ничего не говорила?

— Чего не говорила? — у Вити пересохло во рту.

Отец вздохнул:

— Ладно, давай по-взрослому. Без мамочек всяких. Сказать не могла… в общем, слушай. Твоя мама меня очень сильно обидела. То есть не обидела, я думал, что обидела… фу, сложно-то как…

Витя ощутил досаду. Взрослый мужик, военный, а мнётся как стыдливая девчонка.

— Ладно, давай откровенно, — отец присел на лавку, отложил букет и запустил ладони в поредевшую шевелюру. Ухватился за остатки волос и таким нехитрым способом придал себе решительности.

— В общем, я решил, что она мне изменила, — выпалил он на одном дыхании. — Потом выяснилось, что нет, но я уже не хотел возвращаться.

— Другую нашёл? — со знанием дела спросил Витя.

— Да, нет, — отец принялся теребить манжет куртки. — Просто ты знаешь, я такую свободу ощутил, как будто из многолетнего плена вышел. Понимаешь?

— Не понимаю.

— Как не понимаешь? Взрослый уже. Просто твоя мать, она такая, такая… только не обижайся, мямля. У неё и мнения своего нет. Ходит только в рот заглядывает. Как у Райкина, впрочем ты не знаешь… она тебя с открытым ртом слушает и во всём соглашается. Не обижайся только.

«Сам-то кто! Сидишь, мнёшься!» — подумал Витя. Его начала накрывать злость. Не из-за того ли, что отчасти отец был прав. Мама своего мнения никогда не имела. Вон как на отчима смотрит! Что скажет, то и сделает! Витю самого частенько бесила мамина беспомощность. Один раз он даже накричал на неё в порыве гнева, а она заплакала. Тогда Витя грохнул об пол чайник. Мамины слёзы раздражали его больше беспомощности. Потом стало стыдно. Ему всегда бывало стыдно за свои приступы агрессии. Он выскочил из квартиры и, сидя во дворе, смотрел на окна и думал о том, как она плачет. Но подняться и успокоить не мог, просто не умел.

— Хорошо, — с трудом сдерживаясь, сказал Витя. — С этим ясно. А как же я?

— А что ты? — отец искренне удивился.

— Её ты бросил, а я? Любил и разлюбил?

— Вить, но всё ж не так…

— Как? — Витя не отступал.

— Она не позволяла.

— Она же мямля! — засмеялся Витя. — Как она могла запретить?

Отец беспомощно развёл руками. Ответа у него не было. Тут на Витю накатило.

— Сволочь! — прошипел он. — Катись отсюда!

— Ты чего? — отец поднялся, схватил букет. — Чокнутый!

— Катись! — ещё громче заорал Витя. — Катись, пока не вмазал!

— Точно псих, — отец зашагал прочь.

— И запомни, — неслось ему в спину. — Ты мне никто! Мой отец был героем и погиб, выполняя задание! Другого у меня нет и не будет!

Мужчина прибавил шагу, а Витя вывалил содержимое рюкзака на лавку и принялся отрывать от него заплатки. В этот момент к нему и подбежал Лёша. Потом Витя ехал в автобусе, пытаясь забыть, и ему это почти удалось. По крайней мере о той встрече он никому никогда не рассказывал.

### Глава 11

Ню была человеком увлекающимся. Порой даже слишком. В шесть лет выучила все до единого названия динозавров, в десять могла начертить по памяти карту звёздного неба. Увлечения накрывали её волнами, погружали в самую глубину, а примерно через год они становились скучны, и Ню вгрызалась во что-то новое, например в корейский язык, который неожиданным образом не казался скучным. «Корейский» период её жизни длился уже третий год, грозя стать делом всей жизни. После школы Ню мечтала поступить на востоковедческий факультет.

Она уже умела бойко писать на корейском с кучей ошибок, а произношение довело бы до обморока любого корейца, хоть южного, хоть северного. Ню иллюзий не строила и занималась языком в любое свободное время. К сожалению, школьные предметы ей были полностью заброшены. Что поделать? Заставить себя заниматься чем-то, что ей не нравилось, Ню не могла и не хотела.

Мать высоких оценок не требовала, считая дочь глуповатой, а выше головы, как говорится, не прыгнешь. На второй год не остаётся и слава богу! Что думал отец оставалось неясно. Если у него и было мнение по поводу учёбы Ню, то он держал его при себе.

Другим непреходящим увлечением девочки были музеи. Она любила ходить по залам, рассматривая экспонаты, особенно её привлекали картины. Пока одноклассники зевали на экскурсии, она с жадностью впитывала каждое слово.

В этот раз снова намечалась поездка с классом. Уже целых две недели Ню выпрашивала у родителей деньги, но те не сдавались.

— Что там делать? — недовольно говорил отец. Он был не в духе. Его мучило похмелье. — На что смотреть? В интернете смотри! Зря что ли деньги платим.

Мнение отца ничего, впрочем, не значило. Финансами в семье распоряжалась мать, а то немногое, что отец мог от неё спрятать тратилось исключительно на спиртное.

— Куда поедете? — спросила мать.

— В Пушкинский, — ответила Ню и сразу же испугалась.

Как она и ожидала, мать начала сердиться:

— Ты там была уже! Не могла за один раз всё посмотреть?

Ню была в Пушкинском четыре раза, но в целях самосохранения решила промолчать.

— Мам, ну мне очень хочется. Все же поедут!

— Все может богатые, — голос матери звучал всё громче. — А у нас нет лишнего, чтобы на ерунду тратить! Скажи спасибо своему отцу-пьянице!

Отец оторвался от тарелки с солянкой:

— Не зли меня.

— А то что? Что? — завелась мать. — Деньги вам нужны, деньги? Вот забирайте! Последние забирайте!

Побежала в комнату, достала из сумки кошелёк и швырнула на пол.

— Мало вам? Мало? Так нет больше! — мать истерически захохотала.

— Да мне дадут пожрать спокойно или нет! — не выдержал отец и грохнул кулаком по столу. Из его открытого рта вывалились непережёванные куски капусты. Ню отвернулась.

«Отвратительно», — подумала она. Её трясло.

После обеда мать снова принесла кошелёк и уже спокойно достала из него пару купюр.

— Вот, возьми на поездку.

Ню замерла в нерешительности.

— Бери, бери! Не то передумаю!

Ню схватила деньги. Главное теперь продержаться до понедельника. Мать может и передумать.


У Лёшиного отца имелось своеобразное хобби. Раз в неделю, в воскресенье он «делал из сына мужчину». В остальные дни Лёше позволялось «обабиваться» в атмосфере маминых стихов. Процесс превращения в мужчину состоял всего навсего из занятий спортом, который отец обожал (раз в неделю), а Лёша люто ненавидел (раза три в неделю, включая уроки физкультуры в школе).

В чём смысл вставать в выходной ни свет ни заря, тащиться на стадион, чтобы намотать там десяток кругов, повисеть на турнике и поотжиматься от лавочек? Отец считал, что Лёша похож на бабу не только внутренне, но и физически. Фигура Лёшу и правда подводила. Плечи у него были узковаты, а весь жир скапливался исключительно в районе бёдер. Ходил Лёша этакой грушкой, и в школе только ленивый не шутил про его объёмную задницу.

Не сказать, чтобы Лёша сильно переживал из-за своей фигуры. Большую часть времени он просто о ней не думал. И если бы окружающие не заостряли на ней внимания, он чувствовал бы себя вполне комфортно. Намного больше его заботили очки и собственная неуклюжесть.

Отец думал иначе, поэтому Лёша и пыхтел, пробегая по дорожкам стадиона. И кто только решил, что спорт приносит пользу? Бег вообще самое противное. То в боку кольнёт, то горло перехватит. Пот градом льёт, а польза сомнительная.

Лёша как-то услышал, что во время бега нужно повторять про себя «лесом-полем, лесом-полем». Так вроде бы отвлекаешься, и уже не так тяжело становится. Лёша попробовал, а потом ещё весь день до вечера ходил и повторял про лес и поле. Поэтому он и решил во время тренировок стихи декламировать, благо что знал он их достаточное количество, чтобы не заскучать. Благодаря маме, конечно же!

В этот раз стихи не понадобились. Лёша думал о другом, точнее о другой, о девочке с золотыми волосами. Интересно, какого цвета у неё глаза? Это был не праздный интерес и не любовный (так он себе говорил). Дело касалось искусства.

Лёша всегда любил рисовать. И только людей. Они получались у него на удивление похожими. Портретами восхищались, приписывая Лёше чуть ли не гениальность, но пару лет назад рисование ему наскучило. Не осталось тех, кого хотелось бы изобразить. Он уже и думать забыл про это своё увлечение, но вчера вечером, размышляя над особо сложной задачей по математике, Лёша задумался и начал рисовать прямо в тетради увиденное утром лицо: острые скулы, длинноватый нос, ямочка на подбородке и вокруг копна развевающихся от ветра волос. Только глаза зияли пустыми провалами. Лёша попытался представить себе её взгляд, но ничего не выходило. Вздохнув, он нарисовал очки и заштриховал стёкла. Потом отыскал в столе краски и попытался изобразить девушку в цвете. Он перевёл всю бумагу, что была в доме, но так и не решил, что делать с глазами. Задача по математике была благополучно забыта.

Сейчас Лёша бежал по стадиону и думал. Почему бы не сходить на автовокзал и не встретить Витю? Друг он или не друг? Витя всегда приезжает на последнем автобусе. Во сколько это? Что если пойти днём и посмотреть расписание, а заодно пройти через тот двор? Погода пасмурная, и девушка наверняка снимет свои солнечные очки. Тогда он увидит её глаза, завершит портрет и сможет спать спокойно. Или всё же не сможет?

Лёша отогнал от себя шальные мысли. Дело в искусстве и ни в чём другом. Потом ему пришла мысль, что девушки может и не быть в том дворе. Не может она сидеть и ждать, пока Лёша притащится смотреть на её глаза. И живёт она наверняка в другом доме или даже в другом городе, а сюда попала по своим личным делам и никогда уже не вернётся.

Дорогу преградил отец.

— С ума сошёл? Какой круг наматываешь?

— Какой? — удивился Лёша. Погрузившись в себя, он совсем забыл о времени.

— Угробиться хочешь? — неужели отец проявил-таки заботу? Только в этот раз она была ни к чему. Лёше было вовсе не тяжело.

### Глава 12

За мутно-серым окном проплывали поникшие, потерявшие почти всё своё одеяние, деревья. «Берёз изглоданные кости» неожиданно ворвалось в мысли. Лёша вздрогнул. Есенин. Всё из-за мамы с её стихами. Всплывают в голове в самые неподходящие моменты жизни.

Что он здесь делает? Куда едет? Зачем? Ну, со вторым понятно: в Москву едет, в музей. А вот зачем, вопрос сложный. Мог бы сейчас снова пойти в тот двор. Кто знает, может быть, девушка с золотыми волосами там. На прошлой неделе её не было, а сегодня могла прийти. Сейчас, в этот самый момент. Лёша вздохнул.

— Ещё немного осталось! — с энтузиазмом воскликнула сидящая рядом Ню и так близко прижалась к Лёше, что белобрысая Юлька Савченко противно захихикала «любовь-морковь».

В прошлое воскресенье, когда вернувшийся со стадиона Лёша открыл дверь, чтобы отправиться на автовокзал узнать расписание автобусов, а заодно пройти через тот самый двор, он чуть не убил этой самой дверью притаившуюся за ней Ню.

— Я поеду в музей, — вместо приветствия заявила она, потирая ушибленное плечо.

— Поздравляю! — Лёша поморщился. Он-то тут при чём?

— Поедешь со мной?

— Подожди! — он опешил. — Ты же с классом поедешь?

— Ну, да! — протянула Ню.

— Вот и езжай! Я тебе зачем?

— Не хочу одна!

Так спокойно. Досчитать до пяти. Медленно. Потом выдохнуть.

— Ты. С классом. Поедешь. Не одна.

— Они придурки! — Ню почти плакала. — Это всё равно что одна.

— Не поеду! — Лёша решил проявить настойчивость. Закрыл дверь и побежал вниз по ступенькам.

За спиной раздался всхлип, тонкий как плач ребёнка или писк котёнка. Лёша обернулся. Ню стояла, отвернувшись к стене и ковыряла краску.

— Перестань! — закричал Лёша. — У своей двери наковыривай!

— Иди-иди! — она повернула к нему обиженное лицо. — Я сама как-нибудь разберусь.

Лёша молча выругался. Ему ужасно не хотелось никуда ехать, но в то же время он не выносил, когда кто-то страдал, особенно женщина. Даже если она маленькая, худая и нервная.

— Ладно, не плачь! — он уже смирился со своей судьбой. — Поеду!

Ничего. Один день как-нибудь перетерпит.

Лично для себя смысла в музеях Лёша не видел. Одно дело картины или статуи. Разок глянуть можно, восхититься талантом да и пойти себе дальше. Только не стоять, как любят некоторые, по десять минут, разглядывая детали. Чего там разглядывать?

Есть ещё залы со всякими черепками, украшениями и всем тем, что отыскали в земле упорные археологи. Они только для особо увлечённых, таких как Борька Козловский. Сидел позавчера на уроке, под столом книжку читал «Мундирные пуговицы времён Александра Второго». С увлечением читал, а в книжке страниц пятьсот, не меньше. Неужели всё про пуговицы?

В некоторых музеях ещё и иконы имеются. Вот чего Лёша совсем не понимал. Эстетической красоты он в них не видел, но вполне мог принять их красоту духовную. Для кого-то, не для него. Потому и висеть они должны в соответствующих местах, церквях и монастырях. Там им место, среди верующих, а не рядом с атеистическим Лёшей и толпой иностранных туристов, для которых иконы всего лишь местный колорит наряду с балалайкой и матрёшкой.

К счастью Ню, не отходившая от Лёши ни на шаг, оказалась не склонна выслушивать лекцию экскурсовода и следовать за ним определённым маршрутом. Она потянула Лёшу за собой со словами:

— Пойдём, кое с кем тебя познакомлю!

Лёша насторожился. Какие у неё тут знакомые? Ещё больше он напрягся при входе в египетский зал, в прохладном полумраке которого бродил старичок с бородой-клинышком, а в углу на стуле дремала его ровесница в форменном пиджаке, призванная сохранять порядок

Ню подвела Лёшу к низкой застеклённой витрине.

— Вот она. Моя принцесса.

Ню наклонилась:

— Здравствуйте, ваше высочество.

Лёша наклонился тоже, встретился взглядом с широко открытыми глазами мумии, и окончательно убедился в том, что Ню чокнутая.

— Настоящие! — восхищённо выдохнула она. — Видишь, как сохранились?

— Муляж! — отмахнулся Лёша.

— Да нет, смотри, настоящие. На радужке пятнышки…

Он пригляделся. И правда чудно. Стекло, наверное.

— Мне её жалко, — вздохнула Ню. — Лежит одна, а все на неё смотрят. Я бы так не хотела.

— Она здесь не лежит, — возразил Лёша. — Она умерла. Это тело. Просто тело.

— Вот так лежать одной, и никто не пожалеет, только таращатся, — Ню будто его не слышала. — Я бы так не хотела. Пусть меня в крематории сожгут, а прах развеют.

Разговор принимал неприятный поворот. Лёша отошёл к витрине с украшениями от греха подальше. Он стоял и рассматривал древние кольца и цепочки, а сзади слышалось негромкое бормотание — Ню разговаривала со своей принцессой.

Потом она повела его в зал голландской живописи и «познакомила» с маленькой, весьма упитанной девочкой. Та была изображена на картине Сваненбурга (Лёша впервые слышал про такого). В одной руке она держала пару вишен, в другой куклу. Внизу на задних лапах стояла собачка, видимо тоже хотела вишен. Девочка выглядела не весёлой, а сосредоточенной и немного грустной. Словно и ягоды ей не в радость и собака надоела, и кукла наскучила.

— Бедная! — сказала Ню. — Тяжело наверное в таком длинном платье с таким-то воротником да ещё и в чепчике. Поиграть нормально не поиграешь.

Сама она была одета в короткую клетчатую юбку, шерстяные гольфы и огромный не по размеру вязаный свитер. Смотрелось нелепо, но должно быть удобно.

— Ладно, пошли отсюда! — не выдержал Лёша. — Или у тебя есть ещё знакомые?

Знакомые были, но менее любимые, и навещать их сегодня, к счастью, не требовалось.

С другими, уже своими собственными знакомыми, Лёша предпочёл бы и вовсе не встречаться. Особенно в этот день и при подобных обстоятельствах. Но он же «замечательный»! Вечно видит то, что не следует. Что ему стоило, ожидая когда загорится зелёный, смотреть вперёд или хотя бы на изнывающую от тоски Ню, а не осматривать окрестности. Чего вокруг интересного? Дома как дома.

Тогда, быть может, он не заметил бы парня в ярко-жёлтой куртке, выскочившего из кафе и энергичной походкой зашагавшего к метро. Не повернул бы головы, из интереса взглянув на заведение, в котором тот был и не заметил бы за стеклом маму, сидящую за столиком и внимательно слушающую Шумакова. Лёша потряс головой, но ни Шумаков, ни мама никуда не делись. Мало того мужчина наклонился над столом, приблизил лицо к спутнице и… в этот момент Ню со всей дури дёрнула Лёшу за руку, чуть из плеча не выдернула, и с криком «Переходим!» потащила его через дорогу.

### Глава 13

Всё случилось из-за той девчонки. Откуда она только взялась такая? Подошла к самому забору, уставилась своими чёрными глазищами на склонившегося над крыльцом Витю (вторая ступенька в очередной раз сгнила, будь она неладна!), заулыбалась.

Витя разогнулся, окинул недовольным взглядом. Ничего девчонка! Худенькая, в обтягивающих чёрных джинсах и кургузой красной курточке. На ногах, не по погоде, босоножки из трёх узких полосок. Куда ей в таких по деревне шастать? Ещё и осенью. Завязнет в грязи. Хорошо сейчас сухо, а если дождь пойдёт? Дурочка, что скажешь. И улыбка у неё странная. Ну, кто станет минут пять просто так улыбаться?

— Ты здесь живёшь? — спросила девчонка.

— Нет, просто мимо проходил, — Витя терпеть не мог дурацких вопросов.

Девчонка не обиделась. Только улыбка стала ещё шире.

— Ты забавный, — сказала она. — Я вот там живу. У бабушки.

И неопределённо махнула рукой в сторону леса. Её звали Лида.

— По-стариковски, — невежливо буркнул Витька. — Бабку мою так зовут.

Лида расхохоталась, а отсмеявшись спросила:

— А животные у вас есть? Ну, там куры, коровы…

— Козы, — Витя и сам не заметил, как подошёл ближе и очень эмоционально начал рассказывать о бабушкином хозяйстве. Он изображал в красках драчуна петуха, глупых кур, меланхоличных коз. Когда тем почти не осталось, он вдруг взял да и рассказал новой знакомой о том, как отрубил курице голову, а та вырвалась и побежала как есть без головы. Ему это показалось очень забавным.

Лида замерла, улыбка сошла с её лица.

— Ты что, правда кур убиваешь?

— Ага, — радостно подтвердил Витя. — И поросёнка раз зарезал!

— Какая же ты сволочь! — Лида спрятала лицо в ладонях. — Они же тоже живые. Они же жить хотят!

Витя разозлился:

— Можно подумать, ты мяса не ешь! Не ешь? Да?

— Ем. Просто это не то…

— Чистоплюйка! — не унимался Витя. — Зверьков ей жалко! Сама жрёт за обе щёки! И сандалетки вон кожаные!

Лида истерично хихикнула:

— Гад! Сволочь! Живодёр! И вообще… вообще… нет такого слова «сандалетки»!

Она повернулась и побежала прочь. Метров через пятьдесят остановилась и закричала:

— Ничего они не кожаные!

Витя плюнул и повернул уже было к дому, как заметил бежавшего по другой стороне улицы Мишку Горбача. Мишка резво нёсся к сараям, из кармана торчало бутылочное горлышко. Забыв про крыльцо, Витя рванул следом. В голове стучало дурацкое слово «сандалетки».

Это от мамы и от бабушки тоже. Передалось по цепочке. Витя, конечно, выучился по-правильному говорить, а вот у мамы в речи постоянно «звОнит», «пОняла», «ложит», «кухонный», «морква» да «свикла». Отчим бесится. Говорит, что она его позорит. Он-то себя городским считает, образованным. Ну, да высокообразованный охранник на проходной. Понятно, что в городе кроме завода и пойти некуда и все профессии важны, но гонору у отчима сверх меры для своего положения.

Витя думал, что мама оттого так мало говорит, потому что не может запомнить, как правильно. Сидела один раз в комнате и сосредоточенно какую-то книжку изучала. Читала старательно по слогам, учила. Витя увидел, что это школьный словарь и сразу взбесился. Нашло на него то чёрное, чего он всегда боялся. Выплеснулось яростью. Он выхватил из её рук книжку и порвал на две части. Потому что не мог видеть, как она себя ломает. Ладно бы сама решила речь исправить, так ведь отчим настоял. Какое у него право командовать? Мама тогда в слёзы, а Вите от отчима досталось так, что он неделю сидеть не мог.

«Сандалетки» в голове слегка притихли, когда Витя распахнул дверь сарая и увидел Горбача сидящего в круге деревенских пацанов. Их было пятеро. Все изрядно навеселе. По кругу плыла длинношеея бутылка с мутной жидкостью.

— Угостите? — прохрипел Витя, испугавшись собственного голоса. На душе было так погано, что выть хочется.

Горбач заржал и протянул бутылку:

— Давай, плюгавый, покажи класс!

Витя не обратил внимания на плюгавого. Только стиснул пальцами нагретое горлышко, сделал глубокий вдох и глотнул. Горло и лёгкие словно огнём опалило. Он закашлялся. Вокруг начали смеяться.

— Придурки! — засипел Витя и почему-то тоже начал смеяться.

Они сидели наверное уже полчаса, Витя потерял счёт времени, когда Горбач завёл разговор о брате. Витю совсем развезло, лица вокруг расплылись и ужасно хотелось спать. Он плохо понял, что именно сказал Горбач про брата. Вроде бы тот пострадал от одного урода. Машиной что ли тот его переехал. Стал инвалидом, а урод этот потом умер, так что отомстить гаду не получится.

— А он где похоронен? — внезапно спросил Губа, прервав стенания друга. — На нашем?

И тут кому-то, попробуй вспомни кому, пришла в голову идея идти и мстить могиле урода. Витя тоже пошёл, не совсем понимая зачем.

Первым начал Горбач. Свернул калитку и пройдя прямо по могиле плюнул в фотографию на памятнике.

— Улыбается, урод! — выкрикнул он и со злостью ударил ногой по изображению. Сила тяжести потянула его вниз, но и памятник не устоял, покосился. Губа заорал: «Вперёд!», и вся шайка ломанулась за ним, едва не затоптав Горбача. Общими усилиями повалили на землю памятник, повыдёргивали из земли цветы, вырвали и выбросили в кусты деревянный крест.

Потом произошло то, что всегда происходит в пьяной глупой неуправляемой толпе. Неутихшая ярость обрушилась на соседние могилы, и Витя, сам не понимая как, уже повалил хлипкую серую плиту, опомнившись лишь тогда, когда обнаружил под своей ногой улыбающееся лицо бабушки. Конечно это была не она, а кто-то очень похожий. Быть может, сестра или другая родственница, но Витю она остановила. Он словно протрезвел, и на душе сделалось ужасно гадко.

Спотыкаясь, он выбрался на дорогу, прислонился к сосне. Мир вокруг крутился как на карусели. Его вырвало, и сразу стало легче. Шатаясь, Витя побрёл домой. Но не успел он сделать и пары шагов, как заметил в придорожной канаве велосипед с погнутым колесом, а рядом Лиду.

— Навернулась? — позлорадствовал он.

— Иди отсюда, убийца! — она тщетно пыталась выбраться.

— В канавах гадюк полно, — ехидно заметил Витя.

Лида завизжала, а он, воспользовавшись её испугом, сначала схватил её за талию и поставил на дорогу, потом выволок туда же покорёженный велосипед.

— Хоть бы спасибо сказала, — бормотал он, идя домой. Его снова начало мутить.

Весь вечер бабушка, причитая, ходила вокруг него кругами. Пыталась понять, чего такого несвежего съел внук, что его так выворачивает. А на утро пришёл участковый, а с ним ещё какие-то люди.

«Лидка заложила», — решил Витя. Остальных не выдал, молчал как партизан, хотя в душе не давала покоя совесть — неправильно это с мёртвыми воевать, какими бы они не были при жизни. Ответить-то они всё равно не могут.

Витя надеялся, что хотя бы в школе не узнают. Директор ладно, а перед одноклассниками неудобно. На самом деле новость распространилась по школе моментально. Лёша не успел в класс войти, как Танька Синицына тут же ему всё и выложила.

— Ерунда это, — сказал он. Но спросить было не у кого — Витя в школу не явился.

— Арестовали? — хихикали девчонки.

Вездесущая Танька пояснила, задыхаясь от волнения, что Витя совсем того. Ехал на велике и вмазался со всей дури в стену. Полрожи в синяках, челюсть едва ворочается. Угораздило же придурка!

На перемене Лёша позвонил другу. После долгого ожидания раздался приглушённый Витин голос:

— А?

— Вить, ты как? — Лёша понятия не имел, что спрашивать.

— Нормально, на велике навернулся.

— Где?

— С горки летел и в стену.

— В какую стену? — не унимался Лёша.

— В кирпичную! Чего привязался? — слова давались Вите с трудом.

— Вить, ты забыл, — осторожно начал Лёша. — Твой велик с весны в нашем подвале стоит, у тебя места нет. И цепь на нём мы так и не починили.

— Это другой велик! Понял? — громко как только мог закричал Витя. — Другой!

— Педагогическое рвение, да? — перешёл на шёпот Лёша.

На другом конце провода молчали. Наконец раздался вздох:

— Всё нормально. Я на велике навернулся. Понял? Скажешь кому другое, прибью! Понял?

— Понял, — ответил Лёша.

### Глава 14

Ирреальность или страшный сон — вот те два слова, что вертелись в Лёшиной голове, пока он неподвижно сидел за кухонным столом, уставясь в дату «25 декабря» на висевшем на стене календаре. Он даже не знал, существует ли в природе первое слово. В любом случае оно было классным и очень подходило к его теперешней жизни. Новый год меньше, чем через неделю, а он вынужден будет встретить его вдали от дома. Придумают тоже — зимний лагерь! Лёша и летний-то не особо любил.

Казалось, Лёша сам виноват в случившемся, но на самом деле он послужил лишь катализатором. Рано или поздно всё завершилось бы так, как завершилось, а он просто оказался не в том месте в не то время. Или всё-таки в то?

Весь октябрь ему не давала покоя Златовласка, и Лёша как заколдованный ходил и ходил в её двор. Неудачи лишь распаляли, и ему казалось, что ещё чуть-чуть, и они непременно встретятся. В итоге Лёша наткнулся на отца, целовавшего на той самой лавочке рыжеволосую женщину. Поцелуй был всего один, в щёку, но Лёша застыл как статуя, не в силах пошевелиться.

— Здравствуйте, — машинально сказал он.

Рыжая засмеялась, отец нахмурился, а Лёша повернулся и быстро как только мог побежал домой.

В тот же день вечером он услышал доносившиеся из кухни громкие голоса родителей.

— Мне это надоело! — раздражённо произносил отец. — Если ты думаешь, что я испугался, когда встретил его там, то это не так. Я просто вспомнил, что прячусь по углам как крыса. Чего ради? Из-за тебя? Нет! Из-за твоих глупых фантазий!

— Тише, тише! — шептала в ответ мама. — Лёша услышит!

— Лёша, Лёша! — передразнил отец. — Носишься с ним как с писаной торбой! Растишь размазню!

— Саша, ещё немного. Подожди немного! Ему только четырнадцать… он не переживёт…

— Чего ждать? Пока твой птенчик оперится, вылетит из гнезда и ему будет глубоко плевать на то, что его родители не хотят жить вместе? — отец шумно выдохнул. — Он страдалец, значит, а мы? Нет, тебе нравится страдать, поэзия и всё такое… но я-то на это не подписывался! Я жить хочу! Понимаешь? Жить! А не ныкаться по подворотням!

— Саша, прошу, — мама всхлипнула. — Не ради меня, ради Лёши!

У стоявшего в коридоре Лёши перехватило дыхание, во рту пересохло. Меньше всего ему хотелось, чтобы из-за него кто-то страдал. Лёша собрался с духом и, глубоко вдохнув, переступил порог кухни.

— Не надо из-за меня, — сказал он.

Мама ахнула, прикрыв рот руками. Отец бросил сердитый взгляд и сказал, что у них взрослый разговор, Лёшу никак не касающийся.

— Иди к себе! — приказал он. — Ну! Я жду!

Лёша пошёл, сел на кровать да так и просидел до полуночи, пока мама не пришла и не начала его успокаивать. А он и не расстроился. Только впал в ступор и полночи лежал, не сомкнув глаз. Задремал лишь под утро.

На следующий день родители сообщили ему о том, что разводятся. Говорила мама, отец лишь закатывал глаза, повторяя, что не детское это дело вникать в причины взрослых решений.

Оказалось, они давно не любят друг друга. У мамы есть Ярослав Шумаков, (сообщила она, отец хмыкнул), у отца — рыжая (это Лёша домыслил сам). Шумаков жил в Зеленограде, и мама переезжает к нему.

— Какой Ярослав, — удивлённо произнёс Лёша. — Он же Миша.

— Миша — это псевдоним, — объяснила мама. — Ему не нравится сочетание с Ярославом, так не звучит.

В течение нескольких секунд в Лёшиной голове промелькнула туча мыслей. Он подумал о том, что придётся переехать, поменять школу, оставить друзей (пусть это всего лишь Витя и психованная Ню). Как он станет жить на новом месте? С каким-то Яриком вместо отца, пусть даже его собственный уделяет ему не так много внимания. Лёшу начала охватывать паника, и в этот момент выяснилось, что мама уезжает одна.

После её отъезда квартира превратилась в пещеру, холодную, чужую, в которую совсем не хочется возвращаться. Отец сразу открестился от дома, приходя поздно вечером только чтобы переночевать, как в какую-нибудь общагу. Питался он на работе или, как подозревал Лёша, у своей рыжей. Сам он первые две недели объедался чипсами, газировкой и прочими «вкусностями», которые ни мама, ни отец никогда бы не одобрили.

К началу третьей неделе у Лёши заболел живот. Он пробовал было сварить макароны, и они даже получились не совсем липкими, но есть их не хотелось. Лёша навострился брать специальный пакет, засовывать в него всё, что находилось — курицу, мясо, овощи — и запекать в духовке. Получалось очень даже неплохо, только вот поглощение пищи в одиночестве напрочь отбивало аппетит.

Сначала мама звонила несколько раз в день. Лёша упрямо молчал, либо мычал в трубку что-то неопределённое, и она сдалась, стала звонить раз в неделю. Все темы их прежних разговоров внезапно испарились, оставив вместо себя холодную пустоту.

Потом явилась Ню и стала его утешать. Он не нуждался ни в жалости, ни в утешении. Ню пёрла как танк, не понимая намёков, а Лёша не мог прогнать. Спасением могло бы послужить её новое увлечение кулинарией, но кухню Ню выбрала специфическую, азиатскую с огненной остротой и огромным количеством риса.

Она взяла в привычку приносить по утрам Лёше небольшую коробочку, которую она называла «бенто». В неё она клала несколько роллов, свежие и маринованные овощи. Лёша покорно брал коробочку в школу, но всегда съедал содержимое дома, после уроков. Иногда бывало вкусно.

Неделю назад Ню притащила контейнер с плавающими в соусе макаронами.

— Токппокки, — сказала она.

— Макароны, — возразил Лёша.

— Да, нет же! Токпокки! Корейское блюдо!

— А похоже на макароны, — Лёша зачерпнул полную ложку, засунул в рот и едва не выплюнул обратно — жгло неимоверно.

— Вкусно? — улыбалась Ню. Ему захотелось её стукнуть, лишь бы не улыбалась.

Вчера она притащила к нему ведро и пакет китайской капусты.

— Будем кимчи делать! — сообщила она. Лёша седьмым чувством понял, что кимчи — это квашеная капуста со специфическим запахом и послал Ню… к себе домой.

— У меня мама против, — вздохнула та. — Ну, давай хотя бы баночку заквасим!

— Давай-давай! — сказал Лёша только чтобы она отвязалась.

Сегодня Ню притащила пятилитровую «баночку» для кимчи и попыталась намекнуть на маринованные яйца. Лёша свалил на отца. Тот как будто будет против.

— А мы в твою комнату спрячем, возле батареи, за шторой.

Лёша очень убедительно сверкнул глазами, выражая всё возмущение, что накопилось внутри, и Ню сдалась.

— Ну, ладно. Давай хотя бы гёдза сделаем, — и ткнула ему под нос фото на телефоне.

— А, жареные пельмени! — сказал Лёша.

— Да нет же! Гёдза! Японское блюдо.

— Жареные пельмени, — так и не сдался Лёша.

Сегодня он сидел за заляпанным столом с полным животом жареных японских пельменей и с тоской оглядывал припорошенную мукой кухню. Его слегка мутило. Не только из-за съеденного. Не давал покоя сотворённый Ню беспорядок. Как только он предложил прибраться, Ню горестно вздохнула, поковыряла пальцем засохший кусок теста и внезапно вспомнила, что как раз сейчас должна бежать в детский сад за сестрой.

— В следующий раз уберёмся! — бойко сказала она и выскочила за дверь.

### Глава 15

Вите снился арбуз. Большой, с тёмно-зелёными полосками он призывно хрустнул под ножом, мелькнула красная мякоть. Витя нетерпеливо облизал пересохшие губы, наклонился ниже… вдруг арбуз ожил, подскочил и продекламировал Лёшиным голосом:

— Сел я в белый автобус, в белый, тёплый, хороший, — там вертелась, как глобус, голова контролёрши.

Витя моментально проснулся и увидел салон всё того же старенького автобуса.

— Молодец! — захлопала в ладоши сидевшая справа от него Тамара. — Кто написал?

Напротив ковыряла в носу чокнутая с зелёной чёлкой. В самом деле ковыряла, руки ей оторвать! Лёша рядом сидит, лыбится. Нет бы толкнуть!

— Я знаю! Знаю! — продолжила Тамара. — Это же Рубцов! Кто ещё знает стихи про автобус?

Никто не знал.

— Ну, хорошо, а какие ещё стихи Рубцова вы знаете? Лёша, молчи! Ты у нас поэтический мозг. Пусть другие подумают.

«Как на детском утреннике в дурдоме!» — мрачно подумал Витя.

Чокнутая отлепила наконец палец от носа и принялась скрести стекло. Уж, лучше бы ковырялась, честное слово!

— Я уверена, что знаете, — не унималась Тамара. — Песня есть.

И как затянет:

— Я буду долго гнать велосипед. В глухих лугах его остановлю. Нарву цветов и подарю букет той девушке, которую люблю.

К несчастью чокнутая песню знала и тоже заголосила. Витьке захотелось выйти. Через окно. На ходу. Неважно как. Главное подальше от этого дурдома.

Это случилось неделю назад. Витя сидел на заборе у рынка вместе с Колькой Суворовым и братьями Портнягиными. Братья с Колькой потягивали пиво (в морозный день!), Витя пить отказался. Хватит с него кладбищенских приключений. Вылезет снова из глубины души чёрная мразь, таких дел наворотишь, что не отмоешься.

— Эй, рыжая! — закричал Колька. — А ты ничё такая! Мож замутим? Заходи вечерком!

Девушка и правда была ничего, если судить со спины — высокая, стройная с пышными рыжими кудрями. Она осторожно шла по узкой тропинке нечищеного тротуара. Витя даже засмотрелся — упадёт или нет? Каблуки-то немаленькие по такой погоде!

— Э, ну ты чего? — не унимался Колька. — Крутая типа, да?

Он слепил снежок и бросил в сторону девушки. Снежок угодил ей чуть ниже лопаток.

Девушка обернулась и оказалась старушкой. Высокой, стройной с красивыми волосами («Парик» — разочарованно подумал Витя), но всё-таки старушкой. Колька даже с забора грохнулся, увлекая за собой братьев. Потом произошло странное: старушка поставила на землю сумки, наклонилась, слепила снежок и метнула в Витю.

— Вы чего! — заорал тот. — Это ж не я бросался!

Старушка улыбнулась и начала смеяться. Её смех был таким заразительным, что и Витя захохотал. В это время из-за угла показался Лёша. Он шёл, сосредоточенно изучая снег под ногами.

— Лёша Бочкин! — закричала старушка, а Лёша подошёл, молча подхватил её сумки и двинулся дальше, как будто так и надо.

— Эй! — заорал Витя. — Это кто ещё? Бабка твоя?

Лёша остановился. Посмотрел укоризненно:

— Это Тамара, — сказал он и протянул Вите сетку с апельсинами. Тот зачем-то взял, попутно припоминая, что такие, кажется, называются авоськами и сто лет уже не продаются.

Она, по-видимому, оказалась ведьмой. Говорят же, что они рыжие. Как начала выспрашивать, кто такой, откуда, где Новый год встречать будет. Витька возьми да и выложи и имя с фамилией, и адрес, и то, что на каникулы в деревню поедет. Умолчал только, что жутко боится приехать, протоптать тропинку к старенькой избушке, долго стучать по окнам и не достучаться. Возраст как никак, что угодно может случиться.

— Заметёт её там по самую крышу, — буркнул Витя. — Сама не откопается.

— Вы, Виктор, одни поедете? — поинтересовалась Тамара.

— Один.

— Не скучно?

Так и родился сумасшедший план поехать в деревню «всем колхозом», как выразился Витя. Кажется, он сам предложил взять с собой Лёшу с Тамарой, но как это случилось, он, хоть убей, не помнил.

— Отпрошу Лёшу Бочкина на пару дней, — болтала Тамара. — Ничего страшного не случится. Потом в свой лагерь отправится.

— Классная она, да? — шепнул другу Лёша.

— Ей бы в разведке служить, — поворчал Витя. — Кого хошь разговорит.

— Да, кстати, у меня на примете есть ещё пара очаровательных дам, — проворковала Тамара. — Их тоже нужно пригласить.

По поводу очарования Витя бы поспорил: одна «дама» оказалась дёрганой, вторая — мелкой. Знал он эту мелочь. Всё им не так. То, жарко, то холодно, то есть хотят, то пить, а то — ой, я описалась! Чуть что сразу в рёв, не заткнёшь! Пока, правда, вроде спокойно сидит, дрыхнет.

В ногах у Тамары стоял объёмный короб. В нём — граммофон, патефон… в общем то, на чём пластинки слушают. Витя не знал точно, как назвать это чудо техники.

— У вашей бабушки есть электричество? — первым делом поинтересовалась Тамара.

Витя обиделся: есть конечно! У кого сейчас электричества нет? И вода есть из скважины. Только туалет на улице и печка вместо отопления.

— Вот и замечательно! — воскликнула Тамара. Пассажиры автобуса дружно повернулись в её сторону. — Кто-нибудь знает песни на стихи Есенина?

### Глава 16

Ню ожидала сугробов выше головы, холодного снега за шиворот, ледяного ветра и прочих «прелестей» деревенской жизни. Она уже приготовилась тащить на спине Шустрика, когда оказалось, что от автобусной остановки вьётся пусть узкая, но расчищенная тропинка. Витя с сомнением взглянул на худые Тамарины ноги, обутые в короткие сапожки на тонком каблуке.

— Ноги переломаете, на себе не потащу! — не выдержал он.

— Почему, интересно мне знать, я должна переломать ноги? — улыбнулась Тамара. — Не собираюсь я их ломать!

— Бабка со второго подъезда тоже не собиралась!

— И что?

— Ничего. Упала прошлой зимой, а бедро пополам. Шейка бедра то есть. Теперь вообще не встаёт.

— Я что по вашему бабка?

— А кто ещё? — усмехнулся Витя.

— Знаете, Виктор, — обиделась Тамара. — От вас я такого не ожидала.

Она расстегнула молнию большой спортивной сумки, извлекла из неё валенки с розовыми цветочками на голенищах и, оперевшись на Лёшино плечо, быстро переобулась.

— Готово! — провозгласила она. — Вперёд, дорогие мои!

И смело зашагала в сторону деревни. Ню шагала следом и думала, как здорово, что она встретит Новый год здесь, а не за столом с вечно ворчащей матерью и вусмерть пьяным отцом. При этом её не просто отпустили, а буквально заставили поехать с Тамарой.

В тот день Ню, склонившись над старым тазом, красила чёлку. В ярко-зелёный ядовитый цвет. За стеной переругивались родители. Мать хотела поехать на праздники в санаторий, отцу было лень.

— Все заводские едут! — кричала мать. — Всего-то пять тыщ с человека. Остальное завод оплатит! Что ж не поехать? Не дураки люди-то!

— Не все, — устало бубнил отец. — Макаров, начальник цеха в Египет собрался, зам в Турцию.

— А Бочкин? Бочкин? — не успокаивалась мать. — В санаторий! Сама слышала!

— Ты Бочкина не равняй. Бочкин — главбух и санаторий у него не наш, а другой совсем. Наш задрипанный никому на фиг не нужен.

— Да хоть задрипанный! Хоть какой-то! Я нигде никогда не была, ирод проклятый! Пьянь! Похоронила себя заживо! Ради кого? Пьяной рожи ради?

Материн крик становился всё громче и протяжней. Ню с досадой подумала о том, что его слышит теперь весь подъезд — стены в доме тонкие как бумага. Да и по вентиляции в кухне звук здорово разносится.

— Кончай ныть! — на кухне грохнуло. Ню замерла. Видимо отец стукнул кулаком по столу. Мать завелась пуще прежнего.

— Девок куда денем? — отец почти не кричал.

— В лагерь можно. Бочкин сына в лагерь отправляет.

— Где деньги, Зин? — усмехнулся отец. — А Шурку в лагерь не возьмут. Мелкая слишком.

— Ох, — заголосила мать. — Связали по рукам и ногам. Да зачем я замуж-то вышла! Дура я неотёсанная! Жизнь свою девичью сгубила!

— Достала! — заорал отец, кинул в стену что-то металлическое ( — Кастрюля, кастрюля! — запричитала мать) и громко топая, пошёл в прихожую одеваться.

— Катись и не возвращайся! — неслось вслед. — Упейся до смерти, тварь! Я плакать не буду!

В этот момент в дверь позвонили.

— Тамарочка! — мать как подменили. — Мы вам так рады!

— Да уж рады, — добавил отец. — В самый подходящий момент припёрлись.

— Шутить изволите, Леонид Анатольевич? — рассмеялась Тамара. — Я к вам по делу. Хотела отпросить девочек. Хочу к старой подруге съездить на празднике да тяжело одной в дороге. Годы, знаете ли. Мои года — моё богатство, но и они же тяжкий груз. О чём это я? Ах, да! На несколько дней всего. И мне не скучно, и девочки развеются. Вы же, я слышала, в санаторий едете?

Ню словно окоченела. В груди беспокойно билось сердце. «Не отпустит! Не отпустит!»

— Тамарочка, да мы не против! — мать смеялась. — Как раз думали, что с детьми делать, а тут вы. Так удобно. Будем очень признательны.

Ню ушам своим не верила. Да что случилось-то? Земля перевернулась? Все медведи передохли? Мать с ума сошла? Ню схватила таз и выбежала из ванны, но Тамара уже ушла.

— Чего замерла? — вмиг переменилась мать. — В унитаз свою гадость сливай! Ещё не хватало после тебя ванну отдраивать! И аккуратней лей! Туалет не забрызгай!

Ню вздрогнула, попятилась назад. Таз выскользнул из её рук и полетел на пол, орошая стены тёмно-зелёной жидкостью.

— Идиотка косорукая! — заорала мать, подбежала к дочери и принялась хлестать её кухонным полотенцем, так кстати оказавшимся на её плече.

— Достали! — заорал отец, накинул на плечи куртку и, хлопнув дверью, выскочил из квартиры.

— Ботинки надень, пьянь! — закричала вслед мать, но того уже и след простыл.

Вечером выяснилась причина материной любезности.

— У этой Тамары родственники-то есть? — спросила она дочь.

Ню вытаращила глаза:

— Нет, кажется.

— Хорошо. Ты ходи к ней почаще, будь повежливей. Да и я ей кое-чего на ухо напою. Глядишь, квартиру тебе и отпишет. Интересно, она у неё приватизированная?

Мать задумалась, а Ню собралась с силами и выкрикнула:

— Не хочу никакой квартиры! Подло это!

— Подло, дорогая моя, в нищете с алкашом жить. Тебе о будущем думать надо. Умом не блещешь, так хоть какое имущество будет.

У Ню защипало в носу. Зачем мать так сказала? Теперь никакой радости от общения с Тамарой не будет.

Но в тот день радость всё же была и огромная. От снега, свежего воздуха, смеха Шустрика и даже от ворчания лопоухого Вити. Так хорошо, что даже совсем и не холодно.

От основной дороги к калитке вела широкая расчищенная тропа. Витя первым шагнул в огород и увидел орудовавшую лопатой бабушку. Он подошёл и тихонько дотронулся до её плеча. Бабушка вздрогнула и разогнулась:

— Как вас много! — улыбнулась она.

— Мы решили вас навестить! — возвестила Тамара. — Вы не против?

Бабушка продолжала улыбаться.

— Она не слышит, — пояснил Витя. — Глухая.

Идея с приездом нравилась ему всё меньше. Станут смеяться над старым человеком. Эта с зелёной чёлкой первая ржать начнёт. Опустив глаза, он взглянул на бабушкины ноги. Так и есть — опять без обуви.

— Ты зачем босиком вышла? — заорал Витя ей в левое ухо. — Простудишься! Чистила зачем? Сил много?

Его начала охватывать злость.

— Как не почистить, Витенька, — также громко ответила бабушка. — Завалило. Не пролез бы.

— Ну а босая! Босая-то почему?

— Для здоровья конечно! — Тамара подбежала к бабушке, схватила её под руку и заговорила, уткнувшись той в правое ухо:

— Знаете, Лидия Павловна, я бы тоже пробежалась бы босичком да по белому снегу, но город, грязь…

— Инфекции, — подхватила бабушка.

— Инфекции, — повторила Тамара. — А вы, Виктор, прекращайте задавать глупые вопросы. Вам не идёт. Возьмите лучше сумки да пойдёмте наконец в дом. Холодно.

### Глава 17

Это должно было быть скучно и по-стариковски: стол с салатами, приготовленными Ню и Тамарой, бабушкины пирожки на широком подносе, выключенный сразу после боя курантов чёрно-белый телевизор, шипящие пластинки со старой музыкой. Праздник просто обязан был провалиться, но всё получилось лучше, чем ожидалось.

Спать легли под утро. Витя лежал на сундуке в углу и чувствовал, что его немного отпустило. Напряжение и злость ушли. Он вслушивался в бабушкин богатырский храп и понимал, что ему больше не стыдно.

Ещё вчера он не мог представить Тамару, такую аристократичную и утончённую, рядом с простой и бесхитростной бабушкой. Вот уж кто посмотрит свысока, начнёт усмехаться. Не вслух, а так, вроде про себя, но очень заметно. Как та девчонка в сандалетках. Войдёт в дом, сморщит нос и с презрением окинет взглядом покрывало с оленями на стене, пару сундуков по углам. Про уличный туалет Витя даже думать не хотел.

Или та психованная с чёлкой, Ню. Что за дурацкое имя! Эта в открытую ржать начнёт, а после ещё разнесёт по школе. Хоть под землю проваливайся! Лёша понятно. Лёша вежливый. Не то что не скажет, не подумает ничего плохого.

Вышло всё наоборот. Несмотря на свои заумные разговоры, Тамара оказалась самой обыкновенной, простой и открытой. Она легко нашла общий язык с бабушкой, отважно отправилась в туалет на задах и собственноручно вымыла в ведре посуду.

Ню эта тоже ничего. Жалко только, что пришибленная. Спит на кровати в обнимку с мелкой и ревёт. Чего ревёт, спрашивается. Хорошо ж всё. Не хотела бы ехать, не ехала бы. За столом сидела, улыбалась. На улице хохотала так, что под конец осипла. Теперь ноет.

Витя не выдержал, подошёл к кровати, пнул ногой ножку.

— Эй, — прошипел он. — Чего ноешь? Живот болит?

— Ничего у меня не болит, — возмутилась Ню. — Уже и поныть нельзя!

— Да бесит! Понимаешь? Бесит! Достали все!

Витя развернулся и пошёл на кухню. Ню замерев, задумалась: лучше бы Лёша её пожалел. Он хороший. А этот Витя лопоухий какой-то и вредный. Плакать он запрещает! Не знает, дурак, что от хорошего тоже плачут. Особенно, если хорошего в жизни по пальцам перечесть можно.

На кухне Витя засунул руку в дыру под подоконником и вытащил на свет помятую пачку.

— Вредные привычки, да Виктор? — раздалось над его ухом.

У Вити чуть сердце не остановилось. Тамара. Прислонилась к стене. В полутьме и не заметишь.

— Ну и что? — спросил он с вызовом. — Учить будете? Сами вон с сигаретой!

Тамара поднесла к лицу правую руку, взглянула словно впервые на зажатый пальцами предмет, вздохнула.

— Мне уже поздно бросать. А вот вам бы бросить не мешало. В юности очень вредно курить.

Витя хмыкнул:

— Знаю-знаю. Волосы выпадут, лёгкие отвалятся, не вырасту и прочая хрень. Говорили уже. Плевать!

— Как же можно плевать на своё здоровье? — удивилась Тамара.

— Вы же плюёте. У нас в школе одна училка была. Она, знаете, что говорила? Говорила, что нельзя требовать от других того, чего сам не делаешь. Вот вы не бросаете, почему я должен?

— Хорошо! — оживилась Тамара. — Давайте вместе! Одновременно! С этого момента я не курю!

Тамара достала из кармана пачку и сжала её в кулаке.

— Теперь ты!

— Ага, — возмутился Витя. — А как я узнаю, что вы и правда бросили!

— Слово даю!

— Ага! Знаю я ваши слова! Хотите — даёте! Хотите — назад забираете!

— Виктор, я вас хоть раз подводила? — Тамара наклонилась к нему близко-близко, тёплое дыхание опалило щёку.

— Нет, но… — он хотел сказать, что и повода не было. Знакомы-то они всего ничего, но не успел.

— Вот и замечательно! Значит не курим! Оба!

— Только пачку за окошко не кидайте, — сказал Витя. — Не вам убирать потом.

— Я похожа на того, кто бросает за окошко мусор?

— Нет, но…

— Вот и замечательно!

Витя постоял, переминаясь с ноги на ногу. Делать было нечего. Спать не хотелось, а до утра ещё времени полно.

— Ночь располагает к разговорам, не находите? — произнесла Тамара.

— Рассвет скоро! — буркнул он скорее по привычке. — Вон уже пробудряется!

Сказал и сам испугался сказанного. Снова старушечье словечко. Как там говорит отчим? «Нужно выдавливать из себя деревенскую необразованность, выжимать по капле. Простота хуже воровства».

— Мило! — улыбнулась Тамара. — Это наверное от слово «бодро». Удивительный у нас язык. Вы не находите?

Витя не находил. Так и сказал, а она рассмеялась. Он подумал, что у неё очень милый смех. Если бы не знал, что ей сто лет в обед, то наверняка бы влюбился. Может быть из-за этого смеха или по другой какой причине Витя вдруг разоткровенничался и начал рассказывать про скрытую внутри него черноту, про то, как лезет она подлая наружу стоит только дать слабину. Даже про кладбище рассказал, а после устыдился: ну, зачем? Почему этот дурацкий язык никак не хочет держаться за зубами? Видимо Тамара и впрямь ведьма. Все ведьмы рыжие.

— Тьма есть во всех, Виктор, — Тамара вздохнула. — Главное уметь её сдерживать.

И вдруг без всякого перехода спросила:

— Валерий Смирнов твой отец?

— Отчим, — вот о ком говорить совсем не хотелось.

— Хороший человек?

— Замечательный! Аж зубы сводит!

Тамара помолчала, а после сказала словно что-то знала:

— Ничего. Закончишь школу, уедешь из дома, заживёшь своей собственной жизнью. Там и тьма затаится.

— Никуда я не уеду, — буркнул под нос Витя. Ему не нравился этот разговор. — Я — громоотвод.

— Что? — не расслышала Тамара.

— Да ничего! — он не выдержал. — Да отвяжитесь наконец со своими откровениями! Достали!

Витя рванулся от окна, забежал в свой закуток в углу, бросился на сундук, заколотил в безмолвной злобе по его крышке. Что она может знать эта ведьма? А если знает, то никогда не поймёт, что деваться Вите некуда. И тьма, она ведь не от отчима, а от него самого.

### Глава 18

Про отца Витя придумал сам. Тогда он ещё умел фантазировать. Бабушка, улыбаясь, говорила, что вырастет из него писатель, не иначе. С таким-то воображением! Старушка ошиблась: к пятнадцати годам её внук растерял последние крохи фантазии, став непроходимым реалистом. Но тогда, в шесть лет, когда уехал в очередную командировку отец, Витя принялся создавать новую реальность.

— Мы больше не будем здесь жить, — сказала мама, раскладывая вещи по трём большим сумкам. Ночью она долго плакала, и теперь её глаза, щёки да и всё лицо было красным и слегка опухшим.

«Это необычная командировка», — понял Витя. Отец отправился на спецзадание в далёкую страну, где идёт война. Наверняка в Африку. В Африке, говорят, всегда идут войны.

— Папа с нами поедет? — небрежно поинтересовался Витя. Мама замерла.

— Нет, — ответила она дрожащим голосом. — Мы одни.

— А где он?

— В командировке.

— В Африке? — он не отставал.

— С чего ты взял… впрочем, какая разница. Пусть будет Африка.

— Секретное задание, — решил Витя и улыбнулся. Ему нравилось то, что его папа герой, а секретность грела изнутри. Жаль только рассказывать никому нельзя.

Переезд из просторной трёшки в тесную однушку легенде не противоречил. Папино задание настолько секретное, что его семья может быть в опасности, поэтому её нужно спрятать. Точно так всё и происходило в том самом фильме про шпионов, который Витя не так давно смотрел по телевизору и название которого не мог вспомнить.

Новая квартира была маленькой и захламлённой. Куча старых вещей, затхлый запах и чёрно-белый кот.

— Бабки моей жильё, — сообщила хозяйка. — У нас так-то своё есть. Потому эту и сдаём. Вывозить-то тяжко, вещи-то, но я с вас поменьше возьму. Чего хотите, выбросьте или себе возьмите. Кот вот тоже. Куда его девать-то? Нам не нужен. Если вам нужен, берите. Нет — чего хотите с ним делайте. Только на улицу не гоните — всё равно вернётся. Пробовали. Усыпить его хотела, а тут — вы. Но если так-то, то можно и усыпить.

— Не надо никого усыплять! — сказала мама. — Нам кот нравится. И квартира тоже.

— Так-то его Тишкой звать, — хозяйка отдала ключи и ушла, а Витя присел рядом с котом, обнял его, уткнувшись носом в длинную шерсть и прошептал:

— Не бойся, Тишка! Вот приедет папа, заберёт нас и тебя тоже заберёт. Нужно только немного подождать.

Многого не знал тогда Витя. А если б и знал, то вряд ли бы понял в силу своего возраста. Не знал он, что отец специально отложил объяснение с мамой на вечер перед командировкой, потому что не хотел видеть «сопли, слюни» и слушать мольбы о прощении. «Чтобы духу вашего в квартире не было к моему возвращению!» — сказал он. Мама кинулась в слёзы, а он рубанул ладонью в воздухе прямо перед её лицом: «Будешь реветь, сейчас же на улицу вылетишь!»

Витя так и не узнал, что родители никогда не были женаты. «Пустая формальность», — утверждал отец. Мама послушно кивала: «Главное — любовь, а не бумажки». Мальчик всерьёз думал, что прочерк в его свидетельстве о рождении в графе «Отец» (увидел случайно в семилетнем возрасте) объясняется всё той же секретностью, а на самом деле: «К чему эти формальности? Будешь матерью-одиночкой. Пособие получишь. Любая копейка не лишняя». Мама послушно кивала. И в квартиру отец их не прописал, потому что «в деревне коммуналка копейки стоит, а в городе разоришься за троих платить». Мама всё также кивала. И докивалась она до того, что в один непрекрасный момент оказалась чужой человеку, которого считала мужем. И сын стал ему чужим. Может быть, поэтому она не выдержала и сказала Вите, что его отец умер.

Она была уверена, что никто не раскроет её обман. Тот, кого она называла мужем, продал квартиру и уехал, а его сестра Татьяна никогда не любила ни свою невестку, ни племянника. Больше родных у них не было. И даже Витина бабушка не знала всей правды. Она пару раз ставила в церкви свечки за упокой души зятя. Узнавший об этом Витя как мог объяснил ей, что отец на секретном задании. Бабушка заплакала от облегчения, пообещала молчать, а свечи за упокой превратились в свечи за здравие.

Витя дёрнулся, едва не свалившись с сундука. Затряс головой, прогоняя воспоминания. В горле саднило. Не заболеть бы! Поднялся и потащился в кухню. Пить хотелось ужасно. Тамара всё так же стояла у окна.

— Правильный значит, — произнесла она, продолжая разговор.

Витя замер от удивления. Странная какая. Делает вид будто он на пять минут отошёл, а не дремал несколько часов в соседней комнате.

— Отчим твой.

— Идеальный! — усмехнулся Витя.

— Не люблю таких. Знаете, Виктор, святых среди живущих нет. Все грешники. А самые великие те, кого потом в святые вознесут. В каждом есть что-то плохое, дикое. Только у большинства на виду всё, а у вот таких идеальных… иногда я думаю, какая же огромная червоточина внутри них. Так тщательно скрывать можно лишь что-то по-настоящему страшное.

Витя в сотый, наверное, раз подумал, что она ведьма. В очередной раз оказалась права. Отчим был идеален, и от других требовал того же. Он всегда носил костюм, белые, голубые и бледно-розовые рубашки. О стрелки на брюках можно было порезаться, галстуки поражали своим разнообразием. Работа его, а трудился Валерий Смирнов обычным охранником, костюмов не требовала, но он, презирая униформу, являлся на завод словно на бизнес-встречу, поражая работников предприятия ослепительной улыбкой.

Его считали эксцентричным, странным, но чертовски привлекательным. Отчим не курил, не пил, не ругался матом. И уже за одно это слыл мужчиной мечты, от которого сходили с ума все женщины завода, от молодой стажёрки Кати до восьмидесятилетней уборщицы Лидии Петровны. Он сразу женился на маме и усыновил Витю. Потому что так правильно, потому что они семья, а жить без росписи — распутство.

В день свадьбы Витя ревел. Как же папа? Он вернётся, а у них семья? Отчим сказал, что мужчины не плачут. Это неправильно. Сказал спокойно, но в голосе послышались стальные нотки, и Витя мгновенно замолчал. Прошептал про себя только:

— Ничего, вот вернётся папа, и прогонит тебя!

Тишку отчим забрать не разрешил. Он не признавал животных в квартире. И это стало для Вити настоящей трагедией. Он ревел так, что даже хозяйка квартиры растрогалась, пообещав не усыплять кота, а пристроить в добрые руки. В тот раз отчим впервые его ударил, отвесив звонкую пощёчину.

— Подбери сопли! — прошипел он. — Мне не нужен сын-размазня!

— Я тебе не сын! — закричал Витя. Крик разнёсся по подъезду, наверху приоткрылась дверь, а мама дёрнула его за рукав:

— Ты что делаешь? Успокойся!

Отчим ударил ещё раз:

— Буду бить пока не успокоишься, понял?

Витя кивнул, душа слёзы.

— Вот и ладненько! Пойдёмте домой!

С этого всё и началось.

— Гречка, — сказал Витя. — Терпеть её не могу.

— Невкусная? — сочувственно переспросила Тамара.

— Колючая. Стоишь на ней коленками и сначала смешно, а потом очень больно. Она впивается в кожу, залезает внутрь. Приходится потом выковыривать. До крови ковыряешь, а она всё глубже лезет…

Витя прикусил язык. Куда его понесло? Ведь пожалеет о сказанном, к гадалке не ходи.

— Но ведь не могут все хорошо учиться, — продолжал он. — Не всем же даётся алгебра или геометрия. Кому от этого плохо? Зачем на гречку-то сразу? Или ремнём с пряжкой. Тяжёлая такая пряжка… всем идеальными быть, да? В институт идти? А если я не хочу? Если не получается? Бить-то зачем?

С надеждой посмотрел на Тамару, словно та должна была понять его сумбурное признание и придумать тот единственный выход, который решит всё.

— Я однажды пришёл из школы, а он стоит рядом с мамой. Она у стены, а он рядом, лицо перекошено. Я в него ботинком кинул, специально. И он сразу от неё отстал. Я громоотвод, понимаете? Пока есть я, маму он не тронет.

Тамара вздохнула:

— И всё-таки тебе придётся уехать. А мама — взрослый человек. Она сама выбирает свою жизнь.

— Да ничего она не выбирает! — в сердцах выкрикнул Витя.

Он вспомнил одну из ночей, когда отчим поставил его на гречку в углу кухни, а сам ушёл в ночную смену. Витя постоял совсем немного, боясь, что отчим вернётся. После встал, аккуратно прибрал крупу и отправился в комнату. Мама лежала на кровати и, кажется, спала. Он залез к ней под одеяло. Мама поморщилась:

— Витя, гречка же! Всю простынь измусолишь!

Он заплакал. Так, как не плакал уже давно:

— Мама, давай уедем! — просил он.

— Куда же мы уедем? Нам идти некуда.

— К бабушке уедем.

— И что я там буду делать в деревне? — спросила мама.

— Огород сажать, за животными ухаживать.

— А работать где? В город-то не наездишься. Ты просто веди себя хорошо, учись и всё нормально будет. Валера тебя зря не наказывает. А без него, как мы жить будем? Плохо без мужчины в семье.

И второй случай вспомнил Витя. Совсем недавний, когда отчим ударил его головой о стену да так, что искры из глаз посыпались. Он лежал потом пластом и его рвало. Наверняка сотрясение мозга. Отчим запретил вызывать скорую, потому что он не хотел позора, а Витя тогда всерьёз думал, что умирает. И когда мама положила ему на лоб прохладную руку, он на миг решил, что всё будет хорошо. Но потом она заговорила.

— Витя, Витя, — шептала она. — Ну, почему ты не можешь вести себя по-человечески. Зачем нужно было разбивать окно у соседки.

Он почувствовал, как внутри него что-то разорвалось, и даже не попытался объяснить, что окно разбилось нечаянно во время игры в футбол и что по мячу ударил вовсе не он, а Толик Фирсов. Зачем говорить, если никто не поверит?

Оба этих случая он и рассказал Тамаре, а та лишь задумчиво кивала, не произнося ни слова.

Днём, когда уже собирались в обратный путь, Витя отвёл Тамару в сторону и шепнул:

— Я, это, ничего не говорил ночью… во сне просто бредил…

Она понимающе улыбнулась.

### Глава 19

— Это несправедливо! — закричала Ню, вскакивая с места. — Почему только отличники едут?

Ирина Витальевна шумно выдохнула:

— Жвалевская! Опять! Когда же ты угомонишься со своей справедливостью!

— Если хочешь, то можешь вместо меня поехать, — сказал Лёша, надеясь, что его предложение посчитают благородством, а не попыткой трусливо сбежать, чего на самом деле очень хотелось.

— Никто ни с кем меняться не будет! — отрезала директор. — Нечего выдумывать!

— Это дискриминация! — не унималась Ню.

— Да что с тобой делать-то! — не выдержала Ирина Витальевна. — Езжай, если хочешь! Только помолчи!

Собрание в актовом зале, названное по старой привычке линейкой, Лёшу не радовало. Душно. За окном апрель месяц с ярким солнцем. Самое время идти по улице, подставляя лицо солнечным лучам, мороженого купить. Можно велик из подвала вытащить. Снег-то растаял. Да много чем ещё можно заняться вместо занудной болтовни, а главное вместо предстоящей поездки, в которую только Ню и рвётся.

Дело даже не в погоде и не в том, что всю затею Лёша считал глупой, а в том, что он боялся ехать туда, к ним. Те, другие, жили в своём собственном мирке, «за линией», то есть за железной дорогой. Там, у них была своя школа, Елисаветинская гимназия, свой театр, завод по сборке электроприборов и всё остальное, что необходимо для жизни. Им вовсе не нужно пересекаться. И они бы никогда не пересеклись, если бы не седьмая школа, ставшая школой-побратимом для детского дома из соседнего посёлка. Ирина Витальевна не смогла принять поражения и объявила сегодня на линейке, что отныне их школа становится побратимом для Елисаветинской гимназии.

— И пусть седьмая утрётся! — шёпотом продолжил директорскую фразу Витя. — Мало нам Коноваловой.

В пятницу после уроков намечалась поездка-знакомство. Особая честь предоставлялась отличникам. Лёшу пробрал холод. «За линией» он бывал лишь раз, лет в шесть. Тогда казалось, что идти нужно далеко-далеко, крепко держась за мамину руку, словно за волшебную нить. Отпустишь — навсегда потеряешься в чужом незнакомом месте. А вокруг никого. Только они.

Первым делом посетили театр, артисты которого много говорили и почти не двигались. Следом — кафе. Мама хотела научить Лёшу толерантности и сочувствию, но кафе вызвало лишь страх. Тёмное помещение, в которое их за руку проводил официант.

— Мама, мама, — заволновался Лёша. — Почему здесь так темно? Включи свет, мама!

Она сказала, чтобы он не боялся, что со светом конечно же всё в порядке. Просто это особенное место. Здесь можно погрузиться в их мир, понять, как живётся им. Лёша не хотел понимать. Он хотел на свет, на волю. Долгие полчаса он просидел за столом, даже не попытавшись отыскать в темноте тарелки с едой.

— Ты понял? — по дороге домой спросила мама. — Что они чувствуют?

Лёша кивнул и прошептал:

— Это очень, очень страшно.

— Зачем нам эти слепые? — выкрикнул с последнего ряда неизвестный.

— Правильно говорить не слепые, а незрячие, — поправила его Кристина Стремоусова, умница и отличница.

— Одна фигня!

— Ребята, как вам не стыдно! — не выдержала учительница литературы Инесса Львовна. — Это же очищение души! Возможность не зачерстветь в своём цинизме! А вы! Эх, вы…


— Заставить полюбить невозможно. Также как насильно взрастить в человеке сочувствие, гуманизм, патриотизм и прочие «измы».

Ню внимательно вслушивалась в разговор. Автобус только-только отъехал от школы, а она никак не могла успокоиться. Раздавшийся позади голос отвлёк от волнительного предвкушения новой встречи. Физик Андрей Павлович имел склонность к философским рассуждениям, отчего его уроки превращались в настоящие диспуты, где каждое мнение имело право на существование. Сама физика от диспутов страдала. Ему бы вести литературу или историю. Но судьба распорядилась иначе.

— Но разве не должна школа воспитывать своих учеников? — робко возразила сидевшая рядом Ирина Анатольевна. — Прививать им нормы морали, уважения и любовь к своей родине?

— Сеять разумное, доброе, вечное? Должна! И просто обязана! Только исподволь через литературу, историю, природу родного края, а не в лоб — вот, тебе, дорогой мой, человек с инвалидностью! Давай, люби его и не притесняй! Смешно!

Ню жадно вслушивалась в разговор, впитывала всей душой. Не столько из-за высказанных физиком мыслей, сколько из-за того, что вёлся этот разговор с Иришкой (а как иначе называть молодую неопытную учительницу?). Уже давно ум Ню будоражила фантазия на тему запретной любви между пожилым Андреем Павловичем и юной Иришкой. Да и как было не возникнуть подобным фантазиям, если эти двое большую часть времени проводили вместе.

Ню не сиделось на месте. Она вскочила, подбежала к сидевшему возле Лёши Коротаеву, потянула того за рукав:

— Давай поменяемся!

Коротаев безропотно согласился. Ню плюхнулась рядом с Лёшей, быстро зашептала:

— Как думаешь, они и правда встречаются, а?

— Кто? — не понял тот.

— Иришка с Павловичем. Смотри, сидят вместе, ходят парочкой…

Лёша с удивлением посмотрел на Ню:

— Племянница она его.

— С чего ты взял?

— Да это все знают.

Ню сникла. Романтическая история оказалась всего лишь выдумкой, а ей так хотелось верить во что-то искреннее и настоящее.

Позднее, когда подъехали к гимназии, она повеселела. С восторгом оглядела здание с колоннами, бывшую городскую усадьбу. С раскрытым ртом прошла по ярко украшенным коридорам.

— Зачем им стены крашеные? — фыркнул за спиной кто-то. — Они ж слепые!

Ню обернулась, чтобы отчитать глупца, но так и не поняла, кто произнёс эту фразу.

Первым пунктом культурной программы, как водится, был концерт. Лёша и не сомневался. Устраивать концерты по любому поводу, неважно трагическому или праздничному, любимое занятие директора. Сегодня выступали елисаветинцы. Лёша приготовился страдать.

Первой была сценка из классического произведения, названия которого Лёша не помнил. Но оно совершенно точно относилось к классике с таким-то витиеватым слогом! Актёры на сцене практически не двигались, но диалоги произносили хорошо, с выражением. Лёша даже заслушался. Он мог бы и восхититься, если бы фрагмент пьесы имел чётко выраженное начало и логичный финал. Ни того, ни другого не наблюдалось, отчего возникало чувство неловкости: будто зашёл в комнату посреди чужого разговора и теперь подслушиваешь.

Потом читали стихи. Очень хорошо и с чувством, но стихами Лёша был сыт. Он опустил голову, разглядывая щербатый пол под ногами.

— Помнишь небо голубое и высоких сосен шум? — девушка на сцене чистым уверенным голосом произносила строки неизвестных Лёше стихов. — Я всё помню. Очень долго по ночам мне снился гул. Гул летящих самолётов, свист далёких поездов. Может небо, может сосны тоже давний, странный сон?

— Смотри! Это же она! — Ню весьма болезненно ткнула его локтём в бок.

— Кто она? — не поднимая головы, спросил Лёша.

— Яна Залесская, Лиса.

— Лиса или Яна?

Ню шумно выдохнула. Вот ведь дурак!

— Лиса — это псевдоним. Она под ним стихи пишет. Блог так и называется.

— Очень оригинально! — усмехнулся Лёша. — Только как она его ведёт, если ничего не видит?

— А ты про современную технику что-нибудь слышал?

— Тихо вы! — зашипела с заднего ряда Стрельникова. — Ведите себя прилично! Не в деревне! И вообще, Бочкин, выпрямись! Чего согнулся? Живот болит?

— В деревне будто не люди! — возмутился Лёша, но всё-таки выпрямился, взглянул на сцену и обомлел. У микрофона стояла его Златовласка, та самая с рыжитой в волосах и тёмных очках, скрывающих глаза.