Книга о счастье
Владимир Исаев

© Владимир Исаев, 2025

ISBN 978-5-0065-9975-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Вспомнить всё.

Мир ударил в его сознание не взрывом света, не криком роженицы, а скорее – вязким, булькающим шлепком. Словно его вытолкнули из темной, теплой реки в мутный пруд. Глаза, веками не видевшие ничего, кроме утробной тьмы, с трудом сфокусировались. Размытые пятна света постепенно обретали форму. И вот, перед ним, качалось и переливалось… что-то. Зеленоватая, вязкая жидкость, словно застоявшаяся болотная вода, но в ней, как живые искры, плясали солнечные зайчики. Не просто зайчики, а целые россыпи золотых пылинок, танцующих в густой и мокрой атмосфере.

В этой мути, как первые, робкие мысли в хаосе первозданного разума, мелькали… тени. Смутные, продолговатые силуэты, скользящие с неторопливой, царственной грацией. Рыбы. Но не просто рыбы, нет. Это были… символы. Архетипы, выплывшие из глубин коллективного бессознательного. Пращуры, наблюдающие за ним из толщи вечности. Каждая чешуйка – осколок древней, уснувшей звезды, каждый плавник – медленный, величавый взмах крыла времени.

Они плавали лениво, словно мысли Бога в состоянии глубокой дремы, и в их безмолвном, гипнотическом танце он вдруг увидел… всё. Не просто увидел, а почувствовал. Кожей, каждой клеткой, самой своей новорожденной душой.

Миллиарды нейронных связей, дремавших в его еще не обжитом мозгу, вспыхнули разом, как грандиозный фейерверк в бархатной ночи. Это был не просто аквариум, нет. Это был… космос в капле воды. Вселенная, свернутая в стеклянную коробку. Он увидел хаос первобытного океана, из которого, пенясь и клокоча, вынырнула жизнь. Увидел первых амфибий, робко выползающих на скользкий берег, увидел громадных динозавров, топтавших влажную землю, увидел мохнатых мамонтов, бредущих сквозь ледяные пустыни, увидел… людей. Бесконечную вереницу лиц, эпох, цивилизаций, войн и любви. И в конце этой вереницы, как логическое завершение всего этого космического спектакля, увидел… себя.

Прошлые жизни, как кадры старой, заезженной кинопленки, пронеслись перед его внутренним взором. Он был воином, рубящим врагов тяжелым мечом, он был поэтом, шепчущим сладостные стихи в ухо прекрасной деве, он был бродягой, скитающимся по пыльным дорогам, он был королем, восседающим на золотом троне, он был нищим, просящим милостыню на паперти храма, он был страстным любовником и хладнокровным убийцей. Каждая жизнь – лишь песчинка в бесконечном потоке времени, и все они, как капли воды в океане, сливались в одно – в него. В это крошечное, беспомощное, только что родившееся существо, которое сейчас смотрело на аквариум и помнило. Помнило все.

Он понял структуру космоса. Не как сухую схему на бумаге, не как заумную формулу из учебника по физике, а как живое ощущение. Как пульсацию собственного сердца, как ритмичное дыхание легких, как неустанное движение крови по вена. Вселенная – это живой, дышащий организм, и он – ее крошечная, незаметная клетка. Маленькая, незначительная, но необходимая. Звездная пыль, случайно обретшая сознание. Мгновение вечности, заключенное в хрупком, временном теле ребенка.

Он понял всё. Смысл жизни, тайну смерти, природу бытия, иллюзорность времени, вечность души… Все ответы разом обрушились на него, как лавина откровений, как неудержимый поток космического знания. Он был просветлен. Он достиг нирваны. Он был… Богом. В крошечном, вонючем, новорожденном тельце билось сердце вселенной. «Так вот оно что,» – подумал он, с неожиданной для новорожденного четкостью мысли. «Вот она, истина в последней инстанции. А все эти философы, мудрецы, пророки… чего они мучились? Нужно было просто родиться и посмотреть на рыбок.»

И вдруг… тепло. Влажно. Липко. Неприятно. В миг исчезнувшего блаженства он не заметил наступающей катастрофы. Но теперь она явилась во всей своей физиологической мерзости.

Реальность вернулась грубо и неотвратимо: космос схлопнулся до размеров мокрой пеленки. Вечность съежилась до острых коликов в животе. Нейронные связи оборвались, как нити прогнившей паутины, разорванные грубым ветром бытия. Бог исчез и растворился в запахе мочи.

«Буээээ!» – раздался оглушительный рев, полный обиды, разочарования, космической тоски и банального физиологического дискомфорта. Мир снова стал простым и понятным: мокро, холодно, голодно, больно. И хочется кричать. Кричать во все горло, требуя немедленного устранения всех этих непонятных и неприятных ощущений. «Где моя нирвана? Где мое космическое просветление? Верните меня обратно в аквариум!» – безмолвно вопил он, захлебываясь собственными соплями.

Мать, появившаяся словно из ниоткуда, подхватила его на руки, убаюкивая нежными словами и оперативно меняя источник всех бедствий. Запах аммиака, назойливый и земной, окончательно вытеснил из хрупкой памяти ароматы звездной пыли. Тепло материнских рук, уютное и безопасное, заглушило далекое эхо вечности. Аквариум остался в стороне, забытый и непонятый символ утраченного рая.

Мгновение озарения угасло, как искра, упавшая в вязкое болото повседневности. Ребенок снова стал просто ребёнком. Чистым листом, готовым к новым, земным впечатлениям. Космическая симфония сменилась банальной колыбельной, монотонной и усыпляющей. И он уснул, забыв о вселенной, о прошлых жизнях, о рыбах, о Боге… Забыв всё. Словно компьютер, перезагруженный после системного сбоя, он вернулся к заводским настройкам. Память о космическом опыте была стерта безвозвратно.

Остался только запах мокрых пеленок и смутное, ускользающее ощущение… чего-то важного, чего-то потерянного, чего-то, что было так близко и так быстро исчезло. Словно сон, яркий и захватывающий, который ускользает из памяти сразу после пробуждения, оставляя лишь легкую тень недоумения и неясного сожаления. И иногда, в тихие минуты бессонницы, лежа в темноте, он будет чувствовать это неуловимое прикосновение вечности, как слабый отголосок давно забытой мелодии.

И так начинается жизнь. С крика, с дерьма, с забвения. И так, наверное, заканчивается. С крика, с дерьма, с забвения. А между этими двумя криками – короткое, мутное, полное иллюзий и разочарований существование. И лишь иногда, в редкие мгновения просветления, нам кажется, что мы что-то понимаем. Что мы что-то помним. Что мы – не просто дерьмо в пеленках, а часть чего-то большего. Чего-то… космического. И тогда, на миг, мы чувствуем себя богами. Или, по крайней мере, чем-то большим, чем просто куском мяса, обреченным на тлен.

Но потом снова крик. Снова дерьмо. Снова забвение. И так – до следующего мгновения озарения. Если оно вообще случится. Или мы так и проживем всю жизнь, барахтаясь в болоте повседневности, так и не вспомнив о космосе, который плещется прямо перед нашими глазами, в каждой капле воды, в каждом движении рыбки в аквариуме. И только в самый последний момент, перед тем как окончательно погрузиться во тьму, мы, возможно, снова увидим этот аквариум, увидим этих рыбок, и на мгновение вспомним… всё. А потом – снова забвение. Вечное и окончательное.

Встреча

Вечер был поганый, как и большинство вечеров. Дождь лил как из ведра, пробивая дыры и без того в паршивом асфальте. Я сидел в баре «Последний шанс», заливая тоску дешевым виски. Бар был полон таких же отбросов, как и я – неудачников, пьяниц, и тех, кто просто потерял надежду. Обычная публика для места с таким названием.

Я потягивал виски, глядя, как капли дождя стекают по грязному окну, и думал о том, как все это ужасно. Жизнь, работа, люди – все казалось какой-то грязной шуткой, которую кто-то сыграл над тобой. И виски – единственное, что хоть как-то помогало пережить этот цирк.

Вдруг дверь бара распахнулась, и внутрь вошел тип. Не то чтобы он был каким-то особенным, нет. Одет был как обычный мужик – старые джинсы, помятая кожаная куртка, кепка надвинута на глаза. Но что-то в нем было… странное. Он не то чтобы светился, нет, но вокруг него как будто было какое-то… спокойствие. Слишком спокойное для этого места.

Он подошел к стойке, сел рядом со мной и заказал себе… воду. Воду, блин, в «Последнем шансе». В месте, где даже тараканы пьют виски. Бармен, старый толстяк с красным носом, посмотрел на него как на идиота, но налил воды.

Я покосился на этого типа. Что-то меня в нем зацепило. Может, это спокойствие, может, эта вода… В любом случае, в этом месте нечасто встретишь что-то интересное.

– Новенький? – спросил я, глотнув виски.

Он повернулся ко мне. Улыбнулся. Улыбка была… добрая, что ли. Слишком добрая для этого места. И глаза… глаза у него были странные. Как будто видели тебя насквозь, до самого дна.

– Можно и так сказать, – ответил он. Голос у него был тихий, спокойный. Как будто он говорил с тобой не из бара, а откуда-то издалека.

– И что привело тебя в это дерьмо? – спросил я, кивнув на бар.

– Искал тебя, – ответил он просто.

Я чуть не поперхнулся виски. Меня? Он искал меня? Кто он, черт возьми, такой?

– Меня? – переспросил я. – Ты меня знаешь?

– Конечно, – улыбнулся он снова. – Я знаю всех.

Ну, это уже начинало попахивать дуркой. Всякие психопаты сюда иногда заходят, не впервой. Но в этом типе не было ничего от психа. Наоборот, он был слишком… нормальный. Слишком спокойный.

– И кто ты такой? – спросил я, прищурившись.

Он помолчал немного, глядя на меня своими странными глазами. А потом сказал:

– Я – Есть Я.

Я чуть не засмеялся ему в лицо. «Я – Есть Я». Ну и шутник. Хотя… в его глазах не было ни капли шутки. Только… что-то еще. Что-то, что заставляло меня замолчать.

– И что, – сказал я, стараясь сохранить иронию в голосе, – «Я – Есть Я» делает в «Последнем шансе», заказывая воду?

– Наблюдаю, – ответил он. – Смотрю, как вы тут живете.

– Живем? – усмехнулся я. – Это ты называешь жизнью? Сидеть в этом баре, пить дешёвое виски, и ждать, когда это всё закончится?

– А что ты ждешь? – спросил он.

– Не знаю, – пожал я плечами. – Наверное, смерти. Или чего-нибудь еще хуже.

– А счастья? – спросил он.

Счастья? Вот уж чего я точно не ждал. Счастье – это для богатых, для дураков, для тех, кто не понимает, как устроен этот мир. Счастье – это сказка для детей.

– Счастье? – переспросил я. – Ты шутишь? В этом баре нет места для счастья. Здесь только боль, разочарование, и… и виски.

– А ты искал счастье? – спросил он.

– Искал? – я усмехнулся. – Да я всю жизнь ищу что-то, что хотя бы отдаленно напоминает счастье. И что нашел? Ничего. Пустоту…

– Может, ты искал не там? – сказал он.

– А где надо искать? – спросил я, раздражаясь. – В церкви, что ли? Или в книжках по психоанализу? Или, может, в лотерейном билете?

– Может, внутри себя? – сказал он тихо.

Внутри себя? Ха! Внутри меня только дыра. Черная дыра, которая пожирает все хорошее, что еще осталось. Внутри меня нет ничего, кроме боли и злости.

– Внутри меня – дерьмо, – сказал я. – И ничего больше.

– Ты уверен? – спросил он, глядя мне прямо в глаза.

Я посмотрел в его глаза. И вдруг… вдруг я увидел в них что-то. Не знаю, что именно. Может, сочувствие. Может, понимание. Может, что-то еще. Но что-то такое, что заставило меня замолчать.

– Не знаю, – пробормотал я. – Может, и нет.

– А если попробовать поискать? – спросил он. – Внутри себя. Может, там есть что-то еще, кроме дерьма?

– И что я там найду? – спросил я. – Бога, что ли?

Он улыбнулся. И в этот раз улыбка была… другая. Как будто он знал какой-то секрет. Как будто он знал ответ на мой вопрос.

– Может быть, – сказал он. – Может быть, и Бога.

Я посмотрел на него. На его спокойное лицо, на его добрые глаза, на его воду в стакане. И вдруг… вдруг меня пронзила мысль. Безумная, нелепая мысль. Но почему-то… почему-то она казалась мне… возможной.

– Ты… – начал я, и голос у меня дрогнул. – Ты… Бог?

Он не ответил сразу. Просто смотрел на меня, улыбаясь. А потом… потом он кивнул. Тихо, едва заметно. Но кивнул.

Я остолбенел. Бог. Передо мной сидит Бог. В баре «Последний шанс», заказывает воду, и разговаривает со мной, пьяницей и неудачником. Это… это же бред. Это невозможно. Я, наверное, сошел с ума. Виски, уродская жизнь, все это вместе… Может, я просто сплю, и мне снится этот кошмар.

Но он сидел передо мной. Реальный, как этот бар, как этот виски, как этот дождь за окном. И смотрел на меня своими добрыми, всевидящими глазами.

– Я… я не понимаю, – пробормотал я. – Что ты… что ты здесь делаешь? В этом… месте? Со мной?

– Я всегда здесь, – ответил он. – Я всегда с тобой. Просто ты не всегда меня видишь.

– Но… почему? – спросил я. – Почему ты… такой? Не в облаках, не в храме, а здесь, в баре, в куртке и кепке?

– А где мне еще быть? – спросил он. – Разве не здесь живут те, кому я нужен больше всего? Разве не здесь, в боли и отчаянии, люди ищут меня?

Я посмотрел вокруг. На пьяных мужиков, на проституток в углу, на бармена с красным носом. Да, наверное, это место – самое подходящее для Бога. Место, где все потеряли надежду, где все ищут спасения.

– И что ты им предлагаешь? – спросил я. – Спасение? Вечную жизнь? Счастье?

– Я предлагаю им… себя, – ответил он. – Я предлагаю им… любовь. Я предлагаю им… выбор.

– Выбор? – переспросил я. – Какой выбор? Выбор между дерьмом и еще большим дерьмом?

– Выбор между тьмой и светом, – ответил он. – Выбор между отчаянием и надеждой. Выбор между смертью и жизнью.

– И какой же правильный выбор? – спросил я.

– Правильного выбора нет, – ответил он. – Есть только твой выбор. То, что ты выбираешь для себя.

– А если я выберу дерьмо? – спросил я. – Если я выберу отчаяние и смерть?

– Тогда это будет твой выбор, – ответил он. – И я буду уважать его. Но я всегда буду рядом. Готовый помочь, если ты передумаешь.

– И ты не накажешь меня? – спросил я. – За все, что я натворил в своей жизни? За все грехи, за все ошибки?

– Наказание – это не моя работа, – ответил он. – Наказание – это то, что вы делаете сами с собой. Я же здесь для другого. Я здесь, чтобы любить. И чтобы прощать.

– Прощать? – переспросил я. – Даже меня? Даже после всего этого?

– Особенно тебя, – улыбнулся он. – Особенно после всего этого. Ведь ты – один из моих любимых. Просто… заблудился немного.

Я посмотрел на него. На его улыбку, на его глаза, на его воду в стакане. И вдруг… вдруг что-то сломалось внутри меня. Лед, который сковывал мое сердце, начал таять. Боль, которая мучила меня всю жизнь, начала отступать. Надежда, которую я давно похоронил, начала прорастать.

– Я… – начал я, и голос у меня снова дрогнул. – Я хочу… я хочу выбрать свет. Я хочу выбрать надежду. Я хочу… жить.

– Тогда выбирай, – сказал он. – Выбирай прямо сейчас…

Записка в гараже
Глава I

Весна в Спокойном в этом году запаздывала. Не то чтобы город жил в вечной мерзлоте, но воздух оставался зябким, солнце, хоть и поднималось выше, грело неохотно, словно через толстое матовое стекло. Деревья стояли угрюмые, в ожидании тепла, почки лишь намекали на скорое пробуждение, но общего ликования, весеннего разгула еще не чувствовалось. Игорь Павлов, инженер тридцати шести лет, как и многие жители Спокойного, чувствовал эту замедленную весну всем своим существом. Она отражала его собственное внутреннее состояние – ожидание перемен, но без уверенности в их скором наступлении.

Выходные он проводил в гараже. Кирпичный, добротный, еще отцовский, он стоял особняком от типовых гаражных коробок, словно осколок ушедшей эпохи, когда гараж был не просто стоянкой для машины, а чем-то большим – мастерской, клубом, убежищем. Для Игоря, унаследовавшего его вместе с отцовской «Нивой», гараж стал именно убежищем. Местом, где можно было отвлечься от монотонности рабочих будней, от негромкого, но постоянного недовольства матери порядком в квартире, от пустоты вечеров, которую не заполняли ни телевизор, ни книги.

В гараже пахло смесью запахов, знакомых с детства: бензин, отработанное масло, резина старых покрышек, пыль, осевшая на полках и инструментах, и еще какой-то особый, гаражный дух – смесь металла, дерева и времени. Игорь не был фанатом автомобилей, скорее – прагматиком. «Нива» служила верой и правдой, и он поддерживал ее в рабочем состоянии, но без особого энтузиазма. Настоящая ценность гаража для него заключалась в другом – в возможности уединения.

В этот раз он решил разобрать дальнюю полку, заваленную всяким хламом. Отец, при всей своей аккуратности, любил складировать «на всякий случай». Игорь знал, что большая часть этого «случая» никогда не наступит, но рука не поднималась сразу все выбросить. Разбирая коробки с какими-то старыми запчастями, банками с засохшей краской, мешками с ветошью, он наткнулся на что-то помятое, бумажное, завалившееся за деревянную перегородку.

Развернул. Обычный листок, вырванный из ученической тетради в клетку. Бумага пожелтела от времени, края обтрепались, чернила выцвели, но слова, написанные когда-то ровным, округлым почерком, читались отчетливо: «На Новый год я здесь. Ожидайте. Об этом совсем необязательно знать другим людям.»

Игорь замер, уставившись на записку. Простые слова. Даже слишком простые, почти бессмысленные. Но что-то в них зацепило, словно тихий звонок из прошлого. «На Новый год… здесь… в гараже?» Странное сочетание. В голове словно промелькнула искра, и тут же, как старая пленка на экране, начало проявляться воспоминание. Темный зимний вечер, снег, неспешно падающий крупными, тяжелыми хлопьями, фонарь, бросающий желтый свет на заснеженные ворота гаража, и полоска теплого света, льющегося из приоткрытой щели.

Он вспомнил. Давно это было. Лет пятнадцать, а может, и больше. Сразу после института, вернувшись в Спокойный, он жил с родителями. Тот Новый год выдался на редкость морозным, под тридцать градусов. 31 декабря, отец, заядлый рыбак, уехал на зимнюю рыбалку с друзьями. Мать, как всегда, хлопотала на кухне, готовясь к праздничному столу. А Игорь, не находя себе места в предновогодней суете, сбежал в гараж.

Мотоцикл «Урал» – старая отцовская гордость, пылился в углу под брезентовым чехлом. Игорь решил покопаться с ним, попытаться завести это советское чудо техники. Не то чтобы он всерьез собирался ездить на «Урале», скорее, это был повод занять себя чем-то в ожидании праздника.

В гараже было холодно, даже с включенным обогревателем «ветерок». Игорь оделся потеплее, включил старый радиоприемник, настроив его на волну «Ретро FM», и погрузился в разборку карбюратора. Мелкие детали блестели в слабом свете лампочки, пальцы зябли даже в перчатках. За окном мела метель, ветер завывал в щелях ворот, но в гараже было свое особое тепло и уют, пахло бензином и звучала ненавязчивая музыка прошлых лет. Ощущение оторванности от мира, от праздничной суеты, от всех проблем и забот. Только он, мотоцикл и тихая музыка.

И тут постучали. Тихо, робко, почти неслышно за шумом ветра и музыки. Игорь сначала даже не понял, подумал, показалось. Но постучали снова, настойчивее, увереннее. Он отложил инструменты, вытер руки ветошью, подошел к воротам и приоткрыл их.

На пороге стояла девушка. Совсем незнакомая. Худенькая, невысокая, вся закутанная в темное пальто, шапка сползла на лоб, из-под нее виднелись темные пряди влажных от снега волос. Щеки румяные от мороза, нос красный, глаза большие, темные, испуганные и в то же время какие-то отчаянные. Ресницы в инее.

«Извините, – тихо сказала она, голос дрожал от холода, – у вас тут свет горит… Можно немного погреться? Я совсем замерзла…»

Игорь растерялся. Девушки в их гаражах как-то не водились. Тем более в новогоднюю ночь, в такой мороз. Это было настолько неожиданно, что на мгновение он подумал, что ему мерещится.

«Конечно, заходите, – сказал он, отодвигаясь в сторону. – Тут не очень жарко, но обогреватель работает. И чай есть в термосе.» Он сам удивился своей собственной расторопности. Обычно в таких ситуациях он терялся и не знал, что сказать.

Она вошла, нерешительно переступив порог, огляделась недоверчиво. Гараж, как гараж. Инструменты на стенах, верстак, запчасти в коробках, мотоцикл под чехлом. В углу стоял раскладной стул, на нем брошенная куртка Игоря. Воздух теплее, чем на улице, но все равно прохладно.

«Спасибо, – сказала она еще раз, тише чем в первый раз, опускаясь на край верстака, словно боясь запачкать пальто. – Я просто немного заблудилась… И холодно очень…» Зубы стучали.

Игорь присмотрелся к ней внимательнее, пока она оглядывалась. Лицо у нее было приятное, даже красивое, несмотря на замерзший вид. Тонкие черты, высокий лоб, аккуратный нос. Глаза большие, темные, с какой-то недетской грустинкой. На шее – ярко-голубой вязаный шарф, единственное яркое пятно на фоне темного пальто. Шарф был крупной вязки, мягкий на вид, и как-то не сочетался с ее одеждой, словно единственная теплая вещь, которую она смогла найти.

«Вы местная?» – спросил Игорь, чтобы как-то разрядить неловкое молчание, заполнить тишину, которая внезапно стала слишком густой.

Она покачала головой, не сводя глаз с пола. «Нет. Я проездом… К родственникам ехала, да автобус сломался. Недалеко отсюда… Вот и бреду теперь пешком… Не знаю, где я…»

История звучала странно и была какой-то даже неправдоподобной. Но девушка выглядела действительно уставшей и замерзшей, и в ее глазах стоял настоящий страх. Да и что ему терять? Новогодняя ночь, пустой гараж, незнакомая девушка – все как-то необычно, не по-спокойненски. Словно сон на яву.

«Может, чай хотите?» – снова предложил он, уже более уверенно. – У меня тут термос есть. Горячий.»

Она подняла глаза, улыбнулась робко, первый раз за все время их короткого знакомства. Улыбка у нее была светлая, немного грустная, но очень обаятельная. В ней было что-то беззащитное и притягательное одновременно.

«Не откажусь… Спасибо…»

Игорь налил чай в термокружку, протянул ей. Она взяла дрожащими пальцами, обхватила кружку ладонями, прижала к щекам, закрыла глаза. Потом сделала маленький глоток, задержала во рту, словно пытаясь согреться изнутри.

«Спасибо, – сказала она тихо, открывая глаза. – Как же хорошо…» В голосе появилось тепло, дрожь немного утихла.

Они молчали некоторое время, каждый думая о своем. Ветер за стенами гаража не утихал, снег все шел, стучал по крыше, заметал щели в воротах. В приемнике зазвучала какая-то старая песня про любовь, грустная и мелодичная.

«Меня Игорь зовут, – сказал он наконец, решив нарушить затянувшееся молчание. – А вас?»

«А меня… – она замялась на секунду, словно забыла собственное имя, или не хотела его называть. – Меня зовут Наташа.»

Наташа. Простое имя. Как и сама девушка. И в то же время что-то в ней было необычное, загадочное. Особенно эти большие темные глаза, смотрящие как-то вглубь тебя, словно пытаясь прочитать твои мысли, увидеть то, что скрыто за внешней оболочкой.

Они разговорились. Сначала неловко, невпопад, потом все свободнее и откровеннее. Говорили обо всем и ни о чем. О погоде, о Новом годе, о жизни в провинции. Наташа рассказывала что-то невнятное о своей работе, о родственниках, к которым ехала, но избегала конкретики, уходя от деталей. Игорь тоже что-то говорил о своей работе на заводе, о мотоцикле, о гараже, о своей скучной и размеренной жизни. Разговор тек неровно, с паузами, с неловкими улыбками, с случайными касаниями рук, когда брали кружки с чаем. Но в этой неловкости было что-то особенное, какое-то скрытое напряжение, как перед чем-то важным, неизбежным. Словно два случайных путника, встретившиеся на перекрестке судеб в метель и темноту новогодней ночи.

Время летело незаметно. Чай в термосе закончился. В приемнике начали транслировать новогоднее обращение президента, с помехами и треском пробивающееся сквозь метель. Наташа вдруг встрепенулась, словно очнулась от забытья.

«Ой, уже скоро Новый год, – сказала она с удивлением, глядя на радиоприемник. – А я тут у вас засиделась… Мне надо идти…» В голосе звучало неуверенность, сомнение. Куда идти в такую метель и темноту, она сама не знала.

«Да куда вам торопиться в такую погоду, – сказал Игорь, почувствовав неожиданную тревогу при мысли о ее уходе. – На улице метель не утихнет до утра. Может, останетесь до утра? Переждете метель. А утром уже видно будет, как добраться до ваших родственников.»

Наташа задумалась на секунду, посмотрела на Игоря прямо в глаза. И в этом взгляде было что-то такое… что-то не высказанное, но понятное обоим. Словно немой вопрос и немой ответ одновременно. И доверие, и недоверие, и надежда, и отчаяние. Целая гамма невыраженных чувств.

«Хорошо, – сказала она тихо, опуская глаза. – Я останусь.»

Глава II

Новый год они встретили в гараже. Под звуки курантов из приемника, с треском и помехами, под завывание ветра за стенами и стук снега по крыше. Игорь вспомнил, что в багажнике машины завалялась бутылка дешевого шампанского, купленная еще к какому-то празднику и забытая там. Он принес ее, запыленную, холодную, как лед. Нашел два пластиковых стаканчика, налил искрящуюся жидкость. Выпили молча, чокнулись неловко, пожелали друг другу счастья и здоровья в наступающем году. Слова звучали как-то неубедительно, неискренне, как будто они сами не верили в то, что говорят. Но в воздухе витало ожидание чего-то другого, более важного, чем банальные поздравления.

Потом долго молчали, сидя рядом на верстаке, слушая музыку, смотря на снег, падающий за окном. Наташа прислонилась головой к плечу Игоря, закрыла глаза. Он чувствовал ее тепло, ее дыхание, легкий запах какого-то незнакомого парфюма, смешанный с запахом морозного воздуха. Было как-то странно и хорошо одновременно. Словно они оказались в каком-то другом мире, отрезанном от всего остального, от проблем, забот, от обыденности жизни. Только они двое и метель за окном.

Разговор завязывался снова, тихий, неторопливый, словно боясь спугнуть наступившую атмосферу интимности. Говорили о детстве, о мечтах, о том, что важно для каждого из них. Наташа рассказывала о своем городе, о родителях, уже без той напряженности, которая чувствовалась вначале. Игорь тоже рассказывал о Спокойном, о своей работе, о родителях, о своих нереализованных амбициях. В ее глазах он видел понимание, сочувствие, интерес. Он чувствовал, как растворяется лед отчуждения, как между ними возникает невидимая связь, теплое человеческое участие.

А потом… потом случилось то, что обычно случается между мужчиной и женщиной в новогоднюю ночь, когда за окном метель, а внутри тепло и немного пьяно от шампанского и неожиданной близости. Были неловкие прикосновения, робкие поцелуи, шепот и смех. Сначала робкие и неуверенные, потом все страстнее и отчаяннее. Было что-то нежное и торопливое, как будто боялись спугнуть это неожиданное счастье, растворить его в обыденности утра. Они лежали на старом раскладном диване, принесенном отцом еще в советские времена, укрытые его старой курткой, и время остановилось. Существовали только они двое, и метель за стенами гаража, и тихая музыка из приемника.

Утром Игорь проснулся от холода. Обогреватель выключился, в гараже было зябко и сумрачно. Солнце еще не поднялось высоко. Он открыл глаза и понял, что лежит один. На верстаке лежал голубой шарф, тот самый, который был на Наташе вечером. Самой Наташи не было. Диван был пуст, куртка лежала скомканная на полу. Дверь гаража была приоткрыта, на снегу виднелись следы, ведущие от ворот в сторону дороги.

Он резко сел, сердце забилось тревожно. «Наташа! Наташа!» – тихо позвал он, но в ответ была только тишина гаража и завывание ветра за воротами. Он вскочил, накинул куртку, выскочил на улицу.

Снег перестал идти, небо было чистое, голубое, как немытое стекло. Солнце слепило глаза, отражаясь от белого снега. Вокруг – ни души. Только следы на снегу, босые следы, уходящие в сторону дороги, и исчезающие за поворотом. Словно призрак растворился в утреннем свете.

Игорь стоял на пороге гаража, растерянный, ошеломленный. Что это было? Сон? Галлюцинация? Новогоднее чудо? Но вот он – голубой шарф на верстаке, вещественное доказательство того, что все это было не сон. И босые следы на снегу, ведущие в никуда.

Он вернулся в гараж, взял в руки голубой шарф. Мягкий, теплый, пахнущий чем-то незнакомым, сладковатым, женственным. Он прижал его к лицу, закрыл глаза. В голове были обрывки воспоминаний, какие-то неясные образы, фразы, смех, прикосновения… Но самого главного – лица Наташи – он не мог вспомнить четко. Словно ее образ был размыт, не фокусировался. Словно она растворилась в утреннем свете, как дым, как новогодняя сказка.

Он попытался вспомнить ее имя полностью, фамилию хотя бы. Ничего. Наташа и Наташа. Проездом. К родственникам. Автобус сломался. Бред какой-то. Но шарф – вот он, в руках. Теплый, реальный. Вещественное доказательство того, что все это было на самом деле.

Игорь положил шарф в карман куртки, запер гараж и пошел домой. Новогоднее утро началось как обычно. Мать хлопотала на кухне, готовила завтрак, отец вернулся с рыбалки с пустым ведром, жаловался на плохой клев, на мороз, на бесперспективность зимней рыбалки. Все было как всегда. Только в кармане куртки лежал голубой шарф, напоминание о странной ночи и незнакомой девушке, исчезнувшей так же неожиданно, как и появившейся.

Глава III

С тех пор прошло много лет. Жизнь текла своим чередом. Игорь закончил институт, устроился инженером на завод, получил квартиру, похоронил родителей. Жизнь была размеренной, спокойной, предсказуемой. Как и название города – Спокойный. Воспоминания о новогодней ночи постепенно стирались, тускнели, уходили в тень повседневности. Шарф где-то затерялся при переездах и ремонтах, словно исчез вместе с Наташей. Воспоминания стали смутными, нечеткими, как старая фотография, выцветшая на солнце. Иногда, в новогоднюю ночь, когда за окном мела метель, Игорь вспоминал ту ночь в гараже, незнакомую девушку, ее робкую улыбку, ее большие темные глаза. Но это было скорее как сон, как вымышленная история, не имеющая отношения к реальности.

И вот сейчас, весной, разбирая старые вещи в гараже, случайно найденная записка – «На Новый год я здесь. Ожидайте. Об этом совсем необязательно знать другим людям» – словно ключ повернула в замке его памяти. Все всплыло снова, ярко и четко, как будто это было вчера. И Наташа, с ее робкой улыбкой и большими темными глазами, и голубой шарф, и босые следы на снегу, и запах ее духов, и тепло ее тела, и тихая музыка из приемника. Все вернулось с новой силой, захлестнуло его волной воспоминаний.

Игорь стоял в гараже, держа в руках пожелтевший листок бумаги, и чувствовал какую-то щемящую тоску в груди. Не то чтобы сожаление об упущенной возможности – он даже не знал, что это была за возможность. Скорее – горечь от собственной забывчивости, от того, что позволил времени стереть из памяти что-то важное, необычное, что случилось с ним однажды в новогоднюю ночь в старом отцовском гараже. Горечь от того, что не попытался узнать больше о Наташе, не поискал ее после ее исчезновения, отпустил ее так легко и беспечно, позволив ей раствориться в снежном утре.

Он опустился на раскладной стул, смотрел на записку и думал. Кто оставил ее? Наташа? Зачем? Кому она адресована? «Ожидайте»… Кого ожидать? И что означает «об этом совсем необязательно знать другим людям»? Словно это какой-то секрет, какое-то тайное послание из прошлого, адресованное ему, только ему.

Глупости какие-то. Просто чьи-то детские игры, наверное. Записка старая, лет двадцать ей точно есть. Может, отец еще баловался чем-то в молодости? Или кто-то из его друзей решил подшутить? Но нет, что-то не вязалось. Записка была написана женским почерком, аккуратным, округлым. И эти слова – «на Новый год я здесь»… Слишком уж совпадало с той ночью и Наташей. Слишком много совпадений для простой случайности.

Может, она специально оставила эту записку? Чтобы он нашел ее когда-нибудь, спустя годы? Чтобы он вспомнил о ней, о той ночи? Зачем? И как она могла знать, что он найдет ее именно сейчас, весной, в этом гараже? Это было невозможно, нелогично, мистически.

А может, все это просто совпадение. Случайность. Игра воображения. Его память подбросила ему эту историю, навеянную запиской. Он просто слишком много думает, слишком много ищет смысла в обычных вещах. Жизнь простая штука, как говорил отец. Не надо ее усложнять. Живи сегодняшним днем, не оглядывайся назад, не заглядывай вперед.

Но записка лежала у него в руках, а в голове крутились воспоминания о новогодней ночи и незнакомой девушке Наташе. И щемящая тоска не отпускала. Тоска по чему-то ускользнувшему, непонятному, но явно важному. По той молодости, по той наивности, по той неожиданной встрече, которая могла бы стать чем-то большим, но так и осталась неразгаданной загадкой, забытой в суете обыденной жизни. Тоска по неизвестному будущему, которое могло быть, но не стало.

Игорь вздохнул, смял записку в кулак. Что теперь делать с этим воспоминанием? Искать Наташу спустя пятнадцать лет? Глупость какая. Да и как ее найдешь? Проездом. К родственникам. Автобус сломался. Сказка новогодняя. История, которая случилась и исчезла, не оставив следов, кроме этой пожелтевшей записки и смутных воспоминаний.

Он разжал кулак, разгладил помятую бумажку, положил ее обратно на полку, за банку с краской. Пусть лежит. Может, еще когда-нибудь найдет ее случайно, как сегодня. И снова вспомнит новогоднюю ночь и незнакомую девушку. И снова почувствует эту тихую, щемящую тоску по упущенному времени и неведомым возможностям. Просто так, для разнообразия в спокойной и размеренной жизни инженера Игоря Павлова из провинциального городка Спокойный. А больше и не надо. И так достаточно для размышлений в тишине гаража в неспешный весенний день, когда весна запаздывает, а воспоминания наоборот, наступают с неожиданной силой.

Ночной гость

Спокойный всегда был городом, где тени казались гуще, а ночи длиннее, чем где-либо еще. Даже летние вечера здесь окутывались какой-то преждевременной, почти зловещей темнотой. Может, дело было в старых деревьях, которые, словно скрюченные пальцы, тянулись к небу, или в туманах, которые часто сползали с окрестных холмов, закутывая город в саван тишины и влаги. А может, дело было просто в людях, в их усталости, в их вечном поиске чего-то неуловимого, что они называли счастьем.

В тот вечер, когда Счастье решило посетить Спокойный, небо было затянуто плотными, свинцовыми тучами. Ветер, холодный и пронизывающий, гулял по пустынным улицам, заставляя скрипеть вывески магазинов и завывать в водосточных трубах. Фонари тускло освещали мокрый асфальт, создавая зыбкие, искаженные отражения. Город готовился ко сну, но сон этот был тревожным, полным смутных ожиданий и невысказанных страхов.

Счастье появилось на окраине Спокойного, словно тень, отделившаяся от ночи. Оно не имело четкой формы, скорее, это было ощущение, едва уловимое присутствие, обернутое в подобие человеческой фигуры. Высокое, неясное в полумраке, в потертом пальто, с поднятым воротником, скрывающим лицо. Его шаги были тихими, почти неслышными, словно листья, скользящие по мокрой земле.

Оно подошло к первому дому на краю города – маленькому, покосившемуся домику с облупившейся краской и кривой верандой. В окнах горел тусклый свет. Счастье остановилось перед дверью, на мгновение замерло, словно прислушиваясь к тишине внутри. Затем подняло руку и постучало.

Стук был тихим, почти робким, словно шепот ветра. В доме, казалось, никто не услышал. Счастье постучало еще раз, чуть громче.

В доме зашевелились. Свет в окне погас, затем снова зажегся, но уже в глубине дома. За дверью послышались тихие шаги.

«Кто там?» – раздался из-за двери хриплый, усталый голос.

Счастье молчало. Что оно могло сказать? «Это Счастье»? Звучало глупо, нелепо, как шутка.

«Кто там, я спрашиваю?» – голос стал настойчивее, в нем прорезались нотки раздражения и страха.

Счастье снова промолчало. Оно не умело говорить словами, его язык был языком сердца, языком тишины, языком едва уловимых ощущений.

За дверью раздался тяжелый вздох. «Если это шутка, то она дурацкая», – проворчал голос. – «Идите прочь».

Шаги затихли, свет в глубине дома погас. Дверь осталась закрытой.

Счастье постояло еще немного перед темным домом, словно надеясь, что дверь все же откроется. Но дверь молчала, словно каменная стена. Тогда Счастье развернулось и пошло дальше, в глубь города.

Следующий дом был больше, крепче, с ухоженным газоном и светящимися окнами. Здесь, казалось, жили люди, которые знали, чего хотят от жизни, люди, которые добились успеха, люди, у которых, казалось бы, уже было все, включая счастье. Но это было лишь иллюзией.

Счастье постучало и в эту дверь. Стук был чуть увереннее, но все еще тихим, ненавязчивым.

Дверь открылась почти мгновенно. На пороге стоял мужчина средних лет, в шелковом халате и с бокалом вина в руке. Лицо его было усталым, под глазами залегли тени, несмотря на дорогие часы и костюм, он выглядел измученным и разочарованным.

«Чего надо?» – спросил он резко, глядя на Счастье с подозрением.

Счастье снова молчало.

Мужчина прищурился, пытаясь разглядеть ночного гостя в полумраке. «Вы кто? Полиция? Или…» Он запнулся, словно не хотел произносить вслух то, что пришло ему в голову. «Или что-то еще?»

Счастье протянуло руку, словно предлагая себя. Но мужчина отшатнулся, словно от прикосновения проказы.

«Убирайтесь», – сказал он, его голос дрожал от страха и раздражения. – «У меня нет ничего для вас. Я не хочу никаких проблем».

Он захлопнул дверь перед самым носом Счастья, оставив его стоять в одиночестве на пороге, освещенном лишь тусклым светом крыльца.

Счастье вздохнуло, хотя вздохом это можно было назвать лишь условно. Скорее, это был тихий шелест, словно ветер, проносящийся сквозь сухие листья. Оно развернулось и пошло дальше.

Так Счастье ходило по улицам Спокойного, от дома к дому, от двери к двери. Оно стучалось в богатые дома и в бедные лачуги, в дома молодых и старых, в дома полные смеха и дома, где царила тишина отчаяния.

В одном доме жила молодая женщина, которая целыми днями сидела у окна, глядя на улицу с тоской в глазах. Она мечтала о любви, о семье, о счастье, которое, как ей казалось, всегда обходило ее стороной. Когда Счастье постучалось в ее дверь, она вздрогнула, словно от неожиданного удара.

«Кто там может быть в такой час?» – прошептала она, глядя на дверь с испугом и надеждой.

Она подошла к двери, медленно, словно боясь спугнуть что-то хрупкое и желанное. Приблизившись, она прислушалась. За дверью стояла тишина.

«Кто там?» – спросила она, голос ее дрожал.

В ответ – молчание.

Она приоткрыла дверь на цепочку и выглянула наружу. На пороге стояла высокая, неясная фигура, окутанная тенью ночи.

«Кто вы?» – спросила она, страх сковал ее сердце.

Счастье молчало, лишь протягивало руку, словно предлагая что-то невидимое, но драгоценное.

Женщина испугалась. Это было не то счастье, о котором она мечтала. Счастье должно быть ярким, сияющим, радостным. А это… это было что-то темное, загадочное, почти пугающее.

«Уходите», – прошептала она, захлопывая дверь и задвигая засов. – «Мне ничего не нужно».

Она отступила от двери, прижавшись спиной к стене, и заплакала.

В другом доме жил старик, который провел всю свою жизнь в поисках счастья. Он искал его в богатстве, в славе, в удовольствиях, но так и не нашел. Под конец жизни он остался один, больной и разочарованный, сидя в кресле-качалке у окна, глядя на уходящий день.

Когда Счастье постучалось в его дверь, он даже не шелохнулся. Он был слишком глух, слишком устал, слишком разочарован, чтобы надеяться на что-то хорошее.

Счастье постучало еще раз, громче, настойчивее.

Старик вздрогнул, словно от далекого грома. Он медленно повернул голову в сторону двери, его глаза, потускневшие от старости и болезней, смотрели в пустоту.

«Кто там?» – прохрипел он, голос его был слабым и дрожащим.

Счастье молчало.

Старик вздохнул. «Наверное, показалось», – пробормотал он. – «Слишком поздно для гостей. Счастье не приходит так поздно».

Он отвернулся от двери и снова уставился в окно, на темнеющее небо. Он не открыл дверь, и не узнал, что счастье стояло на его пороге, готовое войти в его жизнь, если бы он только позволил.

Так ночь шла к концу, а Счастье продолжало свой безнадежный обход Спокойного. В каждом доме его встречали страхом, недоверием, равнодушием, усталостью, разочарованием. Люди были слишком заняты поисками счастья где-то далеко, слишком испуганы неизвестностью, слишком зациклены на своих проблемах, чтобы заметить его, признать его, впустить его в свою жизнь.

В одном доме жили супруги, которые постоянно ссорились, обвиняя друг друга во всех бедах. Они мечтали о счастье, но видели его лишь в том, чтобы изменить своего партнера, заставить его соответствовать их ожиданиям. Когда Счастье постучалось к ним, они были заняты очередной ссорой, кричали друг на друга, бросали посуду, изливая свою злость и разочарование.

Стук в дверь они услышали как помеху, как досадное вторжение в их личный ад.

«Кто там еще?» – прорычал муж, бросая в сторону двери злобный взгляд. – «Кому неймется?»

Жена, вся в слезах и гневе, подбежала к двери и распахнула ее, готовая обрушить свой гнев на любого, кто посмел нарушить их «уединение».

На пороге стояло Счастье, молчаливое и неподвижное.

«Что вам надо?» – закричала жена, ее голос был истеричным. – «Чего вы хотите от нас? Разве нам мало своих проблем?»

Счастье молчало, лишь протягивало руку, словно предлагая мир и покой, которых так не хватало в этом доме.

Муж подошел к жене, оттолкнул ее в сторону и вышел на порог. Он посмотрел на Счастье с ненавистью и презрением.

«Убирайся отсюда», – сказал он, сплевывая на землю и захлопнул дверь с такой силой, что стекла в окнах задрожали.

Супруги снова принялись кричать и ругаться, погружаясь все глубже в пучину своего несчастья.

Счастье вздохнуло в последний раз, словно прощаясь со Спокойным. Оно поняло, что здесь его не ждут, что здесь его не примут. Люди в этом городе были слишком заняты поиском счастья где-то в другом месте, слишком поглощены своими страхами и разочарованиями, чтобы увидеть его, когда оно пришло к ним.

Счастье развернулось и пошло обратно, туда, откуда пришло, в ночь, в тишину, в небытие. Его шаги становились все тише, пока совсем не стихли. Оно исчезло, словно растворилось в предрассветной мгле.

А в Спокойном наступило утро, серое, хмурое, как и все утра в этом городе. Люди проснулись, потянулись, позевали, и снова погрузились в свои повседневные заботы. Они спешили на работу, ругались в пробках, спорили с коллегами, уставали, раздражались, злились, разочаровывались.

И в течение дня, как и всегда, они говорили о счастье. Они жаловались на его отсутствие, сетовали на его недостижимость, завидовали тем, кому, как им казалось, повезло его обрести.

«Счастья нет», – говорили одни. – «Это все сказки, выдумки для дураков».

«Счастье недосягаемо», – вторили другие. – «Оно где-то там, далеко, за горизонтом, а нам оно не светит».

«Счастье – это для богатых», – ворчали третьи. – «А мы, простые смертные, обречены на вечные страдания».

И никто из них не вспомнил о тихом стуке в дверь прошлой ночью. Никто не задумался о том, что, возможно, счастье приходило к ним, стояло на их пороге, предлагало себя, но было отвергнуто, не узнано, прогнано…

Разговор о счастье

Деревня… Тихая, затерянная в складках холмов, словно морщины на лице старого мудреца. Время здесь текло иначе, медленнее, как густой мед, капающий с ложки вечности. В одной из покосившихся избушек жила бабка Аня. Не то чтобы «бабка» – скорее, по паспорту. В глазах же ее плескался озорной огонек пятилетней девочки. Болезнь, странная и редкая, остановила ее развитие в этом нежном возрасте. Тело росло, старилось, покрывалось сетью морщин, но внутри… внутри плескалось чистое, незамутненное сознание ребенка.

***

Она жила одна. Одиночество? Нет, это слово было чуждо ее миру. Она жила в единстве. Единстве с ветром, шелестящим в кронах берез. Единстве с солнцем, ласкающим ее морщинистые щеки. Единстве с дождем, барабанящим по крыше, словно колыбельная. Деньги? Их не было. Семья? Давно растаяла в дымке прошлого. Но она была счастлива. Не просто довольна, не просто примирилась с судьбой – счастлива. Как может быть счастлив цветок, распустившийся на обочине дороги, не зная о том, что есть сады и оранжереи.

Ее счастье не было показным, кричащим. Оно было тихим, глубоким, как лесной ручей, журчащий в тени деревьев. Оно не зависело от внешних обстоятельств, от погоды или урожая. Оно росло изнутри, как дерево пускает корни в землю. Оно было просто есть, как дыхание, как биение сердца.

Рядом, словно насмешка судьбы, вырос новый дом. Современный, стеклянный, сверкающий, как ледяной дворец. В нем жил Алексей. Молодой, красивый, богатый. По всем меркам мира – удачник. У него было все, о чем мечтают люди: деньги, власть, признание, женщины, машины… Но в глазах его – пустота. В сердце – лед. Он ходил по жизни, словно во сне, не чувствуя вкуса, запаха, радости. Счастье? Слово, которое звучало для него как пустой звук. Миф, сказка для бедных.

Алексей видел бабку Аню. Иногда – из окна своего сверкающего дома, иногда – проезжая мимо на своей дорогой машине. Видел, как она копается в огороде, напевая что-то под нос. Видел, как она сидит на лавочке у дома, улыбаясь солнцу. И что-то внутри него шевелилось. Непонятное, тревожное чувство. Раздражение? Зависть? Недоумение?

Как? Как эта нищая, убогая старуха может быть счастлива? Это же абсурд! Это противоречит всем законам логики и здравого смысла! У нее нет ничего! А у него есть все! И он несчастен. А она… сияет, как летнее солнце.

Этот контраст мучил его, не давал покоя. Он, успешный, сильный, владелец мира, не мог понять, как эта маленькая, словно сломанная кукла, женщина может обладать тем, чего он так жаждал, но не мог найти.

Однажды, в особенно мрачный день, когда даже солнце, казалось, отвернулось от него, Алексей решился. Он пошел к бабке Ане. Простой, грязной тропинкой, ведущей к ее покосившейся избушке. Словно богатый принц, заблудившийся в лесу, ищущий дорогу к мудрому отшельнику.

Бабка Аня сидела на лавочке, плела венок из полевых цветов. Увидела Алексея, улыбнулась, как старому знакомому. Будто ждала его. Будто знала, что он придет.

– Здравствуй, дед! – сказала она, протягивая ему венок. – Хочешь, на голову надену? Будешь как царь лесной!

Алексей опешил. «Дед»? Он, молодой, красивый, которого женщины называли «принцем»? Но в ее глазах не было насмешки. Только чистая, детская радость.

– Здравствуй, – сказал он, немного растерянно. – Меня Алексей зовут. Я… сосед твой. Из нового дома.

– А, – кивнула бабка Аня. – Я знаю. Ты красивый. Как солнышко. Только грустный. Почему грустный?

Прямой вопрос, как удар молотка. Алексей не ожидал такой простоты. Он привык к сложным разговорам, к играм разума, к маскам и лицемерию. А тут – прямо в лоб.

– Я… не знаю, – признался он. Слова вырвались сами собой, словно пробка из бутылки. – У меня все есть. Но я не счастлив. А ты… у тебя ничего нет. Но ты… светишься. Как так?

Бабка Аня засмеялась. Звонко, чисто, как колокольчик. Ее смех был как глоток свежего воздуха в душной комнате.

– Счастье? – переспросила она. – А что такое счастье? Это когда солнышко светит? Или когда птички поют? Или когда цветочки пахнут?

– Наверное, – пробормотал Алексей. Он чувствовал себя глупо, разговаривая с ней, как с ребенком. Но что-то в ее простоте, в ее невинности задевало его за живое.

– Нет, – покачала головой бабка Аня. – Это не счастье. Это просто… хорошо. Счастье – оно внутри. Здесь, – она показала на свою грудь, на сердце. – Как солнышко внутри тебя. Оно всегда есть. Только его надо увидеть.

– Увидеть? Как? – спросил Алексей. Интерес начал просыпаться в нем, как росток, пробивающийся сквозь асфальт.

– А вот так, – бабка Аня закрыла глаза, сделала глубокий вдох, и выдохнула. – Просто… смотри внутрь. Там есть солнышко. Оно всегда светит. Даже когда снаружи тучи. Даже когда дождь идет. Солнышко внутри – оно всегда есть.

Алексей послушно закрыл глаза. Попытался «смотреть внутрь». Но там была темнота. Пустота. Только мысли, как назойливые мухи, жужжали в голове. «Деньги, работа, дела, проблемы…» Никакого солнышка. Только холодный мрак эго.

– Не получается, – сказал он, открывая глаза. – Там ничего нет. Только… пусто.

– Пусто? – удивилась бабка Аня. – Не может быть. Солнышко всегда есть. Может, ты просто… не умеешь видеть? Может, ты слишком много думаешь? Мысли – они как тучи. Закрывают солнышко. Надо тучи разогнать.

– Разогнать тучи? Как? – Алексей начинал злиться. Ему казалось, что она говорит какие-то глупости. Простые, детские, наивные глупости. Но почему-то эти глупости задевали его сильнее, чем самые умные книги и лекции.

– А вот так, – бабка Аня снова засмеялась. – Просто… перестань думать. Просто… будь. Как цветок. Как дерево. Как птичка. Они не думают. Они просто есть. И солнышко внутри них – светит.

– Просто быть? – переспросил Алексей. – Это… как? Я не понимаю. Я должен работать, добиваться успеха, зарабатывать деньги… Мир такой… сложный. А ты говоришь – просто быть. Это же… глупость!

– Глупость? – бабка Аня посмотрела на него с удивлением. – А что глупость? Быть счастливым – это глупость? Радоваться солнышку – это глупость? Любить цветочки – это глупость? А что тогда не глупость? Деньги? Машины? Дома? Это все… игрушки. Игрушки для взрослых детей. Они думают, что игрушки сделают их счастливыми. Но игрушки – они снаружи. А счастье – оно внутри.

– Но… как же жить? – Алексей был в отчаянии. Он чувствовал, что мир, в котором он жил, рушится. Все его ценности, все его убеждения – рассыпаются в прах. – Если просто быть… что тогда делать? Как зарабатывать на жизнь? Как… быть успешным?

– Жить, – просто ответила бабка Аня. – Просто жить. Дышать. Смотреть на солнышко. Слушать птичек. Любить цветочки. Помогать людям. Радоваться каждому дню. Разве этого мало? Жизнь – она такая красивая. Такая чудесная. Зачем ее тратить на… игрушки?

– Ты… ты не понимаешь! – взорвался Алексей. Гнев вспыхнул в нем, как спичка в сухой траве. – Ты живешь в своем… примитивном мире! Ты не знаешь, что такое настоящая жизнь! Деньги – это власть! Деньги – это свобода! Деньги – это все! А ты… ты просто нищая, убогая старуха! Ты ничего не добилась в жизни! И ты смеешь учить меня счастью?!

Он поднял руку, замахнулся… и ударил. Ударил по ее морщинистому лицу, по ее детским, невинным глазам. Бабка Аня вскрикнула, упала с лавочки на землю, как сломанная кукла. Венок из полевых цветов рассыпался рядом, словно обрывки радуги.

Алексей стоял, тяжело дыша, смотря на нее сверху вниз. Ярость кипела в нем, но вместе с ней – холодный ужас. Что он наделал? Зачем он это сделал? Он ударил… невинность. Он ударил… счастье. Он ударил… самого себя.

Бабка Аня лежала на земле, не двигаясь. Только тихий стон вырвался из ее груди. Алексей отступил назад, как от проказы. Он не мог больше смотреть на нее. На ее сломанное тело, на ее потухшие глаза. Он развернулся и побежал. Побежал прочь от этого места, прочь от себя, прочь от своей жизни.

Он бежал, не останавливаясь, пока не добежал до своего сверкающего дома. Забежал внутрь, захлопнул дверь, заперся на все замки. Упал на пол, зарыдал, как ребенок. Но слезы не приносили облегчения. Боль разъедала его изнутри, как кислота.

Он понял. Понял, что бабка Аня была права. Счастье – оно внутри. А он… он убил это счастье. Убил в себе, убил в ней. Он ударил не старуху. Он ударил… Бога. Он ударил… жизнь.

В глазах потемнело. В голове закружилось. Он встал, шатаясь, подошел к зеркалу. Посмотрел на свое красивое, молодое лицо. И увидел в нем – пустоту. Мрак. Смерть.

Он взял со стола пистолет. Тот самый, дорогой, коллекционный, который купил, чтобы «чувствовать себя защищенным». Приставил к виску. Закрыл глаза. И нажал на курок.

Громкий выстрел разорвал тишину сверкающего дома. Звук эхом прокатился по деревне, долетел до покосившейся избушки, где на земле, под березой, лежала маленькая, словно сломанная кукла, женщина. Солнце светило, птички пели, цветочки пахли. Жизнь продолжалась. Но для Алексея – она закончилась. В тот момент, когда он ударил невинность, он убил себя…

Трамвай до дома

Пиво было поганым. Дешевое, разбавленное, как моча старой лошади, но я пил его литрами. Студенческая жизнь – она такая. Денег нет, зато времени навалом, чтобы убивать его в грязных пивнухах, заливая в себя всякую дрянь. Сегодня был четверг. Почти пятница, а значит, можно было себе позволить. Ну как позволить… скорее, забить на все. Забить на лекции, на душную общагу, на вечно голодный желудок и на то, что завтра утром опять надо будет тащиться на эту гребаную философию.

Философия. Ха! Я сидел один за шатким столиком, обклеенным жвачкой и прожженным сигаретами, и думал о философии. Вернее, не думал. Просто тупо смотрел в мутное стекло, где отражался мой собственный идиотский вид. Глаза красные, щетина трехдневная, куртка воняет потом и пивом. Философ, блин. Скорее уж – философствующий алкаш.

Барменша, толстая тетка с крашеными рыжими волосами, лениво протирала стойку. Ей было плевать на меня, на пиво, на всю эту дыру. Как и мне, в общем-то. В этом и был весь смысл. Когда тебе плевать, становится как-то легче. Не хорошо, нет. Просто… терпимо.

Я допил последний стакан, кое-как выгреб из кармана мелочь и бросил на стол. Хватило ровно на трамвай. На большее я сегодня не заслуживал. Да и не хотел.

Вывалился на улицу. Ночь. Холодно. Осень – ужасная пора. Все серое, мокрое, противное. Ветер дует прямо в лицо, пробирает до костей. Хорошо хоть, дождя нет. Пока нет.

Трамвайная остановка была в паре кварталов. Я шел медленно, шатаясь, как старый корабль в шторм. Ноги заплетались, голова гудела, но в целом – нормально. Я бывал и в худшем состоянии. Гораздо худшем.

На остановке никого. Только тусклый свет фонаря и реклама какого-то банка. Я присел на скамейку, закурил. Сигарета дрожала в пальцах. Надо бы поесть что-нибудь. Хотя, какой там есть… завтра, может быть. Если денег найду. Или украду. Кто знает.

Трамвая не было. Ждал минут десять, наверное. Может, больше. Время тянулось медленно, как сопли из носа у старика. Вдруг из темноты вынырнула компания. Пятеро. Молодые. Лет по семнадцать-восемнадцать, не больше. В модных куртках, кроссовках. Смеются, толкаются. Типичные городские отморозки. Таких полно везде. Особенно ночью.

Я не обратил на них внимания. Просто сидел, курил, смотрел в никуда. Пусть себе тусуются. Мне какое дело.

Но им, видимо, было дело до меня.

Они подошли ближе. Окружили скамейку. Переглядываются, ухмыляются. Я почувствовал, как внутри что-то сжимается. Не страх. Скорее… раздражение. Усталость. Ну вот, блин, еще и это.

– Эй, братан, закурить не найдется? – спросил один, самый наглый. Стрижка идиотская, гель в волосах, как у петуха.

Я молча достал пачку, протянул ему. Пусть подавятся. Мне не жалко.

Он взял сигарету, небрежно бросил пачку обратно. Даже «спасибо» не сказал. Мудак.

– А деньги есть? – спросил другой, толстый, с прыщавым лицом.

Я посмотрел на них. Тупые, наглые рожи. Им просто скучно. Хотят поразвлечься. За мой счет, разумеется.

– Нет денег, – сказал я спокойно. – Все пропил.

– Гонишь, – ухмыльнулся толстый. – У таких, как ты, всегда есть заначка.

– Нет у меня никакой заначки, – повторил я. – Отвалите.

– Чего это? – Петух присел на корточки передо мной, заглянул в глаза. Дыхнул перегаром. – Мы просто хотим пообщаться. По-дружески.

– Мне не до дружбы, – сказал я. – Иди к чёрту.

– А то что? – Толстый подошел ближе, толкнул меня плечом. – Что ты нам сделаешь, алкаш?

Я молчал. Что я мог им сделать? Пятеро против одного. Молодые, здоровые, злые. А я… я просто хотел добраться до дома и рухнуть в кровать. Забыться. Хотя бы на несколько часов.

– Ну что, молчишь? – Петух засмеялся. – Правильно делаешь. Бойся нас.

И тут он меня ударил. Неожиданно, резко, прямо в челюсть. Я отлетел со скамейки, упал на асфальт. В голове загудело, в глазах потемнело. Почувствовал вкус крови во рту.

Они набросились на меня, как собаки на падаль. Пинали ногами, били кулаками. Я пытался закрыться руками, но это было бесполезно. Каждый удар отзывался болью во всем теле. Я не кричал. Просто молча терпел. Как будто это было что-то само собой разумеющееся. Часть моей жизни.

Били долго. Или мне так показалось. В какой-то момент я перестал чувствовать боль. Только тупую, ноющую пустоту внутри. Как будто из меня выбили все. Не только воздух, но и саму жизнь.

Потом они вдруг остановились. Так же внезапно, как и начали. Отступили, смотрят на меня сверху вниз. Ухмыляются.

– Ну что, братан? Понял, кто здесь главный? – спросил Петух.

Я лежал на асфальте, смотрел на них снизу вверх. Глаза застилала кровь. Губы разбиты, нос, кажется, тоже. Ребра болят, дышать трудно. Но я не сломлен. Нет. Внутри меня что-то закипело. Злость. Ярость. Ненависть. Такая, что аж зубы сводит.

– Понял, – прохрипел я. – Понял.

Они засмеялись, развернулись и ушли. Быстро, уверенно. Как будто ничего и не было. Просто развлеклись немного. Поиграли в кошки-мышки с пьяным студентом. И забыли.

А я лежал на асфальте, смотрел им вслед. И не забыл. Нет, я не забыл. Я запомнил каждое лицо. Каждую ухмылку. Каждый удар. Я запомнил их всех.

Кое-как поднялся на ноги. Все тело ломило, голова кружилась. Но я стоял.

Выплюнул кровь. Пошарил в карманах. Сигареты целы. Зажигалка тоже. Закурил. Дым обжег горло, но стало немного легче.

Трамвай так и не пришел. И хрен с ним. Я никуда не спешил. У меня были дела поважнее.

Пошатываясь, побрел в сторону дома. Медленно, шаг за шагом. Думая только об одном. О мести. О том, что я найду их. Всех пятерых. И заставлю заплатить. За все.

До дома добрался кое-как. Общага – как всегда, унылое, грязное место. Комната – клетка. Кровать – жесткая доска. Сосед – храпит, как трактор. Но мне было плевать. Сейчас плевать на все.

Умылся холодной водой. В зеркале – опухшая, окровавленная рожа. Узнать трудно. Но глаза… глаза горят. Огнем ненависти.

Залез в кровать. Но не спал. Лежал, смотрел в потолок. И думал. Как их найти. Где искать. Что делать.

Я не знал, кто они. Как их зовут. Где они живут. Ничего. Только лица. Пять тупых, наглых рож. И этого было достаточно.

Утром проснулся разбитый, как старое корыто. Все тело болело, голова раскалывалась. В зеркале – все та же опухшая рожа. Но глаза… глаза все еще горели. Ненавистью. И решимостью.

Первым делом – пошел в полицию. Заявление. Описание. Надежды – ноль. Полицейский, толстый дядька в мятом мундире, лениво выслушал меня, записал что-то в журнал. Сказал, что «примут меры». И все. Я понял, что это пустая трата времени. Никто их искать не будет. Кому какое дело до пьяного студента, которого побили какие-то отморозки? Таких, как я, – миллионы. А таких, как они, – еще больше.

Ладно. Значит, сам. Сам найду.

Первым делом – надо было узнать, кто они такие. Где они тусуются. Я вспомнил, что видел их недалеко от парка. Там есть несколько мелких забегаловок, ларьков, где обычно ошиваются такие типы.

Пошел туда. Целый день бродил по парку, по окрестным улицам. Заходил в ларьки, в кафешки, спрашивал у продавцов, у прохожих. Показывал описание. Пятеро молодых парней, наглые, дерзкие. Может, кто видел? Может, кто знает?

Большинство пожимали плечами, отворачивались. Не хотели связываться. Не хотели ничего знать. Но кое-кто… кое-кто все-таки что-то сказал. Старушка, торговавшая семечками, прищурилась, посмотрела на меня внимательно.

– Видела, – сказала она тихо. – Видела таких. Тут часто ошиваются. Вон, возле того ларька с шаурмой, обычно тусуются. По вечерам.

Ларек с шаурмой. Я запомнил. Вечером. Хорошо. Буду ждать вечера.

День тянулся медленно. Как вечность. Я слонялся по городу, как тень. Голодный, злой, решительный. Деньги закончились совсем. Но мне было плевать. Сейчас деньги – не главное. Главное – месть.

Вечером, когда стемнело, я вернулся в парк. К ларьку с шаурмой. Их не было. Пока не было. Но я знал, что они придут. Они всегда приходят. Такие, как они, – всегда возвращаются на место преступления. Или просто на место, где им весело, где они чувствуют себя хозяевами жизни.

Я спрятался в тени деревьев, стал ждать. Курил сигарету за сигаретой. Время тянулось мучительно медленно. Но я ждал. Я был готов ждать сколько угодно.

И вот, наконец, они появились. Пятеро. Все те же. Смеются, толкаются, матерятся. Идут прямо к ларьку с шаурмой. Заказать жратвы, поболтать, посмеяться над кем-нибудь еще. Может, сегодня им повезет больше, чем вчера. Может, найдут кого-нибудь послабее, чем я. Кто знает.

Но сегодня им не повезет. Сегодня повезет мне.

Я вышел из тени. Медленно, спокойно. Они меня не заметили. Или не обратили внимания. Думали, наверное, что я какой-нибудь пьяный прохожий. Один из многих.

Подошел ближе. Остановился прямо перед ними. Они наконец-то заметили меня. Узнали. На лицах – удивление. Потом – испуг. Но уже поздно.

– Привет, ребята, – сказал я спокойно. – Как дела?

Петух попытался что-то сказать, но слова застряли в горле. Он смотрел на меня, как кролик на удава. Глаза бегают, руки дрожат. Трус. Обыкновенный трус. Как и все они.

– Ты… ты чего? – пробормотал толстый. – Чего тебе надо?

– Мне? – усмехнулся я. – Мне ничего не надо. Я просто пришел поболтать. По-дружески. Как вы вчера предлагали.

И тут я ударил. Первым – Петуха. Точно так же, как он меня вчера. В челюсть. Со всей силы. Он даже не успел среагировать. Упал, как подкошенный. Хруст костей, брызги крови. Хороший звук. Мне понравилось.

Остальные четверо бросились на меня. Но я был готов. Я ждал этого момента. Я готовился к нему целый день. Я был полон злости, ярости, ненависти. И адреналина. Очень много адреналина.

Драка была короткой и жестокой. Я бил, как зверь. Не думая, не жалея. Только бил. Кулаками, ногами, головой. Всем, что попадалось под руку. Они пытались сопротивляться, но были сломлены. Сломаны еще вчера, когда напали на меня толпой. Сегодня я был один, но сильнее их всех вместе взятых. Сильнее своей ненависти.

Толстого я ударил ногой в живот. Он согнулся пополам, задыхаясь. Второму сломал нос. Третьему разбил губу. Четвертый просто убежал. Поджал хвост и драпанул, как последняя крыса. И правильно сделал. Сегодня я был не в настроении миловать.

Когда все закончилось, я стоял посреди парка, тяжело дыша. Вокруг валялись тела. Стонали, хрипели, плевались кровью. Петух лежал неподвижно. Наверное, сломал челюсть. Может, и не только челюсть. Мне было плевать.

Я посмотрел на них. На этих вчерашних героев. На этих городских отморозков. Теперь они выглядели жалко и смешно. Как побитые собаки. Какими они и были на самом деле.

Выплюнул кровь. Закурил сигарету. Руки дрожали, но в целом – нормально. Я сделал то, что должен был сделать. Я отомстил. Я вернул долг. Я восстановил справедливость. По-своему, по-уличному, по-мужски.

И что дальше? Дальше – ничего. Просто ночь. Холодный осенний ветер. Тусклый свет фонаря. И я – один посреди этого странного города. Как всегда.

Пошел в сторону дома. Медленно, шатаясь. Ноги заплетались, голова гудела. Но внутри… внутри была пустота. Не облегчение. Не удовлетворение. Просто пустота. Как будто ничего и не произошло. Как будто это был просто сон. Дурной, жестокий сон. Который скоро закончится. И начнется новый день. Такой же, как и все остальные.

Трамвай до дома пришел быстро. Пустой, грязный, скрипучий. Я сел у окна, смотрел на мелькающие огни города. Город – как помойка. Полный ужаса, грязи, насилия. И одиночества. Бесконечного, безнадежного одиночества.

Доехал до своей остановки. Вышел, побрел к общаге. Комната – клетка. Кровать – жесткая доска. Сосед – храпит, как трактор. Все по-старому. Ничего не изменилось.

Разделся, залез в кровать. Лежал, смотрел в потолок. Думал ни о чем. Или обо всем сразу. О жизни, о смерти, о мести, о пустоте. О трамвае, который пришел слишком поздно. О парке, где валялись тела. О глазах, полных испуга. О крови на асфальте.

И уснул. Сном праведника. Или, скорее, сном убийцы. Кто знает. Какая разница. Все равно – утром надо будет идти на гребаную философию. Если, конечно, доживу до утра. И если не выгонят из универа за драку. Или за что-нибудь еще. В этой жизни что угодно можно ожидать.

Но пока… пока – сон. Темный, пустой, бессмысленный сон. Как и вся жизнь. Впрочем, может, и к лучшему. Может, в этом и есть вся философия. В том, чтобы просто спать. И не думать ни о чем. Ни о смерти, ни о мести, ни о трамвае до дома. Просто спать. И все.

Завтра будет новый день. Но это будет завтра. А сегодня – ночь. И сон. Сон до утра. Если, конечно, доживу. И если… да ну его все к черту. Просто спать. И все.

Салат из редьки
I

Сестра Лиза, душа-человек, ангел во плоти, не иначе, сидела на посту, как всегда – спина прямая, взгляд ясный, ну прямо маяк посреди шторма «Центр психологической помощи «Баланс». Только вот штормило сегодня не в палате, а у нее в голове, вернее, в желудке. Потому что, как черт из табакерки, возникла перед ней Вера Глушко, пациентка с «ветром в голове», как любил говорить доктор, и протянула ей… салат.

Салат, скажу я вам, был – зрелище не для слабонервных. Редька. Просто гора нашинкованной редьки, белой и ядреной, как атомная бомба. И пахло от него так, что слезу прошибало. У Веры Глушко, глаза сияют, улыбка до ушей: «Лиза, это тебе! Я с любовью! Свеженькое, прямо с грядки!» Грядка, видать, была знатная, если редька такая забористая.

Лиза, конечно, понимала – отказать нельзя. Вера Глушко, она как ребенок, обидится – потом не отмоешься. Да и жалко её, ей-богу. Хоть и «с приветом», а сердце-то доброе. «Спасибо, милая, – пропела Лиза, – как раз к обеду! Выглядит… аппетитно!» Лицо, правда, при этом скривилось, как будто она лимон глотнула целиком.

Вера Глушко сияла. «Кушай на здоровье! Там еще лучок зеленый, для остроты!» Остроты, мать твою, хоть отбавляй. Лиза приняла пластмассовый бокс, как священный дар, и проводила Веру Глушко улыбкой – зубы сквозь силу сжала, чтобы не выдать истинных чувств.

Как только дверь за Верой закрылась, Лиза с салатом – прямиком в туалет. Слава богу, никого рядом не было. Заскочила в кабинку, крышку унитаза – настежь, и всю эту гору редьки – туда, бултых! Смыла, как будто грех какой с души смывала. «Извини, Вера, но не могу я это есть», – подумала Лиза, чувствуя себя предателем и героем одновременно.

Только вот беда – запах! Редька, зараза, ядреная оказалась не только на вид, но и на нюх. Такой аромат пошел по коридору, что хоть стой, хоть падай. Как будто где-то не просто редьку выкинули, а целый редьковый завод взорвался.

Сторож Егор, мужик простой, но бдительный, нос задрал, принюхался. «Газом пахнет! Точно, газом! Вот те крест!» И давай телефон дергать, газовую службу вызывать. «У нас тут утечка! В психушке! Срочно приезжайте, а то все взлетим на воздух!»

Начальница Марьванна, женщина громкая и нервная, как услышала про газ – тут же в панику. «Что творится?! Что за бардак?! Кто отвечает?!» Бегает по коридору, руками машет, голос как сирена войны.

Лиза стоит бледная, как поганка, сердце колотится – сейчас все выплывет наружу. Но тут в голове мелькнула мысль – спасительная и подлая. «Марьванна, – пищит Лиза еле слышно, – это пациенты… наверное… еду в унитаз выкинули… Вот и запах…»

Марьванна как услышала – глаза налились кровью. «Ах они паразиты! Опять безобразничают! Я им покажу еду в унитаз кидать!» И полетел ураган Марьванна в палату №10, где пациенты сидели тихо-мирно, кто в шахматы играет, кто в окно смотрит, кто просто в себя ушел.

Ворвалась Марьванна, как буря, топот ног, крик на всю палату: «Кто это тут еду в унитаз выкидывает?! Я вас спрашиваю! Признавайтесь, сразу говорю, хуже будет!» Пациенты сидят, молчат, глазами хлопают, не понимают ничего. Они уже привыкли – ругают их часто, за все подряд, и без повода тоже. Смиренно головы опустили, ждут, когда гроза пройдет.

Марьванна орала, метала громы и молнии, грозила карами небесными и земными. Пациенты слушали молча, только глаза бегали из-под лобья. Лиза стоит в коридоре, смотрит на это представление – и стыдно ей, и страшно, и смешно одновременно. Вроде бы и виновата, а вроде и не она вовсе. Редька эта проклятая виновата, и Глушко с ее салатом, и Марьванна с ее нервами. Все виноваты, кроме нее, вроде как.

Но тут появляется сестра Рита, вторая медсестра, женщина простая и болтливая, как сорока. И начинает она всем подряд рассказывать – кто спросит, кто не спросит – про редьку эту самую. «Вы представляете, – щебечет Рита, – Глушко Лизке салат принесла! Редька одна! А Лизка же не стала обижать, взяла. А потом – в унитаз! А вонь – на весь центр! Егор газовщиков вызвал! Марьванна взбесилась! Пациентов ругает ни за что!» И хохочет Рита, довольная, как будто кино комедийное посмотрела.

А Вера Глушко – вот же неудача – как раз мимо проходила. Услышала Ритину болтовню, про салат свой узнала, и про унитаз. И тут ее как прорвало. Глаза слезами налились, губы задрожали, и как завопит она на весь центр: «Салат мой! В унитаз?! Мою любовь в унитаз?!» И в истерику – головой о стену, руками машет, волосы рвет на себе.

Начался полный алес. Марьванна бросила ругать пациентов, переключилась на Глушко, пытается ее успокоить. Рита стоит, хлопает глазами, понимает, что переболтала лишнего. Сторож Егор бегает с рацией, газовщиков ждет. Пациенты вылезли из палаты, смотрят на это безумие, как на спектакль бесплатный. Кто смеется, кто сочувствует, кто просто стоит и ничего не понимает.

А Лиза – стоит в сторонке, смотрит на этот балаган, и думает: «Ну вот и приехали. Редька проклятая. Маленький салат, а сколько шума. Вот тебе и доброе дело хотела сделать, не обидеть человека. А вышло – как всегда. Как в этой дурке всегда и бывает». И пахнет редькой вокруг, ядреной и дьявольской, как символ всего этого безумия. И не понятно – смеяться или плакать. А скорее всего – и то, и другое сразу. Потому что жизнь – она такая, как эта редька – горькая, ядреная, и до слез прошибает. Особенно в таком месте, как это.

II

…И вот, когда Марьванна, вся красная от крика и беготни, наконец, кое-как успокоила Веру Глушко, которая уже начала грызть стену, случилось чудо, вернее, то, что в дурдоме чудом и не считается. Миссис Глушко вдруг раз – и забыла. Вот как будто кнопку «перезагрузка» нажали в ее голове. Слезы высохли, истерику как ветром сдуло. Ну психи, что с них возьмёшь… Посмотрела она на Лизу ясными глазами, улыбнулась как ни в чем не бывало и руку ей протягивает: «Лиза, милая, ты чего такая кислая? Пойдем лучше в шахматы сыграем! Я сегодня прямо гений шахмат!»

Лиза стоит обалдевшая, рот разинула. Только что человек головой об стену бился, а тут – шахматы подавай. Вот тебе и психиатрия, во всей своей красе. Марьванна тоже стоит, как громом пораженная, только что нервы рвала, а тут – вот оно, спокойствие и благодать. Тут уж не знаешь – смеяться или плакать. Скорее уж – руками развести и сказать: «Ну и ладно».

В это время приехали газовщики, на машине с мигалкой, как положено. Сторож Егор рапортует гордо, что бдительность проявил, газ почуял. Газовщики ходят, нюхают, приборы достают, ищут утечку. И находят – аромат редьки, конечно. Объяснили им, что это не газ, а редька, типа – перепутали люди. Газовщики посмотрели на всех как на ненормальных – а кто бы сомневался? – покрутили у виска и уехали. А Егору Марьванна влепила выговор – за панику и самодеятельность. «В следующий раз, – говорит, – без моего ведома – под статью пойдешь! Понял?» Егор голову повесил, понял, конечно. Бдительность – это хорошо, а начальство слушать – еще лучше. Особенно в дурдоме.

Пациентам же влетело по полной. Марьванна собрала собрание, устроила разнос на весь центр. Кричала, что они неблагодарные, что еду переводят, что безобразничают и вообще – не люди, а катастрофа. И лишила их всех привилегий на месяц – никакого кино по вечерам, никаких дополнительных прогулок, и чай – только без сахара. Пациенты сидели молча, слушали ругань, как дождь за окном. Привыкли уже – ругают их тут за все, и без повода тоже. Месяц без кино – ерунда, переживем. Главное, чтобы не били.

А редька… редьку забыли быстро. Запах выветрился, история притупилась. Через пару дней никто уже и не вспоминал про салат Веры Глушко и про газовую тревогу. Жизнь пошла своим чередом – серая, скучная, безнадежная. Дни тянулись медленно, как жевательная резинка, один похож на другой, как две капли воды. И только иногда, когда ветер дул с нужной стороны, в воздухе еще чувствовался легкий привкус редьки – горький, ядреный, и напоминал о том, что безумие – оно рядом, оно никуда не исчезает, оно просто затаивается, чтобы вырваться наружу в самый неподходящий момент. И так будет всегда. Безнадежно и неизбежно, как восход солнца и закат. Как редька на грядке. Как жизнь в палате №10.

Бабка Варя и уроки Вселенной

Бабка Варя, как старый, видавший виды форд-пикап, скрипя всеми своими суставами, доковыляла до базара. Каждое утро, словно ритуал, она отправлялась в это шумное, цветастое царство, где запахи специй смешивались с криками торговцев, а пестрая толпа колыхалась, словно море. Не то чтобы она любила эти базарные игрища, честно говоря, больше всего на свете Варя любила тишину и покой своей маленькой хрущевки, где время, казалось, застыло в брежневской эпохе. Но пенсия – штука такая, что особо не разгуляешься. А жизнь требовала своего, и базар был единственным местом, где можно было найти продукты по более-менее приемлемым ценам, а иногда и урвать какую-нибудь скидку, если повезет и язык подвешен.

Сегодня базар встретил Варю особенно громко. Солнце уже поднялось высоко, заливая прилавки ярким светом, и жара начинала чувствоваться, несмотря на ранний час. Торговцы наперебой зазывали покупателей, расхваливая свой товар. Запах свежей зелени, соленых огурцов и жареного мяса щекотал ноздри, смешиваясь с терпким ароматом специй из рядов с сухофруктами и восточными сладостями. Варя медленно брела между прилавками, оглядываясь по сторонам, словно старая лиса, выискивающая добычу. Ее взгляд скользил по горам овощей, пирамидам фруктов и развалам солений, пока не зацепился за нечто, от чего сердце у нее радостно екнуло.

Перед ней, словно видение, возникли они – окорочка. Целая гора, как на подбор, румяные, соблазнительные. Они лежали на прилавке, словно драгоценные камни, поблескивая влажной кожей под утренним солнцем. Варя прищурилась, рассматривая их. Они выглядели так аппетитно, так соблазнительно, что слюнки потекли. «Надо брать!» – прохрипел внутренний голос, тот самый, что вечно шептал ей про «авось», «небось» и «как-нибудь прокатит». Этот голос часто подводил Варю, но она почему-то все равно продолжала ему доверять, словно старому приятелю, который хоть и любит приврать, но в целом желает добра.

Цена на окорочка была вполне приемлемой, даже подозрительно низкой. Но Варя отмахнулась от сомнений. «Может, акция какая», – подумала она, стараясь не вслушиваться в тихий шепот разума, который пытался предостеречь ее. Торговец, молодой парень с хитрыми глазами, улыбался ей во весь рот, словно заговорщик. «Берите, бабуль, – зазывал он, – свежак, только с утра привезли! Мясо – песня!» Варя поддалась на уговоры, и вот уже пакет с окорочками уютно устроился в ее авоське, рядом с картошкой и луком.

Вечером, в хрущевке, где время застыло в брежневской эпохе, Варя торжественно водрузила пакет на кухонный стол. Кухня была маленькая, тесная, но уютная, с выцветшими обоями в цветочек и стареньким буфетом, на котором красовались фарфоровые статуэтки, привезенные еще из ГДР. Муж, дядя Коля, сидел у телевизора, попивая кефир и смотря какую-то муть про надои и передовиков. Дядя Коля был человек простой и немногословный, привыкший к тихой, размеренной жизни. Телевизор для него был окном в мир, пусть даже этот мир был часто скучным и однообразным.

Варя, предвкушая ужин, разорвала пакет… и тут в нос ударил такой смрад, что слезы брызнули из глаз, будто от лука, да только лук так не воняет, даже самый злой. Волна тошнотворного запаха заполнила всю кухню, проникая в каждую щель. Окорочка, эти румяные соблазнители, позеленели, как плесень на старом сыре, и источали аромат могилы, в которой полежало что-то не первой свежести. Варя отшатнулась, словно от удара, прикрывая рот рукой. В горле запершило, к глазам подступила тошнота.

Дядя Коля отвернулся от телевизора, понюхал воздух и поморщился, будто от зубной боли. Надои и передовики мгновенно потеряли свою привлекательность. «Ну, Варя, – сказал он буднично, без тени упрека, но с легкой усталостью в голосе, – глаза-то где были? Это тебе Вселенная урок преподает. Ты ж у нас как ребенок, всему веришь. Учись проверять, что берешь». Он говорил это не в первый раз, и Варя знала, что он прав. Но верить людям было так естественно для нее, так привычно, что переучиваться в ее возрасте казалось непосильной задачей.

Варя, конечно, расстроилась, но спорить не стала. Дядя Коля, хоть и ворчал иногда, был мужик незлобный, и в чем-то прав. Вселенная… уроки… ну, может и так. Кто их, эти вселенные, поймет? Она вздохнула, взяла пакет с вонючими окорочками и пошла к мусорному ведру, чувствуя себя обманутой и немного глупой. Вечерний ужин был испорчен, но урок, похоже, усвоен не был.

Жизнь потекла своим чередом, как ручей в знойный день – медленно и лениво. Дни сменяли ночи, недели складывались в месяцы. Забылись тухлые окорочка, забылся урок Вселенной. Варя снова ходила на базар, покупала продукты, общалась с торговцами, доверяя им, как и прежде. Казалось, ничто не могло изменить ее доверчивую натуру. Пока не стряслась новая напасть.

На кухне, в самом неподходящем месте – прямо над столом, где Варя любила чай попивать – вдруг бабахнуло и погас свет. Яркая вспышка, треск, и кухня погрузилась в темноту. Розетка искрила, пахло горелой пластмассой. Варя испуганно отскочила, прижав руку к груди. Сердце заколотилось, как птица в клетке. «Коля! Коля!» – позвала она мужа, чувствуя, как подкашиваются ноги.

Дядя Коля, как на грех, порезал руку, ковыряясь в гараже, и с гипсом на ладони был беспомощен, как младенец. Он приковылял на кухню, осмотрел место происшествия и вздохнул. «Электрика надо», – резюмировал он, глядя на черную дыру в стене. В его голосе звучала не только усталость, но и обреченность. Он знал, что это хлопотно, что нужно искать мастера, договариваться, платить деньги. А с его травмированной рукой все это становилось еще сложнее.

В век интернета, как известно, все проблемы решаются через «Авито». Молодежь, конечно, разбиралась в этих новомодных штучках, но Варя и дядя Коля были люди старой закалки, им было привычнее решать проблемы по старинке, через знакомых или объявления в газете. Но газеты уже никто не читал, а знакомых электриков у них не было. Пришлось осваивать «Авито». Варя, с трудом разбираясь в хитросплетениях интернет-страниц, нашла несколько объявлений, позвонила, договорилась о цене. Нашли электрика, вроде бы приличного, по телефону голос был уверенный и деловой. Договорились, что придет на следующий день.

Пришел мужичок в грязной спецовке, с засаленными волосами и перегаром в дыхании. Он поковырялся, поковырялся, что-то покрутил, что-то подергал, взял деньги и был таков. Дяди Коли дома не было – уехал к другу на рыбалку, отвлечься от домашних хлопот. Варя, опять же, на доверии, ничего не проверила. Ну, электрик же, специалист! Он же должен знать, что делает. Она даже не подумала о том, чтобы включить свет и убедиться, что розетка работает. Доверие, это проклятое доверие, снова сыграло с ней злую шутку.

Вечером дядя Коля, вернувшись с рыбалки без рыбы, но с хорошим настроением, первым делом решил проверить розетку. Он соскучился по телевизору, по своим надоям и передовикам. Вставил вилку от чайника – ноль реакции. Розетка молчала, как партизан на допросе. Дядя Коля хмыкнул, попробовал другой прибор – то же самое. Розетка была мертва.

«Варя! – вздохнул дядя Коля, не повышая голоса, но с тяжестью в голосе, как будто бетонную плиту поднимал. – Ну вот опять! Вселенная тебя доконает, пока ты не поймешь. Проверять надо! Про-ве-рять! Это ж как дважды два. Или ты думаешь, тебе так и будут уроки легкие подкидывать, в виде тухлых окорочков? Нет, Варя, дальше – больше». Он покачал головой, безнадежно махнул рукой и пошел на кухню, зажигать свечи. Вечер снова был испорчен, и не только вечер, но и, похоже, вся вера в человеческую порядочность.

Варя опять промолчала. Внутри что-то шевельнулось, как мышь в подполе. Может, и правда, Вселенная ее воспитывает? Только методы у нее какие-то… непедагогичные, что ли. Она села на табуретку, уставившись в темноту, и задумалась. Может быть, дядя Коля прав, может быть, нужно перестать быть такой доверчивой, такой наивной. Может быть, нужно научиться проверять, перепроверять, сомневаться, прежде чем доверять. Но как это сделать? Как переломить себя, как изменить свою натуру? Это казалось ей таким трудным, таким непосильным.

Прошло еще несколько месяцев. Жизнь, как старая пластинка, заела на одном и том же месте. Работа, дом, базар, телевизор, редкие встречи с соседками. Все было серо, буднично, предсказуемо. И вот, как гром среди ясного неба, – подарок! Соседка тетя Зина, женщина добрая, но чудаковатая, принесла Варе коробку конфет. Тетя Зина была известна своей добротой и щедростью, но иногда ее поступки были немного… странными. Она могла подарить что-то очень нужное и полезное, а могла преподнести какую-нибудь совершенно бесполезную ерунду, но всегда – от чистого сердца.

«За помощь, Варюша, – сказала она, сияя улыбкой, как медный самовар. – От души». И сунула коробку в пакет. Варя вспомнила, что накануне помогла тете Зине донести тяжелые сумки из магазина, и поняла, что это благодарность. Конфеты – приятный знак внимания. Варя поблагодарила тетю Зину, пообещала зайти на чай и проводила ее до двери.

Варя, растроганная, даже не заглянула в пакет. Поблагодарила тетю Зину еще раз, и, не глядя, кинула подарок на заднее сиденье машины. По дороге надо было подвезти коллегу Таню. Таня – девушка шустрая, энергичная, всегда готовая помочь. Она работала в том же учреждении, что и Варя, и часто выручала ее с бумагами, с компьютером, в общем, выручала по мелочи. Варя и решила отблагодарить ее соседским подарком. «На, Танюш, – сказала она, протягивая пакет. – Это тебе. От меня, от души». Варя подумала, что конфеты Тане пригодятся, может быть, она угостит своих коллег или детей.

Таня, как всякая нормальная женщина, подарки любила. Она с радостью приняла пакет, заглянула внутрь, увидела коробку конфет и расплылась в улыбке. Схватила пакет, поблагодарила и упорхнула, как бабочка. Варя проводила ее взглядом и поехала домой, довольная тем, что сделала приятное и себе, и Тане.

Вечером раздался телефонный звонок. Звонила Таня. И тон у нее был такой, будто Варя ей не конфеты подарила, а как минимум протухшие окорочка, да еще и с процентами. В голосе Тани звучало возмущение, обида и даже какая-то злость. Варя не могла понять, что случилось.

«Варя! – кричала Таня в трубку, так что у Вари ухо заложило. – Ты что это себе позволяешь?! Зачем ты мне деньги подсовываешь?! Ты меня унизить хотела?!» Голос Тани дрожал от негодования. Варя опешила. Какие деньги? Какие конфеты? Какой скандал? Она не могла понять, о чем говорит Таня. «Таня, ты чего? Какие деньги? Это конфеты, тетя Зина подарила…» – растерянно пробормотала Варя.

Но Таню уже было не остановить. Она кричала про оскорбление, про взятки, про то, что она честный работник и подачек не берет. Она говорила быстро, сбивчиво, перескакивая с темы на тему. Варя пыталась вставить хоть слово, объяснить, что это ошибка, недоразумение, но Таня ее не слушала. В итоге бросила трубку, хлопнув ею, как дверью в лицо. В трубке раздались короткие гудки.

Варя в полном недоумении села на табуретку. Деньги… в конфетах… Тетя Зина? Вроде все всё делали от души, с благими намерениями. А получилось – как всегда. Сплошные обиды и недоразумения. Она вспомнила коробку конфет, которую дала Тане. Вспомнила, что не заглянула в пакет, не проверила, что там на самом деле. И тут до нее дошло. Деньги! Тетя Зина, видимо, вместо конфет по ошибке положила в коробку деньги. Решила отблагодарить за помощь, а Варя, не глядя, передарила подарок дальше. Вот и вышло… как вышло. Неловкая ситуация, обида, скандал – все из-за ее собственной невнимательности, из-за ее вечной доверчивости.

Вселенная, похоже, не шутила. Третий урок – и все мимо кассы. Варя так и не научилась проверять. Ни окорочка, ни электрика, ни даже подарки от соседей. Что будет дальше – страшно представить. Может, Вселенная перейдет к тяжелой артиллерии? Землетрясение? Наводнение? Или просто пошлет ей еще один пакет с сюрпризом, только на этот раз – с крокодилом? Варя поежилась от этих мыслей.

Дядя Коля, увидев ее растерянный вид, понял, что опять что-то случилось. Он подошел к ней, обнял за плечи и тихо спросил: «Ну что, Варя? Опять урок от Вселенной?» Варя кивнула, не в силах говорить. Дядя Коля вздохнул, покачал головой и сказал: «Эх, Варя, Варя… Когда же ты научишься?» В его голосе не было упрека, только усталость и какая-то грустная нежность.

Но где-то в глубине души, под слоем бытовой суеты и вечной спешки, забрезжил слабый лучик надежды. Может быть, вот на этот раз, после этого конфетно-денежного скандала, до Вари наконец-то дойдет. Может, она все-таки научится… проверять. Хоть иногда. Ну, или хотя бы попытается. А Вселенная, кто знает, может, и смилуется и даст ей еще один шанс. Или два. А может, и три. Вселенная – она ведь такая, непредсказуемая, как старый форд-пикап на ухабистой дороге. Никогда не знаешь, что выкинет в следующий момент. Но Варя, сидя в темноте своей маленькой кухни, с отголосками телефонного скандала в ушах, вдруг почувствовала, что что-то меняется внутри нее. Может быть, это и есть начало перемен. Может быть, в следующий раз она все-таки проверит, прежде чем доверять. Может быть… Вселенная давала ей шанс. И Варе нужно было им воспользоваться…

Раскаленный асфальт города в июле – это как нарыв, зреющий под кожей, который никак не прорвет. Душно, липко, вонь бензина и пыли, и в этом мареве городском нет ни глотка свежего воздуха, только изнуряющая жара, от которой хочется выть на луну, как затравленный пес. Зеленые дворы? Ха! Это миф для приезжих, для тех, кто видит город с открытки. В реальности же – жалкие, пожелтевшие от зноя деревья, куцые кустики, покрытые слоем пыли, и какие-то чахлые цветочки, которые скорее раздражают своей убогостью, чем радуют глаз. Честное слово, лучше бы голый бетон, без этой лживой зелени, хоть честно и без обмана.

Окна нараспашку… это словно обнажение нутра города, выставка бедности и человеческой суеты. Вся жизнь этих людей – как на ладони, вся их неприглядная изнанка. Грязноватое белье, болтающееся на веревках, старая, обшарпанная мебель, которую не спрятать от посторонних глаз, вечный шум детских криков, сварливых женских голосов, грубых мужских реплик. И все это выплескивается наружу, словно им нечем гордиться, кроме собственной неустроенности. И вот в одном из этих окон, конечно же, на втором этаже, словно нарочно, – свадьба. Ну а где же еще им праздновать, этим… как их там… простым людям. Пипл, как их сейчас называют, – человеческая масса, вот кто они. Не мудрецы, не философы, не герои, а просто люди, живущие своей простой жизнью, с их незатейливыми радостями и печалями.

Музыка гремит, русская народная, надрывная, словно кто-то кошек за хвосты тянет. «Ой, мороз, мороз…» Слушать тошно. Голоса пьяные, расхристанные, женские визги и мужское мычание – уши вянут. Гитара бренчит, расстроенная вконец, как и весь этот мир. Но им все равно, им главное – орать, есть, пить и, может быть, если повезет, еще и поплясать. Ну или подраться, куда же без этого. Без драки какая же свадьба, это как пирог без начинки, как праздник без веселья. Ритуал такой, народный обычай, как ни крути.

Водка с портвейном – их любимый коктейль, «Ерш» называется. Дешевое пойло для небогатых людей. Их можно понять, что тут скажешь. Сам когда-то такое мешал, когда совсем худо было. Да и сейчас, чего греха таить, случается. Жизнь не сахар, так что какая разница, чем тоску заливать? Хоть «Ершом», хоть чаем, все едино.

И вдруг – тишина. Резкая, оглушительная, словно кто-то выключил звук. Музыка смолкла, голоса притихли. Замерли, как мыши перед котом. А потом – бах! Звон стекла, наверное, посуда какая-нибудь разбилась. И женские голоса закричали, словно резаные. Ну, понятно, что-то случилось. Драка, скорее всего, началась. Как по расписанию, как восход солнца. Обычное дело для русской свадьбы, ничего удивительного.

Прислушиваюсь. Кричат, словно им больно. Слова не разобрать, да и не нужно. И так все понятно – кто-то кому-то лицо разукрасил. И вроде как, по крикам, бутылку кто-то утащил. Со стола, наверное. Бутылку водки – святое дело! И хотел, видимо, унести с собой, как трофей. На опохмел, так сказать. Наверное, Семен этот, о котором потом кричали. Вечно эти Семены – то украдут, то напьются, то еще что-нибудь выкинут. Типичный Семен, воплощение беспечности и мелкого воровства. И вечной тяги к халяве.

Ну, Семену, конечно, досталось. Это как здрасьте, как дважды два. Вытащили на балкон. Хорошо, хоть второй этаж, невысоко. С третьего бы точно убился… А тут – второй, еще жить будет, научится уму-разуму. И кусты там под балконом, цветочки какие-то невнятные, словно траурные венки. Раскачали его, как маятник, на раз-два-три и – хлоп! – скинули в этот палисадник. Словно мешок с ненужным хламом, честное слово. Или старую тряпку, которой пол мыли после праздника.

Падение, конечно, эффектное получилось. Как в кино, только в дешевом, третьесортном. Прыжок в бассейн с вышки, только вместо воды – кусты. Тройное сальто с поворотом, словно в цирке, только цирк этот – шапито, бродячий, жалкий. Лежит, не шевелится. Может, и все, думаю. Хоть какая-то польза от этого беспорядка. Хотя вряд ли. Крепкий, наверное, малый, как таракан. Или просто пьяный в стельку. Скорее всего, второе. Пьяный народ – живучий, как сорняк. Ничем их не возьмешь. Ни ударом, ни падением с высоты, ничем.

А им хоть бы что. Снова за стол. Как ни в чем не бывало. Словно и не было ничего. Ни драки, ни падения, ни криков, ни разбитой посуды. Песни снова поют, водку пьют, жизнь продолжается. Как тараканы, честное слово. Ничего их не берет. Ни скандалы, ни падения с балкона, ни похмелье утром, ни даже, если верить слухам, ядерный взрыв. Переживут все, и еще расплодятся. Неистребимая человеческая масса.

Время идет. Минут десять, может, пятнадцать. Тишина снова, словно перед грозой. Странно, думаю. Неужели все так быстро закончилось? Не может быть. Должно же быть продолжение. И вдруг – тихий шорох. Движение. Шелест в кустах. Смотрю – вот тебе раз! Семен этот, поднимается. Ну, «поднимается» – это громко сказано. Он как червяк выползает из этих кустов. Как из-под земли, еле шевелится. Вертикальное положение он принимал минуты три, не меньше. Шатается, как пьяный моряк после шторма, как щепка в водовороте. Но ползет, упорно ползет. К подъезду. Словно зомби из старых фильмов ужасов. Воскрес, как ни в чем не бывало.

Заходит в дом. Слышу, как по лестнице поднимается. Тяжело ему, видно, словно мешки с цементом тащит. Но лезет, лезет упорно. Настойчивый, как осел, бесхитростный, как ребенок. И снова – в ту квартиру. В самый центр этого свадебного безумия. В самый эпицентр, так сказать. Туда, где его только что обидели и выкинули с балкона. И что он там забыл, спрашивается? Неужели еще водки не допил? Или мало по лицу получил? Или просто не понимает, что происходит?

Звонок в дверь. Дзынь-дзынь, словно похоронный колокол. И тут же – радостный, громкий голос из коридора, словно ничего и не случилось, словно Семен просто за хлебом ходил:

– Семен! Где ты пропадал? Мужики, Семен вернулся!!!

И крики радостные, пьяные, словно умершего воскресили:

– Штрафную ему! Штрафную! За возвращение! За воскрешение! Наливай, братцы!

Свадьба продолжается. Как будто ничего и не было. Как будто не было ни падения, ни драки, ни криков, ни разбитого стекла. Песни снова поют, водку пьют, жизнь идет своим чередом. Здесь, в этом дворе, в этой квартире, жизнь – это нечто большее, чем просто существование. Это какая-то стихия, неудержимая, как поток воды. Которая не подчиняется ни времени, ни правилам, ни здравому смыслу. Она просто есть. И она продолжается. Как вода в реке, честное слово. Вечная, как сама жизнь. И ничего с ней не поделаешь. Никакие падения с балкона, никакие драки и ссоры не могут ее остановить.

Семен, конечно, герой. В своем роде герой, герой жизни. Не каждый после такого приключения встанет и вернется к столу. Иной встанет, заплачет, начнёт жаловаться по всяким инстанциям и милициям. А он смог. Может быть, он просто знает: здесь, среди этих людей, он свой. Здесь его место, его компания, его… ну, не жизнь, конечно, а подобие жизни, но что-то близкое к этому. Его незатейливая, простая, но своя правда. Его мир, пусть и не идеальный, но родной. И пусть он пьян, пусть он еле держится на ногах, пусть от него пахнет дымом и перегаром, но он здесь. И это, наверное, самое важное. Для них, по крайней мере. Для этих простых людей, для этого шумного сборища простых душ.

За окном – лето. Душное, знойное лето. Тихие зеленые дворы, тихие только на первый взгляд, а на самом деле полные жизни, человеческой суеты. Окна нараспашку, словно глаза, смотрящие на мир. И где-то вдали, за горизонтом, плывут облака. Легкие, беспечные, словно эта свадьба, словно эти люди, которые умеют радоваться жизни, несмотря ни на что. Или просто не умеют по-другому. Простые, как дети. Кто их поймет, этих людей. Простые люди, и все тут. Но люди живучие, неистребимые.

Семен, конечно, не сразу сел за стол. Не до того ему было. Сначала его окружили, словно птицы стаей. Налетели, как пчелы на мед. Начали расспрашивать, как он, цел ли вообще. Простые вопросы, словно не видят, что стоит, шатается, но стоит. Он только мычал что-то невнятное, словно ребенок, но в глазах читалось упрямство. Мол, отстаньте, все в порядке, сам справлюсь. Хотя какой там порядок, любому понятно, что ему нелегко. Но им все равно. И ему тоже все равно. Всем все равно, в этом водовороте жизни. Главное – есть чем выпить и есть компания, пусть и такая, какая есть. В компании и беда не беда.

Посадили его на стул, словно мешок с песком, словно куклу. Всунули в руки стакан с чем-то крепким. Наверное, водка с портвейном. Он выпил залпом, аж закашлялся, словно уголь проглотил. И тут же кто-то крикнул, громким голосом, словно петух на заре:

– Ну, Семен, рассказывай, как полет? Как посадка? Мягкая была? Кусты как, целы?

Все засмеялись. Беспечные люди, простые сердцем. А Семен улыбнулся. Хотя улыбка получилась кривая, словно лицо его еще не до конца пришло в себя после падения. Да и вряд ли придет, думаю. Такие приключения бесследно не проходят, словно легкая простуда. Особенно, если и до этого лицо не отличалось красотой.

– Нормально, – пробормотал он. – Мягко приземлился. Кусты спасли. Цветочки помогли. Мягкие, оказались. Спасибо им, цветочкам.

Смех стал еще громче. Смеются от души, беззлобно. Кто-то похлопал его по плечу, так что он чуть не упал со стула, еле удержался. Кто-то налил еще, не жалеют угощения. И тут же зазвучала гитара. Снова эта простая музыка, словно специально для них. И голоса подхватили старую песню, запели от души. Которую, кажется, знают все, даже если никогда ее не слышали. Потому что такие песни, они словно в крови у них, как память предков. Как простые слова и мелодии, как радость и печаль. Неистребимая народная душа.

А за окном темнело. Летний вечер опускался на город, словно мягкое покрывало. И где-то вдали, за домами, загорались первые звезды. Хотя кто их увидит тут, за городским светом и шумом, за повседневной суетой. Но они есть, наверное. Где-то там, высоко в небе, в далеком космосе. А здесь – жизнь, праздник и простые люди. И жизнь, такая, какая есть. Простая, шумная, но жизнь.

Здесь, в этой квартире, время словно замедлило ход. Застыло в этом праздничном настроении. Или, наоборот, понеслось стремительно, словно быстрая река. Здесь был свой мир. Свои неписаные правила. Свои простые законы. Законы жизни, наверное. И главный из них – жить. Просто жить. Как умеешь. Как получается. Пусть даже и так, в простоте и шуме, в повседневных заботах. Но жить. Держаться за жизнь, как за спасательный круг. И не думать ни о чем, кроме как о следующем тосте.

Семен, конечно, не был героем в общепринятом смысле слова. Не спасал мир от катастрофы. Не совершал подвигов, не бросался под танк. Не летал в космос и не открывал лекарство от болезней. Он просто выпил лишнего, поссорился и упал с балкона. А потом встал и вернулся. В этом и был его поступок, поступок простого человека. В его упрямстве. В его нежелании сдаваться. Или просто в простоте душевной, кто знает. Может, просто не умеет он по-другому. Но простой, до искренности. Простой до непоколебимости.

Но в тот день он стал примером. Примером для окружающих, примером для этой компании. Примером на этой свадьбе, в этом праздничном шуме. И каждый, кто был там, кто видел, как он упал, как встал, как вернулся, – каждый запомнил это надолго. Как поучительную историю. Как символ чего-то… трудно сказать чего. Может быть, символ того, что жизнь – это жизнь, и надо ее проживать, как умеешь. Плыть по течению жизни и не унывать. Или унывать, но недолго. И продолжать жить.

А свадьба продолжалась. И даже когда ночь окончательно накрыла город, даже когда звезды засияли на небе (если их вообще было видно за городским светом), здесь, в этой квартире, праздник не заканчивался. Здесь продолжалась жизнь. Яркая, шумная, неугомонная. Словно большой костер, горящий посреди ночи. Словно поток воды, несущийся к морю. Словно шумный праздник, который не хочет заканчиваться.

И Семен был частью этого праздника. Как и этот двор, эти открытые окна, это лето, которое, казалось, будет длиться вечно. Хотя все проходит. И лето, и свадьба, и жизнь. Все идет своим чередом, как река к морю. Но пока идет, надо радоваться жизни. И петь песни. И танцевать. И, может быть, даже падать с балкона, если так уж случится. И снова вставать, и снова радоваться жизни.

Но в тот день, в тот момент, праздник казался вечным. Вечным весельем, вечной радостью. И Семен, и свадьба, и этот двор – все это стало частью чего-то большего. Частью воспоминаний, частью памяти о простом человеческом празднике. Частью… ну, не истории, конечно, но чего-то значимого. Для них, по крайней мере. Для этих простых людей. Для этих шумных и простых душ, которые умеют жить, несмотря ни на что. Или просто не умеют по-другому.

И даже сейчас, спустя время, когда я прохожу мимо этого дома, мимо этого простого двора, мне кажется, что из окон второго этажа доносится смех. Звон стаканов, шум разговоров. Звуки гитары, играющей простую мелодию. И голоса эти простые, душевные. И где-то там, среди этого шума, есть Семен. Все такой же простой, как все они. Все такой же упрямый, как жизнь. Все такой же… живой. По-своему. Живой в этой простой жизни. И вечный, как сама жизнь.

И жизнь, которая продолжается. Несмотря ни на что. Какой бы простой или сложной она ни была. Потому что, а что еще делать? Кроме как жить, радоваться и иногда удивляться происходящему. В этой жизни. И вставать после падений, и снова радоваться. И так далее, пока есть силы. Вечный круговорот жизни.

Я достаю из кармана пачку сигарет. Закуриваю, чиркаю спичкой, запах серы. Затягиваюсь, дым согревает горло. И смотрю на этот дом. На эти окна, открытые в ночь. На этот двор, простой и обычный. И думаю: вот она, жизнь. Во всей своей простоте, во всей своей обыденности. И в своей неповторимости. Но жизнь. И она продолжается. Как бы то ни было. И это, наверное, и есть самое важное. Или нет. Кто знает? Кто поймет все это? Никто не поймет. Да и не нужно понимать. Надо просто жить. И радоваться каждому дню.

Пойду-ка прогуляюсь. Надоело размышлять, философствовать. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на пустые раздумья. Надо жить. И радоваться жизни. Пока есть возможность. И пока есть силы. И пока есть что вспомнить. И пока есть надежда на что-то лучшее. В этой жизни. В этой простой жизни. И радоваться тому, что есть. Хотя бы пока. Пока жизнь продолжается. И пока есть возможность жить. И радоваться жизни. И вспоминать простые истории. Истории о простых людях. Истории о жизни. И о праздниках. И о свадьбах. И о Семене, который упал с балкона и вернулся. И о жизни, которая продолжается. Несмотря ни на что.

Дорожное кино

Солнце палило нещадно, даже сквозь пыльное стекло нашего «Уазика». Жара такая, что асфальт, казалось, плавился и дышал, как уставший зверь. Командировка, чтоб ее, вымотала нас до нитки. Ехали уже часов пять, наверное, и вот, на горизонте забрезжила окраина какого-то села. Не то чтобы мы заблудились, нет. Просто устали, как черти, и хотелось хоть глоток чего-нибудь прохладного в глотку пропустить.

И тут, словно по заказу, на обочине, прямо возле покосившегося указателя с названием села, красовалась она – здоровенная желтая бочка. На бочке, как маяк надежды, кривоватая надпись: «ПИВО». Ну, тут мы с Ромычем переглянулись, и хором, не сговариваясь, скомандовали нашему водителю, Николаичу, тормозить.

Николаич, мужик основательный и неторопливый, припарковался на обочине, так, чтобы «Уазик» не мешал редким машинам, проносящимся по этой федеральной трассе. День был будний, утро только-только перевалило за полдень, машин – кот наплакал. Лето в разгаре, все вокруг зелено, птички чирикают, и только жара эта, как назойливая муха, жужжит над ухом.

Вылезли мы из машины, размяли косточки. Воздух густой, пахнет пылью, травой и чем-то еще, неуловимо деревенским – может, навозом, а может, просто свежей землей. Подошли к бочке. За прилавком, сооруженным из пары досок и старого зонтика, сидел дедок, щурился на солнце.

– Пивдыря, дед, налей, – говорю я, доставая из кармана мятые рубли.

– Щас, – отвечает дед, неторопливо поднимаясь. – Кружки какие?

– Да побольше, – отвечаю. – Жара, как в Сахаре.

Дед кряхтит, достает из-под прилавка здоровенные кружки. Наливает нам пенного, янтарного пива. Запах – обалдеть, свежий, хлебный. Николаич, наш водитель, тоже подходит.

– А мне кваску, если есть, – говорит Федор. – За рулем все-таки.

– Квасок есть, – дед кивает, наливает Николаичу квасу в стакан.

Берем мы свои кружки, отходим в сторонку, в тень от раскидистой березы. Делаем по первому, долгожданному глотку. М-м-м… Хорошо-то как! Пиво холодное, с горчинкой, прямо в самую точку. Жара тут же отступает, словно испуганная.

Стоим, потягиваем пиво, наслаждаемся моментом. Вокруг тишина, только птички щебечут и вдалеке трактор урчит. Идиллия, да и только.

И тут начинается представление.

По встречной полосе, не спеша так, как будто никуда не торопится, катит старенькая «шестерка». Цвет такой, знаете, выцветший, будто на солнце годами стояла. И вот, эта «шестерка» начинает поворачивать налево, видимо, в село. Поворот там, если честно, так себе – не особо заметный, да еще и трава высокая по обочинам.

И в этот момент, словно черт из табакерки, из-за поворота, с дикой скоростью вылетает черный «мерседес». Скорость такая, что ветер аж свистит. Видимо, водитель «мерса» то ли зазевался, то ли просто решил, что он тут самый главный на дороге, но «шестерку» он явно не увидел.

Ба-бах! «Мерседес» цепляет «шестерку» краем, так, что ее, как щепку, отбрасывает в сторону. «Шестерку» разворачивает на сто восемьдесят градусов и выносит на встречную полосу. Удар такой силы, что лобовое стекло «шестерки» разлетается вдребезги, осколки сыплются на асфальт, как град. Звук такой, будто кто-то огромный лист стекла разбил.

«Мерседес», как ни в чем не бывало, даже не сбавляя скорости, уносится вдаль. Только пыль из-под колес столбом. Ни тормозов, ни визга покрышек – ничего. Просто уехал, будто и не было ничего.

«Шестерка» застыла поперек дороги, покореженная, с выбитым стеклом. Водитель «шестерки», мужичок какой-то щуплый, в кепке, вылезает из машины. Видно, что потрясен, но вроде цел. Осматривает свою несчастную «шестерку», головой качает. Но вот что интересно – никаких предупреждающих знаков не выставляет. Может, растерялся, может, просто не додумался.

А дорога-то федеральная, хоть и утро буднее, но машины все равно ездят. И вот, из-за поворота, откуда «мерседес» выскочил, появляется автобус. ПАЗик такой старенький, желтый, пыльный. Едет не быстро, но и не медленно. И водитель этого ПАЗика, видимо, тоже зазевался или просто не ожидал увидеть посреди дороги «шестерку».

Тормоза, конечно, завизжали, но поздно. Бух! ПАЗик врезается в «шестерку». Удар не такой сильный, как от «мерседеса», но все равно ощутимый. «Шестерку» еще раз дергает, и она замирает окончательно.

Мы с Корешем стоим, пиво пьем. Смотрим на это все, как кино. Интересно становится, что дальше будет. Пиво, правда, уже не так вкусно пьется, как раньше. Привкус какой-то появился, что ли… Привкус… ну, вы поняли, привкус происшествия.

Из ПАЗика вылезает водитель. Мужик здоровый, в синей спецовке, лицо красное от жары и, видимо, от злости. Подбегает к водителю «шестерки» и начинает ему что-то яростно доказывать, жестикулируя руками. Видно, что перепалка идет нешуточная.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.