# Мария I. Королева печали

Элисон Уэйр

Принцесса Мария, дочь Генриха VIII и Екатерины Арагонской, растет в роскоши. Но в ее безоблачной жизни наступают перемены, когда король влюбляется в очаровательную Анну Болейн. Он мечтает о сыне-наследнике и ради новой любви готов разрушить не только свой брак, но и саму Церковь. Марию изгоняют из дворца и разлучают с любимой матерью. У принцессы есть только один способ вернуть расположение грозного отца: она должна отречься от всего, что когда-то было ей дорого. Этот выбор определит всю ее дальнейшую судьбу, и возможно, именно стремление исправить ошибки прошлого превратит королеву Марию в печально известную Кровавую Мэри…
Завершающая книга трилогии «Розы Тюдоров». Впервые на русском!

> Эта книга посвящена моим собратьям-историкам: Саре Гриствуд, Джулиану Хамфрису, Майклу Джонсу и Николе Таллис.

> И памяти Дерека Малкольма.

Alison Weir

MARY I: QUEEN OF SORROWS


Copyright © 2024 by Alison Weir


© О. Э. Александрова, перевод, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Азбука®

## Испанский и английский королевские дома 1525–1527


## Часть первая. Дочь короля

> Что касается моей дочери-принцессы, то она законная дочь короля, и, поскольку Господь наградил ею нас, я вновь вверяю ее королю как его дочь, чтобы он мог поступать с ней для своего блага. Ни ради своей дочери, ни во избежание мирских невзгод или неудовольствия короля, которое это может вызвать, я не стала бы подвергать опасности свою душу.

> Екатерина Арагонская


### Глава 1

1525 год

Самые ранние воспоминания Марии о блестящей церемонии при дворе отца относятся к тому времени, когда она была еще совсем крошкой. Она вспоминала, как путалась в своих шелковых юбках и хваталась за руку матери, приветствуя важных незнакомцев. В тот особый день она оказалась в центре всеобщего внимания. Она вспоминала, как все придворные кланялись ей, когда она ковыляла мимо них, а также как великан в одеждах из золотой парчи, ее отец-король, откинув голову и смахнув слезу, от души смеялся над ее словами.

– Вы спросили французского посла, является ли он дофином. Вы так и заявили ему: «Если вы дофин, я хочу вас поцеловать», – как-то в феврале, семь лет спустя, рассказала ей мать, эта святая женщина, улыбаясь приятному воспоминанию.

Мария любила, когда мать улыбалась. Улыбка озаряла ее лицо, делая его почти красивым, несмотря на то что мать была уже очень старой и нередко выглядела измученной и печальной.

Встав на колени рядом с матерью на подушки сиденья под окном, Мария через ромб оконного стекла бросила взгляд на дворцовые сады, где фрейлины королевы играли в пятнашки под одобрительные возгласы какого-то кричаще одетого молодого человека.

– А я действительно должна была выйти за дофина?

– Да, – улыбнулась мать. – Вы должны были стать королевой Франции, но Господь предначертал вам более великую судьбу.

– Да. Я собираюсь стать императрицей Священной Римской империи, королевой Испании, а также королевой Англии! – Мария прикоснулась к золотой броши на бархатном лифе платья, на которой было написано «Император» и которую она всегда носила в честь своей помолвки. – Когда я поеду в Испанию?

– Надеюсь, не скоро, – снова взявшись за вышивку, ответила мать. – Когда станете достаточно взрослой, чтобы выйти замуж.

– Леди Солсбери говорит, девушки могут выходить замуж в двенадцать лет, – не сдавалась Мария. – А мне уже девять.

– Мне было пятнадцать, когда я приехала в Англию, чтобы выйти за вашего дядю Артура, принца Уэльского. Выходить замуж в двенадцать слишком рано. И вы слишком миниатюрная для своего возраста. Вам еще расти и расти.

Услышав в голосе матери явное облегчение, Мария поняла, что та не меньше дочери страшилась разлуки. И хотя в глубине души девочка лелеяла мечту о блестящем будущем, ее пугала сама мысль об отъезде из Англии, расставании с родителями и всем тем, что она знала и любила, поскольку они разлучались навечно, если только ей не улыбнется удача. Взять хотя бы ее мать: за прошедшие двадцать пять лет она так и не смогла вернуться в свою родную Испанию. Мария сразу представила себе горечь тоски по дому.

– Во время своего визита в Англию император Карл поинтересовался у вашего отца, можете ли вы немедленно отправиться в Испанию, – сказала мать, и у Марии перехватило дыхание. – Он заявил, что там вы получите образование, подобающее будущей императрице и королеве Испании. Но ваш отец ответил, что во всем христианском мире никто не сумеет обучить вас испанским манерам лучше меня, а поскольку я питаю к императору самые теплые чувства, то сумею воспитать дочь к его полному удовольствию. И Карл – да благословит его Бог! – был вынужден согласиться. У меня словно камень с души упал, ибо вам явно не хватит сил перенести путешествие по морю и акклиматизацию к условиям жизни в чужой стране. После своего ужасного плавания в Англию я болела шесть лет, хотя была намного старше вас. – Мать с улыбкой погладила Марию по голове. – Настанет время, и мы позаботимся, чтобы вы отплыли в Испанию в самый благоприятный сезон. Дочь моя, вам понравится Испания. Там у меня было счастливое детство. Когда мои родители изгнали мавров и отвоевали наши земли во имя Христа, мы с сестрами росли в роскошном дворце Альгамбра в Гранаде с чудесными внутренними двориками и фонтанами. Именно такое будущее я и желаю для вас. Я всегда молилась о том, чтобы вы были счастливы на моей родине. Ведь вы наполовину испанка. Не забывайте об этом!

– Никогда не забуду! – с жаром воскликнула Мария, в очередной раз попросив королеву рассказать о славных делах ее благородных родителей, короля Фердинанда и королевы Изабеллы.

– Изабелла была великой королевой. Однажды вы станете такой же, – улыбнулась Екатерина. – Вместе с Карлом вы будете править Англией, а также Испанией и Священной Римской империей.

Мария не могла представить себе размеры огромной территории, на которую простиралась власть ее будущего супруга. Испания, Нидерланды, Германия, Австрия, часть Италии… Да, он был самым могущественным монархом на земле.

Мария встречалась с ним лишь однажды, три года назад, когда он приезжал в Англию на их помолвку. Ей тогда было всего шесть лет, и она испытала благоговейный страх перед этим высоким молодым человеком с мрачным лицом и уродливой челюстью – челюстью, настолько деформированной, что он не мог полностью закрыть рот. Однако он был любезен с Марией, проявив добродушный интерес к ее детским переживаниям по поводу безмерной благодарности к отцу за то, что тот нашел ей такого великолепного жениха. Тогда она еще не вполне осознавала всех последствий подобного брака. Тем не менее при всем своем малолетстве она понимала радость матери по поводу того, что для дочери не нашлось подходящего жениха во Франции, которая была старинным врагом Испании, и ненависть Екатерины Арагонской к Франции ни для кого не являлась секретом. Поэтому Екатерина была счастлива, когда обожаемое дитя просватали за Карла, сына ее родной сестры.

Но за этим стояла своя история – та самая, которую мать крайне неохотно рассказывала. Она лишь однажды заговорила о своей сестре, королеве Хуане, сказав только то, что бедняжку из-за болезни заточили в монастырь.

Девочку просветил не кто иной, как Реджинальд Поул, сын леди Солсбери, любимой воспитательницы Марии. Реджинальд был умным парнем, который, казалось, знал все на свете, впрочем так оно и было, поскольку король оплатил ему очень хорошее образование. Мария обожала Реджинальда и буквально смотрела ему в рот. И на ее памяти так было всегда: она относилась к нему как к старшему брату. Однажды после окончания занятий он придвинул стул к ее письменному столу, и они стали говорить о Христофоре Колумбе, который под патронажем Фердинанда и Изабеллы открыл Новый Свет, а когда перешли к последним событиям, Реджинальд объяснил, что королева Хуана должна была править Испанией, но из-за своего безумия не смогла этого сделать.

– Безумия? – ужаснувшись, эхом повторила за ним Мария.

Однако Реджинальд явно не желал вдаваться в подробности.

– Боюсь, я и так сказал больше, чем следовало, миледи принцесса. Я думал, вы знаете правду.

– Я знаю отнюдь не все, – слукавила Мария, хорошо понимая, что потом придется признаться во лжи.

– Тогда вам должно быть известно, что королеву Хуану заточили в монастырь и управление взял в свои руки ее сын Карл.

– Но что такого ужасного она сделала? И как о ее сумасшествии узнали люди?

– По ее поведению. У королевы Хуаны умер муж Филипп Красивый, которого она боготворила. Смерть супруга подкосила бедную женщину. Несколько месяцев она не разрешала хоронить его тело. Пришлось силой оторвать ее от покойника, – вогнав Марию в дрожь, сказал Реджинальд, а затем добавил: – Мать королевы Изабеллы тоже была безумной.

– Нет, она отнюдь не была сумасшедшей! – ошеломленно воскликнула Мария, и в разговоре повисла неловкая пауза.

– В испанской королевской семье все сумасшедшие, – усмехнулся Реджинальд, и по озорным искоркам в его глазах Мария поняла, что он ее дразнит. – Берегитесь, миледи принцесса. Как бы и вам тоже не стать жертвой проклятия!

Девочка швырнула в него подушку и погналась за ним по классной комнате, но тут появился доктор Фетерстон, наставник Марии. Он выгнал Реджинальда, попеняв на неприличное поведение в присутствии драгоценной подопечной доктора.

* * *

– У вас скоро урок музыки, – сказала мать, заправляя выбившуюся рыжую прядь волос дочери под ее бархатный чепец. – Ну а после урока поиграете для меня. Обожаю слушать вашу игру.

– А его величество там будет? – соскользнув с сиденья возле окна, спросила Мария, больше всего на свете желавшая получить одобрение отца.

– Надеюсь, он посетит нас сегодня перед всенощной, – с печалью в голосе произнесла мать.

Король был очень занят, поскольку на нем лежало бремя забот о стране. К счастью, ему помогал крестный отец Марии кардинал Уолси. Но если отец зачастую являлся некой отсутствующей фигурой, то любящая мать всегда находилась рядом с дочерью, которая не мыслила без нее своего будущего.

Мария сделала реверанс и танцующей походкой отправилась на урок музыки. Она целый час разучивала на вёрджинеле новую песенку, после чего прибежала в покои королевы продемонстрировать ей свои достижения.

– Вам следует ходить степенно! – мягко одернула ее мать. – Леди не пристало бегать.

Присев в реверансе, Мария поставила вёрджинел на стол и уже собралась было исполнить новую песенку, но тут дверь отворилась и было объявлено о прибытии короля. А вот и он сам – ее прославленный отец, в ослепительном сиянии драгоценных камней. Король оторвал дочь от пола, не дав ей сделать реверанс, и закружил:

– Ну и как поживает сегодня моя маленькая принцесса?

– Я счастлива видеть вас, сир! – воскликнула она, с жаром целуя отца.

До чего же он красивый, до чего же энергичный! Если мать являлась воплощением кротости и покоя, то отец олицетворял удовольствие и восторг. Он был одним из самых могущественных королей в мире и заставлял всех плясать под свою дудку. На свете не было короля популярнее и любимее его.

Он поставил дочь на пол и, поцеловав королеву, сел рядом с ней, чтобы послушать игру дочери на вёрджинеле. И когда отзвучала последняя нота, гордые родители разразились дружными аплодисментами. Мария улыбалась отцу и матери, греясь в лучах их любви, в которой она ни секунды не сомневалась. Все остальные удовлетворяли ее ежедневные потребности и прислуживали ей так, как и подобает прислуживать принцессе. Первой воспитательницей Марии была леди Калторп, затем была леди Брайан, потом – дорогая леди Солсбери, но для Марии центром мироздания всегда были родители. Отец, любивший демонстрировать дочь знатным гостям, обычно брал ее на руки и горделиво обходил присутствующих. По словами матери, Мария с самого раннего детства при виде отца начинала подскакивать на коленях у няньки. И как только девочка усвоила основные правила хорошего тона, ей разрешили участвовать в устраиваемых при дворе празднествах и торжествах. В четыре года она уже принимала зарубежных послов и играла им на вёрджинеле.

– Потанцуйте для нас, дитя, – попросил отец, а когда она станцевала павану под аккомпанемент матери на лютне, воскликнул: – Отлично! Вы кружитесь так плавно, что никто не способен с вами сравниться. Да, Кейт?

И Мария расцвела от его похвалы.

* * *

Она ждала отца на следующий день, но он не пришел. Прошла неделя, а он так и не появился. Мария чувствовала, что мать тоже расстроена, однако та никогда не критиковала мужа и не жаловалась, так как очень его любила. Екатерина находила утешение в общении с дочерью и в молитве. Королева, для которой вера была путеводной звездой и основным жизненным принципом, не только сама могла часами стоять на коленях в часовне, но и старалась привить дочери самозабвенную любовь к Всевышнему и подлинное благочестие. Марии нравилось посещать часовню, нравились религиозные обряды, а еще красочные витражи, усыпанные самоцветами статуи святых, каменная Мадонна, с ее безмятежным ликом, алтарный крест с драгоценными камнями. Марию завораживала таинственная аура церковной службы, она задерживала дыхание, когда гостия загадочным образом превращалась в Тело Христово, и принимала Святые Дары с благоговейным страхом. Девочка любила проводить бесценные часы благочестия с обожаемой матерью и чувствовала себя еще счастливее только тогда, когда к ним присоединялся отец и для королевской семьи звучали неземные голоса певчих Королевской часовни.

Мать постоянно внушала дочери, что она особенная девочка, к тому же очень счастливая, поскольку отец велел дать ей блестящее образование и обучить основам всех необходимых предметов. Первым наставником Марии был добрейший доктор Линакр, а когда в прошлом году он скончался, мать пригласила на его место испанца мэтра Вивеса, ученого с прекрасной репутацией, отличавшегося прогрессивными взглядами на женское образование. Большой друг отца, сэр Томас Мор, которого королевская чета иногда приглашала на обед, считал мэтра Вивеса лучшим педагогом в Европе.

Мэтр Вивес сочинил специальный трактат для наставления Марии. Именно он посоветовал королю сделать ее воспитателем доктора Фетерстона, капеллана королевы, очень мягкого и набожного человека.

– На мой взгляд, – заявил на первом занятии доктор Фетерстон, – учебная программа мэтра Вивеса сложновата для такой благородной молодой леди, как вы, хотя нужно отдать должное его желанию сделать акцент на изучении Священного Писания и классиков. Но у нас все будет хорошо, миледи принцесса. Лично я сторонник не кнута, а пряника. Мэтр Вивес считает, что нерадивых учеников необходимо пороть, а девочек ни в коем случае не следует баловать, ибо если излишняя забота всего лишь портит мальчиков, то на девочек она действует развращающе. Но вам нет нужды беспокоиться! По-моему, похвала гораздо эффективнее наказания.

Мария обожала доктора Фетерстона, причем не только за талант учителя, но и за доброту, душевные качества и человечность. Под его руководством она усердно трудилась и достигла больших успехов. Родители были счастливы. Особенно она преуспела в изучении латыни, которой ее обучал лично мэтр Вивес. Она твердо решила не давать ему повода для порки и была благодарна матери, помогавшей ей с переводами.

Мария выросла на мифах и легендах античных авторов; она читала, замирая от ужаса, нравоучительный рассказ о Терпеливой Гризельде, который мэтр Вивес находил полезным для развития молодой леди, и была увлечена будоражащими воображение современными историями, однако, к ее величайшему огорчению, мэтр запретил ей более легкое чтение под предлогом, что романы закладывают в головы девушек дурацкие идеи. И чтобы он не конфисковал книгу о короле Артуре, Мария спрятала ее под кроватью, втайне молясь, чтобы обман не раскрылся, и мучаясь угрызениями совести по поводу столь безнравственного проступка.

* * *

Одним мартовским утром Марию вызвали с урока к матери, и девочка с удивлением обнаружила обоих родителей в личных покоях королевы во дворце Брайдуэлл с видом на Темзу и монастырь доминиканцев Блэкфрайарс.

Отец выглядел триумфатором.

– Мария, мы получили чудесные новости из Италии. Вы наверняка помните, что император объявил войну Франции. Так вот, он выиграл решающую битву при Павии, и король Франциск был взят в плен. Когда сегодня прибыл гонец, мне показалось, что архангел Гавриил возвестил о рождении Христа!

– Хвала Господу!

– Наш главный враг нейтрализован! – объявил отец.

– Я рада это слышать! Император Карл – доблестный воин! – воскликнула Мария, и у нее в голове внезапно родилась идея. – А можно мне послать ему подарок, чтобы поздравить с победой?

– Это будет очень красивый жест, – просиял отец.

Он вызвал придворного ювелира, и Мария выбрала кольцо с изумрудом. После чего отец распорядился отправить Карлу кольцо вместе с нежным письмом от Марии, и в скором времени мать пришла к ней в комнату, чтобы показать благодарственное письмо от Карла. Он написал, что будет носить это кольцо в знак их помолвки.

– Карл по-прежнему просит, чтобы вас отправили в Испанию, – сообщила мать и, заметив, что Мария напугана перспективой разлуки с родителями, Англией и привычным окружением, нежно сжала руку дочери. – Не волнуйтесь. Отец твердо решил, что не отпустит вас раньше условленного срока.

Мария сразу же успокоилась. Слава Всевышнему, отсрочка! Но надолго ли? А что, если Карл будет настаивать? Отец наверняка не захочет огорчать императора постоянными отказами.

И вот однажды Мария услышала, как отец говорит матери, что Карл потребовал в качестве жеста доброй воли выплатить ему денежную часть ее приданого.

– Мой ответ «нет», – твердо заявил отец. – В ближайшие три года этого не будет. И я твердо настроен не отправлять Марию в Испанию раньше назначенного срока.

Очередной прилив облегчения. Три года! Целая вечность.

Однако Карл не сдавался. Из всего того, что было сказано при ней или случайно подслушано, Мария поняла, что Карл продолжает требовать или невесту, или приданое, в чем отец упорно ему отказывает.

Мария услышала еще кое-что. Служанки – большие любительницы посплетничать – наивно считали, что дети не способны осмыслить то, о чем они судачили. Мария не поняла, почему у матери «прошло ее женское время», но решила не спрашивать. Тем не менее это имело определенную связь с тем, что Марии удалось подслушать: с престолонаследием. В последнее время слово это было постоянно у всех на устах.

– Почему люди говорят о престолонаследии? – спросила она у Реджинальда Поула во время одного из его редких появлений при дворе.

Реджинальд внезапно смутился.

– По разным причинам, – сказал он. – Вам лучше спросить своего учителя.

Мария так и сделала, но доктор Фетерстон тоже уклонился от прямого ответа и посоветовал поинтересоваться у королевы. Однако девочка не последовала его совету, инстинктивно предположив, что матери вряд ли понравится данный вопрос.

### Глава 2

1525 год

Что-то происходило в зале для приемов дворца Брайдуэлл. Мария увидела из окна толпы придворных, выстраивающихся в очередь, чтобы попасть внутрь.

Доктор Фетерстон прервал проверку письменной работы:

– В чем дело, миледи принцесса?

– Я не знаю. – Мария встала и высунулась из открытого окна; теплый июньский воздух приятно грел лицо. – Мне кажется, происходит какая-то важная церемония. Давайте сходим посмотрим! Ну пожалуйста! – (Доктор Фетерстон что-то промямлил в ответ.) – Ну, пожалуйста, сэр! Я закончила книгу.

– Ох, ну ладно! – Учитель поднялся с места. – Я провожу ваше высочество.

В зале для приемов яблоку негде было упасть, однако придворные почтительно расступались перед Марией и кланялись. В воздухе пахло потом и грязным бельем. Вопреки требованию короля, далеко не все приближенные соблюдали правила личной гигиены.

Переговорив с кем-то из присутствующих, доктор Фетерстон повернулся к Марии:

– Сейчас начнется инвеститура. Король жалует новые титулы.

Мария встала вместе с учителем возле дверей. Громкие звуки труб возвестили о появлении короля и королевы. Король, в подбитой горностаем пурпурной мантии, слишком теплой для душного летнего дня, с улыбкой сел в кресло под балдахином.

Когда герольдмейстер ордена Подвязки, королевский герольд, выступил вперед со свитком в руках, в дверях появилась процессия, которая прошла совсем близко от Марии. Она узнала своего кузена лорда Руса, внешне очень похожего на короля, и сэра Томаса Болейна, важного придворного, брата ее старой воспитательницы леди Калторп. За ними следовал мальчик лет шести – златовласое дитя, державшееся с королевским достоинством. Мария видела его впервые, и от ее внимания не ускользнул тот факт, что мальчик был пышно разодет, совсем как принц. Она услышала сдавленные вздохи и почувствовала, как напрягся доктор Фетерстон.

Итак, лорды по очереди выходили вперед и, преклонив колени перед королем, слушали, как зачитывают грамоты о пожаловании им новых титулов. Затем вперед вышел златовласый мальчик и тоже опустился на колени. Мария увидела, как ее отец, погладив малыша по голове, накинул ему на худенькие плечики длинную мантию из пурпурного бархата.

Герольд известил присутствовавших, что Генри Фицрою жалуют титул герцога Ричмонда и Сомерсета.

Кто такой этот Генри Фицрой? Почему ее отец пожаловал ему два герцогства? И почему люди перешептываются и, многозначительно переглядываясь, не сводят глаз с Марии, короля и королевы?

Пухлые щеки доктора Фетерстона сделались пунцовыми.

– По-моему, нам пора вернуться на урок, – прошептал он, выводя Марию из толпы.

Она услышала, как кто-то за ее спиной пробормотал, что Генри Фицроя собираются сделать кавалером ордена Подвязки, а другой человек заметил, что, по слухам, мальчика уже назначили лорд-адмиралом. Не слишком ли много почестей для такого малыша?! Все это казалось абсурдным.

– А кто такой этот Генри Фицрой? – спросила Мария, когда они вошли в галерею.

– Увы, ваше высочество, об этом нужно спрашивать не у меня, – смутился учитель.

– Но вы ведь все знаете, – возразила Мария.

– К сожалению, этим знанием я не вправе делиться.

* * *

Когда в тот день Мария навестила мать, то с огорчением обнаружила, что та пребывает в подавленном настроении. Мария собралась было спросить ее о Генри Фицрое, но передумала. Она рассказала матери, как прошел день, не упомянув об инвеституре, и королева отправила дочь к леди Солсбери.

Та уже ждала Марию в детской. Леди Солсбери раскинула руки, тем самым дав понять, что можно обойтись без церемоний, и Мария в поисках утешения бросилась в теплые объятия своей наставницы.

– Садитесь, дитя мое. – На худом бледном лице леди Солсбери играла печальная улыбка, но взгляд светился нежностью. – Ее милость попросила поговорить с вами о сегодняшней церемонии. Королева считает, вам пора узнать правду.

Марии внезапно стало страшно. Правду? О чем?

– Генри Фицрой, которому сегодня пожаловали титул пэра, – сын вашего отца, – сказала воспитательница.

Это заявление поставило Марию в тупик.

– Но у моего отца нет сына. Все мои братья умерли.

– У него не было сыновей от миледи, вашей матушки. Но несколько лет назад одна из фрейлин родила ему мальчика вне брака. А поскольку Генри Фицрой – сын короля, его возвели в ранг пэра.

Мария ничего не понимала. Она не знала, откуда берутся дети. Просто Господь посылал их женатым людям, которым следовало любить друг друга и до гробовой доски хранить верность. А в таком случае как мог отец изменить жене? Ведь он любил ее и часто об этом говорил. Неудивительно, что мать такая печальная. Марии стало обидно за мать. Публичная церемония получения пэрства наверняка была страшно унизительной для нее. И тем не менее девочка не могла и не хотела критиковать отца. Вероятно, произошла какая-то ошибка. С чего вдруг он стал бы так обращаться с женой?

Леди Солсбери с беспокойством следила за своей воспитанницей. У Марии вертелось на языке множество вопросов, но она боялась услышать ответы.

– Значит, Генри Фицрой – мой брат? – спросила она.

– Он ваш сводный брат, причем незаконнорожденный. Мария, вы являетесь законной наследницей. И однажды вы станете королевой Англии. Бастард не может наследовать трон. О чем вам не следует забывать. Поэтому по просьбе ее милости вы должны быть ласковы с Генри Фицроем, если паче чаяния его встретите. Он всего лишь ребенок и не отвечает за грехи родителей. – Леди Солсбери погладила воспитанницу по руке. – На вашем месте я не стала бы говорить об этом с миледи вашей матерью. Она и так настрадалась за сегодняшний день. И не вздумайте осуждать вашего отца. Бог ему судья.

* * *

Мария вернулась в покои королевы. Девочка поцеловала мать и, опустившись на колени возле ее кресла, пошарила в корзинке для рукоделия в поисках закладки, которую вышивала. Мать и дочь сидели молча, в воздухе висели невысказанные слова. Наконец королева, нарушив молчание, дала дочери совет насчет выбранных ею стежков и показала, как делать «французский узелок», после чего между ними завязалась привычная непринужденная беседа.

За ужином к ним присоединилась леди Солсбери. После трапезы две женщины сели перед холодным камином, а Мария в дальнем конце комнаты устроилась на диванчике возле окна с романом из материнской библиотеки в тайной надежде, что этой маленькой вольности никто не заметит. К счастью, королева была настолько увлечена беседой с наперсницей, что, казалось, напрочь забыла о присутствии дочери. Мария, конечно, не могла слышать весь разговор, однако уловила непривычно страстные нотки в голосе матери.

– У меня связаны руки, – сказала она. – Я обязана подчиниться и набраться терпения.

Леди Солсбери предостерегающе положила руку на плечо подруги:

– Маленькие ушки на макушке…

Мать повернулась к Марии:

– Ступайте спать, дитя.

– Но за окном еще совсем светло, – возразила Мария.

– Делайте то, что вам велено! – приказала леди Солсбери.

– Можете взять книгу с собой, – улыбнулась мать.

Соскользнув с диванчика, Мария опустилась перед королевой на колени для благословения, после чего вышла из комнаты и тихо закрыла за собой дверь. В аванзале на сей раз было пусто. Девочка прильнула к замочной скважине в надежде услышать больше. Она знала, что подслушивать неприлично, но неприятные открытия сегодняшнего дня напрочь выбили ее из колеи.

Женщины разговаривали вполголоса и все же достаточно громко, чтобы Мария могла их услышать.

– Его воспитывают как королевское дитя, – говорила мать. – И он занимает положение наследного принца. С помощью короля он сможет вознестись очень высоко.

– Я не могу представить…

– Его милость жаждет иметь сына, которому можно было бы передать власть. Король знает, что мое женское время закончилось. И задумал объявить Генри Фицроя законным сыном с помощью Акта о престолонаследии, сделав мальчика наследником престола. Сегодняшняя церемония стала всего лишь преамбулой. Я уверена. Возможно, король хочет прощупать общественное мнение.

Мария пришла в ужас, так же как, похоже, и леди Солсбери.

– Но у нас нет прецедентов передачи престола бастарду! – вскричала она. – Народ Англии никогда не примет бастарда в качестве короля. Народ не потерпит попрания прав принцессы.

– Боюсь, мой муж готов пойти на все, чтобы обеспечить престолонаследие по мужской линии, – вздохнула королева. – Я неоднократно напоминала ему об успешном правлении моей матери, королевы Изабеллы, и о том, как хорошо правят государством другие женщины – взять хотя бы регентшу Нидерландов! – но он и слушать ничего не желает. Он говорит, англичане не потерпят женщины во главе страны, ибо это противоестественно. Их предрассудки так глубоко укоренились, что этого не может изменить даже страх гражданской войны.

Марию затрясло. С раннего детства она слышала, что однажды станет королевой. И вот теперь отец, похоже, нашел ей замену. Подобная несправедливость приводила в ярость. Ведь отец любил ее. Тогда как он мог так поступить? Она знала, что могла быть королевой, подобно Изабелле и другим заморским правительницам. Если император доверил своей сестре управлять Нидерландами, тогда почему бы отцу не доверить Марии править Англией?

Прижав ухо к замочной скважине, Мария услышала рассуждения матери о том, что власть короля зиждется на более прочном фундаменте, чем у его покойного отца, однако король не чувствует себя в полной безопасности.

– Прошу меня извинить, дражайшая леди Солсбери, но он опасается возникновения угрозы со стороны тех, в чьих жилах течет старая королевская кровь.

– Он видит во мне угрозу? – Леди Солсбери принадлежала к династии Йорков и приходилась племянницей покойному королю Эдуарду, прадедушке Марии, а кроме того, у нее было четыре сына, чем и объяснялся страх короля.

– Ну что вы! Он говорит, вы самая святая женщина в Англии, – заверила ее королева.

– Но никто из моих родственников не покушается на его трон, – возразила леди Солсбери. – Его милость всегда был хорошим господином для них.

– Тем не менее не будем отрицать, что кое-кто из ваших родственников плел против него заговоры, – покачала головой королева. – Но сейчас это все быльем поросло, предатели получили по заслугам. Однако король боится умереть, не оставив сына – наследника престола. Ну и как девятилетняя девочка справится со столь двусмысленной ситуацией? Кто защитит Марию? Мой супруг считает, что после его смерти начнется новая гражданская война вроде прошлых войн между Ланкастерами и Йорками. Именно поэтому ему и нужен сын. А поскольку я не способна родить наследника, король наверняка будет искать способ узаконить Генри Фицроя.

Марии стало дурно. Привычный мир рушился прямо на глазах. Для нее больше не осталось ничего незыблемого. Не в силах слушать дальше, она на цыпочках подошла к двери, выскользнула из покоев королевы, спустилась по винтовой лестнице к себе, а затем, оказавшись в святилище своей спальни, захлопнула дверь перед носом у служанок, рухнула на постель и разрыдалась.

* * *

Одним жарким августовским днем король ворвался в покои королевы в тот самый момент, когда Мария играла для нее на вёрджинеле. Багровый от ярости, он швырнул на стол письмо.

– Неужели в этом мире больше никому нельзя верить?! – вскричал он. – Иногда мне кажется, что я единственный монарх, сохранивший понятие о чести! – Он кинул на королеву свирепый взгляд. – Император заявил, что поскольку не получил ни невесты, ни приданого, то собирается аннулировать помолвку и считает недействительными…

– Нет! – в ужасе воскликнула Екатерина. – Генри, вы должны срочно исправить ситуацию. Дружба с Карлом очень важна для нас и для Англии. Только представьте, как его отказ от помолвки отразится на Марии! Она выросла с осознанием того, что станет императрицей. Она его любит. Вы наверняка сумеете что-нибудь предпринять. Или Уолси. Он прекрасный дипломат.

– Кейт, если бы вы позволили мне закончить, то поняли бы, что вопрос закрыт! Карл нашел себе невесту побогаче – вашу племянницу Изабеллу Португальскую. В приданое ей дают миллион крон – гораздо больше, чем мы за Марию. Более того, Изабелла уже достигла детородного возраста, и она очень красива.

Отец в ярости мерил шагами комнату.

– Я всегда мечтала об объединении Испании и Англии, – упавшим голосом проронила мать. – Моей самой заветной мечтой было выдать Марию замуж в Испанию. Какой позор! Поверить не могу!

– А я не ожидал от Карла подобного вероломства! – рявкнул отец. – Ведь Уолси меня предупреждал, но я пропустил его слова мимо ушей, так как считал, что он симпатизирует французам. – Король сел, продолжая кипеть от ярости, и с вызовом посмотрел на жену. – Уолси предлагает заключить новый договор с Францией. И я открыто заявляю, что так и сделаю.

Вид у матери стал встревоженным.

– Генри, пожалуйста, не стоит принимать поспешных решений. Уолси хочет, чтобы вы оставили Карла, поскольку страстно желал стать папой римским и не простил императору отказа.

– Мадам, ну и что, по-вашему, император может мне сейчас предложить?! – воскликнул король. – Дело вовсе не в Уолси, а в установлении баланса сил в Европе. Если Карл хочет получить свободу, он ее получит, но ценой тому будет подписание мной нового договора с Францией. И тогда пусть поостережется!

– Генри, послушайте меня, пожалуйста!

– Попридержите язык, Кейт! Вы не в том положении, чтобы что-либо требовать.

Мать поджала губы и встала, посмотрев мужу в глаза:

– Генри, ваши интересы – это мои интересы. И я не способна что-то сделать или сказать в ущерб нашему общему делу. Мне искренне жаль, что Карл совершил подобную низость. Но я в этом не виновата, и вы, ради всего святого, не должны меня строго судить, хотя он и мой племянник. И если бы я увидела Карла прямо сейчас, то высказала бы ему все в лицо!

– Ну попадись он мне прямо сейчас! – прорычал Генрих, поворачиваясь, чтобы уйти.

– Отец, значит, я не выйду замуж за императора? – растерянно спросила Мария.

– Нет, дитя мое. И считайте, что вам повезло! Я никогда не выдал бы свою дочь за монарха, неспособного держать слово!

Когда он вышел из комнаты, Екатерина, несмотря на страшный удар, попыталась выдавить ободряющую улыбку, и Мария подумала, что в сложившейся ситуации со стороны отца было жестоко вымещать свой гнев на жене.

– Мария, не нужно обижаться на Карла, – сказала мать. – Он вынужден учитывать сложный политический расклад. Ему двадцать пять лет, и он нуждается в наследнике. Моя племянница Изабелла уже достигла детородного возраста, и я подозреваю, что на Карла оказали давление. Не принимайте это на свой счет, дитя мое. Династические браки совершаются сугубо из политических соображений.

Несмотря на внешнюю браваду, королева с трудом сдерживала слезы по разбитым мечтам, отчего Марии даже стало немного стыдно, ибо она не чувствовала ничего, кроме облегчения, что теперь не придется расставаться с матерью.

* * *

На следующий день Мария играла в частном саду королевы. Чтобы поднять воспитаннице настроение, леди Солсбери помогла ей сделать несколько бумажных куколок и нарядить в платья, вырезанные из книжки с выкройками, которую королеве прислали из Италии. И вот сейчас Мария сидела в маленьком летнем домике перед столом с разложенными на нем куклами и со стаканом фруктового сока под рукой для спасения от августовского зноя.

Она слышала, как мать разговаривала с леди Солсбери. Женщины уединились в тенистой беседке в пяти футах от домика и обсуждали разорванную помолвку, полагая, что их никто не слышит.

– Я мечтала дожить до того момента, когда Англию и Испанию свяжут дружеские узы, – жаловалась королева. – У Марии не было более высокого предназначения, чем стать императрицей.

Вообще-то, Мария считала, что у нее не было более высокого предназначения, чем стать королевой Англии, если, конечно, этот ужасный Генри Фицрой не узурпирует ее священное право. Она так сильно ненавидела своего сводного брата, что не могла заставить себя произнести его имя.

– Мадам, я понимаю, каким это стало для вас ударом, – сочувственно сказала леди Солсбери. – И для нашей драгоценной принцессы тоже.

– Но самое плохое, что кардинал уговорил короля заключить новый союз с Францией. Король Франциск, находясь в тюрьме в Мадриде, будет счастлив, поскольку нуждается в сильном союзнике. Уолси всегда был другом Франции, и он не забыл и не простил императору отказ сделать его папой римским.

– А какова вероятность того, что король пойдет на союз с Францией?

– Можно считать, что это дело решенное.

В разговоре повисла длинная пауза, после чего послышался сдавленный всхлип.

– Мадам, не стоит так убиваться, – попыталась успокоить подругу леди Солсбери.

– По-вашему, у меня нет на то причин? Будучи бесплодной, я вообще утратила какое-либо влияние при дворе. Что касается Марии… Леди Солсбери, мой супруг даже подумывает о том, чтобы выдать ее за этого бастарда.

– Но она ведь его сводная сестра! – (Мария была шокирована не меньше своей наставницы. Выйти замуж за этого невесть откуда взявшегося несносного сопляка? Да она скорее умрет!) – Его святейшество никогда не даст разрешения.

– Случались и более странные вещи, – мрачно проронила королева. – Вот если бы можно было выдать Марию за вашего Реджинальда! – (Ах, если бы! Мария не могла представить себе ничего лучше этого.) – Я неоднократно говорила королю, что они стали бы прекрасной парой. Тогда Ланкастеры и Йорки объединились бы во второй раз. Мария обожает Реджинальда. Он стал бы для нее идеальным мужем.

– Это всегда было моим самым заветным желанием, – мечтательно произнесла леди Солсбери.

– Но король и слышать ничего не желает. Я говорила ему, что если и есть хоть какой-нибудь способ отвести угрозу от его родственников, то только этот. Но он заявляет, что не выдаст свою дочь замуж за простолюдина.

– Простолюдина, в жилах которого течет королевская кровь. И который является внучатым племянником королей!

– Не имеет значения. Король пропустил мимо ушей все мои аргументы. Поэтому теперь остается лишь уповать на то, что у него нет нового плана выдать Марию замуж во Францию. Этого я точно не перенесу. Но, по крайней мере, ей не придется прямо сейчас ехать в Испанию. Меня пугает расставание с дочерью. Впрочем, будет гораздо хуже, если ее отправят к смертельному врагу моей страны.

– Надеюсь, до этого не дойдет, – вздохнула леди Солсбери. – Вам нужно быть благодарной, что сейчас она с вами.

– Я каждый день благодарю за это Господа.

* * *

На следующий день Марию вызвали в личные покои королевы. Представ перед матерью, Мария заметила, что та недавно плакала, хотя на ее губах, как обычно, играла ласковая улыбка.

– Дочь моя, в вашей жизни произойдут перемены. Вы являетесь наследницей вашего отца и должны научиться править Англией. Формально вы не получили титула принцессы Уэльской, однако его милость решил, что вы должны, согласно обычаю, уехать в замок Ладлоу на границе с Уэльсом и с помощью уважаемых советников подготовиться к тому, чтобы стать великой королевой.

Услышав новости, Мария обрадовалась и в то же время растерялась. С одной стороны, это свидетельствовало о том, что отец все-таки собирался сделать ее наследницей, а с другой – Уэльс, казалось, находился за тридевять земель от Лондона.

– А вы поедете со мной? – спросила она.

Екатерина проглотила ком в горле и ответила внезапно охрипшим голосом:

– Мое место рядом с королем. Но за вами присмотрит леди Солсбери, а мы будем переписываться. Не сомневайтесь, я прослежу за вами издалека подобно тому, как делаю это здесь, и мы с кардиналом Уолси составим специальные инструкции для леди Солсбери, чтобы она обеспечила вам идеальные условия.

– Но я не хочу с вами расставаться. – Мария отчаянно пыталась держать себя в руках, как и подобает настоящей принцессе.

– Вам понравится жить в Ладлоу, – нежно улыбнувшись, сказала королева. – Я жила там, когда была замужем за принцем Артуром. Замок расположен в живописной местности, и там вы найдете чем заняться. А теперь будьте хорошей девочкой и выполняйте пожелание вашего отца-короля.

Итак, все слова были сказаны.

* * *

Мария в ужасе ждала дня отъезда. Ей становилось дурно при мысли о прощании с матерью и со всем тем, что она любила и к чему привыкла.

Но время неумолимо шло. И вот дорожные сундуки собраны, а свита ждет во дворе. Когда мать наклонилась поцеловать на прощание дочь, Марии потребовалась вся сила воли, чтобы не броситься ей на шею. Отец, пребывавший в отличном расположении духа, взял дочь на руки и потерся носом о ее нос, хотя и он, похоже, хотел казаться веселее, чем на самом деле. Она села на подушки носилок и, когда процессия двинулась вперед, увлекая ее в неизвестность, вцепилась в руку леди Солсбери.

– Да благословит вас Бог, Мария! – услышала она крик матери. – Господь не оставит вас своею милостью!

* * *

Мария испытала благоговейный страх при виде твердыни Ладлоу. С высокими башнями и толстыми стенами, Ладлоу походил на мифический замок. После долгих дней пути утомительное путешествие подошло к своему завершению, и, положа руку на сердце, Мария была рада, что наконец прибыла на место.

Леди Солсбери проявила редкостную доброту и сострадание. Она обнимала воспитанницу, когда та плакала, тоскуя по матери, и отвлекала девочку, загадывая загадки, играя с ней в слова и показывая местные достопримечательности. Мария не подозревала, что у отца настолько обширные и прекрасные владения, и тем не менее ей страстно хотелось вернуться в Ричмонд, или в Гринвич, или в чудесный загородный дворец Хэмптон-корт, который кардинал построил для себя, но, сделав широкий жест, в этом году подарил королю.

Когда они устроились в роскошных, просторных покоях замка и суета распаковки багажа осталась позади, леди Солсбери распорядилась подать сытный ужин, а затем отправила свою подопечную, у которой уже слипались глаза, в постель.

Начиная со следующего дня у Марии уже не оставалось свободного времени, чтобы скучать по прежней жизни. Ее одевали так, как подобает принцессе, и учили держаться с королевским достоинством. Занятия с доктором Фетерстоном возобновились сразу же по приезде, причем наставник с ходу задал Марии множество упражнений по латинскому и французскому языкам. После обеда леди Солсбери водила свою воспитанницу на продолжительные прогулки по садам и окрестностям замка. Затем снова начинались уроки, несмотря на просьбы леди Солсбери не перегружать Марию. После занятий она упражнялась в игре на вёрджинеле. Ужин, как и обед, отличался изысканностью: каждое блюдо было прекрасно приготовленным и аппетитным. Во время трапезы Марии следовало вести оживленные разговоры с леди Солсбери и сидевшими за столом придворными. После ужина Мария играла со специально отобранными для нее девочками. И когда она оказывалась в своей спальне, то чувствовала себя слишком усталой, чтобы плакать в подушку.

Рука матери чувствовалась повсюду. Марии прислуживали с надлежащим почтением, ее покои содержались в идеальном порядке, короче говоря, здесь делалось все для создания комфортных условий и поддержания хорошего настроения принцессы. Она, конечно, тосковала по дому, но тоска эта была вполне терпимой. Да и вообще, до Рождества осталось всего ничего, а рождественские праздники она собиралась провести при королевском дворе, в глубине души надеясь уговорить родителей позволить ей остаться дома.

Однако мужество покидало Марию, когда она читала регулярно приходившие письма от матери. Марии было больно видеть, что разлука убивает ее драгоценную матушку. И все же королева радовалась успехам дочери, о которых получала подробные отчеты, и особенно прогрессу в латыни и каллиграфии. Всякий раз, как Мария видела до боли знакомый почерк, к горлу подступали слезы.

Тем не менее ей ничего не оставалось, как крепиться и набираться терпения. Она училась быть стоиком и считала дни до того момента, когда сможет воссоединиться с семьей.

* * *

Мария была счастлива видеть появившиеся вдалеке башни и островерхие крыши Гринвича. Впереди ее ждали целых две недели с родителями.

Как здорово оказаться сперва на руках у отца, а затем – в объятиях любящей матери! Забыв о достоинстве, Мария льнула к родителям прямо на глазах у придворных. Впрочем, какое это имело значение! Король и королева безмерно радовались встрече с дочерью, и все вокруг сияли улыбками.

Золотые деньки пролетели в вихре веселья, танцев, праздников и рождественских песнопений. Были еще игры в жмурки и в прятки, а также новогодние подарки. А затем наступил момент, которого так страшилась Мария: прощание с родителями, унылая перспектива длинного путешествия и мрачный, холодный январь впереди.

– Не плачьте, – сказал отец. – К Пасхе вы уже снова будете здесь. Время пролетит незаметно.

### Глава 3

1526 год

В те короткие холодные дни Мария, съежившись перед камином, делала уроки, заданные ей доктором Фетерстоном. А когда выпал первый снег, закуталась в меха и выбежала во двор, но поскользнулась на льду и упала, ушибив колено, и это положило конец прогулкам. Вынужденная сидеть в четырех стенах, она находила утешение лишь в книгах и музыке. К счастью, доктор Фетерстон и леди Солсбери согласились несколько ослабить строгие правила мэтра Вивеса насчет допустимых для чтения книг, и Марии разрешили открыто наслаждаться легендами о короле Артуре.

С наступлением весны настроение юной принцессы слегка улучшилось, ведь ее ждала скорая встреча с двумя самыми любимыми людьми. Мать написала, что ждет не дождется приезда дочери и время тянется мучительно медленно.

Однако, к ужасу Марии, леди Солсбери принесла печальные новости о свирепой вспышке эпидемии чумы в Лондоне и о том, что отец запретил дочери покидать Ладлоу. А значит, ей не удастся прибыть к королевскому двору к пасхальным праздникам. Как же она плакала!

Мария всей душой рвалась к родителям и страшно боялась за них. Она оказалась отрезанной от своей привычной жизни, что было ужасно. Но мать в своих письмах уговаривала ее набраться терпения и целиком посвятить себя учебе. «Запомните, дочь моя, мы никогда не попадем в Царство Небесное, кроме как через горести», – писала Екатерина. Доктор Фетерстон напомнил своей ученице, что она должна учиться у своих советников управлять государством, ведь в один прекрасный день ей придется стать королевой. Мария изо всех сил старалась интересоваться делами Уэльса и Валлийской марки, а также разбираться в политике. Леди Солсбери придумывала игры и забавы, чтобы отвлечь воспитанницу и скрасить ей часы досуга.

Дни переходили в недели, а недели – в месяцы. Ни слова не было сказано о том, что она приедет к королевскому двору на Рождество, и Мария начала опасаться, что из-за эпидемии чумы ей придется остаться в Ладлоу. Но вот в ноябре – о радость! – ее вызвали ко двору, и Мария, приплясывая от счастья, бросала на кровать свои любимые платья, готовая паковать вещи к отъезду. Она уже не могла сосредоточиться на уроках, и доктор Фетерстон, в конце концов сдавшись, достал шахматы.

* * *

Она отсутствовала целый год, и за это время ее родители слегка изменились. Отец, как всегда, был полон кипучей энергии, однако в нем чувствовалось некое внутреннее напряжение. Мать состарилась. Ей исполнился сорок один год, но выглядела она старше своих лет, вокруг глаз залегли печальные морщины. И все же она, как всегда, являла миру сияющую улыбку, тем более сейчас, когда не могла скрыть свою радость от встречи с дочерью.

– Как вы выросли! – повторяла королева. – Вы отлично сформировались для своего возраста. Воздух Ладлоу сотворил с вами чудеса.

Все кругом только и твердили, как сказочно расцвела Мария и какая она красавица. Впрочем, она знала, что ей откровенно льстили, чтобы завоевать ее благосклонность. Тем не менее похвалы окружающих заставили Марию более пристально посмотреть на себя в зеркало. Была ли она красива? И действительно ли розовые щеки, курносый нос, широко расставленные глаза, решительный подбородок делают внешность привлекательной? Крайне сомнительно. Возможно, она еще вырастет, но для своего возраста она была маленького роста и не в меру субтильной. Однако особый шарм ей придавали удивительная грациозность и облако роскошных рыжих волос, которыми так восхищалась леди Солсбери, утверждавшая, что ничего красивее в жизни не видела.

Рождество отпраздновали с невероятной пышностью. Мария была в восторге, когда отец прошелся с ней в танце перед придворными. Взгляды всех присутствующих были прикованы к девочке в роскошном платье из серебряной парчи. Девочка эта кружилась по залу, а мать улыбалась ей своей лучезарной улыбкой.

Но, увы, все хорошее рано или поздно кончается. Мария знала, что после Двенадцатой ночи ей придется вернуться в Ладлоу. Она умоляла отца позволить ей остаться при дворе, однако тот был непреклонен:

– Дочь моя, ваше место в Ладлоу. Наследнице трона надлежит находиться там. Мы довольны вашим прогрессом и хотим, чтобы он продолжался. Вы сможете приехать к нам на Пасху.

Мария, приученная повиноваться, не смела перечить. Ей оставалось лишь тихо плакать в подушку.

1527 год

Ближе к Пасхе отец неожиданно передумал.

– Вы окончательно возвращаетесь ко двору, – сообщила Марии леди Солсбери.

Мария уставилась на нее, не веря своим ушам, и все же это было правдой.

– Ах, я так счастлива! – бросившись на шею воспитательнице, воскликнула она.

– Его милость пишет, что вам надлежит остаться при дворе и завершить образование под руководством миледи вашей матери.

Итак, в Гринвиче произошло еще одно радостное воссоединение с родителями, и Мария с облегчением узнала, что мэтр Вивес вернулся в Испанию и отвечать за ее образование будет исключительно доктор Фетерстон.

Отец и мать были счастливы узнать, как существенно продвинулась их дочь после Рождества.

– Принцесса научилась писать и говорить по-латыни и по-французски, – заявил доктор Фетерстон, когда родители, усевшись в классной комнате, заглянули в тетради дочери. – Она знает испанский и греческий, а также сведуща в теологии и истории.

– Я смотрю, она перевела молитву святого Фомы Аквинского с латыни на английский. – Отец одобрительно погладил дочь по руке.

– Вашему высочеству следует продемонстрировать их милостям свое искусство игры на вёрджинеле, – предложил доктор Фетерстон.

Мария села за инструмент и исполнила разученную ею новую пьеску, после чего по требованию учителя сыграла на лютне.

Родители смотрели на дочь с восхищением и, когда она закончила, захлопали в ладоши.

– Дочь моя, вы стали настоящим виртуозом, – похвалил ее отец.

– Ее высочество упражняется каждый день. Нам постоянно приходится менять струны, – улыбнулся доктор Фетерстон. – Она еще и поет. Словно ангел.

Похвалы учителя вогнали Марию в краску, ведь она знала, что не заслужила таких дифирамбов, поскольку ее голос был слишком низким для юной девушки. Тем не менее по просьбе доктора Фетерстона она исполнила написанную отцом балладу «Досуг в кругу друзей…», тем самым доставив ему огромное удовольствие.

– Мэри, вы превзошли все наши ожидания, – сказал он. – Доктор Фетерстон, мы у вас в неоплатном долгу. Вы сотворили чудо.

– Вы доказали, если, конечно, тут нужны доказательства, что хорошее образование идет на пользу не только мальчикам, но и девочкам, – подала голос мать.

После чего настроение отца резко изменилось.

– Боюсь, я должен вас оставить, – заявил он. – Мария, ваша матушка хочет с вами поговорить.

* * *

Оставшись в спальне наедине с дочерью, королева села у камина.

– Не переживайте из-за своего отца, – сказала она. – Он весьма доволен вами, но сейчас его заботят государственные дела. – (Мария опустилась на колени; она была счастлива снова оказаться рядом с любимой матушкой, хотя и не могла не заметить, как сильно та сдала за время разлуки.) – Мария, мне хотелось бы поговорить с вами о вашем замужестве. – (О замужестве? Это стало для Марии сюрпризом.) – Вы, должно быть, слышали, что в прошлом году короля Франциска освободили из плена. Естественно, он ищет расположения короля Англии, а поэтому предлагает ему себя в качестве вашего супруга.

Мария была потрясена. Она хорошо понимала, что королеву отнюдь не радует перспектива выдать дочь во Францию.

– Умоляю, скажите, что его милость мой отец ответил отказом!

Мать ласково положила руку ей на плечо:

– Наоборот, ваш отец крайне рад такому альянсу. А скорее, этому рад кардинал.

– Но я не хочу выходить замуж за короля Франции! – забыв о долге, вскричала Мария. – Он слишком старый, и я слышала о его распущенности.

– Кто вам такое сказал?! – возмутилась мать.

Марии не хотелось навлекать неприятности на голову своих любящих посудачить служанок.

– Да так, слуги говорят, – пробормотала она.

– Остается уповать на то, что его аморальность сильно преувеличена. Не сомневайтесь, отец никогда не выдаст вас за дурного человека. И многие мужчины нередко старше своих жен. Королевские особы не должны руководствоваться личными соображениями при заключении брачных союзов.

– Но вы всегда говорили, что желаете мне счастья. – Мария не могла скрыть своего огорчения. – Да и вообще, я не хочу ехать во Францию.

Мать погладила ее по голове:

– Мое дорогое дитя, я действительно желаю вам счастья. Больше чего бы то ни было. Я уверена, отец сделает все возможное, чтобы король Франциск обращался с вами подобающим образом.

– Но вы тоже против этого союза! Да? Тогда почему вы не можете ему помешать?

На лицо королевы набежала тень.

– Ах, если бы я могла! Но в последнее время я не имею никакого влияния на короля. Всем сейчас заправляет кардинал. А мое мнение не в счет. Если честно, кардинал видит во мне врага. Он знает, что я не люблю французов.

– Но ведь отец вас послушает?

Мария была в отчаянии.

– Я, конечно, расскажу ему о ваших переживаниях. Но, боюсь, это ничего не изменит. Король убежден, что подобный союз пойдет на пользу Англии. И он до сих пор не забыл о вероломстве, как он это называет, императора. Нет, дочь моя, вам придется смириться с тем, что теперь ваше будущее связано с Францией.

– Но я ведь стану королевой Англии? Тогда как я смогу править своим королевством из Франции?

– Англией будет править ваш супруг Франциск.

Мария сглотнула слезы. Неужели отец желал для Англии именно этого? Неужели он готов вручить свою страну Франции? Неужели никто не может отговорить его от подобного шага? А как насчет ее права на управление страной? Тогда уж лучше выйти замуж за Генри Фицроя!

* * *

Теперь она понимала, зачем ее призвали ко двору. Французские посланники уже выехали в Англию, чтобы обсудить детали помолвки. После того как будут сделаны соответствующие приготовления, Марию выставят перед послами, словно призовую корову на ярмарке. В минуты отчаяния она даже подумывала о том, чтобы сообщить отцу, что не хочет выходить замуж за короля Франциска, но всякий раз, как возникал удобный случай, решимость оставляла ее.

– Все не так плохо, как вам кажется, – успокаивала Марию мать, глядя, как служанки облачают принцессу в роскошное платье из золотой парчи для выхода к иностранцам. – Сейчас стоит вопрос, выдавать ли вас за короля Франциска или за его второго сына, герцога Орлеанского, который чуть-чуть моложе вас.

Мария размышляла об этом, когда присутствовала на рыцарских турнирах во дворце Гринвич или ковыряла еду во время роскошных пиров, устроенных в честь иностранных гостей. Если она выйдет замуж за французского принца, то сможет жить в Англии и, когда придет время, править страной вместе с ним в качестве ее консорта. И если он ей понравится, то все в конце концов может сложиться не так уж и плохо.

Она знала, что король, кардинал и иностранные послы проводят долгие обсуждения этого союза за закрытыми дверями. Мария присутствовала на аудиенции, которую королева давала французским посланникам. Мать, как и обязывал ее статус, оказала им самый сердечный прием, но при этом Марии показалось, будто послы ушли с ощущением, что королеву устроит лишь один альянс, причем явно не с Францией.

Впрочем, мать оказалась права. Ее мнение действительно было не в счет. В мае Мария, к своему смятению, узнала, что отец ратифицировал договор, согласно которому она должна выйти замуж за короля Франциска или за герцога Орлеанского. Марии надлежало отправиться во Францию, когда ей исполнится четырнадцать лет.

– Это будет герцог Орлеанский, – вскоре после визита послов сказала мать. – Король Франциск должен обручиться с сестрой императора, вашей кузиной Элеонорой, что было одним из условий его освобождения из плена.

После этого сообщения у Марии немного отлегло от сердца, и она стойко выдержала все торжества при королевском дворе. Мать, сидевшая рядом с отцом во главе стола во время пиров и празднований, была воплощенной любезностью. Король, естественно, настоял на том, чтобы повести дочь в танце. Он велел ей надеть платье в римском стиле из малиновой с золотом тафты и такое количество украшений с драгоценными камнями, что от их блеска слепило глаза. Отцу так хотелось продемонстрировать французам все очарование дочери, что он снял с ее головы диадему, позволив локонам свободно рассыпаться по плечам, к явному восхищению присутствующих.

– Ее высочество – настоящая жемчужина этого мира! – заявили посланники.

Однако торжества внезапно завершились после известия о разграблении 6 мая Рима наемными войсками императора в ходе военной кампании в Италии. Слухи о творившихся там зверствах потрясли Марию не меньше, чем и всех остальных. И хотя мать, несомненно, утаила от дочери самые мрачные подробности, та поняла по ошеломленной реакции окружающих, насколько чудовищным было разграбление святого города. Отец тоже был в ужасе, а узнав, что папа римский стал пленником императора, воспринял это почти как личное оскорбление. Мария впервые увидела отца буквально вне себя от ярости. Но, бросив спустя какое-то время ретроспективный взгляд на те события, она поняла, что это было началом его безумия.

В то лето отец резко изменился. Он не только был постоянно чем-то озабочен, но и вел себя агрессивнее обычного. Его визиты к жене становились все более редкими, а королева становилась все более напряженной и с трудом сдерживала слезы. Что-то явно было неладно, но Мария понятия не имела, в чем дело. Придворные дамы уверяли, что у нее просто разыгралось воображение, но все это звучало не слишком убедительно. Она чувствовала: им явно известно нечто такое, чего она не знала. Когда она входила в комнату, все тотчас же замолкали. А потом она уловила произнесенное шепотом имя Анна Болейн.

Анна, одна из материнских фрейлин, была изящной, темноволосой молодой женщиной, привлекавшей внимание многих придворных кавалеров. И похоже, она фигурировала в какой-то скандальной истории.

– Почему люди говорят об Анне Болейн? – спросила Мария леди Солсбери.

– А что они говорят? – Голос воспитательницы внезапно стал резким.

– Да так, ничего особенного. Просто ее имя постоянно на слуху.

– Ну… – внезапно улыбнулась леди Солсбери. – Полагаю, потому что она вечно привлекает к себе внимание. Все дело во французских фасонах ее платьев, а также в воспитании и манерах, которые она переняла при французском дворе. Она явно выделяется из общей массы.

Это все объясняло. Мария поспешила на занятия, выкинув из головы Анну Болейн.

1528 год

Одним майским утром в комнату Марии пришла ее мать. В последнее время она постоянно была наряженной и озабоченной, впрочем, так же как и отец, и Мария беспокоилась за родителей, поскольку никто из них не выглядел счастливым. Пару раз она случайно подслушала разговор о чем-то под названием «Великое дело короля», но при виде Марии беседа тут же обрывалась, и поэтому она так и не поняла, что бы это могло быть.

Сев в кресло, мать сказала:

– Ваш отец очень обеспокоен. В Лондоне зарегистрировали случаи потливой лихорадки. Все дело в жаркой погоде.

Теперь Мария поняла, почему родители были такими озабоченными. Она вспомнила, что два года назад в стране тоже произошла вспышка потливой лихорадки. Ужасное заболевание, пугающе скоротечное, поражавшее и богатых, и бедных. Человек мог быть вполне здоров за обедом, а к ужину он уже был мертв. Мария поежилась, несмотря на жару.

– Что нам теперь делать?

– Король уже разработал план действий. На данный момент здесь, в Гринвиче, нам ничего не грозит. Но нужно держать окна закрытыми и не выходить во двор. Я знаю, что сейчас очень жарко, но мы должны себя защитить.

Мария пыталась сохранять спокойствие, но неприятные новости заронили зерно страха. Эпидемия распространялась с пугающей скоростью. В Лондоне счет погибших шел на тысячи, и отец уже не скрывал своего ужаса, поскольку безумно боялся смерти. Узнав о болезни одного или двух придворных, он отдал распоряжение о переезде в Уолтем.

– Леди Солсбери, прошу вас быть готовой как можно быстрее. Поторопитесь! – Королеве не терпелось увести дочь подальше от опасности.

Когда они наконец вышли в запруженный людьми двор, Мария с изумлением обнаружила Анну Болейн, стоявшую рядом с отцом в окружении небольшой толпы придворных. И если остальные проявляли нетерпение и явно нервничали, то Анна весело хохотала. Все это выглядело более чем странным.

Мария покосилась на мать, но та, продолжая улыбаться, направлялась туда, где ее ждали носилки. И, только достигнув цели, она остановилась и бросила взгляд в сторону мужа. Анна Болейн по-прежнему стояла рядом с ним и по-прежнему улыбалась.

Мать повернулась к Марии:

– Садитесь в носилки, дитя. Нам пора ехать.

* * *

В Уолтеме они остановились не в аббатстве, а в расположенном по соседству доме под названием Далланс. Когда они прибыли в отведенные королеве покои, та отослала Марию в холл, где ее уже ждал на урок доктор Фетерстон. Что бы ни случилось, распорядок дня должен был оставаться неизменным.

Спускаясь по лестнице, Мария посмотрела в окно и увидела в саду отца с Анной Болейн. Они оживленно беседовали. У Марии глаза полезли на лоб, когда Анна, заливисто хохоча, похлопала короля по груди.

На Марию тут же накатила волна подозрений. Неужели отец влюбился в Анну? Это из-за нее мать в последнее время постоянно в печали? Ну кончено же нет! Отец любил свою жену. Они были преданы друг другу. Нет, решила Мария, в Анне, с ее землистой кожей и узким лицом, не было ничего особенного. Они, должно быть, просто дурачились.

* * *

Поскольку эпидемия продолжала бушевать, король снова уменьшил численность своих придворных и продолжил переезжать из одного безопасного дома в другой. Марию в сопровождении воспитательницы и учителя отослали в Хансдон в Хартфордшире, одну из королевских резиденций.

– Там очень целебный воздух, – объяснила мать. – Дочь моя, мне ужасно не хочется, чтобы вы уезжали, но вам сейчас лучше пожить в провинции, где воздух не такой загрязненный.

Крайне неохотно, со страхом в душе, ибо никто, даже короли и королевы, не был застрахован от страшного мора, Мария попрощалась и отправилась в свое новое обиталище. Она обнаружила, что дом стоит в строительных лесах, поскольку отец велел облицевать его элегантным кирпичом и распорядился вырыть ров, однако после начала эпидемии потливой лихорадки рабочих распустили и стройку остановили. К стенам внутри дома были прислонены готовые к установке новые витражные окна с изображением гербов. После окончания работ королевские апартаменты рядом с большой галереей должны были стать поистине роскошными. Ну а прямо сейчас дом проветрили и освежили, а комнаты Марии обставили комфортной мебелью. Что ж, не самое плохое место, чтобы переждать эпидемию.

Письма от матери приходили регулярно. И все они были наполнены болью разлуки с дочерью. А кроме того, в своих письмах мать давала советы, как уберечься от страшной болезни. Тоска по дому разрывала Марии сердце. Ей не терпелось оказаться рядом с родителями. Она постоянно молилась о том, чтобы их не коснулась ужасная кара небесная, которую Господь наслал на Англию. Почему Он прогневался на эту страну? И чем она заслужила столь страшное испытание?

Как-то раз после уроков доктор Фетерстон предложил Марии посидеть за вышиванием в саду, поскольку день выдался солнечным и теплым. Она шла по гравийным дорожкам, наслаждаясь пьянящим ароматом цветов на клумбах, и в результате обнаружила тенистую скамью возле стены, свободной от строительных лесов. Напевая себе под нос, Мария взяла пяльцы и принялась за вышивание.

Из открытого окна прямо над головой до Марии донеслись голоса леди Солсбери и доктора Фетерстона.

– И почему Господь ее пощадил, но унес столько невинных душ? – говорила леди Солсбери.

– Пути Господни неисповедимы, – вздохнул учитель.

– Если потливая лихорадка послана в наказание королю за то, что он затеял Великое дело, то Всемогущий Господь мог легко призвать к себе эту женщину и тем самым разрешить ситуацию!

Мария не верила своим ушам. С чего вдруг Господь решил наказать отца? Что значит Великое дело короля? И кем была та женщина, которая явно имела к этому непосредственное отношение? У Марии в голове внезапно всплыло воспоминание об улыбающемся лице Анны Болейн.

Леди Солсбери, казалось, была готова расплакаться:

– Неужели Господь не видит, как все это отражается на королеве, всегда являвшейся образцом верной и любящей жены? Ну а вся эта чушь насчет книги Левит! Ученые доктора, с которыми она советовалась, подтвердили, что к ее делу это не имеет никакого отношения. Вопрос отнюдь не в том, был ли консумирован ее брак с принцем Артуром, а в том, зачала ли она от него ребенка, чего не произошло. Следовательно, не было никаких препятствий для ее брака с королем. Это Уолси с Анной Болейн мутят воду и вводят короля в заблуждение!

К ужасу Марии, все ее смутные подозрения подтвердились.

– По-моему, его милость действительно мучают угрызения совести, – возразил доктор Фетерстон. – В книге Левит сказано, что мужчина, который женится на жене брата своего, останется бездетным. Его милость именно таковым себя и считает, поскольку у него только один ребенок, причем не сын, а дочь. Давайте посмотрим правде в глаза, Анна Болейн или не Анна Болейн, но ему нужен сын, которого королева более не способна ему подарить. Полагаю, он искренне верит, что оскорбил Господа кровосмесительным браком и Господь, прогневавшись, отказал ему в сыновьях.

– Но он превратно истолковал законы, изложенные в Писании. И боюсь, сделал это намеренно.

– Королева, наверное, расстраивается…

– Наверное? Она в отчаянии!

– Да, но папа римский боится императора. И поскольку королева приходится императору тетей, папа навряд ли отнесется с пониманием к чаяниям короля аннулировать брак.

– Ну а пока моя любимая госпожа должна терпеть адские муки ожидания. Чего она явно не заслужила. Народ ее любит. Если люди узнают о происходящем, они этого не потерпят. Никто этого не потерпит! И почему его святейшество не может огласить свое решение в ее пользу?

– Потому что он нуждается в дружбе короля.

– Невозможная ситуация. Не знаю, как долго мне удастся скрывать правду от бедняжки Марии.

Мария не расслышала ответа доктора Фетерстона. Голоса смолкли, хлопнула дверь, и вновь стало тихо.

Уронив пяльцы, Мария встала и на дрожащих ногах, практически вслепую, побрела по дорожке, пытаясь осознать услышанное. У нее не укладывалось в голове, что отец пытается развестись с ее матерью. Неудивительно, что в последнее время королева казалась такой грустной. Это было дурно, дурно! Едва сдерживая слезы, Мария пнула ногой камень, чтобы хоть как-то выместить боль разочарования.

Но какую роль во всем этом играла Анна Болейн? Неужели она перенесла потливую лихорадку, но выздоровела? Лучше бы она умерла! Похоже, она вместе с кардиналом участвовала в заговоре по смещению королевы. Мария не могла в это поверить. Уолси был ее крестным отцом. Он наверняка не станет вредить своей крестнице. Это Анна встала на их пути и все разрушила! Она, должно быть, приворожила короля… и кардинала! Страстное сердце Марии пылало ненавистью. Интересно, и что такого особенного нашел в Анне отец? Она была порочной. Ни одна приличная женщина не станет уводить чужого мужа!

Мария опустилась на колени, сотрясаясь от рыданий. Она словно потеряла любимого отца. Так кем же был тот незнакомец, который собрался разрушить их жизнь? Допустим, он решил избавиться от жены, но как насчет его дочери? Неужели отца совсем не волнует, что она в результате будет страдать? Ведь, по идее, он должен был любить и защищать свою дочь! Ее долгом было любить, почитать и слушаться его, причем не только как отца, но и как суверена. Но как она могла любить и почитать его, если он оказался колоссом на глиняных ногах, который замыслил причинить непоправимый вред не только ей, но и ее обожаемой матушке?

Мария рыдала, потеряв счет времени. Когда приступ отчаяния наконец прошел, она поднялась, вернулась на скамью, взяла иголку и воткнула ее в вышивание, представив, что вонзает кинжал в вероломное сердце Анны Болейн.

Печаль вскоре сменилась жгучей злобой. Ведь она, Мария, как-никак была принцессой, будущей королевой, и она никому не позволит унижать себя. Ее гордость этого не допустит.

Наступало время ужина. Однако она пока не могла вернуться в дом. Воспитатели наверняка заметят, что она плакала, и захотят узнать, в чем дело, а она не сумеет ничего толком объяснить. Нет, она не унизит себя или своих родителей. Итак, если она будет молчать, то ужасное Великое дело короля, возможно, как-нибудь само рассосется.

* * *

С наступлением осени эпидемия пошла на спад, однако Мария из соображений безопасности оставалась в Хансдоне. Из Гринвича и Брайдуэлла приходили письма от королевы. Письма были жизнерадостными, с кучей самых разных новостей, словно мать понимала, что Мария чувствует себя отрезанной от мира. Хотя, возможно, ее именно потому и держали здесь, чтобы она оставалась в неведении. И все же ей отчаянно хотелось знать, что происходит. Она больше не слышала о Великом деле короля или об Анне Болейн. Может, все обойдется и гроза пройдет мимо.

К Рождеству Марию вызвали ко двору, и в ее душе зажегся луч надежды. К королю вернулось хорошее настроение, он снова стал прежним – благодушным, любящим и гордым отцом. Находясь в обществе родителей, Мария не находила никаких признаков неблагополучия и уже начала лелеять надежду на лучшее.

Однако уже в первый вечер пребывания во дворце Мария, направляясь на пиршество в зал для приемов, с удивлением увидела, как Анна Болейн горделиво прохаживается в толпе лебезящих придворных, красуясь перед королем, который не сводил с нее завороженных взоров. При этом Анна демонстративно игнорировала королеву, покорно сидевшую рядом с супругом и терпевшую ради него столь унизительную ситуацию. Более того, при виде Марии Анна наградила ее пренебрежительным взглядом, удостоив лишь слабым намеком на реверанс. Что уже ни в какие ворота не лезло!

К тому моменту, как начались игры в жмурки, шахматы и кегли, вызывающее поведение этой женщины настолько взбесило Марию, что у нее уже едва хватало сил сдерживаться. Стараясь находиться поближе к матери, она заставляла себя быть милой с отцом, который пытался ее развлекать.

А затем в День святых Невинных Младенцев Вифлеемских мать отвела Марию в сторону и, усадив в кресло, тихо сказала:

– Полагаю, вы слышали о том, что люди называют Великим делом короля.

– Да, миледи, – судорожно сглотнула Мария, не умевшая лгать.

– Вас это не должно беспокоить, – заявила мать. – У вашего отца имеются некоторые сомнения насчет разрешения, данного нам папой Юлием, но папа Климент, который сейчас решает этот вопрос, прислал кардинала Кампеджо рассмотреть наше дело на специальном суде вместе с кардиналом Уолси. Надеюсь, все скоро разъяснится, и совесть вашего отца наконец успокоится.

Мария больше не могла молчать:

– Но отец хочет жениться на своей любовнице Анне Болейн.

Это было скорее утверждением, чем вопросом.

Королева бросила на дочь испуганный взгляд:

– Если папа признает наш брак недействительным, то король сможет жениться на своей любовнице. По его словам, у Анны есть все данные, чтобы стать хорошей королевой.

– Но она не королевской крови… да и вообще не слишком любезная.

– Не слишком любезная?

– Она продемонстрировала свое неуважение ко мне! И к вам тоже! Я ненавижу ее!

Екатерина была явно шокирована. Мария еще никогда не произносила в присутствии матери таких злобных речей, но отнюдь не жалела о своей несдержанности. Ведь это было правдой!

Со страдальческим видом королева сжала руку дочери:

– Мы должны быть к ней снисходительны. Ради короля.

В груди Марии вспыхнул гнев.

– Миледи, моя дорогая матушка, я не могу. Даже для того, чтобы доставить вам удовольствие. Она порочная женщина, которая хочет увести у вас мужа.

– Мария! – Королева схватила дочь за плечи. – Король или кто бы то ни было не должен слышать от вас подобных речей. Вам положено чтить своего отца. Скоро – и я истово молюсь об этом – все образуется, и любовница Анна будет забыта.

Ах, ее слова да Богу в уши!

– Я понимаю, – обняв мать, сказала Мария. – Тогда я, пожалуй, пойду поиграю со своим новым щенком.

### Глава 4

1529 год

Мария оставалась при дворе до весны. Временами ей страстно хотелось уехать, потому что дворец, точно улей, гудел от сплетен, которые она не желала слышать. Было ужасно осознавать, что проблемы ее родителей пережевывались и смаковались. Марию шокировали непристойные, хотя и малопонятные, разговоры об отце и Анне Болейн. И никуда было не деться от Анны, которая рассчитывала в скором времени выйти замуж за короля и строила из себя королеву. Мария предпочитала по возможности находиться в своей спальне или в покоях матери, стараясь стать для нее утешением. Впрочем, мать никогда не жаловалась. Ее смирению позавидовала бы и святая. И она была тверда в своей решимости.

– Я законная жена вашего отца, и я никогда не скажу и не сделаю ничего такого, что могло бы поставить под угрозу ваше право на титул принцессы или престолонаследие.

И только после того, как король сказал нечто такое, что особенно расстроило Екатерину, она решила открыться дочери. Однажды вечером, когда они сидели у камина, королева промокнула глаза платком и сказала, не скрывая своего отчаяния:

– Дочь моя, вам уже тринадцать лет. Теперь вы достаточно взрослая, чтобы быть в курсе происходящего. Вы должны знать, что мне угрожают. Ваш отец утверждает, что я не люблю его, хотя это не соответствует истине. Он жалуется, что я слишком веселая, слишком нарядная и что мне следует молиться о благополучном исходе его Великого дела, а не участвовать в увеселениях королевского двора. Господь свидетель, я действительно молюсь! Я часами стою на коленях в часовне.

– Я знаю, что вы молитесь. – Мария опустилась на колени и взяла мать за руку.

Внезапно все сдерживаемые матерью эмоции бурным потоком вырвались на волю.

– Он постоянно в чем-то меня подозревает! Он говорит, что, выезжая в город под приветственные крики толпы, я подстрекаю его подданных к восстанию. Он считает, я участвую в каком-то безумном заговоре убить его и кардинала. Он даже заставил Тайный совет предупредить меня, что если будут получены доказательства моей причастности к заговору, то мне не следует ждать пощады, поскольку в глубине души члены Совета чувствуют, что его жизнь в опасности. Они заявили, что с моей стороны глупо сопротивляться воле короля. Они призвали короля окончательно порвать со мной… и отнять вас у меня.

Мария была потрясена и до смерти напугана. Королеву била дрожь. Как члены Совета посмели обращаться с ней подобным образом?! Она была хорошей женщиной и никому не желала зла, даже Анне Болейн. В отличие от той! Совет боялся ссориться с королем, впрочем и Мария никогда не осмеливалась перечить отцу, так как знала, ему даже в голову не могло прийти, будто дочь способна его ослушаться и принять сторону ее обожаемой матери, с которой по всем стандартам поступали ужасающим образом. Тем не менее если дойдет до дела, то она, Мария, не побоится дать отпор. Она покажет отцу, что унаследовала от своей бабушки, королевы Изабеллы, такие качества, как смелость и сила духа!

Мать нежно обняла Марию:

– Мое дорогое дитя, если вас действительно отнимут от меня, я хочу, чтобы вы знали, что я не имею к этому никакого отношения. Если я и продолжаю выезжать в город, то исключительно потому, что это входит в мои обязанности королевы, которой не пристало выставлять свое горе на всеобщее обозрение. Что касается того таинственного заговора, то это чистой воды фантазия! В глубине души ваш отец знает, я не способна желать ему зла. Я люблю его.

– Но они ведь нас не разлучат, да? – Марии была нестерпима сама мысль об очередной долгой разлуке, тем более такой, у которой не видно конца. Ей было страшно подумать о том, что все это будет значить для матери. – Отец наверняка не позволит Совету возбудить против вас дело. У них нет на то никаких оснований.

– Уверена, это всего лишь пустое бахвальство. Предупреждение, чтобы я не перечила королю. Они надеются путем запугивания сломать меня и добиться моего согласия уйти в монастырь, чтобы король мог снова жениться. Что ж, я им сказала и продолжаю говорить, что у меня нет такого призвания. Если только папа римский не вынесет решения по нашему вопросу и не положит конец неопределенности.

– Слава Всевышнему, на заседании суда решение от его имени будет выносить кардинал Кампеджо!

– Увы, Мария! – Королева покачала головой. – Боюсь, будет продолжена тактика проволочек. И я не надеюсь на беспристрастный суд, поскольку он проводится в стране, которой правит мой муж, и вторым судьей является кардинал Уолси, который одним щелчком пальцев избавится от меня. Нет, я хочу, чтобы мое дело рассматривалось в Риме.

– И вы думаете, его святейшество решит вопрос в вашу пользу?

– Ни секунды в этом не сомневаюсь!

* * *

Марии хотелось остаться при дворе и поддержать мать, но в свете предстоящего суда оба родителя решили, что для дочери будет лучше вернуться в Хансдон. Она с болью в сердце расставалась с матерью, оставляя ее на произвол судьбы.

Когда Мария пошла попрощаться с отцом, то застала его в обществе кардинала.

– Мария! – воскликнул отец, как всегда полный энтузиазма. – Надеюсь, мы и оглянуться не успеем, как вы к нам вернетесь.

Да, с горечью подумала она, но при каких обстоятельствах? Прикажут ли кардиналы отцу вернуться к жене? Или она, Мария, возвратится ко двору, лишенному своей королевы.

Чтобы скрыть от отца, как сильно она сердится на него за то, что он вверг их семью в пучину несчастий, Мария низко склонила голову и опустилась перед ним на колени для получения благословения. Кардинал Уолси тепло попрощался с крестницей, но она заметила, что его всегда цветущее, пухлое лицо осунулось и побледнело. Значит, он тоже страшился предстоящих слушаний. Возможно, опасался гнева короля, если вердикт будет вынесен не в его пользу. В этом деле не будет победителей.

* * *

В Хансдоне Мария, отрезанная от мира, с волнением ждала новостей. Леди Солсбери, как обычно, относилась к своей воспитаннице с заботой и любовью, но и она пребывала в угнетенном состоянии духа. Ее сын Артур умер в прошлом году от потливой лихорадки, а другой сын, Реджинальд, уехал в Италию для продолжения щедро оплачиваемой королем подготовки к посвящению в священнослужители. Мария сожалела о том, что отец не согласился на ее брак с Реджинальдом, который наверняка стал бы идеальным мужем. Однако, приняв духовный сан, он уже никогда не сможет жениться.

Мать Реджинальда гордилась призванием сына и в то же время боялась за него, поскольку из своего безопасного далека он открыто называл Анну Болейн Иезавелью и Ведьмой.

– Я уверена, что Реджинальд прав и она ответственна за всю эту ложь, – как-то за ужином сказала леди Солсбери своей воспитаннице; теперь у них не было друг от друга секретов. – Но мне хотелось бы, чтобы он высказывал свои взгляды не так откровенно. Боюсь, теперь ему придется остаться за границей, поскольку, проявив неблагодарность, он лишился поддержки в Англии. Ведь, как ни крути, король великодушно оплатил его образование. Нельзя кусать руку дающего.

– И все же Реджинальд прав. – У Марии пропал аппетит, и она оставила половину еды на тарелке.

– Увы, мое дорогое дитя, одной правоты мало, когда бал правит сила. Сейчас очень многие переживают кризис совести из-за этого Великого дела. Нам остается только молиться, чтобы кардиналы смогли его разрешить.

* * *

Послания от матери приходили реже, чем хотелось бы, да и были не слишком информативными. Похоже, она не могла довериться перу и чернилам, возможно из опасений, что письма могут быть использованы для ее компрометации. Ведь Уолси наверняка внедрил шпионов в окружение королевы.

И вот как-то раз леди Солсбери внезапно появилась в классной комнате, где Мария занималась с доктором Фетерстоном переводом с французского.

– Я получила письмо от леди Эксетер, – сообщила воспитательница.

Мария сразу же встрепенулась. Близкая подруга матери, леди Эксетер была наполовину испанкой. Очень прямолинейная, она не скрывала своего возмущения тем, как при дворе обращаются с королевой.

Сев рядом с Марией, леди Солсбери продолжила:

– Она прислала мне полный отчет о том, что происходит в Блэкфрайарсе. – (Слушания проходили в доминиканском монастыре.) – Короля и королеву вызвали в суд. Вы можете в это поверить? Неслыханное дело для Англии! Но миледи ваша мать не осталась сидеть на троне. Ах нет! Она обошла зал суда и, преклонив колена перед королем, произнесла знаменательную речь! Она просила короля избавить ее от слушаний в суде, поскольку в Англии ей не добиться беспристрастного правосудия. Она поклялась, что вышла за него замуж девственницей и всегда была ему верной женой. А когда он не ответил, она вручила свою судьбу в руки Господа и удалилась, проигнорировав призывы вернуться. Толпы людей снаружи тепло приветствовали королеву.

– Теперь они не могут решить дело в пользу отца! – воскликнула Мария.

– Они могут обвинить королеву в сознательном неповиновении судебным властям и продолжить заседания в ее отсутствие, – заметил доктор Фетерстон. – Слушания, скорее всего, продолжатся.

У Марии упало сердце.

Если бы не леди Эксетер, которая не страшилась шпионов кардинала, они вообще не получали бы никаких новостей. Доктор Фетерстон оказался прав: королеву обвинили в сознательном неповиновении судебным властям. Кардиналы продолжили слушание дела в ее отсутствие, что, с точки зрения Марии, было ужасно несправедливо. Недели тянулись мучительно долго. Очевидно, в суд вызывали свидетелей. Мария, стоя на коленях в часовне, молилась за благополучный исход. Она гадала, кем были те свидетели, что конкретно они могли показать и почему для вынесения приговора требуется целая вечность. Разве они с матерью недостаточно долго ждали? С тех пор как отец попросил Рим аннулировать его брак, прошло два года. Неужели его святейшество не понимает, какой мрачный отпечаток Великое дело накладывает на жизнь королевы и ее дочери? Он мог бы давным-давно положить конец прениям одним росчерком пера. Но доктор Фетерстон постоянно напоминал, что все не так однозначно.

У Марии возникло ощущение, будто леди Солсбери что-то явно утаивает. Случайно увидев, как воспитательница прячет в карман некое письмо, Мария спросила ее напрямик:

– Что вы скрываете от меня? Я должна знать!

Леди Солсбери залилась краской:

– Увы, дитя мое, некоторые показания, данные в суде относительно первого замужества вашей матушки, слишком неделикатны для ваших нежных ушей. Вам не пристало такое слышать. Более того, показания эти явно избыточны для рассматриваемого дела. – Она неодобрительно поджала губы.

Мария тяжело опустилась на скамью, толком не понимая, о чем идет речь. О происходящем между женатыми людьми девушка знала немного. Это была тайна, которую она сможет раскрыть лишь тогда, когда выйдет замуж. Впрочем, когда именно это произойдет, учитывая туманное будущее, оставалось только гадать. Она даже толком не знала, по-прежнему ли в силе ее помолвка с герцогом Орлеанским.

– Леди Солсбери, если брак моих родителей будет аннулирован, означает ли это, что меня признают бастардом? – спросила Мария.

Как ей уже было известно, бастардом считался ребенок, рожденный у родителей, не состоящих в законном браке, что являлось страшным позором, поскольку такой ребенок был плодом греховной связи и не имел права наследования.

Присев рядом с Марией на скамью, леди Солсбери поспешила успокоить воспитанницу:

– Это крайне маловероятно. Если ваши родители поженились по доброй воле, не подозревая о наличии препятствий для их союза, вы считаетесь законнорожденной. А поженились они добровольно, можете в этом не сомневаться. Папа Юлий дал им разрешение на брак.

Мария облегченно вздохнула, но тут ее пронзила новая мысль.

– Итак, мой отец считает, что папа Юлий не имел права давать им разрешение на брак. Но если папа римский – наместник Бога на земле, значит он не может ошибаться.

На что леди Солсбери, замявшись, ответила:

– На самом деле король поставил под сомнение авторитет папы римского. Полагаю, это одна из причин, почему папа Климент не желает отменять решение папы Юлия. Многих людей волнует, как Великое дело скажется на Церкви, особенно сейчас, когда мерзкая ересь Мартина Лютера получает широкое распространение.

Мария много слышала о Мартине Лютере, причем ничего хорошего. Доктор Фетерстон рассказал ей о бывшем немецком монахе, считавшем, что у папы слишком много власти, что Церковь коррумпирована и продажна и спасение души можно обрести исключительно верой, а не благими делами. Но что хуже всего, Лютер отвергал большинство из семи таинств. Тем не менее у Лютера с его ересью появилось множество последователей, и даже в Англии, которых называли протестантами. Протестанты были мерзкими еретиками, заражавшими верующих своими неортодоксальными, ошибочными взглядами.

Леди Солсбери понизила голос:

– Говорят, Анна Болейн и вся ее семья – лютеране.

После слов воспитательницы Мария еще больше укрепилась в своей неприязни к Анне Болейн.

– Это меня совершенно не удивляет! Нам остается только молиться, чтобы она не заразила отца своей ересью. Анну Болейн следует сжечь на костре, но она, естественно, выйдет сухой из воды. Она делает все, чего ее левая нога захочет, а отец ей потакает!

Леди Солсбери бросила на Марию сочувственный взгляд:

– Помолимся, чтобы она увидела ошибочность выбранного ею пути. Дитя мое, вам не стоит расстраиваться из-за Анны Болейн. Помяните мое слово, король очень скоро отошлет ее прочь.

– Ох, скорей бы! Я с нетерпением жду этого дня, – выдохнула Мария.

* * *

И вот одним теплым, душным июльским днем, когда леди Солсбери пришла на ужин, по скорбному выражению ее лица Мария сразу поняла, что нужно готовиться к худшему.

– Значит, суд вынес решение в пользу отца? – Сердце девушки тревожно забилось.

– Нет, мое дорогое дитя. Учитывая обращение вашей матери, дело передали для окончательного решения в Рим.

– Что означает очередную задержку! – Марии было страшно подумать о бесконечной агонии ожидания. – Почему они не способны принять решение прямо сейчас?

– Потому что, Мария, это не просто вопрос Священного Писания или авторитета папы. Вы не должны забывать, что его святейшество опасается оскорбить как императора, так и короля.

– Но своими проволочками он определенно оскорбляет обоих!

– Полагаю, императора он боится гораздо больше. Уж я-то знаю. Не пристало папе, который является наместником Бога на земле, руководствоваться политическими соображениями. Но он такой же правитель, как и другие, и, похоже, очень робкий человек.

– Мне кажется, он компрометирует Церковь именно тогда, когда она больше всего нуждается в защите, – с горечью заметила Мария. – Мой отец считается защитником Церкви. Он даже написал книгу с осуждением ереси Лютера. Но теперь он, похоже, жаждет подорвать основы всего того, что всегда отстаивал.

Леди Солсбери печально покачала головой:

– Ваша мать пишет, что король сердится. И его гнев обрушился на кардинала Уолси.

– Отлично! Кардинал стал врагом моей матери, а значит, и моим тоже. А ведь он, по идее, мой крестный отец!

– Возможно, настанет время, когда нам придется его пожалеть. При всех совершенных им ошибках, он, не жалея себя, верно служил королю. Я давно подозревала, что у него не лежит душа к этому Великому делу, особенно после того, как он понял, что ваш отец собирается жениться на Анне Болейн. Она ненавидит кардинала и, на мой взгляд, не упустит возможности сбить с него спесь.

Мария задумалась над словами воспитательницы:

– Итак, вы считаете, он занимался аннулированием брака короля, потому что у него не было иного выхода?

– Считаю. Что бы там ни думала ваша матушка, по-моему, он втайне на ее стороне.

* * *

Леди Солсбери оказалась права. Леди Эксетер написала, что, когда король немного остыл, он ясно дал понять, что собирается простить Уолси, однако в их отношения вмешалась Анна Болейн, которая сделала все, чтобы помешать примирению. Кардинал попал в опалу и теперь направляется в Йорк, где должен окормлять свою паству в качестве архиепископа.

– Для него это будет полезной переменой, – саркастически заметил доктор Фетерстон, упаковывая книжки в преддверии долгожданного возвращения Марии ко двору. – Ему давно пора вспомнить о своем духовном долге.

Из всего сказанного Мария сделала вывод, что кардинал уехал охотно, учитывая неприязненное отношение к нему Анны Болейн, и теперь его наверняка оставят в покое.

Мария всей душой стремилась снова оказаться рядом с матерью, но вместе с тем немного страшилась возвращения, не желая видеть, как выставляет себя напоказ Анна Болейн. Однако, оказавшись в Гринвиче и упав в объятия королевы, Мария поняла, что именно здесь ее место.

Король был достаточно нежен с ней, и она возблагодарила Господа, что не стала ссориться с отцом или критиковать его. Она хотела, чтобы все в ее мире было идеально, совсем как тогда, когда родители еще любили друг друга. Сейчас они усиленно изображали полное единение, исключительно ради дочери. Никому из них, похоже, не хотелось говорить о Великом деле. И Мария почти поверила в возвращение нормального порядка вещей.

Но потом она увидела Анну Болейн, разодетую, как королева, в окружении лебезящих придворных. Пытаясь подавить холодную ярость, Мария демонстративно игнорировала Анну, ну а та словно не замечала принцессу, которая, в свою очередь, старалась не обращать внимания на то, что отец ловит каждое слово любовницы и смотрит на нее с вожделением. И хотя все это вызывало тошноту, Мария пыталась внушить себе, что для нее Ведьмы, как она теперь мысленно называла Анну, просто-напросто не существует.

* * *

Император направил в Англию нового посла.

– Его зовут мессир Шапюи, и он утверждает, что получил инструкции отстаивать наши интересы, – сказала Марии мать. – Он адвокат из Савойи и великий ученый. Я чувствую, он станет нам настоящим другом.

Когда Шапюи явился засвидетельствовать свое почтение, королева настояла на том, чтобы Мария присутствовала при встрече. С величайшей учтивостью поцеловав ее руку, посол произнес:

– Миледи принцесса, для меня большая честь встретиться с вами. – У Шапюи было чувственное лицо и добрые глаза. Он, конечно, был уже не слишком молод (лет сорока, по прикидкам Марии), но отличался очарованием и крайней любезностью. – Весь христианский мир наслышан о непоколебимости, благочестии, добродетельности и высокой образованности вашего высочества. И насколько мне известно, подданные вашего отца вас боготворят.

– Благодарю, милорд посол, – зардевшись, ответила Мария.

Шапюи с сочувствием посмотрел на нее:

– Я слышал, ваше высочество и королева, ваша мать, переживают нелегкие времена, однако хочу вас заверить, что сделаю все, разумеется в пределах своих скромных возможностей, чтобы помочь вам обеим.

– Премного благодарна, мессир, – с теплотой в голосе отозвалась Мария. – Каждый, кто поддерживает мою мать, является мне другом. Я никогда не признаю другой королевы, кроме нее.

– Смелые слова, миледи принцесса, – похвалил ее посол.

– Вы должны знать, что за мессиром Шапюи следят, – сказала Екатерина. – Он не может навещать меня так свободно, как ему хотелось бы. Увы, король опасается, что я стану подстрекать мессира Шапюи, чтобы тот уговорил императора начать войну. Но я никогда так не поступлю!

Мария была ошарашена. Так вот, значит, до чего все дошло! Кто-то лил яд в уши отца, и она точно знала, кто именно.

– Однако я сделаю все возможное, чтобы доставлять сообщения вашему величеству, – заверил королеву Шапюи.

Когда посол ушел, у Марии сразу отлегло от сердца. Наконец-то рядом с ней появился стойкий и надежный человек, способный отстаивать их с матерью интересы. Император сделал правильный выбор. Итак, они нашли своего защитника.

* * *

Был сочельник. Мария вместе с родителями смотрела, как святочное бревно вносят в главный зал и кладут в очаг, чтобы сжечь за время празднований. Вокруг царило веселье, однако отец был явно не в духе. Анна Болейн уехала на Рождество домой, а папа римский продолжал отмалчиваться.

Мария заметила среди придворных Шапюи. Отвесив легкий поклон, он улыбнулся ей. Во время их редких встреч у нее сразу возникало ощущение защищенности, и теперь она постоянно выискивала посла в толпе придворных.

Внезапно Шапюи возник рядом с ней.

– Позвольте мне стать вашим слугой, – сказал он, протягивая ей блюдо с леденцами. – Сейчас Рождество, и ваше высочество должны веселиться!

Да, в Рождество все переворачивалось с ног на голову: слуги становились хозяевами, правила нарушались, и даже отец вынужден был подчиняться указам Князя беспорядка. Возможно, ей даже разрешат потанцевать с мессиром Шапюи. Вот было бы здорово! Мария с улыбкой взяла леденец.

Но мечты не всегда сбываются. Когда начались танцы, некоторые дамы смело приглашали тех кавалеров, которые им нравились. Марии ужасно хотелось пригласить Шапюи, но, опасаясь показаться дерзкой и тем самым вызвать неудовольствие отца, она осталась сидеть рядом с королевой, несмотря на то что ноги сами просились в пляс.

### Глава 5

1530 год

И вот снова наступила весна. Мария, находившаяся в Бьюли в Эссексе, в одном из самых роскошных отцовских поместий, готовилась к возвращению ко двору. Дворец Бьюли, с эркерными окнами, богато украшенными королевскими покоями и восемью внутренними дворами, был действительно очень красивым. И хотя Марии здесь нравилось, она тяжело переживала разлуку с матерью. Как говорили злые языки, король специально отослал дочь подальше, чтобы наказать королеву за нежелание исполнить его волю. Очевидно, эти сплетни дошли до короля, и он, опасаясь кривотолков, отправил Марию к королеве в Виндзор, а сам, особо не скрываясь, уехал с Анной Болейн на охоту. Королева безмерно радовалась воссоединению с дочерью.

– Мое дорогое дитя! – воскликнула она. – Позвольте мне на вас посмотреть. Вы так быстро растете. Вы так сильно изменились, что вас трудно узнать.

И это было чистой правдой. Марии уже исполнилось четырнадцать. Она по-прежнему оставалась миниатюрной, однако тело ее начало приобретать приятные округлости. Тем не менее постоянное нервное напряжение и переживания насчет туманного будущего оставили свой след: Мария при всей своей миловидности утратила детское очарование и непосредственность.

Мать и дочь провели целый день в королевских покоях в Верхнем дворе, обмениваясь последними новостями. Королеву интересовала учеба дочери, жизнь в Бьюли, а также то, достаточно ли она благочестива. Однако Марии хотелось поговорить о более важных вещах.

– Моя дорогая матушка, я очень переживала за вас, – сказала она, когда они сидели за шитьем вместе с фрейлинами.

– Вам нет нужды за меня волноваться, – отрезала мать. – У меня все прекрасно.

– Но как же так? Ведь его милость мой отец не оставляет попыток от вас отделаться! – выпалила Мария.

– Мы ждем, когда папа вынесет решение насчет нашего брака, – кротко ответила королева. – Надеюсь, это произойдет в ближайшее время. Вам не о чем беспокоиться. Мы с вашим отцом по-прежнему добрые друзья.

– Но он постоянно с леди Анной. – Мария была на грани слез. – Поверить не могу, что он привез сюда Ведьму.

– Не стоит так сильно расстраиваться. Очень скоро его святейшество скажет свое веское слово, и тогда его милость вернется ко мне, а леди Анну отошлет прочь, – успокоила королева дочь, но, увидев сомнение на ее лице, неохотно продолжила: – Он женится на ней лишь в том случае, если получит запрет вернуться ко мне, чего он, собственно, и добивается. Однако король не осознает, что будет полезнее для его душевного здоровья и нашего королевства. И поскольку наш брак, скорее всего, не аннулируют, не стоит так изводиться. А теперь мне хотелось бы послушать вашу игру на вёрджинеле.

Мария прикусила язык. Со стороны матери было колоссальной глупостью в это верить. Но, верная своему дочернему долгу, Мария промолчала.

Когда она играла матери на лютне, появился отец. Мария встала, почтительно присев в реверансе, а затем опустилась на колени в ожидании его благословения. Король сжал ее в объятиях.

– Как поживает мое дорогое дитя? – спросил он, целуя дочь.

– Хорошо, сир. Надеюсь, ваша милость тоже.

– Ваша игра была превосходной. Я все слышал, когда подходил к дверям, – похвалил он Марию и, сев рядом с королевой, спросил: – Мария, а как ваши успехи в учебе?

То была приятная интерлюдия, совсем как в старые добрые времена. Отец провел с семьей целый час и, казалось, выглядел вполне веселым. Когда в июле Мария переехала в Хансдон, король навестил ее, и они отобедали вдвоем в ее частных покоях.

Сразу после десерта – фрукты и цукаты – король отослал слуг.

– Дочь моя, я сожалею, что в последнее время слишком редко вас видел, – произнес он. – Что меня немало печалит. Не хочу, чтобы между нами пробежала черная кошка.

– Сир, я всегда любила и почитала вас как отца и всегда буду любить, – осторожно сказала Мария.

– И все же, боюсь, кое-кто уже заразил вас своим упрямством. – В голосе короля послышались стальные нотки, а выражение лица стало жестким. – Вы наверняка в курсе Великого дела, омрачающего нашу жизнь. Итак, многие ученые мужи заверили меня в сомнительной законности моего брака с ее милостью вашей матерью. И они постоянно уговаривали меня решить данный вопрос в судебном порядке. Что бы ни твердили вам остальные, вы должны понимать, что я с тяжелым сердцем затеял весь этот процесс, но мое дело правое. Я не могу допустить, чтобы люди говорили, будто мы с вашей матерью двадцать с лишним лет жили в грехе.

Мария не знала, что сказать. Она молча сидела, не в силах доесть лежавшие у нее на тарелке вишни. Ей хотелось провалиться сквозь землю.

– Дочь моя, вы как-то странно притихли. Разве у вас нет своего мнения по этому поводу?

– Увы, сир, я в этом не разбираюсь. Даже не знаю, что и сказать. А поскольку дело касается меня напрямую, я не способна посмотреть на все беспристрастно, – пролепетала Мария и, набравшись мужества, продолжила: – Однако я слышала разные мнения относительно вашего Великого дела… Отец, зачем вы так с нами поступаете?

– Похоже, вы унаследовали упрямство вашей матери! – вспылил король. – Она отказывается признавать, что Господь наказывает нас за сей грешный союз. Все ваши братья умерли вскоре после рождения. Она родила мне восемь детей, но из них выжили лишь вы. Мария, неужели вы не видите в этом руку Господа? Неужели не чувствуете Его неудовольствия? Я не хочу жить в грехе! И вы должны это понимать!

Мария расплакалась не в силах сдерживать эмоции.

– Но при чем здесь леди Анна Болейн? Как вы могли променять на нее такую великую государыню, как моя мать? Анна Болейн недостойна короны!

– Довольно! – побагровев от ярости, рявкнул отец. – Вы не смеете говорить о ней столь неуважительно!

– Она вообще не проявляет ко мне уважения! – воскликнула Мария. – Я ваша наследница! Боюсь, она вынудит вас оставить и меня тоже, лишив меня права первородства.

Голос короля стал ледяным:

– Я вижу, ваша мать не сумела привить вам понятия долга перед отцом. И вина отчасти лежит на леди Солсбери. Вся ее семейка не скрывает своих взглядов на мое Великое дело. И это после всего, что я для них сделал! Придержите язык, дочь моя, и постарайтесь пересмотреть свои взгляды, а иначе я позабочусь о том, чтобы избавить вас от тлетворного влияния кое-кого из вашего окружения.

Король порывисто вскочил и вышел из комнаты, едва не опрокинув стул и оставив Марию в расстроенных чувствах. Ей не верилось, что отец способен разлучить ее с матерью и дорогой леди Солсбери. Наверняка это пустые запугивания. Но что делать, если отец действительно осуществит угрозу? Марии была ненавистна сама эта мысль. Теперь она жалела, горько жалела, что вовремя не придержала язык.

Она рассказала об этом леди Солсбери, которая слегка встревожилась, но согласилась с тем, что в отце говорили гнев и разочарование. Затем Мария написала матери. Та посоветовала ей набраться терпения и проявить себя почтительной, послушной дочерью, хотя и пожурила за то, что та слишком смело говорила с отцом и сувереном. А потом Мария считала дни и недели, молясь, чтобы ее вызвали в суд по делу родителей.

Тем временем у Марии начались месячные. Леди Солсбери объяснила без лишних экивоков, что это сигнализирует о начале детородного периода и достижении ею возраста вступления в брак. Но кто захочет на ней жениться? Теперь, когда законность ее рождения поставлена под сомнение, захочет ли король Франциск женить на бастарде своего сына? Ведь, вопреки заверениям воспитательницы, сей щекотливый момент все еще нуждался в четком определении.

Много бессонных ночей Мария проплакала в подушку, страстно желая вернуться в свое райское детство, когда родители ее обожали, холили и лелеяли, и они любили друг друга, и не было никакого отравлявшего их жизнь Великого дела. Боже, как ей хотелось почувствовать ту безопасность и снова оказаться в мире, где все придерживались той веры, которой она так дорожила и которую впитала с молоком матери! Она, Мария, была чужой в этом новом мире, с его нестабильностью и ползучими ересями.

* * *

В начале декабря настроение Марии еще больше испортилось, когда она узнала о смерти кардинала Уолси. Эту новость принесла леди Солсбери:

– Леди Эксетер пишет, что недруги кардинала объединились, чтобы погубить его. Вы наверняка догадываетесь, кто за всем этим стоял. – (Мария догадывалась. Анна Болейн наверняка дожидалась своего часа, чтобы нанести удар.) – Похоже, кардинал втайне действовал в интересах миледи вашей матушки. Его обвинили в измене, и графа Нортумберленда послали в Йоркшир арестовать кардинала, который много лет назад аннулировал помолвку графа с Анной Болейн.

– Что ж, граф еще легко отделался, – пробормотала Мария.

– Вот именно. И я подозреваю, леди Анна приложила к этому руку, учитывая, что она так и не простила кардинала. Этим и объясняется ее враждебность по отношению к нему. Одному Богу известно, почему она оказалась настолько мстительной. Ведь сейчас она может заключить куда более выгодный брак.

– Не будет никакого брака, – прошипела Мария, потрясенная злопамятностью Анны Болейн. – А что случилось с кардиналом?

Поскольку леди Солсбери всегда отзывалась о кардинале с большой нежностью, Мария стала лучше относиться к своему крестному отцу, памятуя о его доброте по отношению к ней и преданном, неустанном служении королю. И вот теперь, когда обстоятельства изменились и она осознала правоту матери, рискнувшую всем ради восстановления справедливости, Мария смахнула навернувшиеся на глаза слезы и сглотнула ком в горле.

– Уолси под охраной эскортировали на юг, – продолжила леди Солсбери. – Он наверняка знал, что его в любом случае ждет Тауэр.

– Но мой отец никогда не отправил бы Уолси на казнь! Ведь он кардинал.

Это было немыслимо. Духовный сан должен был его защитить.

– Хочется надеяться, что вы правы! – воскликнула леди Солсбери. – Похоже, кардиналу грозит продолжительное заключение.

И у Марии сразу возник вопрос: удовлетворит это Анну Болейн или она жаждет крови? Уолси был не слишком здоровым человеком, и его привезли в Лестер уже умирающим. Поэтому кардинала отправили в Лестерское аббатство, где милосердный Господь призвал его к себе.

Мария осенила себя крестным знамением. Было тяжело думать, что этот потрепанный жизнью и согнувшийся под бременем неудач старый человек, покинутый своим королем, которого он любил и которому верно служил, умирал в окружении не своих родных, а тюремщиков.

– Я буду молиться за него, – сказала она.

* * *

Когда после долгих тревожных месяцев остракизма Мария наконец получила вызов в Гринвич для участия в празднованиях Рождества при дворе, она поняла, что ее простили. Приветствие отца было, как всегда, теплым.

– Я скучал по вам, мое возлюбленное дитя. – Он прижал дочь к своему усыпанному драгоценными камнями дублету.

– Я тоже скучала по вам, отец.

Мария имела в виду не бесконечные месяцы разлуки, а скорее человека, которым тот когда-то был.

Мать по-прежнему была нежной и любящей. Было отрадно видеть, как, сидя на своем законном месте рядом с отцом, она украшала своим присутствием празднества. Тем не менее Анне Болейн явно хотелось обозначить свое присутствие. Марию злило, что некоторые придворные увивались вокруг Анны и толпами стекались в ее покои, оставляя в одиночестве законную королеву. Снедаемая яростью, Мария смотрела, как Ведьма горделиво прохаживается по залу, не выражая почтения ни ей, принцессе, ни ее матери-королеве.

Однажды утром, когда Мария осталась наедине с королевой в ее покоях, та, с беспокойством посмотрев на дочь, сказала:

– Мария, у вас встревоженный вид. И вы похудели.

– Ну и что удивительного? – вспылила Мария. – Разве я могу быть счастлива, когда на моих глазах творится явное безобразие и нами открыто пренебрегают?! Я ненавижу ее! Она порочная женщина. Мадам, как мой отец может так с вами поступать?

– Тише, дитя! Вы не можете говорить о нем в подобном тоне. И вы должны быть милостивы к леди Анне ради него.

– Миледи матушка, вы, с вашим ангельским терпением, просто святая! Но я при всем желании не могу быть такой, как вы. – Мария с трудом сдерживала слезы.

Мать ничего не ответила. Даже в ее нынешнем положении она не критиковала отца, по крайней мере при дочери. Но на Рождество у Марии возникло стойкое ощущение, что родители поссорились. Отец, пестуя свои обиды, почти не разговаривал с женой. Он пребывал в мрачном настроении все двенадцать дней праздников. Даже в Двенадцатую ночь, когда во время маскарада, игр и роскошного пиршества король и королева сидели рядом на тронах, отец непрестанно жаловался на бесконечное затягивание дела в Риме и на то, как плохо обошелся с ним папа римский. И мать перестала уговаривать его немного развеселиться, хотя бы ради Марии.

В ту ночь королева пришла в спальню к дочери:

– Вы не должны переживать из-за отца. Он сейчас как одержимый, но я уверена, это безумие пройдет и его природные добродетели в конце концов победят. Вот если бы я могла удержать короля возле себя всего лишь на два-три месяца, совсем как когда-то, то наверняка заставила бы его забыть о разводе.

Мария с трудом заставила себя улыбнуться. Мать – да благословит ее Бог! – всегда старалась видеть в людях только хорошее, а беззаветная любовь к отцу сделала ее слепой к его жестокости. Но Анна Болейн была умной женщиной. Она ни за что не позволила бы королю проводить слишком много времени с женой, а он, находясь в плену ее чар, не догадывался, что им бессовестно манипулируют.

1531 год

Крайне неохотно – ей не хотелось оставлять мать в столь прискорбном положении – Мария подчинилась воле короля и после Нового года переехала в Хансдон, вернувшись к ежедневной рутине занятий, молитв и активного отдыха, хотя зима выдалась лютой и гулять в садах было слишком холодно. Поэтому Мария много времени стояла на коленях в часовне и молилась, чтобы Господь вразумил отца, направив его на путь истины.