Элисон Уэйр
Мария I. Королева печали

Эта книга посвящена моим собратьям-историкам: Саре Гриствуд, Джулиану Хамфрису, Майклу Джонсу и Николе Таллис.

И памяти Дерека Малкольма.

Alison Weir

MARY I: QUEEN OF SORROWS

Copyright © 2024 by Alison Weir

© О. Э. Александрова, перевод, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Азбука®

Испанский и английский королевские дома 1525–1527

Часть первая. Дочь короля

Что касается моей дочери-принцессы, то она законная дочь короля, и, поскольку Господь наградил ею нас, я вновь вверяю ее королю как его дочь, чтобы он мог поступать с ней для своего блага. Ни ради своей дочери, ни во избежание мирских невзгод или неудовольствия короля, которое это может вызвать, я не стала бы подвергать опасности свою душу.

Екатерина Арагонская

Глава 1

1525 год

Самые ранние воспоминания Марии о блестящей церемонии при дворе отца относятся к тому времени, когда она была еще совсем крошкой. Она вспоминала, как путалась в своих шелковых юбках и хваталась за руку матери, приветствуя важных незнакомцев. В тот особый день она оказалась в центре всеобщего внимания. Она вспоминала, как все придворные кланялись ей, когда она ковыляла мимо них, а также как великан в одеждах из золотой парчи, ее отец-король, откинув голову и смахнув слезу, от души смеялся над ее словами.

– Вы спросили французского посла, является ли он дофином. Вы так и заявили ему: «Если вы дофин, я хочу вас поцеловать», – как-то в феврале, семь лет спустя, рассказала ей мать, эта святая женщина, улыбаясь приятному воспоминанию.

Мария любила, когда мать улыбалась. Улыбка озаряла ее лицо, делая его почти красивым, несмотря на то что мать была уже очень старой и нередко выглядела измученной и печальной.

Встав на колени рядом с матерью на подушки сиденья под окном, Мария через ромб оконного стекла бросила взгляд на дворцовые сады, где фрейлины королевы играли в пятнашки под одобрительные возгласы какого-то кричаще одетого молодого человека.

– А я действительно должна была выйти за дофина?

– Да, – улыбнулась мать. – Вы должны были стать королевой Франции, но Господь предначертал вам более великую судьбу.

– Да. Я собираюсь стать императрицей Священной Римской империи, королевой Испании, а также королевой Англии! – Мария прикоснулась к золотой броши на бархатном лифе платья, на которой было написано «Император» и которую она всегда носила в честь своей помолвки. – Когда я поеду в Испанию?

– Надеюсь, не скоро, – снова взявшись за вышивку, ответила мать. – Когда станете достаточно взрослой, чтобы выйти замуж.

– Леди Солсбери говорит, девушки могут выходить замуж в двенадцать лет, – не сдавалась Мария. – А мне уже девять.

– Мне было пятнадцать, когда я приехала в Англию, чтобы выйти за вашего дядю Артура, принца Уэльского. Выходить замуж в двенадцать слишком рано. И вы слишком миниатюрная для своего возраста. Вам еще расти и расти.

Услышав в голосе матери явное облегчение, Мария поняла, что та не меньше дочери страшилась разлуки. И хотя в глубине души девочка лелеяла мечту о блестящем будущем, ее пугала сама мысль об отъезде из Англии, расставании с родителями и всем тем, что она знала и любила, поскольку они разлучались навечно, если только ей не улыбнется удача. Взять хотя бы ее мать: за прошедшие двадцать пять лет она так и не смогла вернуться в свою родную Испанию. Мария сразу представила себе горечь тоски по дому.

– Во время своего визита в Англию император Карл поинтересовался у вашего отца, можете ли вы немедленно отправиться в Испанию, – сказала мать, и у Марии перехватило дыхание. – Он заявил, что там вы получите образование, подобающее будущей императрице и королеве Испании. Но ваш отец ответил, что во всем христианском мире никто не сумеет обучить вас испанским манерам лучше меня, а поскольку я питаю к императору самые теплые чувства, то сумею воспитать дочь к его полному удовольствию. И Карл – да благословит его Бог! – был вынужден согласиться. У меня словно камень с души упал, ибо вам явно не хватит сил перенести путешествие по морю и акклиматизацию к условиям жизни в чужой стране. После своего ужасного плавания в Англию я болела шесть лет, хотя была намного старше вас. – Мать с улыбкой погладила Марию по голове. – Настанет время, и мы позаботимся, чтобы вы отплыли в Испанию в самый благоприятный сезон. Дочь моя, вам понравится Испания. Там у меня было счастливое детство. Когда мои родители изгнали мавров и отвоевали наши земли во имя Христа, мы с сестрами росли в роскошном дворце Альгамбра в Гранаде с чудесными внутренними двориками и фонтанами. Именно такое будущее я и желаю для вас. Я всегда молилась о том, чтобы вы были счастливы на моей родине. Ведь вы наполовину испанка. Не забывайте об этом!

– Никогда не забуду! – с жаром воскликнула Мария, в очередной раз попросив королеву рассказать о славных делах ее благородных родителей, короля Фердинанда и королевы Изабеллы.

– Изабелла была великой королевой. Однажды вы станете такой же, – улыбнулась Екатерина. – Вместе с Карлом вы будете править Англией, а также Испанией и Священной Римской империей.

Мария не могла представить себе размеры огромной территории, на которую простиралась власть ее будущего супруга. Испания, Нидерланды, Германия, Австрия, часть Италии… Да, он был самым могущественным монархом на земле.

Мария встречалась с ним лишь однажды, три года назад, когда он приезжал в Англию на их помолвку. Ей тогда было всего шесть лет, и она испытала благоговейный страх перед этим высоким молодым человеком с мрачным лицом и уродливой челюстью – челюстью, настолько деформированной, что он не мог полностью закрыть рот. Однако он был любезен с Марией, проявив добродушный интерес к ее детским переживаниям по поводу безмерной благодарности к отцу за то, что тот нашел ей такого великолепного жениха. Тогда она еще не вполне осознавала всех последствий подобного брака. Тем не менее при всем своем малолетстве она понимала радость матери по поводу того, что для дочери не нашлось подходящего жениха во Франции, которая была старинным врагом Испании, и ненависть Екатерины Арагонской к Франции ни для кого не являлась секретом. Поэтому Екатерина была счастлива, когда обожаемое дитя просватали за Карла, сына ее родной сестры.

Но за этим стояла своя история – та самая, которую мать крайне неохотно рассказывала. Она лишь однажды заговорила о своей сестре, королеве Хуане, сказав только то, что бедняжку из-за болезни заточили в монастырь.

Девочку просветил не кто иной, как Реджинальд Поул, сын леди Солсбери, любимой воспитательницы Марии. Реджинальд был умным парнем, который, казалось, знал все на свете, впрочем так оно и было, поскольку король оплатил ему очень хорошее образование. Мария обожала Реджинальда и буквально смотрела ему в рот. И на ее памяти так было всегда: она относилась к нему как к старшему брату. Однажды после окончания занятий он придвинул стул к ее письменному столу, и они стали говорить о Христофоре Колумбе, который под патронажем Фердинанда и Изабеллы открыл Новый Свет, а когда перешли к последним событиям, Реджинальд объяснил, что королева Хуана должна была править Испанией, но из-за своего безумия не смогла этого сделать.

– Безумия? – ужаснувшись, эхом повторила за ним Мария.

Однако Реджинальд явно не желал вдаваться в подробности.

– Боюсь, я и так сказал больше, чем следовало, миледи принцесса. Я думал, вы знаете правду.

– Я знаю отнюдь не все, – слукавила Мария, хорошо понимая, что потом придется признаться во лжи.

– Тогда вам должно быть известно, что королеву Хуану заточили в монастырь и управление взял в свои руки ее сын Карл.

– Но что такого ужасного она сделала? И как о ее сумасшествии узнали люди?

– По ее поведению. У королевы Хуаны умер муж Филипп Красивый, которого она боготворила. Смерть супруга подкосила бедную женщину. Несколько месяцев она не разрешала хоронить его тело. Пришлось силой оторвать ее от покойника, – вогнав Марию в дрожь, сказал Реджинальд, а затем добавил: – Мать королевы Изабеллы тоже была безумной.

– Нет, она отнюдь не была сумасшедшей! – ошеломленно воскликнула Мария, и в разговоре повисла неловкая пауза.

– В испанской королевской семье все сумасшедшие, – усмехнулся Реджинальд, и по озорным искоркам в его глазах Мария поняла, что он ее дразнит. – Берегитесь, миледи принцесса. Как бы и вам тоже не стать жертвой проклятия!

Девочка швырнула в него подушку и погналась за ним по классной комнате, но тут появился доктор Фетерстон, наставник Марии. Он выгнал Реджинальда, попеняв на неприличное поведение в присутствии драгоценной подопечной доктора.

* * *

– У вас скоро урок музыки, – сказала мать, заправляя выбившуюся рыжую прядь волос дочери под ее бархатный чепец. – Ну а после урока поиграете для меня. Обожаю слушать вашу игру.

– А его величество там будет? – соскользнув с сиденья возле окна, спросила Мария, больше всего на свете желавшая получить одобрение отца.

– Надеюсь, он посетит нас сегодня перед всенощной, – с печалью в голосе произнесла мать.

Король был очень занят, поскольку на нем лежало бремя забот о стране. К счастью, ему помогал крестный отец Марии кардинал Уолси. Но если отец зачастую являлся некой отсутствующей фигурой, то любящая мать всегда находилась рядом с дочерью, которая не мыслила без нее своего будущего.

Мария сделала реверанс и танцующей походкой отправилась на урок музыки. Она целый час разучивала на вёрджинеле новую песенку, после чего прибежала в покои королевы продемонстрировать ей свои достижения.

– Вам следует ходить степенно! – мягко одернула ее мать. – Леди не пристало бегать.

Присев в реверансе, Мария поставила вёрджинел на стол и уже собралась было исполнить новую песенку, но тут дверь отворилась и было объявлено о прибытии короля. А вот и он сам – ее прославленный отец, в ослепительном сиянии драгоценных камней. Король оторвал дочь от пола, не дав ей сделать реверанс, и закружил:

– Ну и как поживает сегодня моя маленькая принцесса?

– Я счастлива видеть вас, сир! – воскликнула она, с жаром целуя отца.

До чего же он красивый, до чего же энергичный! Если мать являлась воплощением кротости и покоя, то отец олицетворял удовольствие и восторг. Он был одним из самых могущественных королей в мире и заставлял всех плясать под свою дудку. На свете не было короля популярнее и любимее его.

Он поставил дочь на пол и, поцеловав королеву, сел рядом с ней, чтобы послушать игру дочери на вёрджинеле. И когда отзвучала последняя нота, гордые родители разразились дружными аплодисментами. Мария улыбалась отцу и матери, греясь в лучах их любви, в которой она ни секунды не сомневалась. Все остальные удовлетворяли ее ежедневные потребности и прислуживали ей так, как и подобает прислуживать принцессе. Первой воспитательницей Марии была леди Калторп, затем была леди Брайан, потом – дорогая леди Солсбери, но для Марии центром мироздания всегда были родители. Отец, любивший демонстрировать дочь знатным гостям, обычно брал ее на руки и горделиво обходил присутствующих. По словами матери, Мария с самого раннего детства при виде отца начинала подскакивать на коленях у няньки. И как только девочка усвоила основные правила хорошего тона, ей разрешили участвовать в устраиваемых при дворе празднествах и торжествах. В четыре года она уже принимала зарубежных послов и играла им на вёрджинеле.

– Потанцуйте для нас, дитя, – попросил отец, а когда она станцевала павану под аккомпанемент матери на лютне, воскликнул: – Отлично! Вы кружитесь так плавно, что никто не способен с вами сравниться. Да, Кейт?

И Мария расцвела от его похвалы.

* * *

Она ждала отца на следующий день, но он не пришел. Прошла неделя, а он так и не появился. Мария чувствовала, что мать тоже расстроена, однако та никогда не критиковала мужа и не жаловалась, так как очень его любила. Екатерина находила утешение в общении с дочерью и в молитве. Королева, для которой вера была путеводной звездой и основным жизненным принципом, не только сама могла часами стоять на коленях в часовне, но и старалась привить дочери самозабвенную любовь к Всевышнему и подлинное благочестие. Марии нравилось посещать часовню, нравились религиозные обряды, а еще красочные витражи, усыпанные самоцветами статуи святых, каменная Мадонна, с ее безмятежным ликом, алтарный крест с драгоценными камнями. Марию завораживала таинственная аура церковной службы, она задерживала дыхание, когда гостия загадочным образом превращалась в Тело Христово, и принимала Святые Дары с благоговейным страхом. Девочка любила проводить бесценные часы благочестия с обожаемой матерью и чувствовала себя еще счастливее только тогда, когда к ним присоединялся отец и для королевской семьи звучали неземные голоса певчих Королевской часовни.

Мать постоянно внушала дочери, что она особенная девочка, к тому же очень счастливая, поскольку отец велел дать ей блестящее образование и обучить основам всех необходимых предметов. Первым наставником Марии был добрейший доктор Линакр, а когда в прошлом году он скончался, мать пригласила на его место испанца мэтра Вивеса, ученого с прекрасной репутацией, отличавшегося прогрессивными взглядами на женское образование. Большой друг отца, сэр Томас Мор, которого королевская чета иногда приглашала на обед, считал мэтра Вивеса лучшим педагогом в Европе.

Мэтр Вивес сочинил специальный трактат для наставления Марии. Именно он посоветовал королю сделать ее воспитателем доктора Фетерстона, капеллана королевы, очень мягкого и набожного человека.

– На мой взгляд, – заявил на первом занятии доктор Фетерстон, – учебная программа мэтра Вивеса сложновата для такой благородной молодой леди, как вы, хотя нужно отдать должное его желанию сделать акцент на изучении Священного Писания и классиков. Но у нас все будет хорошо, миледи принцесса. Лично я сторонник не кнута, а пряника. Мэтр Вивес считает, что нерадивых учеников необходимо пороть, а девочек ни в коем случае не следует баловать, ибо если излишняя забота всего лишь портит мальчиков, то на девочек она действует развращающе. Но вам нет нужды беспокоиться! По-моему, похвала гораздо эффективнее наказания.

Мария обожала доктора Фетерстона, причем не только за талант учителя, но и за доброту, душевные качества и человечность. Под его руководством она усердно трудилась и достигла больших успехов. Родители были счастливы. Особенно она преуспела в изучении латыни, которой ее обучал лично мэтр Вивес. Она твердо решила не давать ему повода для порки и была благодарна матери, помогавшей ей с переводами.

Мария выросла на мифах и легендах античных авторов; она читала, замирая от ужаса, нравоучительный рассказ о Терпеливой Гризельде, который мэтр Вивес находил полезным для развития молодой леди, и была увлечена будоражащими воображение современными историями, однако, к ее величайшему огорчению, мэтр запретил ей более легкое чтение под предлогом, что романы закладывают в головы девушек дурацкие идеи. И чтобы он не конфисковал книгу о короле Артуре, Мария спрятала ее под кроватью, втайне молясь, чтобы обман не раскрылся, и мучаясь угрызениями совести по поводу столь безнравственного проступка.

* * *

Одним мартовским утром Марию вызвали с урока к матери, и девочка с удивлением обнаружила обоих родителей в личных покоях королевы во дворце Брайдуэлл с видом на Темзу и монастырь доминиканцев Блэкфрайарс.

Отец выглядел триумфатором.

– Мария, мы получили чудесные новости из Италии. Вы наверняка помните, что император объявил войну Франции. Так вот, он выиграл решающую битву при Павии, и король Франциск был взят в плен. Когда сегодня прибыл гонец, мне показалось, что архангел Гавриил возвестил о рождении Христа!

– Хвала Господу!

– Наш главный враг нейтрализован! – объявил отец.

– Я рада это слышать! Император Карл – доблестный воин! – воскликнула Мария, и у нее в голове внезапно родилась идея. – А можно мне послать ему подарок, чтобы поздравить с победой?

– Это будет очень красивый жест, – просиял отец.

Он вызвал придворного ювелира, и Мария выбрала кольцо с изумрудом. После чего отец распорядился отправить Карлу кольцо вместе с нежным письмом от Марии, и в скором времени мать пришла к ней в комнату, чтобы показать благодарственное письмо от Карла. Он написал, что будет носить это кольцо в знак их помолвки.

– Карл по-прежнему просит, чтобы вас отправили в Испанию, – сообщила мать и, заметив, что Мария напугана перспективой разлуки с родителями, Англией и привычным окружением, нежно сжала руку дочери. – Не волнуйтесь. Отец твердо решил, что не отпустит вас раньше условленного срока.

Мария сразу же успокоилась. Слава Всевышнему, отсрочка! Но надолго ли? А что, если Карл будет настаивать? Отец наверняка не захочет огорчать императора постоянными отказами.

И вот однажды Мария услышала, как отец говорит матери, что Карл потребовал в качестве жеста доброй воли выплатить ему денежную часть ее приданого.

– Мой ответ «нет», – твердо заявил отец. – В ближайшие три года этого не будет. И я твердо настроен не отправлять Марию в Испанию раньше назначенного срока.

Очередной прилив облегчения. Три года! Целая вечность.

Однако Карл не сдавался. Из всего того, что было сказано при ней или случайно подслушано, Мария поняла, что Карл продолжает требовать или невесту, или приданое, в чем отец упорно ему отказывает.

Мария услышала еще кое-что. Служанки – большие любительницы посплетничать – наивно считали, что дети не способны осмыслить то, о чем они судачили. Мария не поняла, почему у матери «прошло ее женское время», но решила не спрашивать. Тем не менее это имело определенную связь с тем, что Марии удалось подслушать: с престолонаследием. В последнее время слово это было постоянно у всех на устах.

– Почему люди говорят о престолонаследии? – спросила она у Реджинальда Поула во время одного из его редких появлений при дворе.

Реджинальд внезапно смутился.

– По разным причинам, – сказал он. – Вам лучше спросить своего учителя.

Мария так и сделала, но доктор Фетерстон тоже уклонился от прямого ответа и посоветовал поинтересоваться у королевы. Однако девочка не последовала его совету, инстинктивно предположив, что матери вряд ли понравится данный вопрос.

Глава 2

1525 год

Что-то происходило в зале для приемов дворца Брайдуэлл. Мария увидела из окна толпы придворных, выстраивающихся в очередь, чтобы попасть внутрь.

Доктор Фетерстон прервал проверку письменной работы:

– В чем дело, миледи принцесса?

– Я не знаю. – Мария встала и высунулась из открытого окна; теплый июньский воздух приятно грел лицо. – Мне кажется, происходит какая-то важная церемония. Давайте сходим посмотрим! Ну пожалуйста! – (Доктор Фетерстон что-то промямлил в ответ.) – Ну, пожалуйста, сэр! Я закончила книгу.

– Ох, ну ладно! – Учитель поднялся с места. – Я провожу ваше высочество.

В зале для приемов яблоку негде было упасть, однако придворные почтительно расступались перед Марией и кланялись. В воздухе пахло потом и грязным бельем. Вопреки требованию короля, далеко не все приближенные соблюдали правила личной гигиены.

Переговорив с кем-то из присутствующих, доктор Фетерстон повернулся к Марии:

– Сейчас начнется инвеститура. Король жалует новые титулы.

Мария встала вместе с учителем возле дверей. Громкие звуки труб возвестили о появлении короля и королевы. Король, в подбитой горностаем пурпурной мантии, слишком теплой для душного летнего дня, с улыбкой сел в кресло под балдахином.

Когда герольдмейстер ордена Подвязки, королевский герольд, выступил вперед со свитком в руках, в дверях появилась процессия, которая прошла совсем близко от Марии. Она узнала своего кузена лорда Руса, внешне очень похожего на короля, и сэра Томаса Болейна, важного придворного, брата ее старой воспитательницы леди Калторп. За ними следовал мальчик лет шести – златовласое дитя, державшееся с королевским достоинством. Мария видела его впервые, и от ее внимания не ускользнул тот факт, что мальчик был пышно разодет, совсем как принц. Она услышала сдавленные вздохи и почувствовала, как напрягся доктор Фетерстон.

Итак, лорды по очереди выходили вперед и, преклонив колени перед королем, слушали, как зачитывают грамоты о пожаловании им новых титулов. Затем вперед вышел златовласый мальчик и тоже опустился на колени. Мария увидела, как ее отец, погладив малыша по голове, накинул ему на худенькие плечики длинную мантию из пурпурного бархата.

Герольд известил присутствовавших, что Генри Фицрою жалуют титул герцога Ричмонда и Сомерсета.

Кто такой этот Генри Фицрой? Почему ее отец пожаловал ему два герцогства? И почему люди перешептываются и, многозначительно переглядываясь, не сводят глаз с Марии, короля и королевы?

Пухлые щеки доктора Фетерстона сделались пунцовыми.

– По-моему, нам пора вернуться на урок, – прошептал он, выводя Марию из толпы.

Она услышала, как кто-то за ее спиной пробормотал, что Генри Фицроя собираются сделать кавалером ордена Подвязки, а другой человек заметил, что, по слухам, мальчика уже назначили лорд-адмиралом. Не слишком ли много почестей для такого малыша?! Все это казалось абсурдным.

– А кто такой этот Генри Фицрой? – спросила Мария, когда они вошли в галерею.

– Увы, ваше высочество, об этом нужно спрашивать не у меня, – смутился учитель.

– Но вы ведь все знаете, – возразила Мария.

– К сожалению, этим знанием я не вправе делиться.

* * *

Когда в тот день Мария навестила мать, то с огорчением обнаружила, что та пребывает в подавленном настроении. Мария собралась было спросить ее о Генри Фицрое, но передумала. Она рассказала матери, как прошел день, не упомянув об инвеституре, и королева отправила дочь к леди Солсбери.

Та уже ждала Марию в детской. Леди Солсбери раскинула руки, тем самым дав понять, что можно обойтись без церемоний, и Мария в поисках утешения бросилась в теплые объятия своей наставницы.

– Садитесь, дитя мое. – На худом бледном лице леди Солсбери играла печальная улыбка, но взгляд светился нежностью. – Ее милость попросила поговорить с вами о сегодняшней церемонии. Королева считает, вам пора узнать правду.

Марии внезапно стало страшно. Правду? О чем?

– Генри Фицрой, которому сегодня пожаловали титул пэра, – сын вашего отца, – сказала воспитательница.

Это заявление поставило Марию в тупик.

– Но у моего отца нет сына. Все мои братья умерли.

– У него не было сыновей от миледи, вашей матушки. Но несколько лет назад одна из фрейлин родила ему мальчика вне брака. А поскольку Генри Фицрой – сын короля, его возвели в ранг пэра.

Мария ничего не понимала. Она не знала, откуда берутся дети. Просто Господь посылал их женатым людям, которым следовало любить друг друга и до гробовой доски хранить верность. А в таком случае как мог отец изменить жене? Ведь он любил ее и часто об этом говорил. Неудивительно, что мать такая печальная. Марии стало обидно за мать. Публичная церемония получения пэрства наверняка была страшно унизительной для нее. И тем не менее девочка не могла и не хотела критиковать отца. Вероятно, произошла какая-то ошибка. С чего вдруг он стал бы так обращаться с женой?

Леди Солсбери с беспокойством следила за своей воспитанницей. У Марии вертелось на языке множество вопросов, но она боялась услышать ответы.

– Значит, Генри Фицрой – мой брат? – спросила она.

– Он ваш сводный брат, причем незаконнорожденный. Мария, вы являетесь законной наследницей. И однажды вы станете королевой Англии. Бастард не может наследовать трон. О чем вам не следует забывать. Поэтому по просьбе ее милости вы должны быть ласковы с Генри Фицроем, если паче чаяния его встретите. Он всего лишь ребенок и не отвечает за грехи родителей. – Леди Солсбери погладила воспитанницу по руке. – На вашем месте я не стала бы говорить об этом с миледи вашей матерью. Она и так настрадалась за сегодняшний день. И не вздумайте осуждать вашего отца. Бог ему судья.

* * *

Мария вернулась в покои королевы. Девочка поцеловала мать и, опустившись на колени возле ее кресла, пошарила в корзинке для рукоделия в поисках закладки, которую вышивала. Мать и дочь сидели молча, в воздухе висели невысказанные слова. Наконец королева, нарушив молчание, дала дочери совет насчет выбранных ею стежков и показала, как делать «французский узелок», после чего между ними завязалась привычная непринужденная беседа.

За ужином к ним присоединилась леди Солсбери. После трапезы две женщины сели перед холодным камином, а Мария в дальнем конце комнаты устроилась на диванчике возле окна с романом из материнской библиотеки в тайной надежде, что этой маленькой вольности никто не заметит. К счастью, королева была настолько увлечена беседой с наперсницей, что, казалось, напрочь забыла о присутствии дочери. Мария, конечно, не могла слышать весь разговор, однако уловила непривычно страстные нотки в голосе матери.

– У меня связаны руки, – сказала она. – Я обязана подчиниться и набраться терпения.

Леди Солсбери предостерегающе положила руку на плечо подруги:

– Маленькие ушки на макушке…

Мать повернулась к Марии:

– Ступайте спать, дитя.

– Но за окном еще совсем светло, – возразила Мария.

– Делайте то, что вам велено! – приказала леди Солсбери.

– Можете взять книгу с собой, – улыбнулась мать.

Соскользнув с диванчика, Мария опустилась перед королевой на колени для благословения, после чего вышла из комнаты и тихо закрыла за собой дверь. В аванзале на сей раз было пусто. Девочка прильнула к замочной скважине в надежде услышать больше. Она знала, что подслушивать неприлично, но неприятные открытия сегодняшнего дня напрочь выбили ее из колеи.

Женщины разговаривали вполголоса и все же достаточно громко, чтобы Мария могла их услышать.

– Его воспитывают как королевское дитя, – говорила мать. – И он занимает положение наследного принца. С помощью короля он сможет вознестись очень высоко.

– Я не могу представить…

– Его милость жаждет иметь сына, которому можно было бы передать власть. Король знает, что мое женское время закончилось. И задумал объявить Генри Фицроя законным сыном с помощью Акта о престолонаследии, сделав мальчика наследником престола. Сегодняшняя церемония стала всего лишь преамбулой. Я уверена. Возможно, король хочет прощупать общественное мнение.

Мария пришла в ужас, так же как, похоже, и леди Солсбери.

– Но у нас нет прецедентов передачи престола бастарду! – вскричала она. – Народ Англии никогда не примет бастарда в качестве короля. Народ не потерпит попрания прав принцессы.

– Боюсь, мой муж готов пойти на все, чтобы обеспечить престолонаследие по мужской линии, – вздохнула королева. – Я неоднократно напоминала ему об успешном правлении моей матери, королевы Изабеллы, и о том, как хорошо правят государством другие женщины – взять хотя бы регентшу Нидерландов! – но он и слушать ничего не желает. Он говорит, англичане не потерпят женщины во главе страны, ибо это противоестественно. Их предрассудки так глубоко укоренились, что этого не может изменить даже страх гражданской войны.

Марию затрясло. С раннего детства она слышала, что однажды станет королевой. И вот теперь отец, похоже, нашел ей замену. Подобная несправедливость приводила в ярость. Ведь отец любил ее. Тогда как он мог так поступить? Она знала, что могла быть королевой, подобно Изабелле и другим заморским правительницам. Если император доверил своей сестре управлять Нидерландами, тогда почему бы отцу не доверить Марии править Англией?

Прижав ухо к замочной скважине, Мария услышала рассуждения матери о том, что власть короля зиждется на более прочном фундаменте, чем у его покойного отца, однако король не чувствует себя в полной безопасности.

– Прошу меня извинить, дражайшая леди Солсбери, но он опасается возникновения угрозы со стороны тех, в чьих жилах течет старая королевская кровь.

– Он видит во мне угрозу? – Леди Солсбери принадлежала к династии Йорков и приходилась племянницей покойному королю Эдуарду, прадедушке Марии, а кроме того, у нее было четыре сына, чем и объяснялся страх короля.

– Ну что вы! Он говорит, вы самая святая женщина в Англии, – заверила ее королева.

– Но никто из моих родственников не покушается на его трон, – возразила леди Солсбери. – Его милость всегда был хорошим господином для них.

– Тем не менее не будем отрицать, что кое-кто из ваших родственников плел против него заговоры, – покачала головой королева. – Но сейчас это все быльем поросло, предатели получили по заслугам. Однако король боится умереть, не оставив сына – наследника престола. Ну и как девятилетняя девочка справится со столь двусмысленной ситуацией? Кто защитит Марию? Мой супруг считает, что после его смерти начнется новая гражданская война вроде прошлых войн между Ланкастерами и Йорками. Именно поэтому ему и нужен сын. А поскольку я не способна родить наследника, король наверняка будет искать способ узаконить Генри Фицроя.

Марии стало дурно. Привычный мир рушился прямо на глазах. Для нее больше не осталось ничего незыблемого. Не в силах слушать дальше, она на цыпочках подошла к двери, выскользнула из покоев королевы, спустилась по винтовой лестнице к себе, а затем, оказавшись в святилище своей спальни, захлопнула дверь перед носом у служанок, рухнула на постель и разрыдалась.

* * *

Одним жарким августовским днем король ворвался в покои королевы в тот самый момент, когда Мария играла для нее на вёрджинеле. Багровый от ярости, он швырнул на стол письмо.

– Неужели в этом мире больше никому нельзя верить?! – вскричал он. – Иногда мне кажется, что я единственный монарх, сохранивший понятие о чести! – Он кинул на королеву свирепый взгляд. – Император заявил, что поскольку не получил ни невесты, ни приданого, то собирается аннулировать помолвку и считает недействительными…

– Нет! – в ужасе воскликнула Екатерина. – Генри, вы должны срочно исправить ситуацию. Дружба с Карлом очень важна для нас и для Англии. Только представьте, как его отказ от помолвки отразится на Марии! Она выросла с осознанием того, что станет императрицей. Она его любит. Вы наверняка сумеете что-нибудь предпринять. Или Уолси. Он прекрасный дипломат.

– Кейт, если бы вы позволили мне закончить, то поняли бы, что вопрос закрыт! Карл нашел себе невесту побогаче – вашу племянницу Изабеллу Португальскую. В приданое ей дают миллион крон – гораздо больше, чем мы за Марию. Более того, Изабелла уже достигла детородного возраста, и она очень красива.

Отец в ярости мерил шагами комнату.

– Я всегда мечтала об объединении Испании и Англии, – упавшим голосом проронила мать. – Моей самой заветной мечтой было выдать Марию замуж в Испанию. Какой позор! Поверить не могу!

– А я не ожидал от Карла подобного вероломства! – рявкнул отец. – Ведь Уолси меня предупреждал, но я пропустил его слова мимо ушей, так как считал, что он симпатизирует французам. – Король сел, продолжая кипеть от ярости, и с вызовом посмотрел на жену. – Уолси предлагает заключить новый договор с Францией. И я открыто заявляю, что так и сделаю.

Вид у матери стал встревоженным.

– Генри, пожалуйста, не стоит принимать поспешных решений. Уолси хочет, чтобы вы оставили Карла, поскольку страстно желал стать папой римским и не простил императору отказа.

– Мадам, ну и что, по-вашему, император может мне сейчас предложить?! – воскликнул король. – Дело вовсе не в Уолси, а в установлении баланса сил в Европе. Если Карл хочет получить свободу, он ее получит, но ценой тому будет подписание мной нового договора с Францией. И тогда пусть поостережется!

– Генри, послушайте меня, пожалуйста!

– Попридержите язык, Кейт! Вы не в том положении, чтобы что-либо требовать.

Мать поджала губы и встала, посмотрев мужу в глаза:

– Генри, ваши интересы – это мои интересы. И я не способна что-то сделать или сказать в ущерб нашему общему делу. Мне искренне жаль, что Карл совершил подобную низость. Но я в этом не виновата, и вы, ради всего святого, не должны меня строго судить, хотя он и мой племянник. И если бы я увидела Карла прямо сейчас, то высказала бы ему все в лицо!

– Ну попадись он мне прямо сейчас! – прорычал Генрих, поворачиваясь, чтобы уйти.

– Отец, значит, я не выйду замуж за императора? – растерянно спросила Мария.

– Нет, дитя мое. И считайте, что вам повезло! Я никогда не выдал бы свою дочь за монарха, неспособного держать слово!

Когда он вышел из комнаты, Екатерина, несмотря на страшный удар, попыталась выдавить ободряющую улыбку, и Мария подумала, что в сложившейся ситуации со стороны отца было жестоко вымещать свой гнев на жене.

– Мария, не нужно обижаться на Карла, – сказала мать. – Он вынужден учитывать сложный политический расклад. Ему двадцать пять лет, и он нуждается в наследнике. Моя племянница Изабелла уже достигла детородного возраста, и я подозреваю, что на Карла оказали давление. Не принимайте это на свой счет, дитя мое. Династические браки совершаются сугубо из политических соображений.

Несмотря на внешнюю браваду, королева с трудом сдерживала слезы по разбитым мечтам, отчего Марии даже стало немного стыдно, ибо она не чувствовала ничего, кроме облегчения, что теперь не придется расставаться с матерью.

* * *

На следующий день Мария играла в частном саду королевы. Чтобы поднять воспитаннице настроение, леди Солсбери помогла ей сделать несколько бумажных куколок и нарядить в платья, вырезанные из книжки с выкройками, которую королеве прислали из Италии. И вот сейчас Мария сидела в маленьком летнем домике перед столом с разложенными на нем куклами и со стаканом фруктового сока под рукой для спасения от августовского зноя.

Она слышала, как мать разговаривала с леди Солсбери. Женщины уединились в тенистой беседке в пяти футах от домика и обсуждали разорванную помолвку, полагая, что их никто не слышит.

– Я мечтала дожить до того момента, когда Англию и Испанию свяжут дружеские узы, – жаловалась королева. – У Марии не было более высокого предназначения, чем стать императрицей.

Вообще-то, Мария считала, что у нее не было более высокого предназначения, чем стать королевой Англии, если, конечно, этот ужасный Генри Фицрой не узурпирует ее священное право. Она так сильно ненавидела своего сводного брата, что не могла заставить себя произнести его имя.

– Мадам, я понимаю, каким это стало для вас ударом, – сочувственно сказала леди Солсбери. – И для нашей драгоценной принцессы тоже.

– Но самое плохое, что кардинал уговорил короля заключить новый союз с Францией. Король Франциск, находясь в тюрьме в Мадриде, будет счастлив, поскольку нуждается в сильном союзнике. Уолси всегда был другом Франции, и он не забыл и не простил императору отказ сделать его папой римским.

– А какова вероятность того, что король пойдет на союз с Францией?

– Можно считать, что это дело решенное.

В разговоре повисла длинная пауза, после чего послышался сдавленный всхлип.

– Мадам, не стоит так убиваться, – попыталась успокоить подругу леди Солсбери.

– По-вашему, у меня нет на то причин? Будучи бесплодной, я вообще утратила какое-либо влияние при дворе. Что касается Марии… Леди Солсбери, мой супруг даже подумывает о том, чтобы выдать ее за этого бастарда.

– Но она ведь его сводная сестра! – (Мария была шокирована не меньше своей наставницы. Выйти замуж за этого невесть откуда взявшегося несносного сопляка? Да она скорее умрет!) – Его святейшество никогда не даст разрешения.

– Случались и более странные вещи, – мрачно проронила королева. – Вот если бы можно было выдать Марию за вашего Реджинальда! – (Ах, если бы! Мария не могла представить себе ничего лучше этого.) – Я неоднократно говорила королю, что они стали бы прекрасной парой. Тогда Ланкастеры и Йорки объединились бы во второй раз. Мария обожает Реджинальда. Он стал бы для нее идеальным мужем.

– Это всегда было моим самым заветным желанием, – мечтательно произнесла леди Солсбери.

– Но король и слышать ничего не желает. Я говорила ему, что если и есть хоть какой-нибудь способ отвести угрозу от его родственников, то только этот. Но он заявляет, что не выдаст свою дочь замуж за простолюдина.

– Простолюдина, в жилах которого течет королевская кровь. И который является внучатым племянником королей!

– Не имеет значения. Король пропустил мимо ушей все мои аргументы. Поэтому теперь остается лишь уповать на то, что у него нет нового плана выдать Марию замуж во Францию. Этого я точно не перенесу. Но, по крайней мере, ей не придется прямо сейчас ехать в Испанию. Меня пугает расставание с дочерью. Впрочем, будет гораздо хуже, если ее отправят к смертельному врагу моей страны.

– Надеюсь, до этого не дойдет, – вздохнула леди Солсбери. – Вам нужно быть благодарной, что сейчас она с вами.

– Я каждый день благодарю за это Господа.

* * *

На следующий день Марию вызвали в личные покои королевы. Представ перед матерью, Мария заметила, что та недавно плакала, хотя на ее губах, как обычно, играла ласковая улыбка.

– Дочь моя, в вашей жизни произойдут перемены. Вы являетесь наследницей вашего отца и должны научиться править Англией. Формально вы не получили титула принцессы Уэльской, однако его милость решил, что вы должны, согласно обычаю, уехать в замок Ладлоу на границе с Уэльсом и с помощью уважаемых советников подготовиться к тому, чтобы стать великой королевой.

Услышав новости, Мария обрадовалась и в то же время растерялась. С одной стороны, это свидетельствовало о том, что отец все-таки собирался сделать ее наследницей, а с другой – Уэльс, казалось, находился за тридевять земель от Лондона.

– А вы поедете со мной? – спросила она.

Екатерина проглотила ком в горле и ответила внезапно охрипшим голосом:

– Мое место рядом с королем. Но за вами присмотрит леди Солсбери, а мы будем переписываться. Не сомневайтесь, я прослежу за вами издалека подобно тому, как делаю это здесь, и мы с кардиналом Уолси составим специальные инструкции для леди Солсбери, чтобы она обеспечила вам идеальные условия.

– Но я не хочу с вами расставаться. – Мария отчаянно пыталась держать себя в руках, как и подобает настоящей принцессе.

– Вам понравится жить в Ладлоу, – нежно улыбнувшись, сказала королева. – Я жила там, когда была замужем за принцем Артуром. Замок расположен в живописной местности, и там вы найдете чем заняться. А теперь будьте хорошей девочкой и выполняйте пожелание вашего отца-короля.

Итак, все слова были сказаны.

* * *

Мария в ужасе ждала дня отъезда. Ей становилось дурно при мысли о прощании с матерью и со всем тем, что она любила и к чему привыкла.

Но время неумолимо шло. И вот дорожные сундуки собраны, а свита ждет во дворе. Когда мать наклонилась поцеловать на прощание дочь, Марии потребовалась вся сила воли, чтобы не броситься ей на шею. Отец, пребывавший в отличном расположении духа, взял дочь на руки и потерся носом о ее нос, хотя и он, похоже, хотел казаться веселее, чем на самом деле. Она села на подушки носилок и, когда процессия двинулась вперед, увлекая ее в неизвестность, вцепилась в руку леди Солсбери.

– Да благословит вас Бог, Мария! – услышала она крик матери. – Господь не оставит вас своею милостью!

* * *

Мария испытала благоговейный страх при виде твердыни Ладлоу. С высокими башнями и толстыми стенами, Ладлоу походил на мифический замок. После долгих дней пути утомительное путешествие подошло к своему завершению, и, положа руку на сердце, Мария была рада, что наконец прибыла на место.

Леди Солсбери проявила редкостную доброту и сострадание. Она обнимала воспитанницу, когда та плакала, тоскуя по матери, и отвлекала девочку, загадывая загадки, играя с ней в слова и показывая местные достопримечательности. Мария не подозревала, что у отца настолько обширные и прекрасные владения, и тем не менее ей страстно хотелось вернуться в Ричмонд, или в Гринвич, или в чудесный загородный дворец Хэмптон-корт, который кардинал построил для себя, но, сделав широкий жест, в этом году подарил королю.

Когда они устроились в роскошных, просторных покоях замка и суета распаковки багажа осталась позади, леди Солсбери распорядилась подать сытный ужин, а затем отправила свою подопечную, у которой уже слипались глаза, в постель.

Начиная со следующего дня у Марии уже не оставалось свободного времени, чтобы скучать по прежней жизни. Ее одевали так, как подобает принцессе, и учили держаться с королевским достоинством. Занятия с доктором Фетерстоном возобновились сразу же по приезде, причем наставник с ходу задал Марии множество упражнений по латинскому и французскому языкам. После обеда леди Солсбери водила свою воспитанницу на продолжительные прогулки по садам и окрестностям замка. Затем снова начинались уроки, несмотря на просьбы леди Солсбери не перегружать Марию. После занятий она упражнялась в игре на вёрджинеле. Ужин, как и обед, отличался изысканностью: каждое блюдо было прекрасно приготовленным и аппетитным. Во время трапезы Марии следовало вести оживленные разговоры с леди Солсбери и сидевшими за столом придворными. После ужина Мария играла со специально отобранными для нее девочками. И когда она оказывалась в своей спальне, то чувствовала себя слишком усталой, чтобы плакать в подушку.

Рука матери чувствовалась повсюду. Марии прислуживали с надлежащим почтением, ее покои содержались в идеальном порядке, короче говоря, здесь делалось все для создания комфортных условий и поддержания хорошего настроения принцессы. Она, конечно, тосковала по дому, но тоска эта была вполне терпимой. Да и вообще, до Рождества осталось всего ничего, а рождественские праздники она собиралась провести при королевском дворе, в глубине души надеясь уговорить родителей позволить ей остаться дома.

Однако мужество покидало Марию, когда она читала регулярно приходившие письма от матери. Марии было больно видеть, что разлука убивает ее драгоценную матушку. И все же королева радовалась успехам дочери, о которых получала подробные отчеты, и особенно прогрессу в латыни и каллиграфии. Всякий раз, как Мария видела до боли знакомый почерк, к горлу подступали слезы.

Тем не менее ей ничего не оставалось, как крепиться и набираться терпения. Она училась быть стоиком и считала дни до того момента, когда сможет воссоединиться с семьей.

* * *

Мария была счастлива видеть появившиеся вдалеке башни и островерхие крыши Гринвича. Впереди ее ждали целых две недели с родителями.

Как здорово оказаться сперва на руках у отца, а затем – в объятиях любящей матери! Забыв о достоинстве, Мария льнула к родителям прямо на глазах у придворных. Впрочем, какое это имело значение! Король и королева безмерно радовались встрече с дочерью, и все вокруг сияли улыбками.

Золотые деньки пролетели в вихре веселья, танцев, праздников и рождественских песнопений. Были еще игры в жмурки и в прятки, а также новогодние подарки. А затем наступил момент, которого так страшилась Мария: прощание с родителями, унылая перспектива длинного путешествия и мрачный, холодный январь впереди.

– Не плачьте, – сказал отец. – К Пасхе вы уже снова будете здесь. Время пролетит незаметно.

Глава 3

1526 год

В те короткие холодные дни Мария, съежившись перед камином, делала уроки, заданные ей доктором Фетерстоном. А когда выпал первый снег, закуталась в меха и выбежала во двор, но поскользнулась на льду и упала, ушибив колено, и это положило конец прогулкам. Вынужденная сидеть в четырех стенах, она находила утешение лишь в книгах и музыке. К счастью, доктор Фетерстон и леди Солсбери согласились несколько ослабить строгие правила мэтра Вивеса насчет допустимых для чтения книг, и Марии разрешили открыто наслаждаться легендами о короле Артуре.

С наступлением весны настроение юной принцессы слегка улучшилось, ведь ее ждала скорая встреча с двумя самыми любимыми людьми. Мать написала, что ждет не дождется приезда дочери и время тянется мучительно медленно.

Однако, к ужасу Марии, леди Солсбери принесла печальные новости о свирепой вспышке эпидемии чумы в Лондоне и о том, что отец запретил дочери покидать Ладлоу. А значит, ей не удастся прибыть к королевскому двору к пасхальным праздникам. Как же она плакала!

Мария всей душой рвалась к родителям и страшно боялась за них. Она оказалась отрезанной от своей привычной жизни, что было ужасно. Но мать в своих письмах уговаривала ее набраться терпения и целиком посвятить себя учебе. «Запомните, дочь моя, мы никогда не попадем в Царство Небесное, кроме как через горести», – писала Екатерина. Доктор Фетерстон напомнил своей ученице, что она должна учиться у своих советников управлять государством, ведь в один прекрасный день ей придется стать королевой. Мария изо всех сил старалась интересоваться делами Уэльса и Валлийской марки, а также разбираться в политике. Леди Солсбери придумывала игры и забавы, чтобы отвлечь воспитанницу и скрасить ей часы досуга.

Дни переходили в недели, а недели – в месяцы. Ни слова не было сказано о том, что она приедет к королевскому двору на Рождество, и Мария начала опасаться, что из-за эпидемии чумы ей придется остаться в Ладлоу. Но вот в ноябре – о радость! – ее вызвали ко двору, и Мария, приплясывая от счастья, бросала на кровать свои любимые платья, готовая паковать вещи к отъезду. Она уже не могла сосредоточиться на уроках, и доктор Фетерстон, в конце концов сдавшись, достал шахматы.

* * *

Она отсутствовала целый год, и за это время ее родители слегка изменились. Отец, как всегда, был полон кипучей энергии, однако в нем чувствовалось некое внутреннее напряжение. Мать состарилась. Ей исполнился сорок один год, но выглядела она старше своих лет, вокруг глаз залегли печальные морщины. И все же она, как всегда, являла миру сияющую улыбку, тем более сейчас, когда не могла скрыть свою радость от встречи с дочерью.

– Как вы выросли! – повторяла королева. – Вы отлично сформировались для своего возраста. Воздух Ладлоу сотворил с вами чудеса.

Все кругом только и твердили, как сказочно расцвела Мария и какая она красавица. Впрочем, она знала, что ей откровенно льстили, чтобы завоевать ее благосклонность. Тем не менее похвалы окружающих заставили Марию более пристально посмотреть на себя в зеркало. Была ли она красива? И действительно ли розовые щеки, курносый нос, широко расставленные глаза, решительный подбородок делают внешность привлекательной? Крайне сомнительно. Возможно, она еще вырастет, но для своего возраста она была маленького роста и не в меру субтильной. Однако особый шарм ей придавали удивительная грациозность и облако роскошных рыжих волос, которыми так восхищалась леди Солсбери, утверждавшая, что ничего красивее в жизни не видела.

Рождество отпраздновали с невероятной пышностью. Мария была в восторге, когда отец прошелся с ней в танце перед придворными. Взгляды всех присутствующих были прикованы к девочке в роскошном платье из серебряной парчи. Девочка эта кружилась по залу, а мать улыбалась ей своей лучезарной улыбкой.

Но, увы, все хорошее рано или поздно кончается. Мария знала, что после Двенадцатой ночи ей придется вернуться в Ладлоу. Она умоляла отца позволить ей остаться при дворе, однако тот был непреклонен:

– Дочь моя, ваше место в Ладлоу. Наследнице трона надлежит находиться там. Мы довольны вашим прогрессом и хотим, чтобы он продолжался. Вы сможете приехать к нам на Пасху.

Мария, приученная повиноваться, не смела перечить. Ей оставалось лишь тихо плакать в подушку.

1527 год

Ближе к Пасхе отец неожиданно передумал.

– Вы окончательно возвращаетесь ко двору, – сообщила Марии леди Солсбери.

Мария уставилась на нее, не веря своим ушам, и все же это было правдой.

– Ах, я так счастлива! – бросившись на шею воспитательнице, воскликнула она.

– Его милость пишет, что вам надлежит остаться при дворе и завершить образование под руководством миледи вашей матери.

Итак, в Гринвиче произошло еще одно радостное воссоединение с родителями, и Мария с облегчением узнала, что мэтр Вивес вернулся в Испанию и отвечать за ее образование будет исключительно доктор Фетерстон.

Отец и мать были счастливы узнать, как существенно продвинулась их дочь после Рождества.

– Принцесса научилась писать и говорить по-латыни и по-французски, – заявил доктор Фетерстон, когда родители, усевшись в классной комнате, заглянули в тетради дочери. – Она знает испанский и греческий, а также сведуща в теологии и истории.

– Я смотрю, она перевела молитву святого Фомы Аквинского с латыни на английский. – Отец одобрительно погладил дочь по руке.

– Вашему высочеству следует продемонстрировать их милостям свое искусство игры на вёрджинеле, – предложил доктор Фетерстон.

Мария села за инструмент и исполнила разученную ею новую пьеску, после чего по требованию учителя сыграла на лютне.

Родители смотрели на дочь с восхищением и, когда она закончила, захлопали в ладоши.

– Дочь моя, вы стали настоящим виртуозом, – похвалил ее отец.

– Ее высочество упражняется каждый день. Нам постоянно приходится менять струны, – улыбнулся доктор Фетерстон. – Она еще и поет. Словно ангел.

Похвалы учителя вогнали Марию в краску, ведь она знала, что не заслужила таких дифирамбов, поскольку ее голос был слишком низким для юной девушки. Тем не менее по просьбе доктора Фетерстона она исполнила написанную отцом балладу «Досуг в кругу друзей…», тем самым доставив ему огромное удовольствие.

– Мэри, вы превзошли все наши ожидания, – сказал он. – Доктор Фетерстон, мы у вас в неоплатном долгу. Вы сотворили чудо.

– Вы доказали, если, конечно, тут нужны доказательства, что хорошее образование идет на пользу не только мальчикам, но и девочкам, – подала голос мать.

После чего настроение отца резко изменилось.

– Боюсь, я должен вас оставить, – заявил он. – Мария, ваша матушка хочет с вами поговорить.

* * *

Оставшись в спальне наедине с дочерью, королева села у камина.

– Не переживайте из-за своего отца, – сказала она. – Он весьма доволен вами, но сейчас его заботят государственные дела. – (Мария опустилась на колени; она была счастлива снова оказаться рядом с любимой матушкой, хотя и не могла не заметить, как сильно та сдала за время разлуки.) – Мария, мне хотелось бы поговорить с вами о вашем замужестве. – (О замужестве? Это стало для Марии сюрпризом.) – Вы, должно быть, слышали, что в прошлом году короля Франциска освободили из плена. Естественно, он ищет расположения короля Англии, а поэтому предлагает ему себя в качестве вашего супруга.

Мария была потрясена. Она хорошо понимала, что королеву отнюдь не радует перспектива выдать дочь во Францию.

– Умоляю, скажите, что его милость мой отец ответил отказом!

Мать ласково положила руку ей на плечо:

– Наоборот, ваш отец крайне рад такому альянсу. А скорее, этому рад кардинал.

– Но я не хочу выходить замуж за короля Франции! – забыв о долге, вскричала Мария. – Он слишком старый, и я слышала о его распущенности.

– Кто вам такое сказал?! – возмутилась мать.

Марии не хотелось навлекать неприятности на голову своих любящих посудачить служанок.

– Да так, слуги говорят, – пробормотала она.

– Остается уповать на то, что его аморальность сильно преувеличена. Не сомневайтесь, отец никогда не выдаст вас за дурного человека. И многие мужчины нередко старше своих жен. Королевские особы не должны руководствоваться личными соображениями при заключении брачных союзов.

– Но вы всегда говорили, что желаете мне счастья. – Мария не могла скрыть своего огорчения. – Да и вообще, я не хочу ехать во Францию.

Мать погладила ее по голове:

– Мое дорогое дитя, я действительно желаю вам счастья. Больше чего бы то ни было. Я уверена, отец сделает все возможное, чтобы король Франциск обращался с вами подобающим образом.

– Но вы тоже против этого союза! Да? Тогда почему вы не можете ему помешать?

На лицо королевы набежала тень.

– Ах, если бы я могла! Но в последнее время я не имею никакого влияния на короля. Всем сейчас заправляет кардинал. А мое мнение не в счет. Если честно, кардинал видит во мне врага. Он знает, что я не люблю французов.

– Но ведь отец вас послушает?

Мария была в отчаянии.

– Я, конечно, расскажу ему о ваших переживаниях. Но, боюсь, это ничего не изменит. Король убежден, что подобный союз пойдет на пользу Англии. И он до сих пор не забыл о вероломстве, как он это называет, императора. Нет, дочь моя, вам придется смириться с тем, что теперь ваше будущее связано с Францией.

– Но я ведь стану королевой Англии? Тогда как я смогу править своим королевством из Франции?

– Англией будет править ваш супруг Франциск.

Мария сглотнула слезы. Неужели отец желал для Англии именно этого? Неужели он готов вручить свою страну Франции? Неужели никто не может отговорить его от подобного шага? А как насчет ее права на управление страной? Тогда уж лучше выйти замуж за Генри Фицроя!

* * *

Теперь она понимала, зачем ее призвали ко двору. Французские посланники уже выехали в Англию, чтобы обсудить детали помолвки. После того как будут сделаны соответствующие приготовления, Марию выставят перед послами, словно призовую корову на ярмарке. В минуты отчаяния она даже подумывала о том, чтобы сообщить отцу, что не хочет выходить замуж за короля Франциска, но всякий раз, как возникал удобный случай, решимость оставляла ее.

– Все не так плохо, как вам кажется, – успокаивала Марию мать, глядя, как служанки облачают принцессу в роскошное платье из золотой парчи для выхода к иностранцам. – Сейчас стоит вопрос, выдавать ли вас за короля Франциска или за его второго сына, герцога Орлеанского, который чуть-чуть моложе вас.

Мария размышляла об этом, когда присутствовала на рыцарских турнирах во дворце Гринвич или ковыряла еду во время роскошных пиров, устроенных в честь иностранных гостей. Если она выйдет замуж за французского принца, то сможет жить в Англии и, когда придет время, править страной вместе с ним в качестве ее консорта. И если он ей понравится, то все в конце концов может сложиться не так уж и плохо.

Она знала, что король, кардинал и иностранные послы проводят долгие обсуждения этого союза за закрытыми дверями. Мария присутствовала на аудиенции, которую королева давала французским посланникам. Мать, как и обязывал ее статус, оказала им самый сердечный прием, но при этом Марии показалось, будто послы ушли с ощущением, что королеву устроит лишь один альянс, причем явно не с Францией.

Впрочем, мать оказалась права. Ее мнение действительно было не в счет. В мае Мария, к своему смятению, узнала, что отец ратифицировал договор, согласно которому она должна выйти замуж за короля Франциска или за герцога Орлеанского. Марии надлежало отправиться во Францию, когда ей исполнится четырнадцать лет.

– Это будет герцог Орлеанский, – вскоре после визита послов сказала мать. – Король Франциск должен обручиться с сестрой императора, вашей кузиной Элеонорой, что было одним из условий его освобождения из плена.

После этого сообщения у Марии немного отлегло от сердца, и она стойко выдержала все торжества при королевском дворе. Мать, сидевшая рядом с отцом во главе стола во время пиров и празднований, была воплощенной любезностью. Король, естественно, настоял на том, чтобы повести дочь в танце. Он велел ей надеть платье в римском стиле из малиновой с золотом тафты и такое количество украшений с драгоценными камнями, что от их блеска слепило глаза. Отцу так хотелось продемонстрировать французам все очарование дочери, что он снял с ее головы диадему, позволив локонам свободно рассыпаться по плечам, к явному восхищению присутствующих.

– Ее высочество – настоящая жемчужина этого мира! – заявили посланники.

Однако торжества внезапно завершились после известия о разграблении 6 мая Рима наемными войсками императора в ходе военной кампании в Италии. Слухи о творившихся там зверствах потрясли Марию не меньше, чем и всех остальных. И хотя мать, несомненно, утаила от дочери самые мрачные подробности, та поняла по ошеломленной реакции окружающих, насколько чудовищным было разграбление святого города. Отец тоже был в ужасе, а узнав, что папа римский стал пленником императора, воспринял это почти как личное оскорбление. Мария впервые увидела отца буквально вне себя от ярости. Но, бросив спустя какое-то время ретроспективный взгляд на те события, она поняла, что это было началом его безумия.

В то лето отец резко изменился. Он не только был постоянно чем-то озабочен, но и вел себя агрессивнее обычного. Его визиты к жене становились все более редкими, а королева становилась все более напряженной и с трудом сдерживала слезы. Что-то явно было неладно, но Мария понятия не имела, в чем дело. Придворные дамы уверяли, что у нее просто разыгралось воображение, но все это звучало не слишком убедительно. Она чувствовала: им явно известно нечто такое, чего она не знала. Когда она входила в комнату, все тотчас же замолкали. А потом она уловила произнесенное шепотом имя Анна Болейн.

Анна, одна из материнских фрейлин, была изящной, темноволосой молодой женщиной, привлекавшей внимание многих придворных кавалеров. И похоже, она фигурировала в какой-то скандальной истории.

– Почему люди говорят об Анне Болейн? – спросила Мария леди Солсбери.

– А что они говорят? – Голос воспитательницы внезапно стал резким.

– Да так, ничего особенного. Просто ее имя постоянно на слуху.

– Ну… – внезапно улыбнулась леди Солсбери. – Полагаю, потому что она вечно привлекает к себе внимание. Все дело во французских фасонах ее платьев, а также в воспитании и манерах, которые она переняла при французском дворе. Она явно выделяется из общей массы.

Это все объясняло. Мария поспешила на занятия, выкинув из головы Анну Болейн.

1528 год

Одним майским утром в комнату Марии пришла ее мать. В последнее время она постоянно была наряженной и озабоченной, впрочем, так же как и отец, и Мария беспокоилась за родителей, поскольку никто из них не выглядел счастливым. Пару раз она случайно подслушала разговор о чем-то под названием «Великое дело короля», но при виде Марии беседа тут же обрывалась, и поэтому она так и не поняла, что бы это могло быть.

Сев в кресло, мать сказала:

– Ваш отец очень обеспокоен. В Лондоне зарегистрировали случаи потливой лихорадки. Все дело в жаркой погоде.

Теперь Мария поняла, почему родители были такими озабоченными. Она вспомнила, что два года назад в стране тоже произошла вспышка потливой лихорадки. Ужасное заболевание, пугающе скоротечное, поражавшее и богатых, и бедных. Человек мог быть вполне здоров за обедом, а к ужину он уже был мертв. Мария поежилась, несмотря на жару.

– Что нам теперь делать?

– Король уже разработал план действий. На данный момент здесь, в Гринвиче, нам ничего не грозит. Но нужно держать окна закрытыми и не выходить во двор. Я знаю, что сейчас очень жарко, но мы должны себя защитить.

Мария пыталась сохранять спокойствие, но неприятные новости заронили зерно страха. Эпидемия распространялась с пугающей скоростью. В Лондоне счет погибших шел на тысячи, и отец уже не скрывал своего ужаса, поскольку безумно боялся смерти. Узнав о болезни одного или двух придворных, он отдал распоряжение о переезде в Уолтем.

– Леди Солсбери, прошу вас быть готовой как можно быстрее. Поторопитесь! – Королеве не терпелось увести дочь подальше от опасности.

Когда они наконец вышли в запруженный людьми двор, Мария с изумлением обнаружила Анну Болейн, стоявшую рядом с отцом в окружении небольшой толпы придворных. И если остальные проявляли нетерпение и явно нервничали, то Анна весело хохотала. Все это выглядело более чем странным.

Мария покосилась на мать, но та, продолжая улыбаться, направлялась туда, где ее ждали носилки. И, только достигнув цели, она остановилась и бросила взгляд в сторону мужа. Анна Болейн по-прежнему стояла рядом с ним и по-прежнему улыбалась.

Мать повернулась к Марии:

– Садитесь в носилки, дитя. Нам пора ехать.

* * *

В Уолтеме они остановились не в аббатстве, а в расположенном по соседству доме под названием Далланс. Когда они прибыли в отведенные королеве покои, та отослала Марию в холл, где ее уже ждал на урок доктор Фетерстон. Что бы ни случилось, распорядок дня должен был оставаться неизменным.

Спускаясь по лестнице, Мария посмотрела в окно и увидела в саду отца с Анной Болейн. Они оживленно беседовали. У Марии глаза полезли на лоб, когда Анна, заливисто хохоча, похлопала короля по груди.

На Марию тут же накатила волна подозрений. Неужели отец влюбился в Анну? Это из-за нее мать в последнее время постоянно в печали? Ну кончено же нет! Отец любил свою жену. Они были преданы друг другу. Нет, решила Мария, в Анне, с ее землистой кожей и узким лицом, не было ничего особенного. Они, должно быть, просто дурачились.

* * *

Поскольку эпидемия продолжала бушевать, король снова уменьшил численность своих придворных и продолжил переезжать из одного безопасного дома в другой. Марию в сопровождении воспитательницы и учителя отослали в Хансдон в Хартфордшире, одну из королевских резиденций.

– Там очень целебный воздух, – объяснила мать. – Дочь моя, мне ужасно не хочется, чтобы вы уезжали, но вам сейчас лучше пожить в провинции, где воздух не такой загрязненный.

Крайне неохотно, со страхом в душе, ибо никто, даже короли и королевы, не был застрахован от страшного мора, Мария попрощалась и отправилась в свое новое обиталище. Она обнаружила, что дом стоит в строительных лесах, поскольку отец велел облицевать его элегантным кирпичом и распорядился вырыть ров, однако после начала эпидемии потливой лихорадки рабочих распустили и стройку остановили. К стенам внутри дома были прислонены готовые к установке новые витражные окна с изображением гербов. После окончания работ королевские апартаменты рядом с большой галереей должны были стать поистине роскошными. Ну а прямо сейчас дом проветрили и освежили, а комнаты Марии обставили комфортной мебелью. Что ж, не самое плохое место, чтобы переждать эпидемию.

Письма от матери приходили регулярно. И все они были наполнены болью разлуки с дочерью. А кроме того, в своих письмах мать давала советы, как уберечься от страшной болезни. Тоска по дому разрывала Марии сердце. Ей не терпелось оказаться рядом с родителями. Она постоянно молилась о том, чтобы их не коснулась ужасная кара небесная, которую Господь наслал на Англию. Почему Он прогневался на эту страну? И чем она заслужила столь страшное испытание?

Как-то раз после уроков доктор Фетерстон предложил Марии посидеть за вышиванием в саду, поскольку день выдался солнечным и теплым. Она шла по гравийным дорожкам, наслаждаясь пьянящим ароматом цветов на клумбах, и в результате обнаружила тенистую скамью возле стены, свободной от строительных лесов. Напевая себе под нос, Мария взяла пяльцы и принялась за вышивание.

Из открытого окна прямо над головой до Марии донеслись голоса леди Солсбери и доктора Фетерстона.

– И почему Господь ее пощадил, но унес столько невинных душ? – говорила леди Солсбери.

– Пути Господни неисповедимы, – вздохнул учитель.

– Если потливая лихорадка послана в наказание королю за то, что он затеял Великое дело, то Всемогущий Господь мог легко призвать к себе эту женщину и тем самым разрешить ситуацию!

Мария не верила своим ушам. С чего вдруг Господь решил наказать отца? Что значит Великое дело короля? И кем была та женщина, которая явно имела к этому непосредственное отношение? У Марии в голове внезапно всплыло воспоминание об улыбающемся лице Анны Болейн.

Леди Солсбери, казалось, была готова расплакаться:

– Неужели Господь не видит, как все это отражается на королеве, всегда являвшейся образцом верной и любящей жены? Ну а вся эта чушь насчет книги Левит! Ученые доктора, с которыми она советовалась, подтвердили, что к ее делу это не имеет никакого отношения. Вопрос отнюдь не в том, был ли консумирован ее брак с принцем Артуром, а в том, зачала ли она от него ребенка, чего не произошло. Следовательно, не было никаких препятствий для ее брака с королем. Это Уолси с Анной Болейн мутят воду и вводят короля в заблуждение!

К ужасу Марии, все ее смутные подозрения подтвердились.

– По-моему, его милость действительно мучают угрызения совести, – возразил доктор Фетерстон. – В книге Левит сказано, что мужчина, который женится на жене брата своего, останется бездетным. Его милость именно таковым себя и считает, поскольку у него только один ребенок, причем не сын, а дочь. Давайте посмотрим правде в глаза, Анна Болейн или не Анна Болейн, но ему нужен сын, которого королева более не способна ему подарить. Полагаю, он искренне верит, что оскорбил Господа кровосмесительным браком и Господь, прогневавшись, отказал ему в сыновьях.

– Но он превратно истолковал законы, изложенные в Писании. И боюсь, сделал это намеренно.

– Королева, наверное, расстраивается…

– Наверное? Она в отчаянии!

– Да, но папа римский боится императора. И поскольку королева приходится императору тетей, папа навряд ли отнесется с пониманием к чаяниям короля аннулировать брак.

– Ну а пока моя любимая госпожа должна терпеть адские муки ожидания. Чего она явно не заслужила. Народ ее любит. Если люди узнают о происходящем, они этого не потерпят. Никто этого не потерпит! И почему его святейшество не может огласить свое решение в ее пользу?

– Потому что он нуждается в дружбе короля.

– Невозможная ситуация. Не знаю, как долго мне удастся скрывать правду от бедняжки Марии.

Мария не расслышала ответа доктора Фетерстона. Голоса смолкли, хлопнула дверь, и вновь стало тихо.

Уронив пяльцы, Мария встала и на дрожащих ногах, практически вслепую, побрела по дорожке, пытаясь осознать услышанное. У нее не укладывалось в голове, что отец пытается развестись с ее матерью. Неудивительно, что в последнее время королева казалась такой грустной. Это было дурно, дурно! Едва сдерживая слезы, Мария пнула ногой камень, чтобы хоть как-то выместить боль разочарования.

Но какую роль во всем этом играла Анна Болейн? Неужели она перенесла потливую лихорадку, но выздоровела? Лучше бы она умерла! Похоже, она вместе с кардиналом участвовала в заговоре по смещению королевы. Мария не могла в это поверить. Уолси был ее крестным отцом. Он наверняка не станет вредить своей крестнице. Это Анна встала на их пути и все разрушила! Она, должно быть, приворожила короля… и кардинала! Страстное сердце Марии пылало ненавистью. Интересно, и что такого особенного нашел в Анне отец? Она была порочной. Ни одна приличная женщина не станет уводить чужого мужа!

Мария опустилась на колени, сотрясаясь от рыданий. Она словно потеряла любимого отца. Так кем же был тот незнакомец, который собрался разрушить их жизнь? Допустим, он решил избавиться от жены, но как насчет его дочери? Неужели отца совсем не волнует, что она в результате будет страдать? Ведь, по идее, он должен был любить и защищать свою дочь! Ее долгом было любить, почитать и слушаться его, причем не только как отца, но и как суверена. Но как она могла любить и почитать его, если он оказался колоссом на глиняных ногах, который замыслил причинить непоправимый вред не только ей, но и ее обожаемой матушке?

Мария рыдала, потеряв счет времени. Когда приступ отчаяния наконец прошел, она поднялась, вернулась на скамью, взяла иголку и воткнула ее в вышивание, представив, что вонзает кинжал в вероломное сердце Анны Болейн.

Печаль вскоре сменилась жгучей злобой. Ведь она, Мария, как-никак была принцессой, будущей королевой, и она никому не позволит унижать себя. Ее гордость этого не допустит.

Наступало время ужина. Однако она пока не могла вернуться в дом. Воспитатели наверняка заметят, что она плакала, и захотят узнать, в чем дело, а она не сумеет ничего толком объяснить. Нет, она не унизит себя или своих родителей. Итак, если она будет молчать, то ужасное Великое дело короля, возможно, как-нибудь само рассосется.

* * *

С наступлением осени эпидемия пошла на спад, однако Мария из соображений безопасности оставалась в Хансдоне. Из Гринвича и Брайдуэлла приходили письма от королевы. Письма были жизнерадостными, с кучей самых разных новостей, словно мать понимала, что Мария чувствует себя отрезанной от мира. Хотя, возможно, ее именно потому и держали здесь, чтобы она оставалась в неведении. И все же ей отчаянно хотелось знать, что происходит. Она больше не слышала о Великом деле короля или об Анне Болейн. Может, все обойдется и гроза пройдет мимо.

К Рождеству Марию вызвали ко двору, и в ее душе зажегся луч надежды. К королю вернулось хорошее настроение, он снова стал прежним – благодушным, любящим и гордым отцом. Находясь в обществе родителей, Мария не находила никаких признаков неблагополучия и уже начала лелеять надежду на лучшее.

Однако уже в первый вечер пребывания во дворце Мария, направляясь на пиршество в зал для приемов, с удивлением увидела, как Анна Болейн горделиво прохаживается в толпе лебезящих придворных, красуясь перед королем, который не сводил с нее завороженных взоров. При этом Анна демонстративно игнорировала королеву, покорно сидевшую рядом с супругом и терпевшую ради него столь унизительную ситуацию. Более того, при виде Марии Анна наградила ее пренебрежительным взглядом, удостоив лишь слабым намеком на реверанс. Что уже ни в какие ворота не лезло!

К тому моменту, как начались игры в жмурки, шахматы и кегли, вызывающее поведение этой женщины настолько взбесило Марию, что у нее уже едва хватало сил сдерживаться. Стараясь находиться поближе к матери, она заставляла себя быть милой с отцом, который пытался ее развлекать.

А затем в День святых Невинных Младенцев Вифлеемских мать отвела Марию в сторону и, усадив в кресло, тихо сказала:

– Полагаю, вы слышали о том, что люди называют Великим делом короля.

– Да, миледи, – судорожно сглотнула Мария, не умевшая лгать.

– Вас это не должно беспокоить, – заявила мать. – У вашего отца имеются некоторые сомнения насчет разрешения, данного нам папой Юлием, но папа Климент, который сейчас решает этот вопрос, прислал кардинала Кампеджо рассмотреть наше дело на специальном суде вместе с кардиналом Уолси. Надеюсь, все скоро разъяснится, и совесть вашего отца наконец успокоится.

Мария больше не могла молчать:

– Но отец хочет жениться на своей любовнице Анне Болейн.

Это было скорее утверждением, чем вопросом.

Королева бросила на дочь испуганный взгляд:

– Если папа признает наш брак недействительным, то король сможет жениться на своей любовнице. По его словам, у Анны есть все данные, чтобы стать хорошей королевой.

– Но она не королевской крови… да и вообще не слишком любезная.

– Не слишком любезная?

– Она продемонстрировала свое неуважение ко мне! И к вам тоже! Я ненавижу ее!

Екатерина была явно шокирована. Мария еще никогда не произносила в присутствии матери таких злобных речей, но отнюдь не жалела о своей несдержанности. Ведь это было правдой!

Со страдальческим видом королева сжала руку дочери:

– Мы должны быть к ней снисходительны. Ради короля.

В груди Марии вспыхнул гнев.

– Миледи, моя дорогая матушка, я не могу. Даже для того, чтобы доставить вам удовольствие. Она порочная женщина, которая хочет увести у вас мужа.

– Мария! – Королева схватила дочь за плечи. – Король или кто бы то ни было не должен слышать от вас подобных речей. Вам положено чтить своего отца. Скоро – и я истово молюсь об этом – все образуется, и любовница Анна будет забыта.

Ах, ее слова да Богу в уши!

– Я понимаю, – обняв мать, сказала Мария. – Тогда я, пожалуй, пойду поиграю со своим новым щенком.

Глава 4

1529 год

Мария оставалась при дворе до весны. Временами ей страстно хотелось уехать, потому что дворец, точно улей, гудел от сплетен, которые она не желала слышать. Было ужасно осознавать, что проблемы ее родителей пережевывались и смаковались. Марию шокировали непристойные, хотя и малопонятные, разговоры об отце и Анне Болейн. И никуда было не деться от Анны, которая рассчитывала в скором времени выйти замуж за короля и строила из себя королеву. Мария предпочитала по возможности находиться в своей спальне или в покоях матери, стараясь стать для нее утешением. Впрочем, мать никогда не жаловалась. Ее смирению позавидовала бы и святая. И она была тверда в своей решимости.

– Я законная жена вашего отца, и я никогда не скажу и не сделаю ничего такого, что могло бы поставить под угрозу ваше право на титул принцессы или престолонаследие.

И только после того, как король сказал нечто такое, что особенно расстроило Екатерину, она решила открыться дочери. Однажды вечером, когда они сидели у камина, королева промокнула глаза платком и сказала, не скрывая своего отчаяния:

– Дочь моя, вам уже тринадцать лет. Теперь вы достаточно взрослая, чтобы быть в курсе происходящего. Вы должны знать, что мне угрожают. Ваш отец утверждает, что я не люблю его, хотя это не соответствует истине. Он жалуется, что я слишком веселая, слишком нарядная и что мне следует молиться о благополучном исходе его Великого дела, а не участвовать в увеселениях королевского двора. Господь свидетель, я действительно молюсь! Я часами стою на коленях в часовне.

– Я знаю, что вы молитесь. – Мария опустилась на колени и взяла мать за руку.

Внезапно все сдерживаемые матерью эмоции бурным потоком вырвались на волю.

– Он постоянно в чем-то меня подозревает! Он говорит, что, выезжая в город под приветственные крики толпы, я подстрекаю его подданных к восстанию. Он считает, я участвую в каком-то безумном заговоре убить его и кардинала. Он даже заставил Тайный совет предупредить меня, что если будут получены доказательства моей причастности к заговору, то мне не следует ждать пощады, поскольку в глубине души члены Совета чувствуют, что его жизнь в опасности. Они заявили, что с моей стороны глупо сопротивляться воле короля. Они призвали короля окончательно порвать со мной… и отнять вас у меня.

Мария была потрясена и до смерти напугана. Королеву била дрожь. Как члены Совета посмели обращаться с ней подобным образом?! Она была хорошей женщиной и никому не желала зла, даже Анне Болейн. В отличие от той! Совет боялся ссориться с королем, впрочем и Мария никогда не осмеливалась перечить отцу, так как знала, ему даже в голову не могло прийти, будто дочь способна его ослушаться и принять сторону ее обожаемой матери, с которой по всем стандартам поступали ужасающим образом. Тем не менее если дойдет до дела, то она, Мария, не побоится дать отпор. Она покажет отцу, что унаследовала от своей бабушки, королевы Изабеллы, такие качества, как смелость и сила духа!

Мать нежно обняла Марию:

– Мое дорогое дитя, если вас действительно отнимут от меня, я хочу, чтобы вы знали, что я не имею к этому никакого отношения. Если я и продолжаю выезжать в город, то исключительно потому, что это входит в мои обязанности королевы, которой не пристало выставлять свое горе на всеобщее обозрение. Что касается того таинственного заговора, то это чистой воды фантазия! В глубине души ваш отец знает, я не способна желать ему зла. Я люблю его.

– Но они ведь нас не разлучат, да? – Марии была нестерпима сама мысль об очередной долгой разлуке, тем более такой, у которой не видно конца. Ей было страшно подумать о том, что все это будет значить для матери. – Отец наверняка не позволит Совету возбудить против вас дело. У них нет на то никаких оснований.

– Уверена, это всего лишь пустое бахвальство. Предупреждение, чтобы я не перечила королю. Они надеются путем запугивания сломать меня и добиться моего согласия уйти в монастырь, чтобы король мог снова жениться. Что ж, я им сказала и продолжаю говорить, что у меня нет такого призвания. Если только папа римский не вынесет решения по нашему вопросу и не положит конец неопределенности.

– Слава Всевышнему, на заседании суда решение от его имени будет выносить кардинал Кампеджо!

– Увы, Мария! – Королева покачала головой. – Боюсь, будет продолжена тактика проволочек. И я не надеюсь на беспристрастный суд, поскольку он проводится в стране, которой правит мой муж, и вторым судьей является кардинал Уолси, который одним щелчком пальцев избавится от меня. Нет, я хочу, чтобы мое дело рассматривалось в Риме.

– И вы думаете, его святейшество решит вопрос в вашу пользу?

– Ни секунды в этом не сомневаюсь!

* * *

Марии хотелось остаться при дворе и поддержать мать, но в свете предстоящего суда оба родителя решили, что для дочери будет лучше вернуться в Хансдон. Она с болью в сердце расставалась с матерью, оставляя ее на произвол судьбы.

Когда Мария пошла попрощаться с отцом, то застала его в обществе кардинала.

– Мария! – воскликнул отец, как всегда полный энтузиазма. – Надеюсь, мы и оглянуться не успеем, как вы к нам вернетесь.

Да, с горечью подумала она, но при каких обстоятельствах? Прикажут ли кардиналы отцу вернуться к жене? Или она, Мария, возвратится ко двору, лишенному своей королевы.

Чтобы скрыть от отца, как сильно она сердится на него за то, что он вверг их семью в пучину несчастий, Мария низко склонила голову и опустилась перед ним на колени для получения благословения. Кардинал Уолси тепло попрощался с крестницей, но она заметила, что его всегда цветущее, пухлое лицо осунулось и побледнело. Значит, он тоже страшился предстоящих слушаний. Возможно, опасался гнева короля, если вердикт будет вынесен не в его пользу. В этом деле не будет победителей.

* * *

В Хансдоне Мария, отрезанная от мира, с волнением ждала новостей. Леди Солсбери, как обычно, относилась к своей воспитаннице с заботой и любовью, но и она пребывала в угнетенном состоянии духа. Ее сын Артур умер в прошлом году от потливой лихорадки, а другой сын, Реджинальд, уехал в Италию для продолжения щедро оплачиваемой королем подготовки к посвящению в священнослужители. Мария сожалела о том, что отец не согласился на ее брак с Реджинальдом, который наверняка стал бы идеальным мужем. Однако, приняв духовный сан, он уже никогда не сможет жениться.

Мать Реджинальда гордилась призванием сына и в то же время боялась за него, поскольку из своего безопасного далека он открыто называл Анну Болейн Иезавелью и Ведьмой.

– Я уверена, что Реджинальд прав и она ответственна за всю эту ложь, – как-то за ужином сказала леди Солсбери своей воспитаннице; теперь у них не было друг от друга секретов. – Но мне хотелось бы, чтобы он высказывал свои взгляды не так откровенно. Боюсь, теперь ему придется остаться за границей, поскольку, проявив неблагодарность, он лишился поддержки в Англии. Ведь, как ни крути, король великодушно оплатил его образование. Нельзя кусать руку дающего.

– И все же Реджинальд прав. – У Марии пропал аппетит, и она оставила половину еды на тарелке.

– Увы, мое дорогое дитя, одной правоты мало, когда бал правит сила. Сейчас очень многие переживают кризис совести из-за этого Великого дела. Нам остается только молиться, чтобы кардиналы смогли его разрешить.

* * *

Послания от матери приходили реже, чем хотелось бы, да и были не слишком информативными. Похоже, она не могла довериться перу и чернилам, возможно из опасений, что письма могут быть использованы для ее компрометации. Ведь Уолси наверняка внедрил шпионов в окружение королевы.

И вот как-то раз леди Солсбери внезапно появилась в классной комнате, где Мария занималась с доктором Фетерстоном переводом с французского.

– Я получила письмо от леди Эксетер, – сообщила воспитательница.

Мария сразу же встрепенулась. Близкая подруга матери, леди Эксетер была наполовину испанкой. Очень прямолинейная, она не скрывала своего возмущения тем, как при дворе обращаются с королевой.

Сев рядом с Марией, леди Солсбери продолжила:

– Она прислала мне полный отчет о том, что происходит в Блэкфрайарсе. – (Слушания проходили в доминиканском монастыре.) – Короля и королеву вызвали в суд. Вы можете в это поверить? Неслыханное дело для Англии! Но миледи ваша мать не осталась сидеть на троне. Ах нет! Она обошла зал суда и, преклонив колена перед королем, произнесла знаменательную речь! Она просила короля избавить ее от слушаний в суде, поскольку в Англии ей не добиться беспристрастного правосудия. Она поклялась, что вышла за него замуж девственницей и всегда была ему верной женой. А когда он не ответил, она вручила свою судьбу в руки Господа и удалилась, проигнорировав призывы вернуться. Толпы людей снаружи тепло приветствовали королеву.

– Теперь они не могут решить дело в пользу отца! – воскликнула Мария.

– Они могут обвинить королеву в сознательном неповиновении судебным властям и продолжить заседания в ее отсутствие, – заметил доктор Фетерстон. – Слушания, скорее всего, продолжатся.

У Марии упало сердце.

Если бы не леди Эксетер, которая не страшилась шпионов кардинала, они вообще не получали бы никаких новостей. Доктор Фетерстон оказался прав: королеву обвинили в сознательном неповиновении судебным властям. Кардиналы продолжили слушание дела в ее отсутствие, что, с точки зрения Марии, было ужасно несправедливо. Недели тянулись мучительно долго. Очевидно, в суд вызывали свидетелей. Мария, стоя на коленях в часовне, молилась за благополучный исход. Она гадала, кем были те свидетели, что конкретно они могли показать и почему для вынесения приговора требуется целая вечность. Разве они с матерью недостаточно долго ждали? С тех пор как отец попросил Рим аннулировать его брак, прошло два года. Неужели его святейшество не понимает, какой мрачный отпечаток Великое дело накладывает на жизнь королевы и ее дочери? Он мог бы давным-давно положить конец прениям одним росчерком пера. Но доктор Фетерстон постоянно напоминал, что все не так однозначно.

У Марии возникло ощущение, будто леди Солсбери что-то явно утаивает. Случайно увидев, как воспитательница прячет в карман некое письмо, Мария спросила ее напрямик:

– Что вы скрываете от меня? Я должна знать!

Леди Солсбери залилась краской:

– Увы, дитя мое, некоторые показания, данные в суде относительно первого замужества вашей матушки, слишком неделикатны для ваших нежных ушей. Вам не пристало такое слышать. Более того, показания эти явно избыточны для рассматриваемого дела. – Она неодобрительно поджала губы.

Мария тяжело опустилась на скамью, толком не понимая, о чем идет речь. О происходящем между женатыми людьми девушка знала немного. Это была тайна, которую она сможет раскрыть лишь тогда, когда выйдет замуж. Впрочем, когда именно это произойдет, учитывая туманное будущее, оставалось только гадать. Она даже толком не знала, по-прежнему ли в силе ее помолвка с герцогом Орлеанским.

– Леди Солсбери, если брак моих родителей будет аннулирован, означает ли это, что меня признают бастардом? – спросила Мария.

Как ей уже было известно, бастардом считался ребенок, рожденный у родителей, не состоящих в законном браке, что являлось страшным позором, поскольку такой ребенок был плодом греховной связи и не имел права наследования.

Присев рядом с Марией на скамью, леди Солсбери поспешила успокоить воспитанницу:

– Это крайне маловероятно. Если ваши родители поженились по доброй воле, не подозревая о наличии препятствий для их союза, вы считаетесь законнорожденной. А поженились они добровольно, можете в этом не сомневаться. Папа Юлий дал им разрешение на брак.

Мария облегченно вздохнула, но тут ее пронзила новая мысль.

– Итак, мой отец считает, что папа Юлий не имел права давать им разрешение на брак. Но если папа римский – наместник Бога на земле, значит он не может ошибаться.

На что леди Солсбери, замявшись, ответила:

– На самом деле король поставил под сомнение авторитет папы римского. Полагаю, это одна из причин, почему папа Климент не желает отменять решение папы Юлия. Многих людей волнует, как Великое дело скажется на Церкви, особенно сейчас, когда мерзкая ересь Мартина Лютера получает широкое распространение.

Мария много слышала о Мартине Лютере, причем ничего хорошего. Доктор Фетерстон рассказал ей о бывшем немецком монахе, считавшем, что у папы слишком много власти, что Церковь коррумпирована и продажна и спасение души можно обрести исключительно верой, а не благими делами. Но что хуже всего, Лютер отвергал большинство из семи таинств. Тем не менее у Лютера с его ересью появилось множество последователей, и даже в Англии, которых называли протестантами. Протестанты были мерзкими еретиками, заражавшими верующих своими неортодоксальными, ошибочными взглядами.

Леди Солсбери понизила голос:

– Говорят, Анна Болейн и вся ее семья – лютеране.

После слов воспитательницы Мария еще больше укрепилась в своей неприязни к Анне Болейн.

– Это меня совершенно не удивляет! Нам остается только молиться, чтобы она не заразила отца своей ересью. Анну Болейн следует сжечь на костре, но она, естественно, выйдет сухой из воды. Она делает все, чего ее левая нога захочет, а отец ей потакает!

Леди Солсбери бросила на Марию сочувственный взгляд:

– Помолимся, чтобы она увидела ошибочность выбранного ею пути. Дитя мое, вам не стоит расстраиваться из-за Анны Болейн. Помяните мое слово, король очень скоро отошлет ее прочь.

– Ох, скорей бы! Я с нетерпением жду этого дня, – выдохнула Мария.

* * *

И вот одним теплым, душным июльским днем, когда леди Солсбери пришла на ужин, по скорбному выражению ее лица Мария сразу поняла, что нужно готовиться к худшему.

– Значит, суд вынес решение в пользу отца? – Сердце девушки тревожно забилось.

– Нет, мое дорогое дитя. Учитывая обращение вашей матери, дело передали для окончательного решения в Рим.

– Что означает очередную задержку! – Марии было страшно подумать о бесконечной агонии ожидания. – Почему они не способны принять решение прямо сейчас?

– Потому что, Мария, это не просто вопрос Священного Писания или авторитета папы. Вы не должны забывать, что его святейшество опасается оскорбить как императора, так и короля.

– Но своими проволочками он определенно оскорбляет обоих!

– Полагаю, императора он боится гораздо больше. Уж я-то знаю. Не пристало папе, который является наместником Бога на земле, руководствоваться политическими соображениями. Но он такой же правитель, как и другие, и, похоже, очень робкий человек.

– Мне кажется, он компрометирует Церковь именно тогда, когда она больше всего нуждается в защите, – с горечью заметила Мария. – Мой отец считается защитником Церкви. Он даже написал книгу с осуждением ереси Лютера. Но теперь он, похоже, жаждет подорвать основы всего того, что всегда отстаивал.

Леди Солсбери печально покачала головой:

– Ваша мать пишет, что король сердится. И его гнев обрушился на кардинала Уолси.

– Отлично! Кардинал стал врагом моей матери, а значит, и моим тоже. А ведь он, по идее, мой крестный отец!

– Возможно, настанет время, когда нам придется его пожалеть. При всех совершенных им ошибках, он, не жалея себя, верно служил королю. Я давно подозревала, что у него не лежит душа к этому Великому делу, особенно после того, как он понял, что ваш отец собирается жениться на Анне Болейн. Она ненавидит кардинала и, на мой взгляд, не упустит возможности сбить с него спесь.

Мария задумалась над словами воспитательницы:

– Итак, вы считаете, он занимался аннулированием брака короля, потому что у него не было иного выхода?

– Считаю. Что бы там ни думала ваша матушка, по-моему, он втайне на ее стороне.

* * *

Леди Солсбери оказалась права. Леди Эксетер написала, что, когда король немного остыл, он ясно дал понять, что собирается простить Уолси, однако в их отношения вмешалась Анна Болейн, которая сделала все, чтобы помешать примирению. Кардинал попал в опалу и теперь направляется в Йорк, где должен окормлять свою паству в качестве архиепископа.

– Для него это будет полезной переменой, – саркастически заметил доктор Фетерстон, упаковывая книжки в преддверии долгожданного возвращения Марии ко двору. – Ему давно пора вспомнить о своем духовном долге.

Из всего сказанного Мария сделала вывод, что кардинал уехал охотно, учитывая неприязненное отношение к нему Анны Болейн, и теперь его наверняка оставят в покое.

Мария всей душой стремилась снова оказаться рядом с матерью, но вместе с тем немного страшилась возвращения, не желая видеть, как выставляет себя напоказ Анна Болейн. Однако, оказавшись в Гринвиче и упав в объятия королевы, Мария поняла, что именно здесь ее место.

Король был достаточно нежен с ней, и она возблагодарила Господа, что не стала ссориться с отцом или критиковать его. Она хотела, чтобы все в ее мире было идеально, совсем как тогда, когда родители еще любили друг друга. Сейчас они усиленно изображали полное единение, исключительно ради дочери. Никому из них, похоже, не хотелось говорить о Великом деле. И Мария почти поверила в возвращение нормального порядка вещей.

Но потом она увидела Анну Болейн, разодетую, как королева, в окружении лебезящих придворных. Пытаясь подавить холодную ярость, Мария демонстративно игнорировала Анну, ну а та словно не замечала принцессу, которая, в свою очередь, старалась не обращать внимания на то, что отец ловит каждое слово любовницы и смотрит на нее с вожделением. И хотя все это вызывало тошноту, Мария пыталась внушить себе, что для нее Ведьмы, как она теперь мысленно называла Анну, просто-напросто не существует.

* * *

Император направил в Англию нового посла.

– Его зовут мессир Шапюи, и он утверждает, что получил инструкции отстаивать наши интересы, – сказала Марии мать. – Он адвокат из Савойи и великий ученый. Я чувствую, он станет нам настоящим другом.

Когда Шапюи явился засвидетельствовать свое почтение, королева настояла на том, чтобы Мария присутствовала при встрече. С величайшей учтивостью поцеловав ее руку, посол произнес:

– Миледи принцесса, для меня большая честь встретиться с вами. – У Шапюи было чувственное лицо и добрые глаза. Он, конечно, был уже не слишком молод (лет сорока, по прикидкам Марии), но отличался очарованием и крайней любезностью. – Весь христианский мир наслышан о непоколебимости, благочестии, добродетельности и высокой образованности вашего высочества. И насколько мне известно, подданные вашего отца вас боготворят.

– Благодарю, милорд посол, – зардевшись, ответила Мария.

Шапюи с сочувствием посмотрел на нее:

– Я слышал, ваше высочество и королева, ваша мать, переживают нелегкие времена, однако хочу вас заверить, что сделаю все, разумеется в пределах своих скромных возможностей, чтобы помочь вам обеим.

– Премного благодарна, мессир, – с теплотой в голосе отозвалась Мария. – Каждый, кто поддерживает мою мать, является мне другом. Я никогда не признаю другой королевы, кроме нее.

– Смелые слова, миледи принцесса, – похвалил ее посол.

– Вы должны знать, что за мессиром Шапюи следят, – сказала Екатерина. – Он не может навещать меня так свободно, как ему хотелось бы. Увы, король опасается, что я стану подстрекать мессира Шапюи, чтобы тот уговорил императора начать войну. Но я никогда так не поступлю!

Мария была ошарашена. Так вот, значит, до чего все дошло! Кто-то лил яд в уши отца, и она точно знала, кто именно.

– Однако я сделаю все возможное, чтобы доставлять сообщения вашему величеству, – заверил королеву Шапюи.

Когда посол ушел, у Марии сразу отлегло от сердца. Наконец-то рядом с ней появился стойкий и надежный человек, способный отстаивать их с матерью интересы. Император сделал правильный выбор. Итак, они нашли своего защитника.

* * *

Был сочельник. Мария вместе с родителями смотрела, как святочное бревно вносят в главный зал и кладут в очаг, чтобы сжечь за время празднований. Вокруг царило веселье, однако отец был явно не в духе. Анна Болейн уехала на Рождество домой, а папа римский продолжал отмалчиваться.

Мария заметила среди придворных Шапюи. Отвесив легкий поклон, он улыбнулся ей. Во время их редких встреч у нее сразу возникало ощущение защищенности, и теперь она постоянно выискивала посла в толпе придворных.

Внезапно Шапюи возник рядом с ней.

– Позвольте мне стать вашим слугой, – сказал он, протягивая ей блюдо с леденцами. – Сейчас Рождество, и ваше высочество должны веселиться!

Да, в Рождество все переворачивалось с ног на голову: слуги становились хозяевами, правила нарушались, и даже отец вынужден был подчиняться указам Князя беспорядка. Возможно, ей даже разрешат потанцевать с мессиром Шапюи. Вот было бы здорово! Мария с улыбкой взяла леденец.

Но мечты не всегда сбываются. Когда начались танцы, некоторые дамы смело приглашали тех кавалеров, которые им нравились. Марии ужасно хотелось пригласить Шапюи, но, опасаясь показаться дерзкой и тем самым вызвать неудовольствие отца, она осталась сидеть рядом с королевой, несмотря на то что ноги сами просились в пляс.

Глава 5

1530 год

И вот снова наступила весна. Мария, находившаяся в Бьюли в Эссексе, в одном из самых роскошных отцовских поместий, готовилась к возвращению ко двору. Дворец Бьюли, с эркерными окнами, богато украшенными королевскими покоями и восемью внутренними дворами, был действительно очень красивым. И хотя Марии здесь нравилось, она тяжело переживала разлуку с матерью. Как говорили злые языки, король специально отослал дочь подальше, чтобы наказать королеву за нежелание исполнить его волю. Очевидно, эти сплетни дошли до короля, и он, опасаясь кривотолков, отправил Марию к королеве в Виндзор, а сам, особо не скрываясь, уехал с Анной Болейн на охоту. Королева безмерно радовалась воссоединению с дочерью.

– Мое дорогое дитя! – воскликнула она. – Позвольте мне на вас посмотреть. Вы так быстро растете. Вы так сильно изменились, что вас трудно узнать.

И это было чистой правдой. Марии уже исполнилось четырнадцать. Она по-прежнему оставалась миниатюрной, однако тело ее начало приобретать приятные округлости. Тем не менее постоянное нервное напряжение и переживания насчет туманного будущего оставили свой след: Мария при всей своей миловидности утратила детское очарование и непосредственность.

Мать и дочь провели целый день в королевских покоях в Верхнем дворе, обмениваясь последними новостями. Королеву интересовала учеба дочери, жизнь в Бьюли, а также то, достаточно ли она благочестива. Однако Марии хотелось поговорить о более важных вещах.

– Моя дорогая матушка, я очень переживала за вас, – сказала она, когда они сидели за шитьем вместе с фрейлинами.

– Вам нет нужды за меня волноваться, – отрезала мать. – У меня все прекрасно.

– Но как же так? Ведь его милость мой отец не оставляет попыток от вас отделаться! – выпалила Мария.

– Мы ждем, когда папа вынесет решение насчет нашего брака, – кротко ответила королева. – Надеюсь, это произойдет в ближайшее время. Вам не о чем беспокоиться. Мы с вашим отцом по-прежнему добрые друзья.

– Но он постоянно с леди Анной. – Мария была на грани слез. – Поверить не могу, что он привез сюда Ведьму.

– Не стоит так сильно расстраиваться. Очень скоро его святейшество скажет свое веское слово, и тогда его милость вернется ко мне, а леди Анну отошлет прочь, – успокоила королева дочь, но, увидев сомнение на ее лице, неохотно продолжила: – Он женится на ней лишь в том случае, если получит запрет вернуться ко мне, чего он, собственно, и добивается. Однако король не осознает, что будет полезнее для его душевного здоровья и нашего королевства. И поскольку наш брак, скорее всего, не аннулируют, не стоит так изводиться. А теперь мне хотелось бы послушать вашу игру на вёрджинеле.

Мария прикусила язык. Со стороны матери было колоссальной глупостью в это верить. Но, верная своему дочернему долгу, Мария промолчала.

Когда она играла матери на лютне, появился отец. Мария встала, почтительно присев в реверансе, а затем опустилась на колени в ожидании его благословения. Король сжал ее в объятиях.

– Как поживает мое дорогое дитя? – спросил он, целуя дочь.

– Хорошо, сир. Надеюсь, ваша милость тоже.

– Ваша игра была превосходной. Я все слышал, когда подходил к дверям, – похвалил он Марию и, сев рядом с королевой, спросил: – Мария, а как ваши успехи в учебе?

То была приятная интерлюдия, совсем как в старые добрые времена. Отец провел с семьей целый час и, казалось, выглядел вполне веселым. Когда в июле Мария переехала в Хансдон, король навестил ее, и они отобедали вдвоем в ее частных покоях.

Сразу после десерта – фрукты и цукаты – король отослал слуг.

– Дочь моя, я сожалею, что в последнее время слишком редко вас видел, – произнес он. – Что меня немало печалит. Не хочу, чтобы между нами пробежала черная кошка.

– Сир, я всегда любила и почитала вас как отца и всегда буду любить, – осторожно сказала Мария.

– И все же, боюсь, кое-кто уже заразил вас своим упрямством. – В голосе короля послышались стальные нотки, а выражение лица стало жестким. – Вы наверняка в курсе Великого дела, омрачающего нашу жизнь. Итак, многие ученые мужи заверили меня в сомнительной законности моего брака с ее милостью вашей матерью. И они постоянно уговаривали меня решить данный вопрос в судебном порядке. Что бы ни твердили вам остальные, вы должны понимать, что я с тяжелым сердцем затеял весь этот процесс, но мое дело правое. Я не могу допустить, чтобы люди говорили, будто мы с вашей матерью двадцать с лишним лет жили в грехе.

Мария не знала, что сказать. Она молча сидела, не в силах доесть лежавшие у нее на тарелке вишни. Ей хотелось провалиться сквозь землю.

– Дочь моя, вы как-то странно притихли. Разве у вас нет своего мнения по этому поводу?

– Увы, сир, я в этом не разбираюсь. Даже не знаю, что и сказать. А поскольку дело касается меня напрямую, я не способна посмотреть на все беспристрастно, – пролепетала Мария и, набравшись мужества, продолжила: – Однако я слышала разные мнения относительно вашего Великого дела… Отец, зачем вы так с нами поступаете?

– Похоже, вы унаследовали упрямство вашей матери! – вспылил король. – Она отказывается признавать, что Господь наказывает нас за сей грешный союз. Все ваши братья умерли вскоре после рождения. Она родила мне восемь детей, но из них выжили лишь вы. Мария, неужели вы не видите в этом руку Господа? Неужели не чувствуете Его неудовольствия? Я не хочу жить в грехе! И вы должны это понимать!

Мария расплакалась не в силах сдерживать эмоции.

– Но при чем здесь леди Анна Болейн? Как вы могли променять на нее такую великую государыню, как моя мать? Анна Болейн недостойна короны!

– Довольно! – побагровев от ярости, рявкнул отец. – Вы не смеете говорить о ней столь неуважительно!

– Она вообще не проявляет ко мне уважения! – воскликнула Мария. – Я ваша наследница! Боюсь, она вынудит вас оставить и меня тоже, лишив меня права первородства.

Голос короля стал ледяным:

– Я вижу, ваша мать не сумела привить вам понятия долга перед отцом. И вина отчасти лежит на леди Солсбери. Вся ее семейка не скрывает своих взглядов на мое Великое дело. И это после всего, что я для них сделал! Придержите язык, дочь моя, и постарайтесь пересмотреть свои взгляды, а иначе я позабочусь о том, чтобы избавить вас от тлетворного влияния кое-кого из вашего окружения.

Король порывисто вскочил и вышел из комнаты, едва не опрокинув стул и оставив Марию в расстроенных чувствах. Ей не верилось, что отец способен разлучить ее с матерью и дорогой леди Солсбери. Наверняка это пустые запугивания. Но что делать, если отец действительно осуществит угрозу? Марии была ненавистна сама эта мысль. Теперь она жалела, горько жалела, что вовремя не придержала язык.

Она рассказала об этом леди Солсбери, которая слегка встревожилась, но согласилась с тем, что в отце говорили гнев и разочарование. Затем Мария написала матери. Та посоветовала ей набраться терпения и проявить себя почтительной, послушной дочерью, хотя и пожурила за то, что та слишком смело говорила с отцом и сувереном. А потом Мария считала дни и недели, молясь, чтобы ее вызвали в суд по делу родителей.

Тем временем у Марии начались месячные. Леди Солсбери объяснила без лишних экивоков, что это сигнализирует о начале детородного периода и достижении ею возраста вступления в брак. Но кто захочет на ней жениться? Теперь, когда законность ее рождения поставлена под сомнение, захочет ли король Франциск женить на бастарде своего сына? Ведь, вопреки заверениям воспитательницы, сей щекотливый момент все еще нуждался в четком определении.

Много бессонных ночей Мария проплакала в подушку, страстно желая вернуться в свое райское детство, когда родители ее обожали, холили и лелеяли, и они любили друг друга, и не было никакого отравлявшего их жизнь Великого дела. Боже, как ей хотелось почувствовать ту безопасность и снова оказаться в мире, где все придерживались той веры, которой она так дорожила и которую впитала с молоком матери! Она, Мария, была чужой в этом новом мире, с его нестабильностью и ползучими ересями.

* * *

В начале декабря настроение Марии еще больше испортилось, когда она узнала о смерти кардинала Уолси. Эту новость принесла леди Солсбери:

– Леди Эксетер пишет, что недруги кардинала объединились, чтобы погубить его. Вы наверняка догадываетесь, кто за всем этим стоял. – (Мария догадывалась. Анна Болейн наверняка дожидалась своего часа, чтобы нанести удар.) – Похоже, кардинал втайне действовал в интересах миледи вашей матушки. Его обвинили в измене, и графа Нортумберленда послали в Йоркшир арестовать кардинала, который много лет назад аннулировал помолвку графа с Анной Болейн.

– Что ж, граф еще легко отделался, – пробормотала Мария.

– Вот именно. И я подозреваю, леди Анна приложила к этому руку, учитывая, что она так и не простила кардинала. Этим и объясняется ее враждебность по отношению к нему. Одному Богу известно, почему она оказалась настолько мстительной. Ведь сейчас она может заключить куда более выгодный брак.

– Не будет никакого брака, – прошипела Мария, потрясенная злопамятностью Анны Болейн. – А что случилось с кардиналом?

Поскольку леди Солсбери всегда отзывалась о кардинале с большой нежностью, Мария стала лучше относиться к своему крестному отцу, памятуя о его доброте по отношению к ней и преданном, неустанном служении королю. И вот теперь, когда обстоятельства изменились и она осознала правоту матери, рискнувшую всем ради восстановления справедливости, Мария смахнула навернувшиеся на глаза слезы и сглотнула ком в горле.

– Уолси под охраной эскортировали на юг, – продолжила леди Солсбери. – Он наверняка знал, что его в любом случае ждет Тауэр.

– Но мой отец никогда не отправил бы Уолси на казнь! Ведь он кардинал.

Это было немыслимо. Духовный сан должен был его защитить.

– Хочется надеяться, что вы правы! – воскликнула леди Солсбери. – Похоже, кардиналу грозит продолжительное заключение.

И у Марии сразу возник вопрос: удовлетворит это Анну Болейн или она жаждет крови? Уолси был не слишком здоровым человеком, и его привезли в Лестер уже умирающим. Поэтому кардинала отправили в Лестерское аббатство, где милосердный Господь призвал его к себе.

Мария осенила себя крестным знамением. Было тяжело думать, что этот потрепанный жизнью и согнувшийся под бременем неудач старый человек, покинутый своим королем, которого он любил и которому верно служил, умирал в окружении не своих родных, а тюремщиков.

– Я буду молиться за него, – сказала она.

* * *

Когда после долгих тревожных месяцев остракизма Мария наконец получила вызов в Гринвич для участия в празднованиях Рождества при дворе, она поняла, что ее простили. Приветствие отца было, как всегда, теплым.

– Я скучал по вам, мое возлюбленное дитя. – Он прижал дочь к своему усыпанному драгоценными камнями дублету.

– Я тоже скучала по вам, отец.

Мария имела в виду не бесконечные месяцы разлуки, а скорее человека, которым тот когда-то был.

Мать по-прежнему была нежной и любящей. Было отрадно видеть, как, сидя на своем законном месте рядом с отцом, она украшала своим присутствием празднества. Тем не менее Анне Болейн явно хотелось обозначить свое присутствие. Марию злило, что некоторые придворные увивались вокруг Анны и толпами стекались в ее покои, оставляя в одиночестве законную королеву. Снедаемая яростью, Мария смотрела, как Ведьма горделиво прохаживается по залу, не выражая почтения ни ей, принцессе, ни ее матери-королеве.

Однажды утром, когда Мария осталась наедине с королевой в ее покоях, та, с беспокойством посмотрев на дочь, сказала:

– Мария, у вас встревоженный вид. И вы похудели.

– Ну и что удивительного? – вспылила Мария. – Разве я могу быть счастлива, когда на моих глазах творится явное безобразие и нами открыто пренебрегают?! Я ненавижу ее! Она порочная женщина. Мадам, как мой отец может так с вами поступать?

– Тише, дитя! Вы не можете говорить о нем в подобном тоне. И вы должны быть милостивы к леди Анне ради него.

– Миледи матушка, вы, с вашим ангельским терпением, просто святая! Но я при всем желании не могу быть такой, как вы. – Мария с трудом сдерживала слезы.

Мать ничего не ответила. Даже в ее нынешнем положении она не критиковала отца, по крайней мере при дочери. Но на Рождество у Марии возникло стойкое ощущение, что родители поссорились. Отец, пестуя свои обиды, почти не разговаривал с женой. Он пребывал в мрачном настроении все двенадцать дней праздников. Даже в Двенадцатую ночь, когда во время маскарада, игр и роскошного пиршества король и королева сидели рядом на тронах, отец непрестанно жаловался на бесконечное затягивание дела в Риме и на то, как плохо обошелся с ним папа римский. И мать перестала уговаривать его немного развеселиться, хотя бы ради Марии.

В ту ночь королева пришла в спальню к дочери:

– Вы не должны переживать из-за отца. Он сейчас как одержимый, но я уверена, это безумие пройдет и его природные добродетели в конце концов победят. Вот если бы я могла удержать короля возле себя всего лишь на два-три месяца, совсем как когда-то, то наверняка заставила бы его забыть о разводе.

Мария с трудом заставила себя улыбнуться. Мать – да благословит ее Бог! – всегда старалась видеть в людях только хорошее, а беззаветная любовь к отцу сделала ее слепой к его жестокости. Но Анна Болейн была умной женщиной. Она ни за что не позволила бы королю проводить слишком много времени с женой, а он, находясь в плену ее чар, не догадывался, что им бессовестно манипулируют.

1531 год

Крайне неохотно – ей не хотелось оставлять мать в столь прискорбном положении – Мария подчинилась воле короля и после Нового года переехала в Хансдон, вернувшись к ежедневной рутине занятий, молитв и активного отдыха, хотя зима выдалась лютой и гулять в садах было слишком холодно. Поэтому Мария много времени стояла на коленях в часовне и молилась, чтобы Господь вразумил отца, направив его на путь истины.

Как-то в феврале, когда Мария сражалась с латинским текстом, в классную комнату ворвалась леди Солсбери:

– Прошу прощения, доктор Фетерстон, но у меня новости из Лондона, и вы, Мария, должны их узнать. Король провозгласил себя верховным главой Церкви Англии.

– Но главой Церкви является папа римский, – пролепетала Мария, не веря своим ушам. – Как мой отец может быть верховным главой?

– И действительно, как? – эхом откликнулся ошарашенный доктор Фетерстон.

– Леди Эксетер пишет, что король запугал духовенство и таким образом заставил удовлетворить его прихоть. Архиепископ Уорхэм и епископ Фишер согласились называть короля верховным главой, но со следующей оговоркой: «Насколько это допускает закон Христов». – Леди Солсбери была бледной как полотно.

– Не сомневаюсь, закон Христа ничего такого не позволяет, – пробормотал доктор Фетерстон. – Неужели все это означает, что король повернулся спиной к папе римскому?

– Конечно нет! Он не зайдет так далеко.

– Это отнюдь не означает, что он не провозгласит нечто более серьезное, если все пойдет не так, как он того хочет. – Доктор Фетерстон поспешно захлопнул рот и повернулся к Марии, которая смотрела на него с неприкрытой тревогой. – Прошу прощения, ваше высочество. Мне не следовало делать столь категоричных заявлений.

– Ничего страшного, – дрожащим голосом, с запинкой ответила Мария. – Я потрясена не меньше вас. Мне невыносимо об этом думать. Мой отец – защитник веры. Тогда почему он третирует его святейшество? Отец не может быть верховным главой Церкви Англии… Это просто невозможно…

– Тем не менее, – опомнившись, перебила воспитанницу леди Солсбери, – для нас будет разумнее держать при себе свое мнение. Если за королевой следят, то не исключено, что и за нами тоже.

Мария прикусила язык. Хотя ей много чего хотелось сказать.

* * *

В марте Мария начала болеть. Она не могла проглотить ни кусочка, и ее так сильно тошнило, что она не решалась покинуть спальню. Леди Солсбери велела воспитаннице лежать в постели и обратилась к придворному врачу. Он пустил больной кровь, чтобы сбалансировать соки в организме, проверил мочу и прописал настойку из полыни, мяты и мелиссы. Полынь, сказал врач, следует принимать в малых дозах, поскольку передозировка может быть смертельной. Леди Солсбери лично сходила в кладовую и, совершив набег на сундук с сушеными травами, приготовила зелье.

Мария лежала в постели, чувствуя себя глубоко несчастной и тоскуя по матери.

– Как бы мне хотелось, чтобы она была здесь! – расплакалась Мария, когда леди Солсбери, шепча слова утешения, убрала очередной накрытый тазик с рвотой.

– Уверена, она наверняка была бы здесь, если бы могла, – уклончиво ответила она, и Мария догадалась, что та что-то скрывает.

– Тогда почему ее нет? – всхлипнула Мария.

И леди Солсбери, слегка замявшись, ответила:

– Королева пишет, что умоляла вашего отца позволить ей навестить вас, и он сказал, что при желании она может даже остаться здесь. Мое дорогое дитя, если ваша мать приедет сюда, король наверняка станет утверждать, что она его бросила. Поймите, она не может идти на подобный риск, поскольку в таком случае не сумеет защитить ваши права, которые она готова отстаивать даже ценой собственной жизни.

Эти слова вызвали у Марии новый поток слез. Отец поставил ее мать в безвыходное положение, и, похоже, намеренно. Неужели он не понимает, как сильно она, Мария, нуждается в материнской ласке? Да и вообще, как она сможет поправиться, чувствуя себя такой несчастной?

Болезнь не отступала. Восемь дней организм Марии отказывался принимать пищу. Она ужасно похудела. Врач выглядел заметно обеспокоенным.

– Что ж, я не могу прописать принцессе то, в чем она действительно нуждается. Я так и доложу королю! – заявил он в середине марта.

Мария затаила дыхание. Отец наверняка не останется равнодушным.

* * *

Неделю спустя, когда Мария с трудом заставила себя проглотить ложку еды, в комнату с улыбкой вошла леди Солсбери:

– Мария, дорогая, король распорядился, чтобы вас отвезли в Ричмонд. Там к вам присоединится ее милость королева.

Мария снова разрыдалась, на сей раз от радости. И вот после долгого утомительного путешествия она прибыла в Ричмондский дворец, где, к своей величайшей радости, очутилась наконец в теплых материнских объятиях. Что стало для нее лучшим лекарством.

Мать не смогла скрыть своего ужаса от внешнего вида дочери.

– Мы сделали все, что смогли, – заверила королеву леди Солсбери; хроническое недосыпание наложило отпечаток смертельной усталости на ее осунувшееся лицо.

– Я в этом не сомневаюсь. Но теперь я здесь.

Оставшись с Марией, мать поила ее с ложечки питательным бульоном и кормила рыбой, собственноручно сваренной ею в миндальном молоке. Она читала дочери сказки, рассказы и романы, которые так любили все девушки, но категорически не одобрял мэтр Вивес; мать оберегала сон дочери, умывала и причесывала ее. Постепенно Мария начала поправляться, и вот наконец наступил тот радостный день, когда ей удалось встать с постели и сделать несколько неверных шагов.

Утомленная этим усилием, она сразу легла обратно, чувствуя себя в безопасности и гораздо счастливее. Через открытую дверь она слышала, как мать в соседней комнате тихо беседует с леди Солсбери.

– На ее долю выпало слишком много переживаний, – говорила королева. – Она наверняка ужасно нервничает из-за проблем, возникших у нас с королем. Это видно невооруженным глазом.

– Согласна, мадам. Она одинаково любит его милость и вас, но ее симпатии явно на вашей стороне. Она постоянно твердит, что хочет утешить вас в ваших горестях. Я знаю, Марию тревожит туманное будущее и то, что происходит в Церкви Англии. Принцесса стала очень набожной. Полагаю, молитвы идут ей на пользу.

– Она всегда была благочестивым ребенком. Я рада, что в тяжелые времена она находит утешение в религии.

– И я тоже, мадам. Мне кажется, вера дает ей ощущение надежности, которая у нее была в детстве до того, как случилось Великое дело. Она постоянно вспоминает те дни. И постоянно тревожится за вас.

Голос матери дрожал от едва сдерживаемых эмоций.

– Моя дорогая подруга, когда речь снова зайдет о Великом деле короля, постарайтесь заверить Марию, что я нахожусь в отличном расположении духа и меня поддерживают добрые друзья. Пусть продолжает спокойно жить и верить, как верю я, что Господь все управит. Ну и конечно, позаботьтесь, чтобы она хорошо питалась, почаще была на свежем воздухе и не сидела сложа руки. Так ей будет некогда размышлять о своих несчастьях. Ну а я останусь здесь настолько, насколько смогу.

* * *

К началу апреля Марии стало гораздо лучше: она уже могла сидеть в кресле и принимать легкую пищу. Врач был очень доволен.

– Совсем скоро принцесса окончательно поправится, – сообщил он королеве.

– Слава Богу и всем Его святым! Я так волновалась! – воскликнула она и, повернувшись к Марии, добавила: – Мое дорогое дитя, я с удовольствием осталась бы с вами, но сейчас, когда вы пошли на поправку, я должна вернуться ко двору. Я не смею отсутствовать дольше чем следует. Да и вообще, кто знает, что там происходит в мое отсутствие! Я уезжаю завтра, хотя и с тяжелым сердцем, но передаю вас в любящие руки леди Солсбери. Поверьте, так будет лучше для всех.

– Ах, как мне хочется, чтобы вы остались! – прильнув к матери, всхлипнула Мария.

– Мне тоже, дочь моя. Но я спрошу у вашего отца, можно ли вам прибыть ко двору. Бог даст, мы скоро снова увидимся.

Когда мать уехала, Мария сразу пала духом, хотя и лелеяла надежду, что скоро вернется ко двору. К величайшему удовольствию своего врача, она уже почти поправилась, но у нее вдруг начались нерегулярные болезненные месячные и изнурительные головные боли.

– Причина в вашем возрасте, дитя мое. – Леди Солсбери прекрасно понимала, что словами горю не поможешь, особенно когда кого-то мучают спазмы внизу живота и мигрени. – У вас реакция на трения между родителями. Ваша преданность родителям жестоко разрывается пополам. Нельзя ставить ребенка в столь ужасное положение. – За все это время она еще никогда не позволяла себе быть такой откровенной.

Леди Солсбери попала в самую точку. Марию постоянно разрывали пополам: она любила своего отца, но прямо сейчас была на стороне матери. Мария отчаянно скучала по ним обоим: она тосковала по матери, которую обожала, и по тому отцу, каким он когда-то был. Одинокая и несчастная, Мария искала утешение в молитвах перед алтарем. Она просила Всевышнего положить конец ереси, а также ускорить решение папы римского.

Когда мать сообщила в письме, что Мария не получит приглашения ко двору, это стало ужасным ударом. Она, конечно, догадывалась о причине произошедшего и проклинала Анну Болейн за пагубное влияние на короля. Теперь Мария молилась еще и о том, чтобы отец смягчился и перестал препятствовать их воссоединению с любимой матушкой. И на сей раз Господь, похоже, внял молитвам принцессы, так как в июле пришло приглашение ко двору в Виндзор, после чего все недуги Марии – мучительные мигрени и болезненные месячные – сняло как рукой. Она с радостью бросилась помогать служанкам укладывать вещи, а когда отправилась в путешествие, Англия показалась ей прекрасной, как никогда: все вокруг было в полном цвету, солнце заливало золотым светом зеленые поля и пестрые деревья, а легкий ветерок шевелил листву.

* * *

Приветствие отца было достаточно ласковым, а его беспокойство по поводу самочувствия дочери – вполне искренним, однако король явно находился в состоянии холодной ярости. Что, вероятно, объяснялось затянувшимся молчанием Рима. Со времени начала процесса миновало почти два года. И о чем только думал папа? Затягиванием с ответом он определенно оказывал Церкви медвежью услугу. А теперь, по словам леди Солсбери, король прощупывал мнение университетов по поводу своего Великого дела. Впрочем, Мария плохо понимала смысл данной затеи.

Мария попробовала выяснить это у матери, когда они сидели в саду возле Круглой башни. Королева лишь скорбно покачала головой:

– Полагаю, он хочет подкрепить свое дело мнением ученых людей. Но на каждого ученого, который его поддержит, придется парочка несогласных. – Не в правилах королевы было критиковать супруга, однако в последнее время у нее появилась несвойственная ей нервозность; обеспокоенно посмотрев на дочь, она внезапно сказала: – Мария, вы, вероятно, удивлены, почему вас только сейчас вызвали ко двору. В настоящее время у меня с вашим отцом не самые хорошие отношения. Несколько недель назад он подослал ко мне в Гринвич депутацию Тайного совета. Они пытались заставить меня отозвать свою жалобу папе римскому. Я отказалась. И также отказалась признать верховенство короля над Церковью. Я заявила, что папа – единственный наместник Бога на земле и единственный человек, имеющий право быть судьей в духовных вопросах. Тем не менее я сказала им, что люблю короля так, как женщина способна любить мужчину, и никогда не согласилась бы оставаться его женой вопреки голосу совести. Я в очередной раз повторила, что являюсь законной женой короля, после чего посоветовала им отправиться в Рим и спорить с Отцами Церкви, а не с беззащитной женщиной.

Мария внутренне аплодировала матери:

– Это было очень смело с вашей стороны!

– Когда епископы попытались со мной дискутировать, я твердо сказала, что подчинюсь лишь решению Рима, – кивнула мать. – По мнению мессира Шапюи, мне с блеском удалось посрамить депутацию. Можно представить себе реакцию вашего отца, о чем даже страшно подумать. Впрочем, с тех пор я не видела его. Он постоянно где-то охотится с леди Анной.

Мария об этом слышала. Ее сердце пылало ненавистью к той женщине, а скорее Ведьме, которая наверняка околдовала короля.

* * *

Отец на несколько дней увез Ведьму в Хэмптон-корт, и все сразу вздохнули с облегчением. Мария с матерью совершали продолжительные прогулки по большому парку, королева пыталась развлечь дочь музыкой и танцами в своих покоях. Одна из фрейлин, симпатичная бледная молодая женщина по имени Джейн Сеймур, решила совершенствовать свои навыки игры на лютне, и Мария с большой охотой помогла ей освоить новый и сложный музыкальный отрывок.

– У вас отлично получилось, госпожа Джейн, – сказала Мария. – Давайте станцуем павану.

– Почту за честь, ваше высочество, – ответила Джейн, и королева дала знак музыкантам начинать.

Павана – достаточно сложный придворный танец с шагом на два такта, и Джейн, которая постоянно ускоряла шаг, было трудно сохранять медленную, величавую поступь.

– Нет! – кричала ей Мария, откидывая назад свои длинные рыжие волосы. – Вы должны держать ритм.

Джейн попробовала еще раз, и опять неудачно. В результате танец закончился тем, что все покатились от смеха. Было отрадно видеть улыбку на губах королевы.

Шли дни, и Мария, постепенно расслабившись, начала получать удовольствие от общества фрейлин, с которыми играла в жмурки в безлюдных галереях и в пятнашки в парках. Однако, когда отец вернулся с Анной Болейн, королева запретила дочери покидать свои покои. Отчего у той сразу испортилось настроение. Ведь прямо за ее дверью отец выставлял свою любовницу напоказ придворным.

Между тем двор активно готовился к ежегодной летней поездке короля по стране, и Мария пребывала в мрачном ожидании возвращения в Хансдон. Ее родители собирались в середине июля выехать из Виндзора в Вудсток. Близился день отъезда, но приказа вернуться в Хансдон так и не поступило.

В день предполагаемого отъезда Мария с матерью сходили к мессе, а затем сели завтракать. Вскоре после начала трапезы королева внезапно положила нож.

– Дамы, а вам не кажется, что тут как-то подозрительно тихо? – спросила она.

Что было чистой правдой. Они не услышали ни шума привычной суеты, сопутствующей отправлению двора в поездку, ни топота бегущих ног, ни громких криков внизу. Королева встала и выглянула во двор.

– В замке никого нет! – сдавленно ахнула она.

Мария и придворные дамы, сгрудившись вокруг королевы, посмотрели в окно, но не увидели ни толп придворных, ни повозок, ни вьючных мулов.

– Возможно, я ошиблась и отъезд назначен на другой день. – Екатерина с вымученной улыбкой отправила своего камергера лорда Маунтжоя выяснить точное время отъезда.

Вернувшись, он доложил со смущенным видом:

– Мадам, король уехал в Вудсток сегодня рано утром.

Королева кивнула и продолжила завтракать. Марию ужасно расстроило, что отец уехал, не попрощавшись с ней. Похоже, это было какой-то новой уловкой Анны Болейн с целью унизить и запугать королеву.

А затем, уже под конец обеда, появился гонец в ливрее с эмблемой Тюдоров. Поклонившись королеве, он произнес, обращаясь к стене за ее спиной:

– Ваша милость, королю угодно, чтобы вы в течение месяца освободили Виндзорский замок и переехали в любой из собственных домов. – Он нервно сглотнул. – Вы можете оставаться здесь до момента отъезда принцессы Марии в Хансдон.

Мария поняла смысл приказа лишь тогда, когда увидела лицо матери. Отец покинул их, не попрощавшись, и на сей раз оставил семью навсегда. Он оставил жену и дочь, не сказав им ни слова. И даже не стал ждать решения папы римского. От осознания чудовищности произошедшего у Марии перехватило дыхание. Онемев от потрясения, она смотрела на мать, которая, пытаясь восстановить самообладание, схватила дочь за руку.

– Поеду туда, куда мне дозволено, – произнесла королева. – Я остаюсь его женой. И буду молиться за него.

* * *

– Я должна ехать в Истхэмпстед, в Виндзорском лесу, – одним жарким августовским днем сообщила дочери королева. – А вы, дочь моя, не едете в Хансдон. Отец отправляет вас в Ричмонд.

– А почему мне нельзя поехать с вами? – жалобно спросила Мария.

– Потому что вы должны подчиняться воле короля, чтобы не давать ему повода усомниться в вашей преданности и послушании.

– Матушка, вы святая! – возразила Мария. – Как вам удается так терпеливо сносить подобную жестокость?

– Потому что мой долг жены короля – угождать своему господину, и ваш, как его дочери, тоже.

Мария покачала головой, совершенно сбитая с толку. Отец не заслуживал такой безоговорочной преданности.

Она была рада, что многие придворные дамы решили сопровождать королеву в Истхэмпстед, в частности милейшая Джейн Сеймур, в лояльности которой не приходилось сомневаться.

На сей раз расставание с матерью оказалось более тягостным, поскольку Мария не знала, когда они смогут увидеться в следующий раз. Она опасалась, что отец разлучал их, чтобы наказать жену за отказ аннулировать их брак. Уверенность Марии еще больше окрепла, когда по прибытии в Ричмондский дворец она, к своему величайшему огорчению, узнала, что ей запрещено видеться с матерью. Аналогичный запрет получила и леди Солсбери, а также остальные друзья королевы, включая неустрашимую леди Эксетер.

Ну а в остальном жизнь шла своим чередом. Мария соблюдала подобающей принцессе этикет, продолжала учебу и довольствовалась маленькими радостями в обществе леди Солсбери и служанок, с которыми музицировала, танцевала и играла в карты. Месячные по-прежнему оставались для девушки предметом мучений: по крайней мере два дня в месяц она оставалась лежать в постели, прижимая к животу горячий кирпич, обернутый фланелевым лоскутом. А еще в такие дни она была особенно нервной, становясь жертвой больного воображения и самых различных страхов. Леди Солсбери, как обычно, делала все возможное, чтобы их развеять, взывая к здравому смыслу своей подопечной, но одна тревога неизменно сменялась другой. Если Мария не волновалась из-за странного головокружения, то переживала из-за какого-то болезненного симптома или терзалась угрызениями совести, что сделала недостаточно для защиты матери. Иногда Марии хотелось убежать от самой себя. И единственной соломинкой, за которую еще можно было ухватиться, стала для нее истинная вера.

Ни Марию, ни ее мать не пригласили на Рождество ко двору. Отец отправил дочь на весь зимний сезон в Бьюли. Посланник отца передал ей, что она не должна общаться с матерью или мессиром Шапюи. Это известие окончательно доконало принцессу, поскольку не было такого случая, чтобы они с матерью не обменялись подарками на Новый год, и мысль о тоскующей в одиночестве бедной матушке была невыносимой. А мысль о Шапюи заставляла принцессу рыдать еще горше. Материнские письма не оставляли у нее сомнений, что этот надежный, заботливый человек с добрыми глазами оставался непоколебим в своей поддержке изгнанниц. Какая жалость, что Мария не могла встретиться с ним и излить ему свои горести! Он наверняка смог бы утешить ее.

Глава 6

1532 год

Подстегиваемая колючим январским ветром, Мария в сопровождении свиты подъезжала по обледенелой дороге к поместью Мор. Мария чувствовала душевный подъем, причем не только благодаря бодрящей зимней погоде, но и потому, что в поместье Марию ждала мать. Отец наконец-то смягчился и разрешил дочери навестить ее.

– Он, должно быть, хочет заткнуть людям рот, – язвительно заметила леди Солсбери, когда пришел приказ. – В народе ходит множество толков по поводу того, что он вас разлучил.

Мария наконец осознала, какую роль играет общественное мнение. Король, возможно, и имеет абсолютную власть, но она всецело зависит от расположения его подданных. Когда она станет королевой, мысленно поклялась Мария, то сделает все, чтобы добиться этого самого расположения.

Когда она, покинув Бьюли, ехала верхом по чьим-то землям, к ней по голому льду бежали люди, горевшие желанием увидеть и благословить принцессу. Она отказалась от носилок: перспектива встречи с любимой матерью как будто излечила все хронические болячки. Однако холод давал о себе знать, и Мария уже не могла дождаться, когда окажется перед пылающим очагом в любящих материнских объятиях. Когда процессия миновала сторожку привратника и конюхи выбежали во двор, чтобы взять под уздцы лошадей, Мария вихрем взлетела по лестнице в покои матери. И действительно, королева была там. Она протягивала дочери руки, ее измученное лицо светилось любовью. Мария прильнула к любимой матушке, с болью осознавая, как сильно та постарела и похудела за месяцы разлуки. А ведь мать не всегда будет с ней, и потому они должны максимально насладиться подаренным им временем. Ну а сколько оно продлится, одному Богу известно.

Они провели целую неделю в уютных королевских покоях, болтая, играя в карты и веселясь как ни чем не бывало. Иногда к ним присоединялась леди Солсбери, которая передавала новости, полученные от ее сыновей Генри, Джеффри и Реджинальда, – единственная доступная ей информация, поскольку, будучи отрезанной вместе со своей воспитанницей от мира, она не имела возможности получать письма даже от леди Эксетер.

Дамы старались не затрагивать дискуссионных тем, однако Мария не могла сдержать свою ненависть к Ведьме.

– Я ненавижу эту женщину за то, что она с вами делает! – уютно устроившись в материнской кровати, выпалила Мария. – Ненавижу все, что происходит с Церковью, и обрушившееся на нашу страну зло!

– Тише! – одернула Марию королева. – Не будем о грустном. Давайте наслаждаться возможностью побыть вдвоем. – С этими словами она открыла книгу, которую они читали.

Спустя неделю мать вызвала Марию к себе:

– Мое дорогое дитя, завтра вы возвращаетесь к себе в Бьюли.

– Нет! – Неужели им отпущено так мало времени? Мария рассчитывала в следующем месяце отпраздновать с матерью свое семнадцатилетие, после чего еще немного задержаться. Совершенно убитая этой новостью, девушка сжала кулаки. – Почему мне нельзя уехать попозже?

– Увы, но это приказ вашего отца. Боюсь, он предпочитает нас разлучить. Похоже, у него появились опасения, что теперь, когда вы повзрослели, мы будем строить против него козни, сговорившись с императором.

– Что послужило бы королю хорошим уроком! – воскликнула Мария.

– Дитя мое, вы, должно быть, лишились рассудка! – ахнула королева. – Неужели вы забыли о своем долге перед королем? Ведь это называется изменой! Но мой случай – совсем другое дело. Раз уж, по утверждению короля, я не являюсь его женой, следовательно я не являюсь и его подданной, а значит, меня нельзя обвинить в предательстве, если я обращусь за помощью к иностранному государству. Чего я, естественно, никогда не сделаю, поскольку считаю себя законной женой. Но вы не только дочь короля, но и его подданная. Если кто-нибудь услышит ваши крамольные речи, это сослужит вам плохую службу. Ваш отец получит удобный предлог разлучить нас уже навсегда.

Пристыженная, Мария внутренне сжалась:

– Я никогда в жизни не стала бы так рисковать. Но мы ведь сейчас одни. И никто, кроме вас, меня не слышит.

– Даже у стен есть уши, – мрачно проронила королева. – Боюсь, этот новый человек во власти, Томас Кромвель, который, заменив кардинала, стал главным советником короля, приставил к нам соглядатаев. Мария, следите за языком и никогда не произносите ничего такого, что могло бы вас хоть как-то скомпрометировать.

Расставание на следующий день стало особенно болезненным, поскольку ни одна из них не знала, когда им суждено увидеться вновь. Мария отправилась в Бьюли в расстроенных чувствах, безразличная к холоду, проникавшему сквозь кожаные шторки ее носилок. Они пробыли вдвоем совсем недолго. Мария не сомневалась, что отец наказывает мать за ослушание. Неужели он не понимает, сколько страданий причиняет своей дочери?

* * *

Мария пыталась находить удовольствие в повседневных вещах: в книгах, музыке и обществе дражайшей леди Солсбери. Девушка постоянно напоминала себе, что живет в роскошном доме, в ее распоряжении множество слуг и все, чего только душа пожелает. По сравнению со многими она была счастливицей. Тем не менее никакие материальные блага не могли компенсировать отсутствие матери или утрату былого счастья. И теперь постоянные недуги и тревожное состояние психики постоянно напоминали о том печальном положении, в котором она оказалась.

Отец время от времени навещал Марию. Она подозревала, что приезжал он исключительно ради того, чтобы удостовериться в ее покорности. Не желая обмануть ожидания отца, она больше не позволяла себе перечить ему и старалась не давать поводов для недовольства. Но затем она начинала терзаться угрызениями совести из-за того, что не смогла должным образом защитить мать, и в результате мучительные мысли ходили по замкнутому кругу.

Визиты отца стали для Марии тяжким испытанием из-за висевших в воздухе невысказанных слов. Мать никогда не упоминалась. Отец, безупречно любезный, как всегда, интересовался академическими успехами дочери и был даже ласков с ней, если на него находил стих. Однако Мария заметила в нем непривычную сдержанность, его манеры стали более резкими. Он явно не выглядел счастливым человеком. Похоже, у короля имелось немало поводов для раздражения и разочарования.

Однажды, после того как ее двор переехал на лето в Хансдон, Мария забыла о сдержанности и, когда отец попытался перетянуть ее на свою сторону, заливаясь слезами, заявила, что никогда не будет считать себя незаконнорожденной. В результате отец уехал, разъяренный вызывающим поведением дочери. И она снова мысленно наказала себе без нужды не сердить его. Однако держать свои чувства в узде оказалось не так-то просто.

Шли месяцы, визиты отца становились все реже, он еще больше отдалился от дочери. Она терялась в догадках, чем могла его оскорбить, и неделями не находила себе места от беспокойства, но затем он возвращался, и все волнения тут же стихали.

Как-то раз в сентябре, после того как отец, сдержанно попрощавшись, отбыл ко двору, леди Солсбери получила письмо от своего сына Генри Поула, который состоял в свите короля. Мария услышала, как воспитательница, прочитав послание, сдавленно охнула.

– Что-нибудь случилось? – спросила Мария, предчувствуя очередной кризис; в последнее время она постоянно жила в ожидании худшего.

Леди Солсбери подняла на нее встревоженные глаза:

– Не уверена, что могу вам что-то говорить, но, боюсь, придется. Хотя бы ради собственной безопасности. Возможно, это всего-навсего пустая болтовня злой женщины, но мы должны быть настороже.

– В чем дело?! – уже не на шутку разволновавшись, воскликнула Мария.

– Генри пишет, при дворе поговаривают, будто король не осмеливается хвалить вас в присутствии леди Анны, дабы не выводить ее из себя. А еще он старается сделать свои визиты к вам как можно короче, потому что она ревнует. Прислуживая на прошлой неделе его милости, Генри собственными ушами слышал, как она говорила, что вы непременно будете в ее свите и она, возможно, накормит вас за обедом чем-нибудь плохим или выдаст замуж за одного из слуг. – (Марии показалось, что ей дали под дых.) – Вероятно, это пустые угрозы. Однако Генри обеспокоен, поскольку совсем недавно пытались отравить епископа Фишера и, похоже, за отравлением стояли Болейны.

Мария, ни секунды не сомневавшаяся, что Анна вполне способна осуществить свои угрозы, невольно содрогнулась:

– Как далеко может простираться злоба Ведьмы? И что плохого я ей сделала?

– Вы поддержали вашу матушку. Да и вообще, самим фактом своего существования вы представляете угрозу тем детям, которых она надеется родить. Так как у вас преимущественное право престолонаследия.

– Боюсь, если отец все же женится на ней и она родит ему сына, он будет иметь преимущество. Но я никогда не признаю его! – воскликнула Мария.

– Будем надеяться, что ее угрозы – всего лишь злобные выпады мерзкой, обиженной мегеры, – заявила леди Солсбери. – Тем не менее мы должны быть бдительны. Я позабочусь о том, чтобы всю вашу еду перед подачей на стол проверяли.

В ту ночь Мария не сомкнула глаз. Перед мысленным взором вставали мрачные картины будущего. Относительно безопасный мир, в котором она жила, больше не казался ей таковым. Король одним махом мог разлучить дочь с леди Солсбери, так же как разлучил их с матерью. Мария живо представляла себе, как ее заставят прислуживать злейшему врагу при королевском дворе, где ей придется жить в постоянном страхе быть отравленной, поскольку защиты не будет. И даже отец навряд ли сумеет хоть что-то сделать – одурманенный любовью к Ведьме, он во всем шел у этой интриганки на поводу.

Из очередного письма Генри Поула, полученного во время подготовки к дневному уроку, они узнали, что Анна во время пышной церемонии в Виндзорском замке получила титул маркизы Пембрук в собственном праве.

– Какой скандал! Эта женщина была возведена в пэрство в собственном праве! – возмущалась леди Солсбери, сердито швыряя книги Марии на стол. – В последний раз подобной чести удостоили меня, леди благородных кровей, а не какую-то там наглую шлюху.

– Действительно жуткий скандал, – согласилась Мария, одновременно начиная осознавать, что новость, возможно, и не такая плохая. – По-вашему, это действительно так важно? Возможно, мой отец устал от Ведьмы или понял, что никогда не сможет на ней жениться. Быть может, он просто решил наградить ее за то, что она была его любовницей.

Задумавшись, леди Солсбери на секунду замолчала.

– Не исключено, что вы правы. В письме Генри что-то такое было. – Она вынула из кармана письмо. – Да. Многие из тех, кто присутствовал на торжественной церемонии, заметили, что титул был пожалован Анне и ее наследникам мужского пола, а не ее законным наследникам мужского пола, как положено.

– Это противоречит всем законам о пэрстве! – возмутилась Мария. – Бастард не может быть наследником.

– Король вправе возвысить любого, кого пожелает. Взять хотя бы Генри Фицроя! Но вы, Мария, возможно, и правы. Король с тем же успехом может обеспечивать безбедное существование каждого бастарда, которого она родит.

От затеплившейся надежды у Марии екнуло сердце.

* * *

Но надежда сразу же рухнула, когда в октябре она узнала, что отец, отправившись в Кале на встречу с королем Франциском, взял с собой Анну Болейн. Значит, он не бросил Ведьму, а, наоборот, возвысил ее, чтобы представить своему брату-монарху.

В ту бессонную ночь Мария не могла сдержать слез. Она услышала, что доктор Томас Кранмер должен был сменить Уорхэма на посту архиепископа Кентерберийского. Уорхэм до самой смерти осторожно поддерживал мать Марии, а вот Кранмера Генри Поул характеризовал как религиозного радикала, ставленника Болейнов и того самого человека, который посоветовал королю узнать мнение университетов по поводу его Великого дела. Кранмер действительно мог оказывать на короля очень опасное влияние. По словам Генри Поула, университеты, скорее всего, подкупили огромными субсидиями, чтобы ученые мужи объявили брак короля недействительным, и, похоже, большинство из них высказались в его пользу.

Тем не менее Мария усиленно пыталась убедить себя в ничтожности их заявлений по сравнению с мнением папы. Только папа имеет право решать такие вопросы. Одному Богу известно, почему папа так долго тянет с ответом, но он наверняка скоро вынесет решение. Мария молилась, чтобы оно не появилось слишком поздно, так как сердцем чувствовала, что грядет нечто страшное. Все знамения были недобрыми.

1533 год

В феврале в день, когда Марии исполнилось семнадцать лет, в Хансдон, где она встречала уже второе Рождество без матери, прибыл гонец, на котором не было никакой ливреи. Мария, которая руководила развешиванием гобелена в зале, увидела вошедшего в дом незнакомого мужчину. Дворецкий тут же отправил незнакомца к леди Солсбери, и уже позже Мария узнала, что этого человека звали мастер Хейворд.

Когда леди Солсбери присоединилась к Марии за обедом в ее частных покоях, та сразу поняла, что случилось неладное.

– Мне неприятно вам это говорить, но при дворе ходят слухи, что Анна ждет ребенка, – сообщила воспитательница.

– Ждет ребенка? – эхом повторила Мария.

– Боюсь, что так. Я получила тайное сообщение от леди Эксетер. Она опасается, что готовится какое-то беззаконие.

– Но папа еще не вынес решения! Что они могут сделать?

– Учитывая, что ваш отец назначил себя верховным главой Церкви Англии, я уже ничему не удивлюсь, – уныло проронила леди Солсбери.

Марии буквально хотелось выть, она чувствовала себя плотиной, которую вот-вот прорвет. Ей оставалось только молиться, чтобы это оказалось неправдой, а слухи о так называемой беременности были досужими домыслами.

– Как вы думаете, моя мать в курсе? – Марии инстинктивно хотелось оградить королеву от неутешительных новостей.

Леди Солсбери покачала головой:

– Мне не дано это знать. Леди Эксетер пишет, что ее милости по-прежнему запрещено принимать посетителей или контактировать с внешним миром. Я даже не знаю, где она находится.

После этих слов Мария уже разрыдалась по-настоящему. Чем ее дорогая матушка заслужила подобное отношение?

* * *

Апрель выдался достаточно теплым, и Мария взяла свои книги в сад, чтобы там поработать над переводами. Не успела она немного погреться на солнышке, как увидела леди Солсбери, торопливо идущую по гравийной дорожке.

– Мария! – позвала она.

Увидев ее испуганное лицо, Мария приготовилась к худшему. Папа принял решение не в пользу матери! Или ей, Марии, нужно прибыть ко двору и прислуживать Ведьме… Или, что самое страшное, внезапно скончалась матушка.

Тяжело опустившись на скамейку рядом с Марией, леди Солсбери сказала с тяжелым вздохом:

– У меня сообщение от сына. В Пасхальное воскресенье леди Анна в сопровождении шестидесяти фрейлин отправилась во главе процессии к мессе, разодетая в королевские одежды из темно-красного бархата и в королевской короне.

Марии казалось, что она вот-вот потеряет сознание. В глазах потемнело, в голове зазвенело, словно от удара.

– Нет! Нет! – воскликнула она. – Его святейшество не мог вынести решение в пользу отца!

– Папа вообще не вынес решения! – Глаза леди Солсбери сердито вспыхнули. – Ведь иначе об этом наверняка было бы сделано торжественное объявление. Насколько всем известно, король стал двоеженцем.

Мария тревожно огляделась по сторонам в страхе, что их могут услышать. Но рядом никого не было. Она не ожидала, что отец зайдет так далеко, от потрясения у нее скрутило живот.

– Если это вас хоть немного утешит, большинство людей были потрясены не меньше вас. По словам Генри, они явно не знали, то ли смеяться, то ли плакать, и все вокруг шушукались. Кое-кто выражал леди Анне свое почтение, но остальные просто таращились на нее.

И немудрено! И как только у Ведьмы хватило наглости появиться при дворе в короне, на которую она не имеет права?! Кровь бросилась Марии в голову. Если бы Анна была здесь, Мария воткнула бы ей в сердце кинжал или задушила бы ее голыми руками.

* * *

Словно в насмешку, весна украсилась цветами, представ во всем своем блеске. Но Марии, согнувшейся под бременем несчастий и страха неизвестности, было не до природных красот.

Одним чудесным майским днем Мария сидела в саду с доктором Фетерстоном, который проверял, насколько хорошо она знает нюансы риторики. Внезапно она увидела приближающихся всадников в сопровождении верховых в ливреях с королевской эмблемой. Когда всадники подъехали к дому, она узнала лордов из Тайного совета. В далекие счастливые времена эти люди нянчились с маленькой принцессой и всячески баловали ее. Страх ледяной рукой сжал сердце Марии. Интересно, что им здесь нужно?

У доктора Фетерстона, похоже, возник аналогичный вопрос.

– Вам, пожалуй, лучше удалиться и поискать леди Солсбери, – сказал он. – Мы встретим их вместе.

Когда Мария вошла в большой зал, там ее ждали советники, потевшие в своих красивых мантиях и золотых цепях. Она с облегчением увидела, что при поклоне они сняли шапочки. Набравшись смелости, она обратилась к ним:

– Какая неожиданная радость, милорды.

Вперед выступил герцог Саффолк, ставший ей дядей путем женитьбы на сестре ее отца, тете Марии. Этот цветущий здоровяк внешне был очень похож на короля и пользовался его безграничным доверием.

– Миледи принцесса, мы приехали по поручению короля, и нам велено известить вас, что архиепископ Кентерберийский аннулировал брак короля с вашей матушкой, объявив этот брак недействительным и противоречащим Божественному закону. Архиепископ также нашел брак его милости с леди Анной Болейн безупречным и действительным.

Мария дрожала от ярости:

– А его святейшество вынес решение по данному вопросу?

– У папы нет полномочий отправлять правосудие в подобном деле, – со смущенным видом ответил герцог Саффолк.

– Кто вам такое сказал?

– Таково мнение университетских богословов, а также и самого архиепископа Кентерберийского.

Мария вскинула голову и выпрямилась. Она как-никак английская принцесса, наследница трона, и она уже была сыта по горло этим вздором.

– Милорд герцог, боюсь, они все ошибаются, и даже милорд архиепископ. – Когда-нибудь, мысленно поклялась себе Мария, Кранмера призовут к ответу за это беззаконие. – В подобных делах папа является единственным авторитетом, и могу вас заверить, что я не признаю королевой никого, кроме своей матери.

– Ваше высочество, прошу вас пересмотреть свою точку зрения. Уверен, вы не хотите навлечь на себя гнев короля.

Ярость Марии вспыхнула с новой силой.

– Моя мать является законной женой короля, и я никогда не стану утверждать обратного.

Вперед вышел герцог Норфолк, своекорыстный старый солдафон:

– В таком случае, мадам, вам запрещены любые контакты со вдовствующей принцессой, как теперь должна именоваться ваша мать. Вам не разрешено с ней видеться до тех пор, пока вы обе не образумитесь.

– Неужели мне даже нельзя написать ей прощальной записки? – глотая слезы, спросила Мария.

– Нельзя.

– Очень хорошо. Но если вы рассчитываете своими запугиваниями заставить меня подчиниться, то сильно ошибаетесь. Моя мать является законной королевой, и я никогда не стану называть ее вдовствующей принцессой. И никогда не признаю леди Анну королевой.

– Решать вам, но тогда вся ответственность ляжет на вас! – рявкнул герцог Норфолк.

После чего члены депутации поклонились, на сей раз менее почтительно, и вышли из зала.

Три дня спустя пришло письмо, скрепленное печатью королевы. Сперва Мария решила, что послание от матери, но, как оказалось, письмо было от Ведьмы.

«Я не стану его читать», – решила Мария. Она не желала иметь ничего общего с этой женщиной. Но искушение оказалось сильнее. Она должна была знать, что в том письме.

Письмо было достаточно сердечным – оливковая ветвь, по крайней мере с виду. Анна приглашала Марию прибыть ко двору. Если та признает Анну королевой, это поможет умилостивить ее отца, чрезвычайно недовольного дочерью.

Итак, они собирались подкупить ее, тем самым заставив подчиниться!

Кипя от ярости, Мария быстро набросала ответ, перо буквально летало по бумаге. Она не знает никакой другой королевы, кроме своей матери, писала Мария, но, если мадам Болейн – принцесса демонстративно не использовала никакого титула – походатайствует за нее перед отцом, она, Мария, будет премного ей благодарна.

Тон следующего письма Анны оказался уже не таким дружелюбным, однако Марию в очередной раз пригласили ко двору.

Мария снова дала Анне отпор и только после отъезда гонца начала думать о последствиях.

Приглашений ко двору больше не поступало. Но затем Мария узнала, уже от леди Солсбери, что Генри Поул подслушал, как Анна публично угрожала выбить из Марии всю ее гордость, порожденную необузданной испанской кровью. Итак, битва началась, и если Анна настроена не давать врагу пощады, тогда Мария станет для нее достойным противником.

* * *

Мать не давала о себе знать, и не было никакой возможности получить от нее весточку. Мария часами стояла на коленях, молясь за мать и умоляя Пресвятую Деву облегчить ее страдания. Однако принцесса не сомневалась, что королева будет твердо стоять на своем.

Отчаянно нуждаясь в хоть каких-нибудь новостях, Мария написала письмо мессиру Шапюи и поинтересовалась у леди Солсбери, не может ли мастер Хейворд, гонец Генри Поула, отвезти письмо своему хозяину. Мария напряженно ждала ответа, с ужасом представляя, что будет, если послание перехватят. Шли дни, но ответа так и не было.

Но вот в один прекрасный день в Хансдон приехал мастер Хейворд. В его суме лежал запечатанный пакет для Марии. Мастер Хейворд молча вручил его ей, когда в комнате не осталось никого, кроме леди Солсбери. Письмо от Шапюи!

Мария ушла к себе в спальню, чтобы в одиночестве прочитать послание. Из него она узнала все, что хотела знать.

Как она и предполагала, мать мужественно встретила новости о вынесенном Кранмером решении. Она взяла перо и вычеркнула слова «вдовствующая принцесса» на документе, переданном ей на подпись для подтверждения, что она больше не королева, причем сделала это с такой силой, что кончик пера порвал пергамент. После чего решительно заявила, что раз уж она коронована и миропомазана как королева, то будет величаться так до конца своих дней. А когда ей напомнили, что законной королевой сейчас является ее величество Анна, Екатерина возразила, что знает, чей властью это сделано, и объявила, что не подчинится ничьему решению, кроме решения папы.

Сердце Марии наполнилось гордостью и восхищением. Было отрадно осознавать, что невзгоды и жестокое обращение не сломили дух матери, она осталась твердой в своих убеждениях даже перед лицом беспредельной жестокости. Ведь лорды привезли ей ультиматум. Если мать продолжит упорствовать, король может лишить их дочь отеческой любви. Читая эти строки, Мария смертельно побледнела, в душе словно что-то умерло. Однако королева оставалась непоколебимой, заявив, что не уступит ни ради дочери, ни ради кого бы то ни было, невзирая на неудовольствие короля. После предупреждения, что тем самым она навлекает на себя гнев короля со всеми вытекающими последствиями, она ответила, что даже под угрозой тысячи смертей не согласится на проклятие своей души или души своего супруга.

Шапюи сообщил, что короля разгневало подобное неповиновение и он отослал королеву подальше от королевского двора, во дворец епископа Линкольнского в Бакдене, в Хантингдоншире, где ее будут держать как пленницу.

Мария уронила письмо и смахнула с глаз горячие слезы. Она скорбела по своей матери, страстно желая утешить ее в тяжелую годину. Было отрадно знать, что Шапюи старается помочь им обеим, однако он предупредил, что не может писать слишком часто, так как это опасно. Тем не менее он предпримет все возможное для облегчения их страданий, как велел ему император и как он сам намеревался делать, ибо он не мог спокойно терпеть подобную несправедливость.

Какой же он все-таки замечательный человек! Именно за такого мужчину Мария когда-нибудь собиралась выйти замуж. Но Шапюи был всего-навсего послом, а она – принцессой, и ей не пристало даже думать об этом. А кроме того, он имел духовный сан. Если бы все пошло по-другому, то вполне вероятно, что сейчас она вышла бы замуж за какого-нибудь монарха. Ее замужество являлось подарком отца, и она должна была обручиться с герцогом Орлеанским. Впрочем, теперь одному Богу известно, захочет он или кто-нибудь другой жену, легитимность которой находится под сомнением. Кранмер пока не вынес решения по данному вопросу, однако Мария сомневалась, что решение в любом случае будет в ее пользу. Ведь он ставленник Анны.

* * *

По мере того как лето походило к концу, Мария все отчетливее понимала, что Ведьма должна скоро родить. Подобная перспектива наполняла сердце страхом. Ведь если Анна родит королю сына, она, Мария, будет выкинута из очереди на престолонаследие, причем не кем-нибудь, а бастардом! Подобная несправедливость снедала ее изнутри. Да, она невзлюбила Генри Фицроя, но это чувство не шло ни в какое сравнение с той ненавистью, которую она питала к еще не родившемуся ребенку Ведьмы.

И вот как-то в сентябре, когда Мария, пытаясь отвлечься, перетягивала в гостиной струны лютни, туда прибежала леди Солсбери.

– У нее девочка! – победоносно объявила она. – Господь не мог высказаться яснее.

Девочка.

– Это оправдывает мою дорогую матушку, – сказала Мария.

Она думала о своем отце. Он перевернул мир вверх дном, чтобы жениться на Ведьме и получить сына. Марии стало почти жаль отца. Небеса оставили его в дураках. В глазах всего христианского мира этот ребенок будет считаться не кем иным, как бастардом, зачатым и рожденным в грехе бесславной куртизанкой.

Они назвали младенца Елизаветой, ей устроили пышный обряд крещения, хотя, как сообщил Генри Поул, король отменил рыцарские турниры, намеченные в честь рождения принца.

– Похоже, он делает хорошую мину при плохой игре, – предположила леди Солсбери. – Мой сын пишет, леди Анна по-прежнему пользуется его благосклонностью и настаивает на том, чтобы ее дочери воздавали почести как наследнице престола.

– Но это мой титул! – возмутилась Мария. – У нее нет на него никакого права.

Леди Солсбери окинула воспитанницу печальным взором:

– Увы, моя дорогая Мария, в наши дни право немногого стоит.

* * *

В том же месяце депутация советников во главе с герцогом Норфолком и герцогом Саффолком вернулась в Хансдон. Впрочем, на сей раз все было чуть иначе.

Герцог Норфолк не стал ходить вокруг да около, а сразу взял быка за рога.

– Миледи Мария, – начал он, обходясь без ее титула, – я должен сообщить вам, что парламент принял акт о том, что вы утрачиваете легитимность и право на престолонаследие, которое переходит к принцессе Елизавете.

– Нет! – закричала Мария, не заботясь о последствиях. – Я законная дочь короля и его законная наследница. Я готова считать Елизавету сестрой, но принцессой – никогда!

– Своеволие и непокорность навлекут на вас гнев короля! – гаркнул Норфолк. – Я в жизни не видел такой неблагодарной и непочтительной дочери.

Марию трясло как в лихорадке, но она оставалась непоколебимой:

– Я подчинюсь лишь решению папы, и я не верю, что оно уже вынесено.

В разговоре наступила пауза, причем достаточно длинная, чтобы Мария поняла: стрела попала в цель.

В тот раз они уехали, но вскоре вернулись, причем Норфолк был настроен более решительно. Он громко откашлялся и произнес:

– Я говорил с королем о вашем упрямстве, миледи Мария, и он велел передать, что вам запрещено пользоваться титулом принцессы, а ваш двор должен быть распущен. Вы уже не в том возрасте, чтобы нуждаться в учителе, в связи с чем доктора Фетерстона освободят от его обязанностей.

– Нет! – Мария пошатнулась, словно от удара, и ей пришлось схватиться за стул, чтобы устоять на ногах. – Они не могут так со мной поступить! Где я буду жить?

– Желание короля – закон. Он хочет, чтобы вас отправили в Хатфилд прислуживать принцессе Елизавете. Ее двор будет сформирован там в декабре.

Марии казалось, что она вот-вот лишится чувств. Она потеряла дар речи. Все обернулось даже хуже, чем она ожидала, поскольку свита Елизаветы в основном состояла из сторонников Болейнов, и все они были врагами Марии.

– Ну и когда будет распущен мой двор?

– Скоро, – лаконично ответил Норфолк.

Леди Солсбери выступила вперед, ее лицо было белым как мел.

– Милорд герцог, а мне разрешат остаться с принцессой?

– С леди Мэри! Этот титул запрещен. – (Леди Солсбери явно собралась возразить, но в результате молча склонила голову. Мария знала: как только Норфолк уедет, воспитательница нарушит запрет.) – А вам, миледи, поручено доставить драгоценности леди Марии. Их потребовала ее милость королева.

Мария буквально задохнулась от подобной наглости.

Глаза леди Солсбери гневно вспыхнули.

– Чтобы я отдала драгоценности принцессы женщине, являющейся позором христианского мира! Даже и не надейтесь!

Норфолк смерил ее злобным взглядом:

– А вот за это, мадам, вы тоже уволены.

Мария увидела, что леди Солсбери съежилась, как от удара.

– Прошу прощения, милорд, но я была шокирована подобным требованием. Умоляю, позвольте мне остаться с Марией!

– Нет! – Норфолк оставался неумолим. – Возвращайтесь к себе в поместье, миледи.

– Я буду прислуживать ей за свой счет, – не сдавалась леди Солсбери.

На глаза у Марии навернулись слезы. Она не могла потерять воспитательницу, ведь та была ей словно вторая мать.

– И само собой, поощрять ее строптивость! – парировал герцог. – Нет, миледи, вы сейчас подчинитесь приказу его милости, да и потом тоже.

* * *

В ту ночь они горько рыдали в объятиях друг друга. Мария льнула к леди Солсбери, держась за нее, как утопающий хватается за соломинку.

– Не знаю, как я буду без вас жить, – всхлипывала Мария.

– Для меня это тоже будет нелегко, – шмыгнула носом леди Солсбери. – Но вы должны знать, что я каждый день буду молиться за вас и мысленно всегда буду с вами. А если я смогу оказать услугу вам или королеве, вашей матушке, то за мной дело не станет.

Последовавшие за этим недели были омрачены обрушившимся на них несчастьем и пролетели слишком быстро. Вскоре вещи Марии начали упаковывать, а дом – готовить к закрытию. Один за другим его покидали слуги, прощание с некоторыми из них надрывало душу. Мария из последних сил старалась быть любезной, не теряя самообладания. Эти люди служили ей годами, некоторые всю ее жизнь, и было невыносимо больно смотреть, как они уходят. Она настолько погрузилась в свои страдания, что почти не обратила внимания на принесенную Генри Поулом новость о женитьбе герцога Орлеанского на Екатерине Медичи, дочери герцога Урбино.

Очень скоро не будет никаких новостей от Генри Поула, как и от кого бы то ни было. Не будет ни уютных вечеров с леди Солсбери у горящего очага, ни интеллектуальных дискуссий с доктором Фетерстоном. Она останется одна как перст, отрезанная от мира, во враждебном окружении.

Глава 7

1533 год

И вот пришел день Рождества – день, наступления которого она страшилась. Сегодня она попрощается со своей прежней жизнью, со всем, что было привычно и нежно любимо. Закутавшись в меха для защиты от декабрьского ветра, Мария стояла посреди двора в ожидании носилок, в которых ее должны были доставить в Хатфилд. Леди Солсбери пришлось поддерживать воспитанницу, иначе та, находясь в расстроенных чувствах, непременно упала бы. Привычное спокойствие покинуло даже провожавшего ее доктора Фетерстона. Мария увидела слезы в его глазах.

Они с леди Солсбери придерживали для Марии дверцу носилок, рядом нетерпеливо топтался герцог Норфолк. Марию охватила паника.

– Я никуда не поеду! – закричала она.

– Вы будете делать то, что вам велено! – рявкнул он.

– Поезжайте, Мария, – ласково прошептала леди Солсбери. – Своим отказом вы ничего не добьетесь.

– Не хочу, – упорствовала Мария. – Я не собираюсь преклонять колени перед незаконнорожденной, укравшей мой законный титул.

– Довольно! Не желаю слышать подобные разговоры! – взревел Норфолк, угрожающе нависая над Марией. – Если бы моя дочь оказала столь чудовищное сопротивление, я бы выбил из нее всю дурь и разбил бы о стену ей голову, сделав мягкой, как печеное яблоко.

На какой-то ужасный миг Мария решила, что он прямо сейчас так и поступит, и не смогла сдержать слезы.

– Угрозами, милорд, вы не сдвинете меня с места, – всхлипнула она.

– Залезайте! – Он грубо схватил Марию за руку и втолкнул в носилки.

Она даже не успела обнять леди Солсбери и доктора Фетерстона. Тяжело опустившись на мягкое сиденье, Мария почувствовала, что носилки тронулись с места, и, заливаясь слезами, отдернула шторку.

– Да хранит вас обоих Господь! – крикнула она. – Молитесь за меня!

Доктор Фетерстон поднял руку, благословляя Марию, а леди Солсбери послала ей воздушный поцелуй. Какое счастье, что они успели попрощаться наедине! Мария, глотая горькие слезы, смотрела на своих дорогих воспитателей, пока те не скрылись из виду. Она еще никогда не чувствовала себя такой одинокой.

* * *

То было ужасное путешествие, в холоде, в некомфортных условиях. Мария всю дорогу ощущала нависшую над ней угрозу. Слезы текли ручьем, и, пока маленькая процессия прокладывала путь к северу от Лондона, приближаясь к Хатфилду, у Марии непрерывно сосало под ложечкой.

И вот наконец впереди показался дом. Отец давным-давно получил его от епископа Или. Мария хорошо знала этот дворец из красного кирпича, поскольку воздух в здешних местах был особенно чистым и она нередко бывала тут в детстве. Но теперь все вокруг казалось ей чужим, и, когда носилки остановились во внутреннем дворе, Мария внезапно почувствовала, что ее подавляют башни, контрфорсы, фронтоны и изогнутые трубы.

Встречу трудно было назвать слишком пышной. На крыльце стояла, дрожа от холода, женщина лет пятидесяти с кислым лицом, в богатых одеждах и старомодном гейбле с длинными концами.

– Миледи Мария, – без улыбки приветствовала она девушку, когда та ступила дрожащими ногами на землю. – Я леди Шелтон, тетя королевы. Я ваша новая воспитательница. Ступайте за мной, я покажу вам вашу комнату.

Манера ее поведения была резкой, равнодушной и, как показалось Марии, враждебной. И что она имела в виду, говоря о комнате? Неужели у нее, Марии, даже не будет собственных покоев?

Марии выделили самую жалкую комнатушку во всем дворце. Там стояли узкая кровать с балдахином, старый сундук и жаровня, даже не камин, на стене висел вытертый гобелен. И хотя жаровня была зажжена, тепла она практически не давала из-за скудного количества угля.

– Ваш багаж принесут наверх, и вы можете распаковать вещи, а затем спуститься в зал на ужин, – произнесла леди Шелтон. – Завтра вы приступите к своим обязанностям в качестве фрейлины принцессы. А теперь я вас оставляю, чтобы не мешать вам устраиваться.

Дверь за ней закрылась. Ну вот и все. Ни ласковых слов приветствия, ни тепла в обхождении. Леди Шелтон, несомненно, действовала по приказу Ведьмы.

Мария целую вечность ждала своих дорожных сундуков, а когда их наконец принесли, у нее тут же возник вопрос, где взять место для богатых платьев и изысканной одежды, упакованных для нее леди Солсбери. А куда положить книги, музыкальные инструменты и корзинку для шитья? Ведь здесь было ужасно тесно. И как без помощи служанки надеть и зашнуровать платье?

Чувствуя себя на грани нервного срыва, Мария упала на кровать и завыла.

* * *

Ужин стал настоящим мучением. Большой зал выглядел очень нарядно: в камине пылало святочное бревно, везде в честь Рождества были зеленые ветви, но все это вызвало столь болезненные воспоминания о прошлых рождественских празднованиях, что Мария с трудом сдержала слезы. Когда придворные Елизаветы гуськом вошли в зал, она обнаружила, что ей отвели место не в почетном верхнем, а в нижнем конце стола, и все видели ее унижение. Не в состоянии проглотить ни кусочка, Мария при первой возможности выскользнула из зала и поспешно направилась к себе в комнату. Но леди Шелтон преградила ей путь:

– Миледи Мария, вы должны быть у принцессы в десять часов утра, сразу после завтрака. И, не мешкая, доложить леди Брайан.

Леди Брайан! У Марии радостно екнуло сердце, когда она услышала имя своей старой воспитательницы, которая нянчила ее в раннем детстве. Она обожала леди Брайан и знала, что та отвечала ей нежной любовью. Мария сразу же воспрянула духом. В конце концов жизнь в Хатфилде, возможно, будет и не такой ужасной. Прислуживая Елизавете, она наверняка будет проводить больше времени с леди Брайан, нежели с леди Шелтон. И тем не менее Мария заснула в слезах. Она отчаянно скучала по леди Солсбери и доктору Фетерстону, душа рвалась назад, в ставший родным дом.

* * *

Утром она, кое-как одевшись, сумела вовремя появиться в детской. Комнаты Елизаветы были роскошно обставлены и заполонены целой армией нянек, управляющих и прислуги. И всеми руководила почтенная розовощекая леди Брайан.

– Миледи Мария! – воскликнула она, обнимая бывшую воспитанницу на глазах у собравшихся. – Как же вы выросли! Но, боже правый, у вас такой вид, будто вас совсем не кормят! Вам нужно срочно позавтракать, прежде чем вы познакомитесь с вашей сводной сестрой. Тут есть хлеб, мясо и хороший эль.

Она подвела Марию к столу, дав знак слуге принести еду, и Мария, не притронувшаяся к завтраку в большом зале и едва стоявшая на ногах, внезапно поняла, что проголодалась.

Леди Брайан села напротив нее:

– Я понимаю, вы, должно быть, чувствуете себя не в своей тарелке. Но сэр Джон Шелтон, здешний управляющий, хорошо управляет двором, и я уверена, вы скоро освоитесь. А миледи принцесса просто прелесть! Моя дорогая, вы забудете обо всех своих горестях и получите удовольствие от общения с сестрой. Она очень славная малышка. Ей уже почти четыре месяца. Сегодня в большом зале будет устроено пиршество.

Мария сомневалась, что получит от этого удовольствие, сомневалась она и в том, что ей понравится возиться с оттеснившей ее незаконнорожденной малышкой. Она, Мария, никогда не признает ребенка Ведьмы принцессой. Титул по праву принадлежит ей, Марии. И она никогда не признает себя незаконнорожденной!

Впрочем, малышка действительно была прелестной. Спеленатая, она лежала не в обычной колыбельке, а в более просторной, парадной, куда, как догадалась Мария, девочку поместили специально, чтобы продемонстрировать ее статус, и смотрела на сводную сестру голубыми глазами, светившимися удивительным здравомыслием и умом.

– А вот и та, что лежала тут раньше, – улыбнулась леди Брайан.

Зачарованно склонившись над колыбелью, Мария прикоснулась к щеке малышки – щека была удивительно мягкой, совсем как бархат или лепесток цветка. А потом Елизавета улыбнулась беззубой улыбкой – и Мария пропала.

– А можно мне ее подержать? – спросила она.

– Смелее! – с довольным видом поощрила бывшую воспитанницу леди Брайан.

Мария осторожно взяла малышку, опасаясь ненароком уронить ее.

До Марии вдруг дошло, что, сложись все иначе, она сама могла быть уже замужем с собственными детьми, и пронзившая сердце боль неутоленного желания была столь острой, что она задохнулась. Природные инстинкты дали о себе знать.

– Она прекрасна! – Мария с наслаждением прижималась щекой к маленькой головке Елизаветы.

Нет, она, Мария, никогда не назовет малышку принцессой, но будет любить ее как сестру. Ведь как-никак Елизавета не виновата, что своим появлением на свет нарушила привычный порядок вещей, обусловив разрушительные изменения в жизни старшей сестры. Елизавета была сама невинность, она даже не подозревала о бушевавших вокруг нее страстях.

1534 год

Обязанности Марии оказались не слишком обременительными. Ее нахождение при дворе Елизаветы было относительно декоративным и, как она подозревала, должно было подчеркнуть ее новый, более низкий статус. Тем не менее Мария любила проводить время со сводной сестрой. По мере того как Елизавета потихоньку росла и развивалась, Марии все больше нравилось играть с ней, и малышка охотно отзывалась на попытки ее развлечь. Однако, когда Мария покидала детскую и убегала в один из окружавших дворец садов или пыталась утолить печаль прогулками под величественными деревьями в оленьем парке, осознание своего бедственного положения обрушивалось на нее с новой силой. Она не сомневалась, что леди Шелтон и ее наперснице леди Клер, тоже приходившейся Ведьме теткой, было поручено шпионить за ней и всячески отравлять ей жизнь.

В отличие от леди Солсбери леди Шелтон принадлежала совсем к другому типу воспитательниц. Она плевать хотела на свою подопечную, не замечала ее подавленного состояния и вечно во всем обвиняла. Что случалось довольно часто, поскольку Мария упорно отказывалась обращаться к Елизавете как к принцессе. Однажды, к ужасу девушки, леди Шелтон дала ей за это пощечину и даже пригрозила выпороть.

Заливаясь ночью слезами после той пощечины, Мария в глубине души возмущалась тем, что Ведьме удалось лишить отца его прежней гуманности. Анна буквально из кожи вон лезла, чтобы сломать решимость Марии. И та старалась не думать, как далеко Ведьма может в этом зайти. Здесь некому было пробовать еду Марии, и в часы отчаяния она опасалась, что ей подсыплют отраву. Ведь леди Солсбери не зря восприняла всерьез угрозу Ведьмы в один прекрасный день накормить Марию обедом с чем-то вредным. Мария прекрасно представляла себе леди Шелтон и леди Клер в роли исполнительниц злодеяния.

Девушка безумно скучала по матери – переезд в Хатфилд сделал их разлуку еще невыносимее – и ужасно боялась, что отец никогда не позволит им снова увидеться.

* * *

Услышав цоканье лошадиных копыт и шум суеты во дворе, Мария выглянула из окна детской и отпрянула в ужасе. Приехала Ведьма!

У Марии скрутило живот, ей стало нечем дышать.

Когда Анна появилась в дверях, все дамы сделали реверанс – все, кроме Марии. Она не могла даже пошевелиться.

– Ваша милость! – Леди Шелтон присела в реверансе и выпрямилась.

– Дорогая тетушка, надеюсь, вы в добром здравии. – Обняв леди Шелтон, Анна с натянутой улыбкой повернулась к Марии. – Я хочу поговорить с вами как друг.

Ощетинившись, та нанесла ответный удар:

– Леди Анна, вы не можете быть мне другом. – Мария решительно отказывалась называть ее королевой.

– Но я непременно им стану, – заявила Анна. – У вас были трудные времена, и я понимаю, как тяжело привыкнуть к разительным изменениям в вашей жизни. Но все может измениться к лучшему. Заклинаю вас, ради вашего дальнейшего благополучия, навестить меня при дворе и отдать мне дань уважения как королеве.

– Никогда! – отрезала Мария.

– Выслушайте меня, – стояла на своем Анна. – Это умилостивит короля, которого крайне расстраивает ваша враждебность. Я лично походатайствую за вас перед ним, и вы увидите, что с вами сразу будут обращаться даже лучше, чем раньше.

Мария смерила ее гневным взглядом:

– Я не знаю иной королевы Англии, кроме моей матери, но, если вы окажете мне любезность и замолвите за меня слово перед отцом, я буду вам премного благодарна.

Улыбка Ведьмы тут же померкла.

– Я настоятельно советую вам принять мое предложение, сделанное исключительно из добрых побуждений в интересах нас обеих.

Мария набралась мужества и не стала сдерживаться:

– Мадам Болейн, вам просто выгодно иметь такую союзницу, как я! Вы заблуждаетесь, если считаете меня слишком невинной, чтобы понять, какую игру вы затеяли. Благодаря вам я быстро повзрослела!

– Если вы будете говорить со мной в таком тоне, то серьезно усугубите свое положение, – прошипела Анна. – Но если вы примете протянутую вам руку дружбы, то сразу увидите, как рьяно я буду защищать ваши интересы.

– Вы гораздо лучше защитите их, если уберетесь со своим бастардом куда подальше и снимете с моего отца свое заклятие, позволив ему вернуться к моей матери, истинной королеве! – вспыхнула Мария.

– Вы не смеете так разговаривать со своей королевой! – повысила голос леди Шелтон.

Мария резко обернулась:

– Моя королева находится в Бакдене!

Голос Ведьмы стал холодным как лед.

– Уж поверьте, я постараюсь выбить из вас, с вашей необузданной испанской кровью, всю гордость, – предупредила она. – Что касается вашего пребывания при дворе, то теперь я не желаю об этом слышать. Что посеешь, то и пожнешь.

– Вот видите, что вы наделали, глупая девчонка! – взвизгнула леди Шелтон.

Мария передернула плечами:

– Не пытайтесь давить на меня. Напрасный труд. А вы, мадам, глубоко заблуждаетесь, если думаете, что дурное обращение или даже угроза смерти хоть как-то поколеблет мою решимость.

– Поживем – увидим! – парировала Анна и вышла из зала.

* * *

Мария считала, что хуже не бывает, но, когда наступил март, поняла, что ошиблась. Она догадалась, что грядет нечто ужасное, когда сэр Джон Шелтон созвал всех придворных в большом зале. Стоя на возвышении, лорд Шелтон, напыщенный и преисполненный чувством собственного достоинства, громко произнес:

– Довожу до вашего сведения, что парламент выпустил Акт о престолонаследии, согласно которому высокородная и могущественная принцесса Елизавета объявляется предполагаемой наследницей короны. Акт также признает леди Марию, дочь нашего грозного суверена, короля Генриха, незаконнорожденной.

Леди Клер вытолкнула Марию вперед, выставив девушку на всеобщее обозрение. От унижения у нее жарко пылало лицо. Незаконнорожденная, лишенная всех прав! Это было невыносимо. Она единственная законная дочь короля и никогда не согласится признать обратное!

Однако сэр Джон еще не закончил:

– Акт также обязывает всех подданных дать клятву в том, что они признают принцессу Елизавету несомненной наследницей королевства, а также его величество короля в качестве верховного главы Церкви Англии. Согласно новому Акту о государственной измене, любой, кто отказывается дать клятву, будет осужден за измену.

Марии стало дурно. Ведь это означало, что ее отказ признавать Ведьму королевой, а Елизавету – законной наследницей престола будет считаться тяжким преступлением.

Никогда! Даже под страхом смерти она, Мария, не даст такой клятвы.

* * *

При всей своей решимости Мария жила в постоянном страхе. Она понимала, что еще немного – и вопрос поставят ребром, поскольку она каждый день виделась с Елизаветой и малышка постоянно упоминалась в разговорах. Все остальные подчеркнуто называли ее «миледи принцесса». А вот Мария обращалась к ней, опуская титул. Не могли же ее наказывать за то, чего не было сказано!

Но затем – о, счастливый день! – пришло известие, которого она с нетерпением ждала все эти бесконечные годы.

Новости сообщила ей леди Брайан.

– У меня весточка от моего сына Фрэнсиса, – сказала она Марии, когда они убирали в большой дубовый сундук белье из детской, и, понизив голос, продолжила: – Он просил передать сообщение от мессира Шапюи, который призывает вас, а также вашу матушку дать клятву, на которой настаивает король, но с оговоркой, что вы делаете это под принуждением.

Шапюи желал им добра. Если они обе выполнят требование короля, это не ущемит их прав. Но клятва есть клятва, ее следует давать искренне. Мария сомневалась, что сможет это сделать, пусть и с оговоркой, да и мать на такое не пойдет.

– Но почему мой отец поступает с нами подобным образом? – со слезами на глазах спросила девушка.

– Это выше моего понимания. – Леди Брайан, нагнувшись, шепнула Марии на ухо: – Папа признал брак короля с вашей матерью законным. – И, поспешно отпрянув, тихо добавила: – Забудьте о том, что я вам говорила. Но я считаю, вы должны знать.

От радости Мария потеряла дар речи. Наконец-то мать оправдана. Папа объявил ее законной женой короля, и теперь никто не посмеет назвать Марию бастардом. А вот бедняжка Елизавета действительно оказалась незаконнорожденной, хотя и была слишком мала, чтобы ощутить все последствия. Новый акт отца должен быть отменен.

От счастья у Марии в тот день буквально выросли крылья. Теперь нужно ждать приглашения ко двору и возвращения всего, что ей было дорого, любимо и привычно. А Ведьму отошлют прочь, несомненно с хорошим пенсионом, чтобы она в качестве маркизы Пембрук могла жить в забвении, но вполне обеспеченно. Мать вернет себе место на троне и примирится с отцом. Мария с ликованием в сердце отправилась в часовню и возблагодарила Господа за то, что Он направил папу и подвиг его принять правильное решение.

* * *

Однако эйфория длилась недолго. Очень скоро стало ясно, что никто вокруг не ждет никаких перемен. Все по-прежнему обращались с Елизаветой как с принцессой, а с Марией – как с ее прислугой. При разговоре с ней никто не использовал ее законного титула. Шли дни, она все больше падала духом, пока в конце концов не поняла, что не будет никаких приглашений ко двору, да и вообще ничего не изменится.

На самом деле Акт о престолонаследии значительно ухудшил положение Марии. Когда она ясно дала понять, что никакие скрытые угрозы не заставят ее признать Ведьму королевой, а Елизавету – наследницей, леди Шелтон стала обращаться с опальной принцессой еще суровее и, казалось, даже получала извращенное удовольствие, третируя ее.

– Король, ваш отец, считает вас своим злейшим врагом, – заявила леди Шелтон, когда Мария в очередной раз обратилась к Ведьме, назвав ее леди Анной.

– А как еще мне ее называть? – возразила Мария.

На что леди Шелтон, к величайшему ужасу девушки, схватила ее за плечи, злобно потрясла и, оттолкнув, прошипела:

– Ее милостью королевой! Именно так!

Когда уже позже леди Брайан застала в детской плачущую Марию и та поведала о случившемся, старая нянюшка погладила свою бывшую подопечную по плечу:

– Она просто боится за собственную шкуру. Вот потому-то она такая жестокая. Она призналась мне, что король приказал ей сказать вам, что вы являетесь его злейшим врагом. Он рассчитывает таким образом принудить вас к подчинению.

– Ну, этим он ничего не добьется! – вскричала Мария.

– Мое дорогое дитя, вы слишком упрямы в ущерб себе. Ваше неповиновение ставит вас в опасное положение. Постарайтесь изменить свое поведение. Вам не помешает наладить отношения с леди Шелтон. Она тоже находится в крайне сложном положении. Я видела, как она рыдала при мысли об ожидающих ее последствиях при любой потере бдительности.

– Да, но она оплакивала себя, а не меня, – возразила Мария.

* * *

Постоянное напряжение и окружающая ее враждебность окончательно подкосили Марию. Той весной она тяжело заболела.

– Я себя ужасно чувствую, – пробормотала она, когда леди Шелтон, придя узнать, почему Мария не приступила к своим обязанностям, обнаружила ее лежащей в постели.

– Что вас беспокоит? – не проявив ни капли сочувствия, процедила леди Шелтон.

– У меня все болит, меня знобит… и тошнит. – На глаза Марии навернулись слезы.

– Тогда вам лучше остаться здесь. Мы не можем допустить, чтобы вы заразили принцессу. Я очень надеюсь, что вы умрете. Так будет лучше для всех.

Слова леди Шелтон были точно пощечина. Не в силах справиться с потрясением, Мария зашлась в судорожных рыданиях. Чем она заслужила такие страдания и подобную враждебность? Это все тлетворное влияние подлых Болейнов.

Однако кто-то сообщил королю о болезни дочери, так как осмотреть больную вскоре приехал доктор Баттс, один из лучших придворных медиков, а с ним, к ее удивлению, врач матери доктор де ла Саа. Правда, его не оставляли наедине с Марией и, похоже, запретили упоминать королеву.

– Как там моя мать? – слабым голосом спросила Мария, когда он изучал ее мочу.

– А теперь отдыхайте. – Врач проигнорировал вопрос, но ободряюще улыбнулся, из чего Мария сделала вывод, что мать находится в добром здравии.

Доктора устроили консилиум. Мария надеялась, что они сразу определят характер ее недуга. Впрочем, она ни секунды не сомневалась, что лекарством от всех болезней станет воссоединение с теми, кого она любила. Но доктора ограничились тем, что диагностировали дисбаланс телесных жидкостей, и Мария с горечью поняла, что они предпочитают скрывать истинную природу болезни.

Тем не менее она начала быстро восстанавливаться. Судя по кислым лицам леди Шелтон и ее наперсницы, они действительно надеялись, что Мария не выживет. А когда однажды, вернувшись с рынка, они разыскали ее в буфетной и вручили какие-то таблетки, якобы купленные в аптеке, Мария поняла, что они хотят ее отравить, и в ужасе отпрянула.

– Не нужно так на нас смотреть! – разозлилась леди Шелтон. – Таблетки должны вас подкрепить. Воистину, Элис, эта девчонка не ценит моей доброты. Какая черная неблагодарность! – Отвернувшись от леди Клер, она снова переключилась на Марию: – На месте короля я бы вышвырнула вас из этого дома за неповиновение! Хотя он, конечно, может зайти и гораздо дальше. Не далее как вчера я слышала, что он грозился обезглавить вас за нарушение законов страны.

– Вы лжете! – Мария вспомнила слова леди Брайан и сразу поняла мотивацию леди Шелтон. – Мой отец на такое не способен. Он меня любит, но некая дьяволица сбила его с пути истинного!

– Отлично! – выдохнула леди Клер. – Теперь вы во всей красе явили нам свою порочную натуру.

Черты лица леди Шелтон исказились от гнева, она собралась было что-то сказать, но Мария оставалась тверда в своей решимости постоять за себя:

– Своим жестокосердием вы ничего не добьетесь. Можете не стараться. Вам меня не сломить. Зарубите это себе на носу! – С этими словами она вышла из кладовой, оставив обеих дам с раскрытым ртом.

* * *

Мария искала прибежища в детской. Единственным человеком в доме, кто любил опальную принцессу, была леди Брайан, но она получала свои приказы, и на ней лежала забота о Елизавете.

Елизавета имела во всем преимущество перед Марией. И когда та в очередной раз назвала малышку сестрой, леди Брайан положила руку на плечо бывшей воспитанницы и напомнила:

– Вы должны называть ее миледи принцессой.

– Я никогда этого не сделаю, – заявила Мария.

На лице старой женщины появилось озабоченное выражение.

– Мое дорогое дитя, с вашей стороны крайне неразумно не подчиняться приказам короля. Вы можете попасть в беду, оказавшись в более сложном положении, чем сейчас. И вам не следует становиться в оппозицию к королеве Анне. Учтите, обо всех ваших словах или поступках докладывают наверх.

– Мне все равно! – упорствовала Мария, внутренне сжимаясь от страха.

Интересно, как далеко может зайти Ведьма? Вот если бы отец вспомнил, что она, Мария, его дочь, которую он всегда любил! Ведь отцовские чувства не могли угаснуть, хотя они и задушены страстью к порочной женщине. Но может ли отцовская любовь устоять против козней злой Ведьмы?

– Берегите себя, Мария, – настойчиво повторила леди Брайан.

Она сокрушенно покачала головой и отправилась искать кормилицу, поскольку лежавшая в колыбельке Елизавета внезапно стала капризничать.

* * *

Ближе к вечеру того же дня леди Шелтон, обнаружив Марию в саду с книгой в руках, строго спросила:

– Разве вам не нужно дежурить в детской?

– Леди Брайан сказала, что мои услуги ей пока не требуются, – приготовившись к очередной выволочке, ответила Мария.

Но, к ее величайшему удивлению, леди Шелтон, присев рядом с ней на скамью, вполне миролюбиво произнесла:

– Мария, мне необходимо с вами поговорить. Я рада, что нашла вас здесь, где нас никто не услышит. Мне нужно сказать вам нечто важное, поскольку это единственное, чем я могу помочь. – (Мария с изумлением уставилась на нее. Оказывается, у холодной и придирчивой леди Шелтон тоже есть сердце.) – Вы наверняка считаете меня недоброй, но я нахожусь в сложном положении и подчиняюсь приказам. Королева решительно настроена заставить вас исполнить волю короля и признать Елизавету законной наследницей. Сегодня я получила письмо от ее величества с приказом устроить вам хорошую порку, если вы продолжите упорствовать.

Надо же, сколько злобы! Сердце Марии тревожно забилось.

Напряженно вглядевшись в ее лицо, леди Шелтон продолжила:

– Мне неприятно подчиняться подобным приказам. Моя племянница нередко впадает в крайности и, если ее разозлить, бывает мстительной. Однако я не хочу, чтобы меня считали жестокосердной. Мария, вы хорошая девушка. И на вашу долю выпало множество испытаний. Вы должны знать, что, будь на то моя воля, я с удовольствием оградила бы вас от злобы других людей, хотя вам наверняка кажется, будто я делаю ровно противоположное. И в доказательство своих добрых намерений хочу отдать вам это. – Она протянула Марии ненадписанный пакет. – Откройте.

Мария открыла пакет и, к своей радости, узнала почерк матери.

– Но как вам удалось?!

Леди Шелтон уже открыто улыбалась:

– Это было отправлено мессиром Шапюи под видом письма к леди Брайан от ее сына сэра Фрэнсиса Брайана, которого трудно назвать большим другом королевы. Передавая вам послание вашей матери, я рискую своим положением. Не забывайте об этом.

– Даже не знаю, как вас благодарить, – пролепетала Мария. – Я никогда не думала…

– Нет. И другие тоже ничего не должны заподозрить. А теперь я оставлю вас, чтобы вы могли спокойно прочесть письмо. Спрячьте его подальше. А еще лучше, сожгите.

Оставшись в одиночестве, Мария жадно впилась глазами в написанные матерью строчки. У нее все хорошо, писала мать, и она по-прежнему решительно настроена бороться за свои права. Письмо было очень душевным, направленным на то, чтобы успокоить Марию и дать ей понять, что королева постоянно думает о дочери и молится за нее.

Дочь моя, какие бы невзгоды Вас ни преследовали, смотрите на них как на жертвы, принесенные Господу, и оставайтесь тверды в своих убеждениях. Господь посылает нам испытания по силам нашим и никогда не даст непосильной ноши.

Мария читала и плакала, но, закончив чтение и вытерев слезы, почувствовала себя лучше, чем когда бы то ни было. Мать любила ее, Господь заботился о ней, а леди Шелтон оказалась настоящим другом. Во дворец Мария уже возвращалась летящей походкой.

* * *

В голову внезапно пришла мысль, что побег будет лучшим способом помочь матери. Если она, Мария, сумеет убежать из Хатфилда и добраться до порта, то там можно будет сесть на корабль, направляющийся во владения императора, где она окажется в более выигрышном положении для борьбы за свои права. Карл непременно поддержит ее, в этом она не сомневалась. Мария отнюдь не желала, чтобы император пошел войной на короля – боже упаси! – однако угроза войны может вразумить отца и заставить его согласиться с решением папы.

Впрочем, подобная перспектива выглядела весьма пугающей. Мария могла представить самые различные способы побега из Хатфилда, но понятия не имела, как добраться до побережья, находившегося далеко отсюда. У нее не было денег, да и вообще, женщина, путешествующая в одиночестве, подвергала себя большой опасности. Может, ей посодействует мессир Шапюи?

Однако сперва следовало выяснить, что думает о ее плане мать. Мария написала короткое письмо, запечатала его и попросила леди Брайан передать это послание через своего сына мессиру Шапюи, который наверняка найдет способ переправить письмо королеве.

* * *

Во дворце в Хатфилде царило необычное оживление, поскольку прошел слух о том, что король собирается навестить принцессу. У Марии екнуло сердце. Она понимала: появись у нее шанс встретиться с отцом лицом к лицу, он сразу поймет, насколько она несчастна, и их отношения наладятся. И не важно, что леди Шелдон приказала ей во время визита не выходить из своей комнаты. Неповиновение вошло у Марии в привычку, и никто не сможет помешать ей увидеться с отцом.

Но отец так и не приехал. Придворные, одетые во все лучшее, ждали все утро до тех пор, пока Елизавета, лежавшая в парадной колыбели в расшитых золотом пеленках, не принялась вопить во все горло.

От ее криков у Марии разболелась голова. Морально готовая к конфронтации, после того как она своевольно покинет свою комнату, в преддверии встречи с отцом Мария тряслась от ужаса.

– Он уже не приедет. Нам нужно ее покормить, – взяв ребенка на руки, вздохнула леди Брайан.

– Он все еще может приехать, – возразила Мария с тоской в голосе.

Леди Брайан окинула ее пристальным взглядом:

– Нет. Тогда он не успеет после визита сюда вернуться ко двору.

И Мария с упавшим сердцем поняла, что няня права.

* * *

В конце той недели, когда Елизавету уложили для дневного сна и в детской стало тихо, Мария с леди Брайан занялись вышиванием чепчиков для их подопечной.

– Не понимаю, почему отец все-таки не приехал, – сказала Мария.

– Я знаю почему. Я снова получила весточку от Фрэнсиса. Похоже, королева не хочет, чтобы его милость встречался с вами, и она очень рассердилась, когда он заявил, что все равно это сделает. Фрэнсис говорит, она страшно осерчала, а так как она снова носит под сердцем ребенка, король постарался ее умилостивить.

Носит под сердцем ребенка? Мария этого не знала, и у нее внутри все похолодело. А что, если Ведьма на сей раз родит сына?

– Фрэнсис сказал мне, что, когда его милость покинул двор, чтобы поехать сюда, ее милость сразу отправила за ним мастера Кромвеля, поручив ему отговорить его милость от встречи с вами.

Мария улыбнулась. Итак, Ведьма тоже знала, что, стоит королю встретиться со своей опальной дочерью, его любовь к ней победит все возникшие между ними разногласия. Немудрено, что Ведьма встревожилась. И когда несколько дней спустя снова объявили, что король едет в Хатфилд, Мария решила, что отец твердо намерен с ней встретиться.

Однако леди Шелтон получила специальные приказы, и Марию, несмотря на все ее протесты, задолго до приезда короля заперли на чердаке прямо под крышей дворца. На чердаке было душно и пыльно, сваленную в углу старую мебель опутала паутина. Зато перед окном имелся маленький балкончик, выходящий во внутренний двор. Двери на балкон были заперты, но замок оказался ржавым, и Мария прикинула: если сломать замок, то она сможет выйти на балкон и поприветствовать отца, когда тот прибудет сюда. И тогда он непременно потребует, чтобы к нему привели дочь.

Мария попыталась сбить замок, который застрял намертво. Чтобы с ним справиться, определенно понадобится напильник или нож, однако под рукой была лишь книга, которую леди Шелтон позволила взять с собой. Мария тщательно обшарила чердак в поисках удобного подручного средства, на худой конец валявшегося на полу случайного гвоздя. Ничего. Заметив в углу под стропилами старый сундук, она вытащила его и поспешно открыла.

Первая обнаруженная там вещь заставила Марию застыть на месте, на время прервав поиски. Это был маленький портрет ее матери в рамке, который явно убрали от греха подальше. При взгляде на родные черты, запечатленные в более счастливые времена, Мария почувствовала ком в горле. Она поцеловала любимое лицо, мечтая, чтобы оно ожило, хотя бы на миг.

Однако прямо сейчас нельзя было сидеть сложа руки и предаваться воспоминаниям. Отец с минуты на минуту мог прибыть во дворец. Она вернется за портретом позже и спрячет его в своей комнате, чтобы втайне любоваться им. Отложив в сторону портрет, Мария продолжила рыться в сундуке, но, услышав звуки труб, опрометью кинулась к окну. У нее перехватило дыхание, когда она увидела, как отец спешивается и входит в дом, его лицо скрывали поля шляпы с пером. Все пропало! Теперь привлечь внимание отца удастся только тогда, когда он будет уезжать. Нужно во что бы то ни стало открыть эту дверь!

Опустившись на колени перед сундуком, Мария принялась судорожно рыться в его недрах, вышвыривая оттуда старые бумаги, затхлую одежду, сломанные игрушки, и с Божьей помощью обнаружила на самом дне старый охотничий нож с треснувшей костяной рукоятью. Нож был тупым, но вполне пригодным.

Она, казалось, целую вечность возилась с замком, пока он не поддался. Оставив окно чуть приоткрытым, чтобы не пропустить шум во дворе, она попыталась отвлечься чтением, но безуспешно.

И вот наконец, ближе к вечеру, громкие мужские голоса и стук копыт нарушили тишину. Мария в мгновение ока оказалась на балконе, а там, во дворе, был отец. Он садился на лошадь и, словно по наитию, подняв глаза, увидел дочь. Его красивое лицо вспыхнуло от едва уловимой эмоции, которую Мария не сумела расшифровать. Она упала на колени, воздела в мольбе руки, по ее щекам заструились слезы. Явно растроганный, отец поклонился в седле, дотронувшись кончиками пальцев до головного убора, и все члены свиты последовали примеру своего суверена, после чего он, не оглядываясь, ускакал прочь.

* * *

Итак, отец не остановился побеседовать с ней. Мария попыталась проглотить горькую пилюлю разочарования. Он, конечно, не хотел расстраивать Ведьму, особенно сейчас, когда та была на сносях. Оставалось успокаивать себя тем, что когда Ведьма узнает о том инциденте, а она наверняка узнает, то придет в дикую ярость.

Леди Шелтон в самом скверном настроении пришла на чердак освободить пленницу.

– У вас получился неплохой маленький спектакль! – едко заметила она. – Жаль только, что все без толку.

Мария пропустила мимо ушей слова леди Шелтон, поскольку у нее за спиной стояла леди Клер, а если они находились вдвоем, их издевки отличались особой ядовитостью. Однако, когда поздно вечером леди Шелтон заглянула к Марии, на сей раз она была одна.

– Прошу прощения за сегодняшнюю неприятную сцену. Я человек подневольный и выполняю приказы. А их неисполнение может стоить мне больше чем жизни. Я и так уже слишком далеко зашла, – понизив голос, произнесла леди Шелтон и после секундного колебания шепнула Марии на ухо: – Во дворце повсюду шпионы. Все, происходящее здесь, сразу становится известно при дворе. Кто-то понял, что я пыталась смягчить суровое обращение с вами. В результате я получила выговор от герцога Норфолка и брата королевы лорда Рочфорда за то, что слишком хорошо и уважительно относилась к вам, тогда как мне следовало третировать вас, как бастарда, и подвергать поношению.

– О нет! – ахнула Мария. – Но как они узнали?

– Полагаю, они догадались, когда в тот раз я отказалась вас выпороть. Но я постояла за себя и за вас. Я ответила им, что, каким бы ни был ваш статус, вы, с вашими добродетелями, заслуживаете уважения и достойного обращения.

– Спасибо вам за ласковые слова, – сказала Мария.

Она снова была тронута неожиданным проявлением доброты со стороны этой суровой на вид женщины. Что еще раз подтверждает: внешность обманчива.

– Не стоит благодарности, – вздохнула леди Шелтон. – В будущем мне придется быть осмотрительнее и, возможно, более строгой. Итак, вы знаете, что я об этом думаю. А теперь мне пора идти. Никто не должен знать, что я была здесь.

Приободренная неожиданной поддержкой, Мария продолжила отстаивать свои права наследницы престола. Но когда в следующий раз в Хатфилде появилась свита короля, Марию заперли в комнате, откуда уже не было выхода, поскольку леди Шелтон собственноручно заколотила гвоздями все окна.

– Я хочу защитить вас от самой себя! – заявила она. – Вы слишком прямолинейны себе во вред, и всегда найдется кто-нибудь, кто с удовольствием на вас донесет.

Мария тяжело переносила заточение. Ей хотелось рассказать всему миру, как дурно с ней обращаются! Когда она убежит, вот тогда-то они и попляшут! Но как это сделать? Она с нетерпением ждала вестей от матери.

Когда посетители отбыли, леди Шелтон открыла дверь и сунула Марии в руку письмо, прошептав при этом:

– Только ничего не говорите.

Вернувшись в свою комнату, Мария с радостным замиранием сердца увидела, что письмо от матери. Тон письма был суровым. Королева велела, чтобы дочь не смела даже думать о побеге из Англии. Она должна во всем подчиняться воли отца, за исключением тех вещей, которые касаются ее нравственных принципов.

Мария удрученно села на пол и разрыдалась. Последнее прибежище оказалось закрыто для нее. А ведь она так надеялась! В такие моменты она даже жалела, что мать настолько святая женщина.

Глава 8

1534 год

Как-то в июле Мария отнесла Елизавету в цветник и усадила на расстеленное на лужайке стеганое одеяло. Малышке исполнилось десять месяцев, и ее шаловливые ручки были повсюду. И вот прямо сейчас она запихивала себе в рот маргаритки. Мария отобрала у нее цветы и, чтобы предотвратить недовольные вопли, начала плести из них венок. В этот самый момент на лужайке появилась леди Брайан:

– Миледи Мария, прибыл граф Уилтшир. Он ждет вас в зале. Я присмотрю за малышкой.

Мария сразу внутренне ощетинилась. Чего хочет отец Ведьмы? Неужели ее, Марию, ждут новые издевательства? Разгладив юбки, она высоко подняла голову и величавой походкой направилась во дворец – принцесса до кончиков ногтей.

Она обнаружила в зале графа в компании других лордов. Леди Шелтон тоже была там.

– Милорд Уилтшир… – Мария устремила на него немигающий взор и не отводила глаз до тех пор, пока он не изобразил некое подобие поклона.

– Миледи Мария, – произнес он, – меня прислали, чтобы, согласно закону, заставить вас принести присягу о признания Акта о престолонаследии.

У Марии екнуло сердце. Итак, решение принято. Она собиралась бросить вызов отцу. Иного выбора не было. Ей стало нехорошо, но она, не подав виду, сделала глубокий вдох и твердо произнесла:

– Я законная дочь короля и его законная наследница. А папа римский назначен самим Иисусом Христом главой Церкви. Поэтому я не могу принести такой присяги.

Леди Шелтон, не дав лордам опомниться, принялась с истошными криками яростно трясти Марию:

– На месте короля я бы лишила вас головы за открытое неповиновение!

Вырвавшись из ее цепких рук, Мария твердо заявила:

– Это вовсе не открытое неповиновение. Я борюсь за правое дело…

– Довольно! Я не желаю слушать ваши крамольные речи, – перебил ее Уилтшир. – Оставьте ее, сестра. Горбатого могила исправит. Пусть идет к погибели своим путем. А теперь я должен передать его милости и королеве ответ этой строптивицы. И могу вас заверить, он им не понравится.

– Немедленно ступайте в свою комнату! – прошипела леди Шелтон.

Мария на дрожащих ногах взбежала по лестнице. Захлопнув за собой дверь, она сделала несколько глубоких вдохов, чтобы унять сердцебиение. Все кончено. Она прошла точку невозврата и нарушила закон. Дрожа от ужаса, она представляла, какое наказание ее ждет. Но она твердо стояла на своем и не поддалась страху. Королева Изабелла наверняка гордилась бы ею.

У Марии невольно возник вопрос: как долго она сможет выдерживать подобное давление? Мысли об Изабелле навеяли воспоминания о безумной королеве Хуане, бросившей тень на весь королевский дом Кастилии. Может ли безумие стать результатом страданий? Неужели они именно это пытаются сделать? Неужели они хотят свести ее, Марию, с ума?

* * *

Мария пребывала в адском напряжении в ожидании того момента, когда на нее обрушится гнев отца. Но дело ограничилось приказом Ведьмы, который передала леди Шелтон.

– Она требует, чтобы я задала вам, как проклятому бастарду, хорошую трепку. Это ее слова, не мои. – Леди Шелтон увлекла за собой Марию в оконную нишу, подальше от глаз работников детской, якобы с целью устроить девушке нагоняй за некий проступок. – Я не стану этого делать, – шепотом добавила леди Шелтон, после чего громко произнесла: – И не вздумайте повторять подобные выходки!

– И это все наказание, которое я должна понести? – прошептала Мария.

– Сейчас я не могу говорить, – пробормотала леди Шелтон. – Потом.

За ужином леди Шелтон заметила, что собирается немного прогуляться по саду.

– Ночи становятся длиннее, и, возможно, это мой последний шанс насладиться сумерками, – сказала она.

– Слишком холодно для моих старых костей, – ответила леди Брайан.

Служанки охотно ей поддакнули. Они собирались в честь первого дня рождения Елизаветы украшать детскую.

Мария промолчала. Она поняла сообщение.

После того как убрали со стола, Мария накинула плащ, спустилась по тайной лестнице в унылый сад без цветов и прошла по гравийным дорожкам. Леди Шелтон ждала ее в тенистой беседке.

– Нам нельзя здесь задерживаться, – предупредила леди Шелтон. – Я только хотела вам сообщить, что у ее милости не будет ребенка.

– Она что, потеряла его?

– Это был мальчик. Мертворожденный. Все держится в тайне. Как вы понимаете, король не слишком доволен.

Леди Шелтон явно собиралась сказать больше, но промолчала из соображений лояльности. Ведь Анна как-никак была ее племянницей.

– Так он поэтому решил меня не наказывать?

– Думаю, у него на уме совсем другие вещи. И поговаривают, будто он побаивается императора.

Что было не лишено смысла. Пока отец опасается возмездия со стороны кузена Марии Карла, им с матерью ничего не угрожает. Да и вообще, думала Мария, направляясь обратно в сторону дворца, если после потери ребенка Анна лишится благосклонности короля, о чем оставалось только молиться, он куда менее охотно будет выполнять ее требования и третировать старшую дочь.

Прошло совсем немного времени, и она поняла, что не ошиблась в своих расчетах. Влияние Ведьмы явно становилось слабее. Мария была приятно удивлена, когда к ней в Хатфилд приехали все те, с кем она общалась в более счастливые времена: Генри Поул, леди Эксетер и другие придворные, наверняка решившие, что сейчас это вполне безопасно. Мария тепло их приняла, хорошо понимая, что они пренебрегали ею не по собственной воле. Было отрадно видеть, как они радовались встрече.

А затем пришло письмо от Ведьмы, в котором та призывала Марию не падать духом, поскольку ее неприятности скоро закончатся. Мария толком не знала, как относиться к подобному пожеланию. А вдруг это предупреждение, что она скоро умрет? Или угроза? Навряд ли. Возможно, Анна поняла, что, учитывая ее шаткое положение, в один прекрасный день ей, вероятно, придется умолять Марию о милосердии.

Вдохновленная последними событиями, Мария чувствовала себя гораздо лучше и уже не сомневалась, что отец вскоре протянет ей оливковую ветвь. Но затем в ноябре до нее дошли новости о принятии Акта о супрематии, провозгласившего короля верховным главой Церкви Англии. Мария с ужасом поняла, что этот акт ознаменовал окончательный разрыв Церкви Англии с Римско-католической церковью. Теперь папа, или епископ Римский, как должны были называть его подданные Генриха VIII, не имел власти в Англии. Все эти нововведения терзали Марии душу, не давая спать по ночам.

Она понимала, что Англия оказалась изолирована от христианского мира. Одному Богу известно, как отреагируют на все это другие европейские монархи. Ведь большинство из них были искренне преданы папе и будут считать ее отца еретиком. И теперь ему, человеку, который, по его собственным словам, не желал иметь ничего общего с еретиками, оставалось надеяться лишь на дружбу германских князей-протестантов. Мария содрогалась при мысли, что отец подверг опасности не только свою бессмертную душу, но и души всех его подданных, включая и душу дочери.

Мария была рада, что отказалась принять присягу. Узнав об этом, его святейшество и император сразу поймут, что она истинная дочь законной и единственной Церкви! Вот если бы перевести часы назад и попасть во времена счастливого детства, когда все в мире Марии было хорошо! Господь воистину испытывает ее, как будет испытывать и многих других.

1535 год

Рождество выдалось нерадостным. Мария так опасалась последствий Акта о супрематии, так страшилась будущего и так переживала из-за разлуки с любимыми людьми, что не получала удовольствия от празднований. С ней повторилась прошлогодняя история: упадническое настроение привело к тяжелой болезни. То, что начиналось как обычная простуда, быстро переросло в лихорадку с сухим кашлем, и вскоре в груди Марии скопилось столько мокроты, что стало трудно дышать. Придворные медики с обеспокоенным видом склонялись над постелью больной, а леди Шелтон стояла рядом, заламывая руки и уже не скрывая волнения. Все явно боялись смертельного исхода.

– Мы собираемся сообщить королю о вашей болезни, – сказала леди Шелтон, когда доктора удалились. – Он наверняка, как и в прошлый раз, пришлет своего личного врача.

– Вот если бы рядом со мной была моя матушка! Единственное, что мне нужно, чтобы пойти на поправку, – ее ласковое слово и веселая улыбка. – Мария вспомнила, как королева когда-то собственноручно ухаживала за ней и стерегла ее сон. – Ради всего святого, уговорите его милость разрешить моей матери приехать ко мне! Клянусь, мы не будем ничего замышлять против него, если он опасается именно этого.

– Хорошо, я попрошу короля, хотя за успех не ручаюсь, – с сомнением в голосе ответила леди Шелтон.

– Я буду молиться, чтобы он согласился! – выдохнула Мария, снова чувствуя стеснение в груди.

Но какой-либо реакции королевского двора Мария так и не дождалась. Миновал ее девятнадцатый день рождения, оставшийся незамеченным, февраль сменился мартом, Марии становилось все хуже, и она уже стала терять надежду, но затем, как ни странно, недуг отступил, и к апрелю она сумела вернуться ко двору Елизаветы, который за это время успел переехать в Элтем.

Летом Мария с ужасом узнала, что епископ Фишер и сэр Томас Мор были казнены за отказ принять присягу. Сэра Томаса, шептались люди, осудили на основании лжесвидетельства. Такого порядочного, доброго человека… Об этом было невыносимо думать. И если этих людей, которых отец когда-то любил и уважал, могли обречь на лютую смерть, то на кого в следующий раз обрушится топор палача?

Они были не единственными, пострадавшими за веру. Марии стало дурно, когда она услышала, что троих монахов-картезианцев повесили, выпотрошили и четвертовали за отказ признать короля верховным главой Церкви. Несчастных не спасли даже тонзуры. А ведь она тоже отказалась дать присягу! И вот теперь она на коленях молила Господа дать ей сил смело принять любую участь, уготованную судьбой.

* * *

Тем летом Шапюи сумел передать Марии еще одно послание. Он призывал Марию сохранять бодрость духа, так как император был ее другом. Все поголовно ненавидят Леди – Шапюи именно так называл Ведьму, – и народ считает Марию законной наследницей. Елизавете еще нет и двух лет, и если с королем что-нибудь случится, то у Марии появится отличный шанс занять трон. Даже Кромвель, главный союзник Ведьмы, демонстрировал тайную поддержку Марии и обсуждал с Шапюи возможность изменения Акта о престолонаследии с целью признания ее наследницей короля. И хотя Анна, каким-то образом об этом прознав, пригрозила Кромвелю расправой, он не обратил особого внимания на ее угрозы. «По его словам, прямо сейчас она не может ничего ему сделать», – писал Шапюи.

Счастливая звезда Анны, похоже, закатилась. Она не родила сына, которого король так страстно желал, и в результате лишилась многих сторонников. В глубине души Мария надеялась, что отец поймет, какой катастрофической ошибкой стал брак с Анной, и даст ей отставку. После чего он наверняка сочтет себя обязанным вызвать мать и снова сделать Марию своей наследницей. Вдвоем с матерью они уговорят короля, что королева может не менее успешно править страной, как в свое время правила Изабелла. Перед Марией, похоже, открывалось блестящее будущее, стоит только протянуть руку.

Осенью пришли очередные хорошие новости. Наслаждаясь мягким осенним солнцем, она читала письмо от Шапюи на скамейке в саду. Император, который воевал с турками, одержал великую победу, отогнав неприятеля от восточных границ империи. Король и леди Анна, сообщал посол, были похожи на побитых собак – так расстроило их это известие. Ведь теперь Карл мог спокойно пойти войной на Англию в интересах королевы и своей кузины Марии. Что ж, отец наверняка крайне обеспокоен. В глазах почти всего христианского мира он выглядел мятежным еретиком, что вполне могло оправдать вторжение армии Карла.

В тот месяц Мария получила подтверждение народной любви к ней. Когда они с Елизаветой покидали Гринвич, у ворот их ждала толпа женщин, которые окружили ехавшую верхом Марию. Женщины плакали и кричали, что она законная принцесса. Растерявшись, она не знала, то ли улыбаться, то ли просто кивать, поскольку поощрять их было опасно, хотя подобная лояльность не могла не радовать. Но тут появились стражники короля и поспешно оттеснили женщин. К своему величайшему удивлению, Мария узнала среди них невестку Ведьмы, леди Рочфорд. И ее тоже, несмотря на протесты, оттащили прочь. Отлично! Все это наглядно показывало, куда дует ветер.

Ничего удивительного, размышляла Мария, когда они продолжили путь, что леди Рочфорд отвернулась от Анны. Отец леди Рочфорд, лорд Морли, был старым другом семьи. Несколько лет он провел при дворе прабабушки Марии, леди Маргарет Бофорт, и подружился с епископом Фишером, который был ее капелланом. И казнь Фишера вполне могла отвратить сердце леди Рочфорд от Ведьмы.

В ноябре Мария узнала, что у нее появилось еще больше влиятельных друзей. Она получила письмо от сэра Фрэнсиса Брайана, в котором тот заверял, что он вместе с остальными тайно действуют в ее интересах. Мария не совсем поняла, что именно он имел в виду, но вопреки всему надеялась, что они оказывают давление на отца, чтобы тот восстановил право старшей дочери на престолонаследие. Было отрадно знать, что у нее есть добрые друзья, хотя то, что было написано в письме дальше, до смерти напугало Марию. Она должна быть крайне осторожной, предупреждал сэр Брайан.

Король, Ваш отец, заявил Совету, что не намерен жить в страхе, терзаемый подозрениями, не станете ли Вы, Ваше Высочество, и Ваша матушка подстрекать императора к вторжению. Он велел прямо на следующей сессии парламента провести разбирательство в отношении вас обеих, а иначе он, не дожидаясь решения парламентариев, вынесет его сам. Увидев, в каком шоке пребывают советники, он заявил, что, даже если из-за этого лишится короны, он не отступится и доведет дело до конца. Уверяю Вас, мессир Шапюи сообщил об этом императору, а также информировал его, что Леди какое-то время замышляла умертвить Вас и Вашу мать. Однако, по мнению его императорского величества, все эти угрозы направлены на то, чтобы Вас запугать. Он говорит, если Вы действительно окажетесь в опасности, Вам следует покориться воле короля и принять присягу. Впрочем, император не способен поверить, что король может оказаться настолько бессердечным, чтобы предать смерти собственную жену и дочь, пусть он и обошелся с вами обеими крайне жестоко. И я склонен с этим согласиться. Сомневаюсь, что его милость настолько далеко зайдет, хотя Леди вполне способна на это, поскольку она всем заправляет, отдает приказы и держит все в своих руках, ну а король не осмеливается ей перечить. Поэтому советую Вашему Высочеству не терять бдительности.

Слезы помешали Марии дочитать письмо. Невероятно, что отцу хватило жестокости даже помыслить об убийстве родной дочери и ее матери. Опустившись на пол возле кровати, Мария рыдала несколько часов подряд и, когда леди Шелтон застала ее в невменяемом состоянии, рассказала ей о письме сэра Брайана.

Леди Шелтон нахмурилась, и Мария поняла, что поставила воспитательницу в крайне сложное положение. Наконец та успокаивающе похлопала Марию по плечу:

– Я согласна с сэром Фрэнсисом. Думаю, это пустые угрозы. Анна сейчас очень уязвима, и она это знает. У нее много врагов, и не исключено, что король начинает от нее уставать. Она имеет обыкновение нападать первой, когда чувствует угрозу. Не думаю, что вам следует волноваться. Но хочу вас предупредить: вы должны прекратить все контакты с сэром Фрэнсисом Брайаном. Сейчас не самое подходящее время, чтобы навлекать на себя гнев короля. Если вас разоблачат, меня будут ждать ужасные неприятности.

– Я не стану ему отвечать, – пообещала Мария.

Она была благодарна леди Шелтон, что та не потребовала прекратить общение с мессиром Шапюи. Похоже, в ближайшие недели его помощь может оказаться нелишней.

* * *

И Мария не ошиблась. Ощущение опасности еще больше усилилось, когда в декабре стало известно, что Анна опять понесла, и двор Елизаветы охватило ликование. Однако Мария, терзаемая страхом за будущее, даже не смогла заставить себя улыбнуться. Анна, стоявшая на страже интересов своего еще не родившегося сына, станет, подобно львице, бороться с угрозами его безопасности и права престолонаследия. Причем главной угрозой она будет считать старшую дочь короля. Мария молилась, чтобы у отца достало сил противостоять требованиям Ведьмы. А если она родит сына?

Мария жила в постоянном страхе, что от нее снова потребуют принести присягу. Ведь, невзирая на последствия, она должна будет отказаться. Ни за какие земные блага она не согласится с тем, что ее родители жили в грехе, и не оспорит решение папы, признав себя бастардом. Однако в первую очередь она боялась не за себя, а за свою мать. Как сказалось на ней напряжение долгих лет страха и печали? И как она провела одинокое Рождество, отрезанная от мира в замке Кимболтон в Фенских болотах, куда ее недавно сослали? Получили ли ее тюремщики приказ мучить узницу? Марию терзала неизвестность. Она страстно хотела оказаться рядом с королевой, положить голову ей на грудь и найти утешение в материнских объятиях.

Глава 9

1536 год

Примерно через неделю после Нового года леди Шелтон пришла за Марией в детскую:

– Миледи Мария, можно вас на пару слов, пожалуйста.

Девушка прошла вслед за ней в галерею. Там, чуть поодаль, леди Клер болтала со служанками. Покосившись на нее, леди Шелтон повернулась к Марии:

– Ваша мать скончалась.

Эти слова буквально сбили Марию с ног. В висках застучало, перед глазами стало темно.

– Нет! Нет! Этого не может быть. – Она схватилась за дверную ручку, чтобы не упасть.

– Боюсь, это правда. Она умерла три дня назад.

– Но она ведь не была больна!

– Очевидно, она уже какое-то время чувствовала недомогание. – Взгляд леди Шелтон был устремлен в сторону Элис Клер. – Вы можете удалиться в свою комнату и оставаться там, пока не придете в себя.

Мария на дрожащих ногах побрела прочь, слезы застилали глаза. Она не могла в это поверить. Ее обожаемая мать мертва! Отошла в мир иной. Ради этого она и страдала. Что было более чем трагично. Марии казалось, что солнце упало с небес и она погрузилась в черную пучину скорби. Такое невозможно пережить.

Она не пошла к себе в комнату, а направилась в часовню, пытаясь осознать страшную новость, однако в голове возникали все новые вопросы. Почему никто не сказал ей, что королева болела? Тогда она, Мария, морально подготовилась бы к печальному исходу. А может, это очередные происки Ведьмы: держать ее в неведении, чтобы шок утраты оказался вдвойне сильнее?

Мария, терзаемая страшными подозрениями, стояла на коленях перед алтарем и молилась за свою усопшую мать, эту святую женщину, душа которой наверняка уже была в раю. А что, если кто-то решил ускорить конец королевы? Может, ее за обедом накормили чем-то плохим, как в свое время Ведьма угрожала Марии? Ей хотелось спросить Шапюи, что ему известно и разделяет ли он ее подозрения. Однако она не стала ему писать. Было бы нечестно просить леди Брайан нарушить приказ короля. И все-таки Мария мечтала получить письмо от Шапюи и хотя бы немного утешиться тем, что он скорбит вместе с ней.

Время, казалось, замерло. Мария не знала, как долго она молилась, стоя на коленях. В детскую она вернулась уже в темноте. Елизавета, которой минуло два года, закатила истерику, отказываясь ужинать; характер малышки был под стать ее рыжим волосам. Леди Брайан, не обращавшая внимания на капризы своей подопечной, убрала со стола еду, сопроводив это словами:

– Ничего другого у меня для вас нет, миледи принцесса. Так что хотите ешьте, хотите нет… – Заметив Марию, она не закончила фразу и ласково обняла девушку. – Вы в порядке, дитя мое?

– Теперь я никогда не буду в порядке.

Мария чувствовала себя странно, но надеялась, что на сей раз не заболеет, как тогда, в прошлом году, или за год до того. Она покачнулась и непременно упала бы, если бы леди Брайан, уронив блюдо с нетронутым ужином, не подхватила бы ее.

– Живо в постель, миледи! – строго сказала старая женщина.

Мария была только рада выполнить приказ. Единственное, чего ей хотелось, – это забыться и уснуть, избавившись от невыносимой печали.

К вечеру у нее начались жар и горячечный бред. Леди Шелтон сидела у постели больной, прикладывая ей ко лбу мокрую тряпочку. Мария будто сквозь туман услышала, как врач сказал, что теперь все в руках Господа, однако эти слова ничего не значили для нее. Затем до Марии донесся голос леди Клер:

– Для всех будет лучше, если она умрет. Не понимаю, чего ради вы тратите свое время, ухаживая за ней.

– Это мой христианский долг, – ответила леди Шелтон. – Не забывайте, я отвечаю за нее перед королем.

– И перед королевой! – добавила леди Клер.

Однако Мария уже провалилась в бессознательное состояние и не слышала конца разговора.

И только через две недели она почувствовала себя лучше, но лишь телом, отнюдь не душой. Душа по-прежнему страдала. Обожаемая матушка, путеводная звезда Марии, покинула этот мир, причем умерла она не в окружении любящих людей, а в полном одиночестве, без поддержки родных и близких. Мария не знала, как теперь жить без нее, как вообще примириться с тем фактом, что в этой жизни ей больше не суждено увидеть мать, ведь встреча с опальной королевой была сосредоточием всех ее надежд и упований. Учитывая, что отец находится в плену у Ведьмы, женщины, сломавшей жизнь им обеим, Мария с таким же успехом могла считать себя сиротой.

Надо отдать ей должное, леди Шелтон всячески старалась поднять настроение своей подопечной, предлагая скоротать вечер за игрой в карты или в загадки. Леди Брайан обрадовалась возвращению Марии в детскую и постаралась, чтобы та как можно больше времени проводила с Елизаветой, чьи безнаказанные проделки могли отвлечь любого. Мария очень старалась сделать над собой усилие. Она словно находилась в двух измерениях: в одном она с головой ушла в свое горе, а в другом – жила обычной жизнью, болтала и даже смеялась.

В последнюю неделю января она получила письмо, на котором стояла печать Ведьмы. Чисто внешне послание можно было считать очередной оливковой ветвью: Марию приглашали ко двору, где она, избавленная от необходимости нести шлейф королевы, будет всегда идти рядом с ней. Но только при условии, что Мария подчинится законам отца. Мария читала письмо, кипя от ярости. Она никогда не опорочит память матери, приняв подобное предложение. Прямо сейчас не могло быть и речи о примирении с Анной Болейн. И наоборот, Мария твердо решила взяться за дело, которое ее мать не сумела довести до конца, и продолжить борьбу за восстановление своего законного места в череде наследников престола.

* * *

В начале февраля леди Брайан передала Марии очередное письмо от мессира Шапюи. Когда она прочла письмо, сердце радостно забилось. Наконец-то, наконец-то отец, похоже, решил взяться за ум! Посол сам видел, как в день похорон королевы Екатерины в аббатстве Питерборо король уделял особое внимание госпоже Сеймур и дарил ей дорогие подарки. Джейн Сеймур! Само Провидение распорядилось так, чтобы из всех дам, на которых мог упасть благосклонный взор короля, он выбрал именно ее. Ведь Джейн была Марии другом. Насколько крепкой окажется их дружба, покажет время, да и вообще, любовная интрижка могла закончиться ничем, тем не менее Мария молилась, чтобы любовь короля расцвела пышным цветом и Джейн смогла уговорить его стать добрее к старшей дочери.

Когда, перевернув страницу, Мария стала читать дальше, у нее глаза полезли на лоб. У Леди, оказывается, произошел выкидыш на сроке примерно пятнадцать недель, и по всем признакам утробный плод был мужского пола. «Она потеряла не только ребенка, но и своего спасителя», – писал Шапюи, добавив, что король был глубоко разочарован и очень зол. Мария не могла не видеть в этом руку Господа. Теперь отец непременно поймет, что сделал чудовищную ошибку, женившись на Ведьме.

* * *

Шли дни, потом недели, однако Мария больше не получала требований признать Ведьму королевой, а Елизавету – наследницей престола. Словно по мановению волшебной палочки, все как один подобрели к опальной принцессе, даже леди Клер. Мария не смела надеяться, что король сменил гнев на милость, но, когда, к ее величайшей радости и удивлению, он прислал ей внушительную сумму денег на всякие женские прихоти, будущее внезапно предстало перед ней в более радужном свете. Она уже видела, как ее приглашают ко двору и она воссоединяется с отцом. Анну, конечно, отошлют прочь, и она будет жить в том же забвении, что и бедная матушка, ну а Елизавету хорошо обеспечат, как в свое время Генри Фицроя. Марии не хотелось, чтобы сводная сестра страдала.

Мария подозревала, что Ведьма пребывает в отчаянии, в чем не было ничего удивительного. Ведь она не смогла подарить королю сына и потеряла многих своих клевретов. Она снова написала Марии письмо, причем на сей раз предлагая ей руку дружбы без всяких условий. Если Мария прибудет ко двору, то в эти скорбные дни она, Анна, станет ей второй матерью. Мария разорвала письмо. Как смеет подобная женщина пытаться занять место обожаемой матушки, которую собственноручно сместила и намеренно свела в могилу?!

– Передайте леди Анне, – сказала Мария гонцу, – я не могу согласиться на ее предложение, поскольку оно противоречит моим понятиям о чести и совести.

Стоявшая рядом леди Шелтон внезапно залилась слезами:

– Прошу вас, леди Мария, хорошенько подумать о своем положении.

– Я подумала! – парировала Мария. – Она никогда не будет мне другом. Я никогда не прощу ей того, что она сделала с моей матушкой и со мной.

Однако леди Шелтон на этом не успокоилась. Она настоятельно уговаривала Марию принять предложение Анны. Но Мария оставалась непоколебима и еще больше укрепилась в своем решении, когда обнаружила в комнате леди Шелтон, куда зашла за шелками для вышивания, письмо от Анны, в котором та признавалась, что сделала свое предложение Марии скорее из милосердия, нежели из-за того, что их с королем волнует, какую позицию та займет.

Мария не осуждала леди Шелтон за попытку надавить на нее. Похоже, та искренне считала, что Марии будет лучше при дворе. Тем не менее, учитывая последствия выкидыша Анны, леди Шелтон оценивала собственное положение и думала о будущем, поскольку племянница впала в немилость короля, а Мария могла снова добиться его благосклонности.

К большой радости Марии, к ней стал приезжать слуга Шапюи, привозивший последние придворные новости.

– Я удивлена, что вам разрешили приехать сюда, – сказала она гонцу Шапюи. – Ведь это прямое нарушение приказа короля.

– Мой хозяин платит вашей воспитательнице, – ответил он.

Выходит, Шапюи подкупил леди Шелтон, чтобы та разрешила его слуге навещать Марию. А вскоре стало ясно, что Шапюи писал и самой леди Шелтон, поскольку та передала Марии обнадеживающее известие, что король подумывает о том, чтобы взять себе новую жену. Оставалось лишь молиться, что это будет Джейн Сеймур. Ему, конечно, придется избавиться от Ведьмы, что, впрочем, не представит особой сложности, поскольку она, в сущности, не являлась ему законной женой.

Несмотря на столь отрадные изменения в лучшую сторону, Мария оставалась раздраженной и недовольной. Более того, к ней вернулись старые недуги. Ее крайне встревожило письмо, в котором Шапюи выражал подозрение, что Екатерину отравили. По словам посла, на вскрытии обнаружилось, что сердце королевы было черным, с отвратительным наростом с внешней стороны, а личный врач Екатерины признался, что у него нет сомнений в причинах смерти. Шапюи считал, что в разливное уэльское пиво, которым напоили королеву незадолго до кончины, подмешали медленно действующий яд. Посол не сомневался, что она была убита в результате козней дьяволицы и что Мария – следующая на очереди. В связи с чем он уже обратился к императору с просьбой одобрить план отправки Марии за границу, в его владения, где она будет в безопасности.

Кровь застыла у Марии в жилах, когда она прочла письмо. Она не сомневалась, что врач прав. В груди вскипела еще более жгучая, чем раньше, ненависть к Ведьме. Нет, она, Мария, не останется в Англии, чтобы быть убитой, подобно матери. Загнанная в угол, опасающаяся за свое будущее и будущее Елизаветы, Анна могла быть крайне опасна.

Мария начала мало-помалу тайком собирать пожитки в спрятанный под кроватью мешок. Она не могла взять с собой много вещей, только самое необходимое для путешествия, но император наверняка снабдит ее всем недостающим. Как чудесно будет снова почувствовать себя законной наследницей английского престола!

Она нетерпеливо ждала новостей, не испытывая при этом ни капли страха. Но, получив письмо от Шапюи, она не поверила своим глазам. Карл забраковал их план. Если Мария отправится в добровольное изгнание, это будет равносильно отказу от прав на престол. Несмотря на горькое разочарование, она поняла, что император прав. Да и Шапюи был весьма убедителен.

Вы не должны волноваться из-за Леди. На стороне Вашего Высочества симпатии и поддержка Ваших родственников Плантагенетов, Сеймуров, Брайанов и всех тех, кто хочет помочь Вам восстановить свое право на престол. Все противники Леди возлагают на Вас свои надежды. Король очарован госпожой Сеймур, которая является Вашим другом и истинной сторонницей империи. Не сомневаюсь, что она станет прекрасной королевой Англии. Мастер Кромвель уже какое-то время ратует за возобновление дружбы Англии с императором, а этот новый союз пойдет на пользу Вашему делу. Я сделаю все, что в моей власти, чтобы уговорить короля признать Вашу легитимность.

На глаза Марии навернулись слезы. В лице Шапюи она обрела настоящего и преданного друга. Она всегда это знала. Он еще ни разу ее не подвел. Она многое отдала бы, чтобы поговорить с ним и поблагодарить за его доброту. Вот если бы в один прекрасный день выйти замуж за такого человека, как он! Она еще никогда не встречала мужчину, который нравился бы ей больше.

По мере приближения двадцатого дня рождения Мария, естественно, начала задумываться о том, сумеет ли она вообще когда-нибудь выйти замуж. Пока на ней стояло клеймо бастарда, о замужестве можно было забыть. Да и вообще она не могла выйти замуж за человека ниже себя по положению – этого не позволила бы ей гордость. И хотя сердце лелеяло фантазии о Шапюи, разум твердил, что их брак невозможен, и Мария выбросила эти мысли из головы. А кроме того, за те пять лет, что они не виделись, она успела сильно повзрослеть.

* * *

В марте Мария узнала от Шапюи, что император поручил ему начать переговоры с королем об альянсе. Учитывая начавшуюся между Испанией и Францией войну, Карл нуждался в новом союзнике. Мария возликовала, узнав о планах императора, ведь это означало, что дни Ведьмы как королевы, скорее всего, сочтены, поскольку Карл наверняка поставит одним из условий договора о дружбе восстановление Марии в ее правах. Посол писал:

Ваши друзья работают над расторжением союза короля с Леди, что облегчит возвращение Вам прав наследования. Император поручил мне действовать в этом направлении.

Мария чувствовала растущее в груди волнение. Ах, если бы мать, эта святая женщина, могла бы быть здесь, чтобы своими глазами увидеть торжество справедливости и неотвратимость возмездия! Какая трагедия, что она преждевременно умерла! Однако мать наверняка сейчас улыбается с небес, понимая, что ее жертвы не пропали втуне.

* * *

Если леди Шелтон и была в курсе происходящего, то не проронила ни слова. Наедине с Марией она выказывала ей дружеское расположение, а на людях демонстрировала лояльность племяннице. Впрочем, в апреле Мария поняла, что, как ни крути, а для любого человека своя рубашка ближе к телу.

– Посол императора наконец признал королеву! – размахивая письмом, сообщила леди Шелтон, когда столкнулась с Марией в галерее.

Мария застыла на месте:

– Мессир Шапюи?

– Он самый! Он поклонился ей в часовне. А это явный знак, что император хочет стать ей другом.

Мария потеряла дар речи. Три года Шапюи упорно отказывался признавать Ведьму королевой. Невозможно было поверить в его реверансы в ее адрес.

Потрясенная до глубины души, Мария написала холодную записку с выражением крайнего неодобрения и отдала гонцу. Через день гонец вернулся с покаянным письмом от Шапюи.

Обмен приветствиями в церкви – это требование правил приличия. Я оказался в трудном положении: у меня не было выбора, по крайней мере сейчас, когда император ищет союзников. Тем не менее я не стал целовать руки той женщины или разговаривать с ней, и я твердо намерен больше не перемолвиться с ней ни словом. Мне стыдно, что кто-то мог поверить, будто я предал Ваше Высочество и наших друзей.

Более-менее успокоившись, Мария сожгла письмо. До нее дошло, что отец вполне мог подстроить встречу в часовне, чтобы Шапюи невольно оказался лицом к лицу с Ведьмой. Но если отец собирался с ней разводиться, зачем ему нужно было, чтобы посол признал ее королевой?

* * *

Апрельское солнце уже клонилось к закату, и Мария, закутавшись в меха – по приказу короля после Пасхи в королевских дворцах не разводили огонь, – сидела одна в своей комнате и читала при зажженных свечах. Час спустя, когда за окнами стало совсем темно, в дверь постучали. В комнату вошла служанка:

– Миледи Мария, в саду вас ждет какой-то джентльмен. Говорит, он от посла императора, и просит никому не сообщать, что он здесь.

Мария невольно вздрогнула от страха. А что, если это ловушка? Может, кто-то хочет, чтобы она вышла навстречу своей погибели?

– Все в порядке, миледи, – успокоила ее служанка. – Он знает обычного посланника мессира Шапюи.

По-прежнему раздираемая сомнениями, Мария накинула плащ и, крадучись, спустилась по винтовой лестнице к двери в сад. Оказавшись в саду, она огляделась по сторонам, чтобы проверить, не прячется ли кто-нибудь в тени, но никого не заметила и с едва сдерживаемым волнением неуверенно пошла по дорожке, вздрагивая от уханья совы и пронзительного лая лисицы. Внезапно из-за живой изгороди послышался мужской голос:

– Миледи принцесса?

Нет! Такого не могло быть! Но сердце, готовое петь от счастья, ее не обманывало. Да, это был он – закутанный в плащ, с капюшоном на голове, но определенно мессир Шапюи собственной персоной.

Отвесив низкий поклон, он сказал:

– Ваше высочество, прошу прощения за столь бесцеремонное появление, но мне необходимо поговорить с вами наедине, поскольку вопрос чрезвычайно щекотливый.

– Мой дорогой друг, вам нет нужды извиняться. – Мария по-прежнему не могла до конца осознать, что он действительно здесь; ее страшно обрадовало, что годы его практически не изменили. – Вы даже не представляете, какое для меня счастье видеть вас.

– Миледи, я тоже счастлив не только видеть вас, но и любоваться вами. – У Шапюи были добрые глаза, и от него по-прежнему исходила сила и уверенность, которые ей так нравились. – Я рад, что могу лично принести вам свои соболезнования в связи с безвременной кончиной вашей матери-королевы. Она одна из самых отважных дам, каких мне доводилось видеть, и истинная дочь своей матери Изабеллы. И вы, принцесса, унаследовали ее отвагу, что вы неоднократно доказали. Когда-нибудь вы станете великой королевой.

На глаза Марии навернулись слезы. Уже много лет никто не говорил с ней подобным образом. Если бы не разделявшая их социальная дистанция, она упала бы в его объятия и положила бы голову ему на грудь, отгородившись от всего мира.

– Благодарю вас за ласковые слова, – смахнув слезы, улыбнулась Мария. – Но сделать это будет непросто. Мое место на троне узурпировано другой.

– Все отнюдь не столь безнадежно. Вот потому-то я и здесь. Мы можем поговорить, чтобы нас никто не услышал?

– Тогда нам сюда. – Она провела его в уединенный уголок, скрытый деревьями, и предложила сесть рядом с ней на скамью. – Здесь нам никто не помешает.

– Хорошо. Я хочу поговорить с вами о смещении Леди, что стало насущной необходимостью.

Мария сделала глубокий вдох:

– Согласна. Но как это сделать? Вы упомянули о разводе.

– Все зашло гораздо дальше, – с мрачным видом заметил Шапюи. – Как я уже говорил вашему высочеству, ваши друзья объединились, чтобы, дискредитировав Леди в глазах короля, свергнуть ее и поощрить его интерес к госпоже Сеймур. Я был счастлив оказать им в этом содействие, поскольку хотел видеть падение Леди. Ваши друзья делают достойную всяческих похвал работу, которая станет отличным средством от еретических практик этой женщины, способствовавшей распространению лютеранства в вашей стране.

– Аминь, – прошептала Мария. – Она источник всех бедствий, обрушившихся на наше королевство и на меня тоже.

– Наша основная цель – восстановление вашего права на престолонаследие. После ее смещения путь к достижению этого станет более гладким. Ну а теперь вы будете рады услышать, что мастер Томас Кромвель в настоящее время помогает вашим друзьям восстановить ваше законное место в очереди на престол. Они с Леди искренне ненавидят друг друга, и теперь он опасается за свою жизнь, поскольку в Вербное воскресенье она велела своему подателю милостыни прочесть проповедь с призывом повесить всех порочных министров. В результате Кромвель понял, что единственный шанс спасти свою шкуру – это присоединиться к нам. И судьба сыграла ему на руку.

– Что вы имеете в виду?

– Он получил из Франции кое-какие донесения о Леди, которые дают предлог для ее смещения. Он был немногословен, но заявил, что, если мы готовы предоставить ему это дело, он постарается сделать так, чтобы наша цель была достигнута. Он адвокат, ваше высочество, причем очень умный. Мы можем на него положиться. Осталось лишь получить ваше одобрение.

Мария задрожала и поплотнее завернулась в плащ то ли для защиты от промозглого ночного воздуха, то ли потому, что по спине пробежал холодок.

– Но что мастер Кромвель собирается предпринять? Если речь не идет о разводе, как еще можно избавиться от Анны? Допустим, она что-то сделала не так, но это еще не повод расторгать брак.

– Леди могут сослать в монастырь. И король освободится от брачных обетов. Или он может развестись с ней согласно парламентскому акту. Возможно, Кромвель имеет в виду именно это и с помощью тех донесений хочет уговорить короля так и поступить. Теперь вы должны дать свое одобрение на продолжение воплощения в жизнь наших планов.

– Я даю свое одобрение. Она сама напросилась. Господу неугоден этот незаконный брак. – Мария не испытывала к Анне ни капли сочувствия.

– Благодарю вас, – тихо проронил Шапюи. – А сейчас мне, к сожалению, пора идти. Да храни вас Бог, принцесса! Прощайте! – Он поцеловал Марии руку, пронзив ей сердце прикосновением своих губ, после чего встал, поклонился и исчез в ночи.

Мария осталась стоять, чувствуя себя странно одинокой. Шапюи всегда был самым настоящим и преданным другом, но, похоже, не отказался бы стать для нее больше чем другом. Мария знала, что он никогда не перейдет границ дозволенного, однако всякий раз, представляя себе своего будущего супруга, за которого в один прекрасный день выйдет замуж, награждала его всеми качествами и внешностью мессира Шапюи.

Глава 10

1536 год

Примерно неделю спустя в один из вечеров Мария уже собиралась ложиться спать, как вдруг услышала внизу топот ног и гул встревоженных голосов. Пытаясь понять, в чем дело, она спустилась в большой зал и обнаружила, что придворные окружили гонца в королевской ливрее. Все говорили одновременно. Леди Шелтон и леди Клер истерически всхлипывали поодаль. Леди Брайан с озадаченным видом стояла в сторонке.

– Что случилось? – спросила Мария.

– Королеву арестовали и отвели в Тауэр, – ответила леди Брайан.

Мария оцепенела. Она и представить не могла, что ее друзья планировали именно это.

– Что она сделала?

– Похоже, никто не знает. Гонец уж точно нет. И одному Богу известно, что теперь будет с моей маленькой леди. Мне остается только молиться за счастливый исход для нее. Ей ведь еще и трех годочков нет, слишком мала, чтобы потерять мать.

– Возможно, до этого не дойдет. – Мария попыталась успокоить старую няню (они обе отлично знали, что человек, попавший в Тауэр, крайне редко оттуда выходил), после чего повернулась к леди Шелтон. – Постарайтесь не нервничать. Нет причин для расстройства, пока вам неизвестно, что происходит в действительности.

– Вы так думаете? – разрыдалась леди Шелтон. – Пророчество[1] уже было на стене какое-то время. Поверьте, был составлен план по свержению королевы. А когда Анны не станет, мне припомнят, что я была ее теткой и обращалась с вами жестоко.

– Что ж, я постараюсь, чтобы все узнали правду, – заверила ее Мария. – И расскажу о вашей доброте. Я понимаю, что вам пришлось очень тяжело.

Оставаться внизу больше не имело смысла, и Мария вернулась к себе в комнату, размышляя о том, какие обвинения могли выдвинуть против Анны. И что такого обнаружил Кромвель в тех французских донесениях об этой женщине?

Она должна была радоваться, что ее главный враг арестован. Наглядная демонстрация неотвратимости Божественного возмездия за все то зло, что Анна причинила покойной королеве, лично ей, Марии, и всему королевству. Но похоже, победа оказалась пирровой, поскольку, пока Мария лежала без сна, она думала лишь о маленькой девочке, которой, возможно, вскоре суждено остаться без матери.

* * *

Два дня спустя, когда Мария играла в саду на лютне, принесли письмо от Шапюи. Она прочла послание, и у нее глаза полезли на лоб. Ведьме предъявили обвинение в измене. Ее обвинили в прелюбодеянии с пятью мужчинами и в том, что она замышляла убить короля. Тех мужчин уже заключили в Тауэр. Среди них был родной брат Анны, лорд Рочфорд, а еще одним оказался скромный музыкант Марк Смитон.

Мария не могла в это поверить. Ведьма отнюдь не была дурой. Зачем ей всем рисковать, изменяя королю? И зачем замышлять смерть короля, если он был бастионом, стоявшим между ней и ее врагами? И тем не менее это казалось вполне правдоподобным, если учесть ее порочность и плохую репутацию. Быть может, Анна, отчаянно хотевшая родить сына, решила поискать мужчину на стороне, способного его подарить. Мария тут же подумала о Елизавете, находившейся сейчас с визитом при королевском дворе, который в данный момент расположился в Гринвиче. И что из этих ужасных событий она успела увидеть? Да и вообще, была ли она родной дочерью короля?

Но так или иначе то, что обрушилось на ее мать, наверняка самым ужасным образом отразится и на Елизавете. При этой мысли у Марии больно сжалось сердце.

Шапюи считал, что Анна виновна. Он дал понять, что способствовал ее аресту, и сказал, что надеется довести дело до успешного завершения.

Леди Елизавета почти наверняка потеряет право наследования, и Вы, Ваше Высочество, будете восстановлены в своих правах, хотя теперь Ваше место в очереди на престолонаследие будет уже после тех детей, которых госпожа Сеймур, возможно, родит королю, поскольку сейчас ни у кого не остается сомнений, что он на ней женится.

Для Марии это стало лучшей новостью за последнее время. Мрачные ночные мысли были забыты, и она твердо решила не растрачивать свою жалость на эту порочную женщину, которая столько лет отбрасывала зловещую тень на ее жизнь. Мария ответила Шапюи, что ей хотелось бы, чтобы он способствовал процедуре развода, а не тормозил ее.

Надеюсь, Вы будете продвигать это дело с помощью мастера Кромвеля, а также остальных наших друзей и сумеете избавить моего отца-короля от угрызений совести и обеспечить успех госпоже Сеймур. Меня ни капли не волнует, имеются ли у него законные наследники или нет, так же как не волнуют и все обиды, нанесенные мне или моей матери-королеве, ибо во славу Господа и во имя милосердия я от чистого сердца прощаю всех.

И действительно, единственное, что сейчас волновало Марию, – это как избавиться от Ведьмы.

* * *

Мария невольно задавала себе вопрос, как воспринял эти события отец. Шапюи сообщал, что отец стал затворником и никого не принимает. Однако еще раньше, в тот самый день, когда арестовали Анну, король ясно дал понять, что считает ее способной на убийство. А когда Генри Фицрой пришел пожелать королю доброй ночи, тот обнял его, разрыдался и сказал, что Генри и его сестра Мария должны быть благодарны Господу за то, что Он спас их от этой проклятой и мстительной шлюхи, пытавшейся отравить их обоих.

Уединившись в своей комнате, Мария смаковала каждое слово письма. Теперь она проводила здесь столько времени, сколько хотела, так как хорошо понимала, что придворные боялись хоть чем-то ее оскорбить. Даже леди Брайан, которая только что вернулась с Елизаветой из Гринвича, стала менее откровенной. Похоже, все опасались тяжких последствий, если Мария вернет себе милость короля. Что, скорее всего, было недалеко от истины. Шапюи писал:

Госпожа Сеймур является Вашим истинным другом. Когда король нанес ей визит в доме ее брата сэра Эдварда Сеймура, она сказала его милости, что когда станет королевой, то надеется увидеть Ваше Высочество законной наследницей. А когда его милость заявил, что ей лучше озаботиться продвижением детей, которые у них родятся, она ответила, что действительно думает о них, но также и о душевном спокойствии его величества, поскольку, если он не восстановит по отношению к Вам справедливость, англичане будут недовольны.

У Марии радостно забилось сердце. Узнав, что Ведьму будут судить, она не могла скрыть своего ликования. Ведь теперь светлое будущее становилось все более реальным.

* * *

Елизавета оставалась в счастливом неведении, не подозревая о тучах, нависших над ее совсем еще юной жизнью. Она звонко смеялась, обыграв Марию в кегли, и с радостным визгом убегала от старшей сестры, гонявшейся за ней по саду. Их забавы прервал гонец от Шапюи, который с поклоном вручил Марии письмо. На заостренном личике Елизаветы появилось выражение живого любопытства.

– А что это такое? – спросила она.

– Письмо от друга, – ответила Мария.

Положив письмо в карман, она продолжила игру, предчувствуя, что послание не сулит Елизавете ничего хорошего. И дело не в том, что она станет слишком сильно скучать по матери, ведь малышка ее почти не знала. Ведьма особо не баловала дочь своими визитами, а Елизавету редко вызывали к королевскому двору. Марии оставалось только молиться, чтобы леди Брайан не разлучили с ее подопечной: старая няня стала для девочки больше матерью, чем Анна.

* * *

Приговорена к сожжению на костре или отсечению головы, по воле короля.

Мария судорожно вздохнула. Она не сомневалась, что Анну признают виновной, и тем не менее эта новость ее потрясла. Марии казалось, все закончится разводом – разводом и ссылкой. В истории Англии еще не было случая, чтобы королеву приговорили к смерти. Анна, конечно, не была законной королевой, но парламент как-никак признал ее таковой. И вот теперь ее объявили предательницей. Она, естественно, заслуживала смерти, причем не только за прелюбодеяние, инцест и умысел убить короля, в чем ее обвиняли. Она хотела погубить Марию и ее бедную матушку тоже. Будь на то воля Анны, их приговорили бы к такой же жестокой смерти, что сейчас и ее саму. И, кроме того, она была еретичкой, заразившей короля и все королевство подрывными идеями. Что ж, возможно, Ведьму стоит сжечь на костре. Именно такое наказание закон требовал для еретиков. Нет, Мария не испытывала к ней ни капли жалости. Анна сама напросилась.

Конечно, она отвергла все обвинения. Она, как львица, сражалась с обвинителями. Даже Шапюи был впечатлен ее отвагой.

* * *

Три дня спустя двор переехал в Хансдон. Елизавета путешествовала с помпой, поскольку никаких запретов получено не было. Мария ехала в одной карете с леди Шелтон и леди Клер. Но когда они прибыли на место, Мария обнаружила, что ей выделили чудесную спальню и несколько камеристок, а это само по себе было хорошим знаком.

И вот в пятницу, вскоре после приезда, Мария, идя по галерее, внезапно услышала раздававшиеся из соседней кладовой горькие всхлипывания и, заглянув внутрь, увидела леди Шелтон, которая рыдала в платочек.

– Прошу прощения, – отпрянув, сказала Мария.

– Она умерла! – выпалила леди Шелтон. – Ее обезглавили сегодня утром. Господи, спаси и помилуй!

Мария наконец все поняла.

– Я не знала, – запинаясь, пролепетала она.

– Внизу посланник мастера Кромвеля. Я больше не могла это слушать.

– А где Елизавета?

– В детской. Нам велено ничего ей не говорить.

– Конечно. – У Марии закололо сердце, стоило ей подумать об оставшемся без матери невинном ребенке. – Она слишком мала, чтобы знать правду. Мы еще успеем ей все рассказать, когда она подрастет.

Оставив леди Шелтон наедине с ее горем, Мария поспешила в детскую, где обнаружила сэра Джона Шелтона. Мертвенно-бледный, он разговаривал с гофмейстером. Увидев Марию, мужчины замолчали и поспешно поклонились. В этот самый момент из спальни вышла Елизавета, за ней с встревоженным видом следовала одна из нянек.

– Сэр Джон, почему вчера меня называли миледи принцесса, а сегодня просто леди Елизавета? – спросила малышка.

Вопрос явно застал сэра Джона врасплох. Он подергал себя за бороду, нахмурился и замялся. Елизавета стояла перед ним, не сводя с него властного взора в ожидании ответа.

– Так распорядился король, ваш отец, – наконец произнес он.

Мария изумленно уставилась на сэра Шелтона. Итак, они с Елизаветой теперь на равных, но ненадолго, если Господь справедлив.

– Почему? – требовательно спросила девочка, прищурив темные глаза.

– Приказы короля не подлежат обсуждению, – заявил сэр Джон.

Лицо Елизаветы омрачилось. Она явно не собиралась так легко отпускать бедолагу. И в этот самый момент в детскую с охапкой чистого белья вошла леди Брайан. Елизавета потянула ее за юбки и повторила вопрос.

На глаза старой женщины навернулись слезы.

– У вас новый титул, миледи Елизавета. Это постановление его величества, – постаралась успокоить ребенка няня.

– Но почему? – не сдавалась Елизавета.

– Не сомневаюсь, у короля имелись на то веские причины, – произнесла леди Брайан строгим тоном, означающим конец дискуссии. – Ну и где все те куклы, с которыми вы играли раньше?

– Я уложила их спать, – угрюмо ответила Елизавета.

– Утром? Скажите на милость! – воскликнула леди Брайан. – Поглядите, какие чудесные шелка у меня в корзинке, а еще лен из Голландии. А ну-ка принесите мне вашу самую красивую куклу, и я помогу вам сшить для нее платье.

Елизавета надулась, ей явно хотелось добиться своего, но она знала, что вряд ли дождется ответа. Мария с трудом сдержала порыв крепко прижать малышку к груди, защитив от ужасных последствий чудовищных преступлений ее матери.

* * *

Тем вечером пришло очередное письмо от Шапюи. Лежа в постели, Мария прочла, что Леди сочла свой приговор Божьей карой за дурное обращение с падчерицей и за коварный умысел ее умертвить. «Мне еще не доводилось видеть человека, настолько готового принять смерть», – писал Шапюи. Тем не менее Мария не испытывала ни капли жалости к Анне и сильно сомневалась, сможет ли вообще когда-нибудь ее пожалеть. На самом деле известие о смерти злейшего врага окрылило Марию, поскольку теперь ей был открыт путь для примирения с отцом. И похоже, многие придворные пришли к аналогичному выводу. Шапюи писал:

Невозможно передать словами радость жителей Лондона, выказанную ими после низвержения и уничтожения Леди. Многие из них воодушевлены перспективой возвращения Вам, Ваше Высочество, Вашего законного места, ибо они по-прежнему считают Вас законной наследницей короля. Вы можете рассчитывать на поддержку госпожи Сеймур и партии сторонников империи.

Пришло время, решила Мария, забыть несчастливое прошлое и смотреть в будущее. Она написала королю, умоляя вернуть ей отцовское расположение и смиренно упрашивая его вспомнить, что она всего лишь женщина и его дитя. После чего оставалось только молиться и ждать ответа.

* * *

На следующее утро, когда Мария нарезала травы в буфетной, туда вошла леди Шелтон с сообщением, что приехала леди Кингстон и ждет Марию в гостиной рядом с залом. Мария была немало удивлена. Интересно, зачем она понадобилась супруге констебля Тауэра? Тем не менее Мария не забыла, что Мэри Кингстон служила ее матери и всегда была с ней дружелюбна.

Леди Кингстон сильно сдала, ужасно постарев со времени их последней встречи при дворе, что неприятно удивило Марию. Но еще больше ее потрясло, когда посетительница упала перед ней на колени.

– Моя дорогая леди Кингстон! Ради всего святого, встаньте!

– Нет, ваше высочество! Я не встану, пока не скажу то, ради чего я сюда приехала! Я привезла вам послание от покойной королевы. – Мария оцепенела при этих словах, но леди Кингстон как ни в чем не бывало продолжила: – За день до казни она пригласила меня в свой зал для приемов в Тауэре и заставила сесть на свой трон. Я возразила, что мой долг – стоять, а не сидеть в присутствии королевы, и тем более на ее троне. Но она ответила: «Ах, мадам! Этого титула у меня больше нет. Я всего лишь несчастная осужденная, и закон не оставил мне ничего в этой жизни, кроме возможности очистить свою совесть. После чего она умолила меня сесть на трон. Что ж, сказала я ей, в молодости я частенько валяла дурака и теперь, в преклонном возрасте, готова тряхнуть стариной, выполнив ее приказ. И я села на трон. – Леди Кингстон ненадолго замолчала. – Я должна повторить вам слово в слово все, что сказала она. Мне нужно сделать это правильно, ибо она униженно упала передо мной на колени и со слезами на глазах, словно в присутствии Господа и Его ангелов на Божьем суде, умоляла меня, чтобы я точно так же упала на колени перед вашим высочеством и от ее имени попросила у вас прощения за то зло, что она вам причинила. И пока этого не будет сделано, сказала она, ее совесть не успокоится.

Мария онемела от неожиданности, не зная, как реагировать. Добрые христиане должны уметь прощать. Этот постулат Марии внушали всю ее сознательную жизнь. Отмщение лежит на Господе. Он воздаст каждому за дурные поступки, и, можно сказать, в случае Анны Господь так и сделал. И тем не менее в душе Марии шла тяжелая внутренняя борьба. Совесть твердила, что она должна простить Анну, а вот упрямое сердце говорило «нет».

Упросив леди Кингстон подняться и поспешно усадив ее в кресло, Мария спросила:

– Вы считаете, ее раскаяние было искренним?

– Без сомнения. Она раскаивалась в том, что жестоко обращалась с вашим высочеством и замышляла убить вас. Это вина наверняка лежит на ее совести тяжелым грузом.

– Мне не легко ее простить, – пробормотала Мария, предчувствуя приступ головной боли.

– Если вы это сделаете, вам сразу станет легче, – посоветовала леди Кингстон. – Мне недолго осталось на этой земле, и я хорошо понимаю важность быть в ладу с людьми и с самим собой. Лелеять в душе ненависть и обиду вредно для здоровья. Что было, то прошло.

Слова леди Кингстон оказались созвучны мыслям Марии.

– Я прощаю ее, – произнесла она, преодолевая неприятное ощущение, будто фразу вырвали из горла.

– Это только начало, – успокоила Марию старая дама.

И оказалась права. Марии действительно стало легче. Она попросила принести вина, и они с леди Кингстон провели вдвоем целый час, в течение которого гостья рассказывала о последних днях Анны в Тауэре.

– А вам известно, что тот музыкант Смитон признался? – спросила леди Кингстон. – Единственный из всех.

– Вы думаете, он сказал правду? Или признания добились от него силой?

– Положа руку на сердце, не знаю. Королева постоянно твердила о своей невиновности, даже на последней исповеди.

– Но ведь доказательства ее вины были достаточно вескими.

– Я была на суде, – сообщила леди Кингстон. – Мне показалось, что они просто искали повод избавиться от нее.

Мария удивленно уставилась на гостью:

– Так вы считаете ее невинно осужденной?

– Трудно сказать. Уверена, что судьи нашли доказательства убедительными. А вы когда-нибудь видели Марка Смитона?

Мария напрягла память:

– Если раньше и видела, то совершенно не помню его.

Леди Кингстон наклонилась поближе к собеседнице:

– Ну а я много раз с ним встречалась. Он часто посещал покои королевы и ходил вокруг нее кругами, словно потеряв голову от любви, как частенько делают глупые молодые люди. Она не обращала на музыканта внимания. Но уже позднее до меня дошло, насколько некий ребенок похож на него. Тот же цвет волос, то уже узкое лицо… а еще эти руки с длинными пальцами – пальцами лютниста.

Марии показалось, что она ослышалась:

– Так вы полагаете, он был ее отцом?

– Не рискну это утверждать. Но меня поразило их сходство.

Такого не могло быть. Мария не хотела в это верить.

– Но она очень похожа на короля. Те же рыжие волосы и римский нос. А в остальном, к сожалению, она вылитая мать.

– Миледи, ради бога, забудьте все, что я говорила! – Вид у леди Кингстон стал встревоженным. – Все это пустые домыслы. Мне следовало придержать язык.

– Уже забыла, – заверила ее Мария, но семена подозрения, брошенные почтенной дамой, крепко засели в голове.

В разговоре наступила неловкая пауза, которую в конце концов нарушила гостья.

– Ну и что теперь собирается делать ваше высочество? – спросила она.

– По-прежнему жду ответа от своего отца. Я написала ему письмо. Надеюсь, его посланник скоро появится. По правде говоря, я рассчитывала к этому времени получить ответ его милости.

– Полагаю, он сейчас очень занят. Во дворце идут грандиозные приготовления к его бракосочетанию с госпожой Сеймур, – ответила леди Кингстон.

– Так скоро? – Мария была слегка шокирована, хотя новость и была для нее желанной.

– Моя дорогая леди Мария, он обручился с ней на следующее утро после казни королевы.

Несмотря на все свое изумление, Мария воздержалась от комментариев. Подобная поспешность была неприличной. Но отец, который явно не становился моложе, очень хотел сына. Мария невольно задумалась, как она отнесется к тому, что ее вытеснят из очереди на престолонаследие, если в новом браке чаяния отца сбудутся. Никто не сможет утверждать, что этот ребенок родился незаконно, а принцы всегда будут иметь преимущество перед принцессами. Если ее восстановят в прежнем статусе, решила Мария, то она не будет переживать из-за престолонаследия. После треволнений последних бурных лет она по достоинству оценит спокойную жизнь с мужем и детьми.

Но как этого достичь?

– Я действительно хочу примириться со своим отцом, – сказала она леди Кингстон.

– Ваша милость может попробовать связаться с ним через мастера секретаря Кромвеля. Мой супруг говорит, мастер Кромвель втайне вам симпатизирует и может использовать свое значительное влияние ради вашего блага, – улыбнулась леди Кингстон.

То был мудрый совет, и после некоторого размышления Мария написала мастеру секретарю письмо с просьбой походатайствовать за нее перед королем.

Не успел гонец увезти письмо, как к Марии явилась с визитом делегация членов Тайного совета. Мария была с Елизаветой в детской, где учила малышку простейшим стежкам, одновременно напряженно вглядываясь в ее лицо, чтобы уже в который раз определить сходство с отцом, ранее казавшееся очевидным. Впрочем, Мария никогда не видела Марка Смитона.

Когда леди Брайан сообщила, что в большом зале ее ждут лорды, Мария ощутила радостное волнение, предчувствуя, что они приехали сопроводить ее обратно ко двору. Но, увидев их мрачные лица, она сразу пала духом. Неужели что-то опять стряслось?

– Добрый день, милорды, – преодолевая дрожь, приветствовала Мария нежданных гостей.

Они поклонились, что было уже неплохо, после чего вперед вышел герцог Норфолк, его лицо было абсолютно бесстрастным.

– Миледи Мария, мы приехали от имени короля, который поручил нам получить от вас признание, что его брак с вашей матерью, вдовствующей принцессой, был кровосмесительным и незаконным. Вы также должны дать клятву, что признаете короля верховным главой Церкви.

– Никогда! – У Марии потемнело в глазах от ярости. Почему отец настаивает на этом именно сейчас, когда с прошлым покончено и открывается прекрасное будущее? Это было совершенно необязательно и очень жестоко. – Я ничего не собираюсь признавать!

– Во исполнение приказа вашего отца и суверена вы подчинитесь! – рявкнул герцог.

– Нет, не подчинюсь. И никакие ваши речи не заставят меня этого сделать.

– Нам больше нет смысла тут распинаться, – заявил герцог Саффолк.

– Похоже, что так, – согласился Норфолк. – Я не собираюсь тратить свое время на своевольную, бессердечную девицу. Но учтите, леди Мария, когда король узнает о вашем непослушании, он найдет способ перебороть ваше упрямство, поскольку твердо настроен добиться вашего подчинения.

– Я желаю, чтобы мой отец жил в ладу со своей совестью, – уже спокойнее проронила Мария и, продолжая дрожать, проводила их взглядом.

Она никогда еще не чувствовала себя такой одинокой. Все ее надежды в одночасье рухнули. У Джейн Сеймур не было ни единого шанса побороть непреклонность отца. Если он что-то задумывал, то уже не отступал. Но она, Мария, не зря была его дочерью. Она не из тех, кто легко сдается.

Она начала подумывать о том, чтобы обратиться за поддержкой к императору, однако сейчас было не самое подходящее время. Англия и Римская империя вновь укрепляли дружеские отношения, и Карл едва ли хотел вставать между отцом и дочерью. Мария не являлась подданной императора, и для него было нецелесообразно подрывать новый союз, важный для торговли. Мария оказалась совершенно одна. Оставалось только молиться, чтобы ей помог мастер Кромвель.

Глава 11

1536 год

Король женился на Джейн Сеймур! Эта новость облетела весь двор в Хансдоне, и Мария поспешила в часовню, чтобы возблагодарить Господа. Затем она взяла письменные принадлежности и написала отцу письмо с поздравлениями и униженной просьбой разрешить ей прислуживать королеве Джейн или выполнять любое ее пожелание.

Я надеюсь, по благоволению Вашей Милости, предстать перед Вами, что будет для меня величайшим утешением, которое я могу получить в этом мире, и мне остается уповать на природное сострадание Вашей Милости. Я горячо надеюсь, что Господь вскоре пошлет Вашей Милости принца, чему ни одно живое существо не будет радоваться больше меня.

Она молилась, чтобы ее слова зажгли хотя бы искру отеческой любви и понимания.

Мария ждала, но ответа не получила, и тогда она написала Шапюи, спрашивая совета, что ей делать. Не успела она отправить свое письмо, как пришло послание от Шапюи, в котором тот сообщал, что Джейн умоляет короля вернуть Марию ко двору и помириться с дочерью, но король продолжает настаивать на том, чтобы она признала его брак с ее матерью кровосмесительным и незаконным. Король предупредил, что, если Мария не признает его законы и статус верховного главы Церкви Англии, он будет преследовать дочь в судебном порядке. И Мария с ужасом поняла: именно тогда, когда она решила, что все страхи остались позади, ей по-прежнему угрожает серьезная опасность. Марии стало дурно, и она решила какое-то время полежать в постели, но это не помогло, поскольку ее и там снедало мучительное беспокойство. И даже молитва не приносила облегчения. Она совсем пала духом, особенно после того, как, по словам Шапюи, король настолько разгневался после отчета посетивших Марию членов Совета, что пригрозил дочери привлечь ее за измену, а когда Джейн принялась упрашивать супруга этого не делать, ответил, что та, должно быть, лишилась рассудка. Все это не могло не вызывать опасений, что Джейн больше не осмелится выступать в защиту бунтарки.

Тем не менее Шапюи очень тепло отзывался о Джейн. Его несказанно радовало, что на троне оказалась столь добродетельная и любезная королева. Невозможно выразить словами, писал он, то ликование, с которым англичане встретили известие о новой королеве, особенно учитывая ее неустанные попытки склонить супруга вернуть свое расположение опальной дочери. Джейн не была еретичкой, она была доброй, благочестивой женщиной и большим другом императора. Она лично обещала Шапюи и далее проявлять благосклонность к Марии.

Я сказал королеве, что в лице Вашего Высочества она без родовых мук обрела бесценную дочь, которая будет угождать ей даже больше, чем собственные дети от короля, и королева ответила, что сделает все возможное, чтобы установить мир между Его Величеством и Вашим Высочеством.

Но мир этот, думала Мария, складывая письмо и запирая его в сундуке, может быть достигнут лишь при условии выполнения воли отца, что она считала для себя невозможным, так как это противоречило ее моральным устоям.

Шапюи придерживался противоположной точки зрения, впрочем, так же как и император. «В интересах всех Вы должны умилостивить короля», – советовал Шапюи.

Мария сопротивлялась – видит Бог, она сопротивлялась. Она потеряла сон, поскольку муки совести лишили ее сна. Ей безумно хотелось вернуть любовь отца. Но как это сделать, не предав и не опорочив память матери?

И вот утром, всем сердцем ненавидя себя, Мария взяла перо и написала королю.

Я прошу Ваше Величество простить меня за все причиненные Вам обиды. Я не смогу быть счастлива, не получив Вашего прощения. Позвольте мне униженно пасть в ноги Вашему Величеству, дабы покаяться в своих прегрешениях.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Имеется в виду пророчество, появившееся на стене в разгар пира Валтасара в ту ночь, когда его убили (Дан. 5: 26–28; 30).

Вернуться