Джули Сэтоу
Когда женщины правили Пятой авеню. Гламур и власть на заре американской моды

Моим родителям

Женщины покупают и женщины продают. Женщины за прилавком и женщины перед прилавком. Женщины на каждом этаже, в каждом зале, у каждой стойки с товаром… В подвальном помещении, где идет распродажа летних платьев, – женщины. Наверху, под самой крышей, в кабинетах, где сверяются счета, заполняются конторские книги и ведется сложнейшая бухгалтерия, – женщины. Все ярусы между подвалом и чердаком заполнены женщинами… В этой суетливо текущей сплошной женской массе отдельные мужчины – покупатели, клерки, управляющие отделами – выглядят неуместными, заплутавшими чужаками.

Рэта Чайлд Дорр[1], 1910 г.

Julie Satow

WHEN WOMEN RAN FIFTH AVENUE

Glamour and Power at the Dawn of American Fashion

This edition is published by arrangement with Waxman Literary Agency and The Van Lear Agency LLC

© Julie Satow, 2024

© Григорьев Г. Л., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке. ООО «Издательская группа «Азбука-Аттикус», 2025

КоЛибри®

Пролог

В тот день столбик термометра упал ниже нулевой отметки, Гудзон подернулся льдом. Шофер открыл дверцу машины перед ее хозяйкой Гортенс Одлам, и та вышла на тротуар Пятой авеню. Придерживая фетровую шляпку, чтобы та не слетела с уложенных в высокую прическу каштановых волос, она устремила взгляд на филигранный бронзово-хрустальный декор высокого – до второго этажа – входа в нависший над нею небоскреб с рельефными буквами BONWIT TELLER на известняковом фасаде. Утренний поток пригнувшихся на морозном ветру людей состоял из мужчин с портфелями, плетущихся к своим стеклянным офисам, и женщин в поношенных шерстяных пальто, которых ждал очередной день стенографирования и подачи кофе боссам. Это был пик Великой депрессии – но даже безработные здесь имели целеустремленный вид, они стояли там и тут, прижавшись к стенам высоких домов, чтобы хоть как-то защититься от стужи, и протягивая голые ладони в надежде на рождественские подаяния.

Гортенс запахнула пальто поплотнее и робко прошла через вращающиеся двери. Ее окутал теплый воздух, а вьюга вместе с уличной суетой тут же остались позади, уступив место атмосфере приглушенного великолепия. Озираясь по сторонам, она разглядывала главный зал универмага – лабиринты прозрачных прилавков и зеркальных колонн, где редкие утренние покупательницы прохаживались по рядам между стойками – цокот их высоких каблучков по мрамору эхом разносился в обширном пространстве. Заметив в дальнем конце лифты, Гортенс направилась к ним и, нервно сжимая сумочку, назвала лифтеру одиннадцатый этаж. Наверху оказался вестибюль, а за ним – офисы менеджеров «Бонвит Теллер». Секретарша указала ей на ближайшее кресло. Вскоре одна из массивных деревянных дверей приоткрылась, оттуда высунулась голова с копной седых волос, и пожилой джентльмен в аккуратной тройке жестом пригласил ее в кабинет, где она с легкой вежливой улыбкой присела к его внушительному президентскому столу.

Семидесятилетний коммерсант Пол Бонвит перебрался сюда из Германии еще в юности и, открыв магазин сорок лет назад, немало времени посвятил обхаживанию зажиточных домохозяек своими старосветскими манерами и иностранным акцентом. Но при встрече с Гортенс, стоило ему прибегнуть к привычной тактике участливых вопросов – как добрались? как дети? – свойственная ему непринужденность как-то сразу стала вянуть, и атмосфера в кабинете сделалась неловкой, даже напряженной.

«Бонвит Теллер» традиционно считался одним из самых эксклюзивных универмагов Нью-Йорка. Но три года назад началась Великая депрессия, убившая спрос на все его норковые шубки и хрустали Баккара. Оказавшись в паре шагов от банкротства, Бонвит был вынужден продать свое предприятие. Новым владельцем стал Флойд Одлам, магнат с Уолл-стрит и один из богатейших людей Америки. Бонвиту удавалось держать Одлама подальше от дел, оставаясь при этом президентом универмага, хозяином роскошного, устланного коврами кабинета. А тут вдруг на́ тебе, на пороге – супруга Флойда, сорокаоднолетняя мать двоих его детей, и ее внезапное появление привело Бонвита в замешательство. Гортенс была заядлой покупательницей, но сама никогда не работала – нигде вообще, а уж тем более – в магазинах.

– Там дальше по коридору есть кабинетик, миссис Одлам, который, надеюсь, вы сочтете уютным, – выдавил в итоге Бонвит. – И, разумеется, моя секретарша – всегда к вашим услугам[2].

Гортенс покраснела. Она не испытывала ни малейшего желания оставаться здесь дольше необходимого. Но муж попросил ее как следует пройтись по универмагу и поделиться потом впечатлениями. Она не знала даже, с чего начать, но была готова почти на все, лишь бы угодить Флойду.

– Да что мне там делать, в этом кабинете? – раздраженно ответила она. – Понятия не имею, как себя там вести и уж тем более – как общаться с вашей секретаршей[3].

Когда Бонвит, учтиво подхватив Гортенс под руку, вел ее к выходу из кабинета, он и представить себе не мог, что за этим, казалось бы, абсолютно девственным незнанием жизни корпоративного мира кроется огромный дар делового чутья. Что уже на будущий год их роли переменятся, и именно она займет место за президентским столом, будет давать распоряжения секретарше, став главой универмага, чьи продажи превышали 200 млн долларов в сегодняшних ценах[4]. Гортенс никогда даже не помышляла о подобной карьере – это полностью противоречило ее взглядам на роль женщины и заставило лицом к лицу встретиться с непростыми истинами. Это стало началом пути, который заложит фундамент эволюции одного из самых роскошных магазинов и преобразит весь мир американской моды.

* * *

В начале ХХ века универмаги были царством шика и разнообразия. За один визит вы могли распланировать свадебную церемонию (или похороны), узнать даты экзаменов для поступления на госслужбу, отправить телеграмму со стойки «Вестерн Юнион», а потом, оставив ребенка на попечение здешних временных яслей, спокойно перекусить тут же в кафе и навестить парикмахера, к которому записались накануне, оформить экспресс-доставку на дом горностаевого палантина, купить замороженные стейки и заказать пару редких зеленых попугайчиков с Сейшел. В некоторых магазинах были мини-зверинцы или пруды с рыбками и лодочками, а в других – даже медицинские отделения экстренной помощи с квалифицированными сестрами. Универмаг в Оклахома-Сити, например, прославился тем, что провел «неделю малышей», где потенциальным приемным родителям предлагались девять младенцев-сирот – и шестеро из них обрели новые семьи. В витринах можно было порой увидеть работы Джорджии О’Кифф или Сальвадора Дали, затейливые рождественские паровозики и башни из расписных пасхальных яиц.

Почти любой человек воспринимал универмаги как настоящую страну чудес, где ты получаешь доступ к практически безграничному ассортименту товаров и услуг, но женщины видели в них нечто гораздо большее. Ведь с самого своего появления эти магазины были именно женской вселенной, где им принадлежала власть, недостижимая в любом ином месте. Здесь покупательницы владычествовали над продавцами и клерками, чья работа и состояла в том, чтобы их ублажать. Здесь – причем в те времена, когда появление женщины на публике без сопровождающего считалось грубой и даже опасной выходкой, – дамы могли, не опасаясь осуждения, гулять между прилавков, собираться в компании на свой вкус, разглядывать витрины, совершать покупки. Но и здесь же, в универмагах, женщины имели возможность зарабатывать себе на жизнь, – даже более того – получить образование и пройти переподготовку, чтобы превратить работу в длительную карьеру.

Парижский «Бон Марше», основанный в 1838 году, сегодня считается старейшим универмагом в мире. Воображение поражали не только огромные витрины с разодетыми по последней моде манекенами, но и сам тот факт, что двери были открыты для любой посетительницы, даже если та не собиралась ничего покупать, а просто зашла, чтобы с наслаждением провести рукой по выложенным в ряд шелковым шалям, примерить к себе легкие зонтики всех цветов радуги, вдохнуть аромат, царящий над прилавками с парфюмерией.

В Штатах первое подобное заведение открылось в 1846 году. «Мраморный дворец» на манхэттенской Чеймберс-стрит сразу поразил современников – величественный четырехэтажный универмаг с разного рода новинками вроде «дамской гостиной», где клиентки имели возможность прихорашиваться у привезенных из Парижа зеркал в полный рост. В 1862 году появилась новая нью-йоркская – еще грандиознее по размерам и шикарнее – «мекка шоппинга» под названием «Чугунный дворец». Его создал основатель и владелец «Мраморного дворца», ирландский эмигрант Александр Терни Стюарт, который вскоре вошел в тройку богатейших американцев, уступив лишь Уильяму Астору и Корнилиусу Вандербильту.

Стоявший на Бродвее между Девятой и Десятой улицами «Чугунный дворец» с его литыми из металла фасадами стал крупнейшим на тот момент универмагом в мире с длинным списком весьма зажиточных клиентов, включая Мэри Тодд Линкольн, чья страсть к пополнению гардероба была столь безудержной, что как-то раз она за одно лишь лето накупила в кредит товаров на полмиллиона долларов в сегодняшних ценах, а ее супругу, президенту Аврааму Линкольну, такая сумма оказалась не по карману[5].

«Чугунный дворец» Стюарта стал ядром, вокруг которого – от улицы Астор-плейс до парка Мэдисон-сквер – вырос целый торговый район Лейдиз-Майл, «Дамская миля». Это название произошло от новой национальной забавы – разглядывания витрин дорогих магазинов, – в которую с энтузиазмом окунулись представительницы среднего и высшего класса, в основном белого. Те универмаги и впрямь были настоящим пиршеством для взора: ассортимент обновлялся регулярно, а внушающие мысль о престиже и максимально эффектно представленные образцы последней моды притягивали глаз и содержимое бумажников. На первом этаже – парадные лестницы, витражные окна и головокружительной высоты застекленные потолки, сквозь которые струится солнечный свет, длинные прилавки с вращающимися стульями, где тут же можно примерить кожаные перчатки или попробовать косметику. Кондитерские с огромным выбором сладостей, галантерейные отделы с лентами и кружевами. В подвальных помещениях кухарки и фабричные работницы выстраивались в очереди за уцененными товарами – одеждой прошлого сезона и посудой, – а на верхних этажах зажиточные дамы в приталенных пальто разглядывали шелковое постельное белье и фарфор.

Когда в 1896 году открывался универмаг «Сигел-Купер», на эту помпезную церемонию пришли 150 с лишним тысяч женщин, чтобы поглазеть на сотни выставленных там роялей, на самую крупную в мире фотогалерею, на отдел зоотоваров, где кроме привычных кошек и собак продавались обезьянки или даже детеныши львов и пантер.

Это были в высшей степени изысканные, фантастические заведения. Скажем, в «Мейсиз» на Геральд-сквер без малого 90 тыс. квадратных метров торговой площади посвящались коврам, а для посетителей были установлены 33 гидравлических лифта, четыре эскалатора и главная диковина – аналог пневмопочты, – сеть прикрепленных к потолкам труб, через которую перемещались как деньги за покупку, так и сами покупки.

Нью-Йорк, разумеется, не обладал монопольным статусом «столицы крупных универмагов». Так, в чикагском районе Луп располагался целый ряд шикарных магазинов, среди которых особенно выделялись «Маршалл Филдз» (76 лифтов, 31 миля коврового покрытия) или «Тиффани», чей купол был составлен из 1 млн 600 тыс. стеклянных фрагментов. Именно его основателю принадлежат знаменитые слоганы – «дайте женщине то, чего она хочет», и «клиент всегда прав», а любой товар здесь можно было в любое время вернуть без объяснения причин за полную его стоимость. В Сан-Франциско на Маркет-стрит и Юнион-сквер – «Уайт Хаус», «Эмпориум» и «Ай Магнин», в Бостоне – «Джордан Марш» и «Филинз». Рубеж XIX–ХХ веков ознаменовался ростом числа подобных универмагов. В Филадельфии появились «Уанамэйкерз» и «Стробридж энд Клотье», в Питтсбурге – «Кауффманз» и «Хорнз», в Атланте – «Ричс», а в Сент-Луисе – «Феймес-Барр».

Но если снять со всех этих фасадов глянцевую шелуху, то мы – в отличие от толпы покупательниц тех времен – увидим целую армию работниц: расторопные продавщицы мечутся между кладовками в надежде удовлетворить запросы нетерпеливых клиенток, а упаковщицы с потрясающим проворством укладывают свитера в коробки и обвязывают их ленточками. В те времена количество работающих женщин неуклонно росло, и универмаги стали своего рода трамплинами, с помощью которых вы при наличии амбиций могли, достигнув достаточной квалификации, получить возможность карьерного роста. Жизнь здесь била ключом – в лабиринтах офисов на верхних этажах десятки бухгалтерш рыскали между рядами шкафов с документами и перерывали горы бумаг, а копирайтеры обоих полов корпели над новыми рекламными текстами для воскресной газеты, в то время как зажиточные клиентки за своими письменными столами продумывали очередной визит на показ парижской моды.

Продавщиц и бухгалтерш становилось все больше, но среди менеджеров среднего звена женщин были считаные единицы, не говоря о более высоких должностях. Первая женщина на посту президента крупного универмага появилась много позднее – уже во времена Великой депрессии. Это была Гортенс Одлам, домохозяйка из фешенебельного пригорода, жена и мать. Несмотря на отсутствие опыта, на то, что прежде ей вообще не доводилось где-либо работать, она встала к штурвалу идущего ко дну заведения на Пятой авеню, универмага «Бонвит Теллер», и превратила его в прибыльного лидера отрасли в тот момент, когда многие конкуренты готовились к банкротству. При этом у Гортенс никогда и в мыслях не было посвящать себя карьере и к своему статусу «бизнесвумен» она неизменно испытывала двойственные чувства. Позднее она отказалась от своего поста, заявив, что сожалеет о годах, потраченных на «Бонвит Теллер», поскольку это привело к массе проблем в личной жизни.

А тем временем в универмаге «Лорд энд Тейлор» свой путь вверх по служебной лестнице начинала Дороти Шейвер, целеустремленная женщина с решимостью во взгляде. Нацеленная на карьерный рост Дороти сторонилась любовных отношений, полностью отдавшись своим амбициям, а ее гениальные способности в сфере продаж и маркетинга сыграли одну из ключевых ролей во взлете американской модной индустрии. В 1945 году Дороти получила назначение на пост президента «Лорд энд Тейлор» и стала одним из самых высокооплачиваемых топ-менеджеров – женщин в истории США, а журнал «Лайф» назвал ее американской «бизнес-леди № 1». В последующие годы высокое положение позволило ей влиять на политику и текущие события в стране – она посещала Советский Союз еще при Сталине, обсуждала вопросы свободы мысли с Эдвардом Марроу[6], общалась с самыми разными выдающимися людьми – от Альберта Эйнштейна до Агнес де Милль[7].

И наконец – как раз когда срок карьеры Дороти в «Лорд энд Тейлор» близился к концу – во главе универмага «Генри Бендель» встала яркая и артистичная 32-летняя Джеральдина Штутц, возглавлявшая до этого отдел моды в журнале «Гламур». Она руководила самым шикарным магазином Нью-Йорка в эпоху «бушующих 60-х» и дискомании 70-х – продвигала самых передовых модельеров, делала постоянными клиентами знаменитостей вроде Джеки О[8] и Мика Джаггера. В 80-е Джеральдина приобрела долю в «Бенделе», став первой в истории женщиной – владелицей одного из крупнейших универмагов Нью-Йорка. Но вскоре Америку охватит повальное увлечение торгово-развлекательными центрами и розничными сетями, и Джеральдина потеряет все, что создала. Одно-единственное фатальное решение погубит «Генри Бендель». Более того, оно станет предвестником краха всей индустрии.

Сами по себе универмаги с давних пор остаются темой второго плана, в то время как главными героями выступают их основатели, легендарные бизнесмены – Мейси, Филин или Блумингдейл. Но эти заведения по своей природе всегда были истинно женскими. Вошедшая в модный магазин женщина чувствовала себя свободной от многих из навязанных обществом ограничений. Истории Гортенс, Дороти и Джеральдины, их жизнь, их карьера незаслуженно обойдены вниманием. И хотя все это происходило за десятилетия до моего рождения, их опыт остается актуальным, а проблемы, которые им приходилось решать, и сейчас выглядят насущными, ведь предубеждения тех лет вместе с укоренившимся в обществе сексизмом живы по сей день.

Эти личности были сильными, непростыми, пусть с очень разными, но в чем-то похожими судьбами – пионер своей эпохи, каждая из них внесла вклад в формирование мира американской моды, и вместе они проложили путь сегодняшним женщинам.

Часть 1

Я – не бизнесвумен. Я всегда мечтала об одной-единственной карьере – заниматься домом[9].

Гортенс Одлам

Глава 1
Гортенс идет в магазин

Первое купленное в Нью-Йорке платье осталось в памяти Гортенс навеки. Ничего уродливее она никогда прежде не надевала – черный шифон за десять долларов в подвальном отделе распродаж какого-то универмага, который и близко не стоял к «Бонвит Теллер» и остальной роскоши Пятой авеню. «Совершенно жуткое. Мне было всего двадцать пять, а в нем я выглядела на все пятьдесят», – вспоминала она[10]. На тот момент – 1916 год – и месяца не прошло, как Гортенс с мужем и их новорожденным сыном Стенли перебрались в Нью-Йорк, в битком набитую жильцами бруклинскую квартиру, в комнату с виниловой мебелью и соседом, чье присутствие снижало арендную плату. Флойд служил мелким клерком в респектабельной адвокатской фирме на Манхэттене. Зарплату он получал скромную, но зато имел шансы на карьерный рост, что немаловажно для молодой супружеской пары с амбициями.

Флойд работал днями напролет, а новоиспеченная мать посвящала все свое время младенцу и домашнему хозяйству, пытаясь уложиться в мизерный бюджет. «Я экономила абсолютно на всем», – рассказывала Гортенс, для которой практика считать каждый цент была не в новинку – ведь в юности ей приходилось выклянчивать у родителей средства даже на предметы первой необходимости. Чтобы поднять детей, ее мать пускала постояльцев, а еще у семьи имелись свои куры и хилый сад на клочке выжженной солнцем земли.

В Нью-Йорке от Гортенс не требовалось ничего выращивать, но она экономила средства другими способами: покупала фарш вместо мяса для стейков, а домашние платья шила сама из оставшихся в лавках обрезков ткани. Латала рубашки Флойда, пока тот «не отказывался их носить – даже после уговоров “это в самый последний раз”», а потом все это шло на одежку для Стенли[11].

Гортенс свыклась с ролью создателя домашнего уюта. «Мне нравилось нянчиться с малышом, заниматься бытом. Я получала громадное удовлетворение, зная, что муж усердно трудится, а я тоже помогаю ему своим собственным усердием», – напишет она позднее в автобиографии. И добавит: «Мытье посуды и полов становилось достойным занятием, обретало смысл»[12].

Но не прошло и нескольких месяцев жизни в Нью-Йорке, как вся эта идиллия дала трещину – когда коллега Флойда пригласил чету на ужин в День благодарения. В Бруклине Гортенс мало с кем общалась, а родни у нее там и вовсе не было, и появиться перед посторонними в своем простецком, домашнем гардеробе – это было немыслимо. «Мы не можем пойти», – заявила она Флойду. Да и со Стенли сидеть некому, но дело даже не в этом: «Мне нечего надеть», – расплакалась она. Флойд попытался отклонить приглашение, сославшись на отсутствие бебиситтера, однако сослуживец не принял его оправданий, сказав, что будет рад видеть их вместе со Стенли. Чтобы избежать позора, Гортенс ничего не оставалось, кроме как выкроить из скудного семейного бюджета средства на покупку нового платья.

На следующее утро, убаюкав Стенли, она выбежала из дома и ринулась к метро. «Я поехала в один манхэттенский универмаг, которой мне рекомендовали – мол, там есть приличные и недорогие платья»[13]. Оказавшись в магазине, Гортенс впала в уныние при виде хаотической массы корзин и стоек, переполненных уцененными товарами всевозможных фасонов и размеров. Практически все платья были неприглядного кроя, сшитые из низкосортной ткани, сплошь усеянные ленточками, пуговичками, бисеринками. По задумке элегантно, а на деле лишь подчеркивает дешевизну.

В спешке – ведь надо вернуться, пока Стенли не проснулся, – Гортенс обратилась за советом к продавщице. Когда та узнала, что бюджет на покупку – десять долларов, ее взгляд поскучнел и устремился вдаль, она вяло махнула в сторону отдела дешевых платьев. Гортенс ринулась туда, сняла впопыхах несколько не таких уродливых нарядов и уединилась в примерочной. Там она совсем пала духом – каждое следующее платье смотрелось хуже предыдущего, а секунды между тем тикали. Наконец она выбрала наименее противное – из простого черного шифона – в надежде, что, когда она спокойно наденет его у себя в спальне, оно станет выглядеть лучше. «Я прекрасно понимала – оно мне совсем не идет, я едва не рыдала, но ведь нужно было что-то делать».

Добравшись на метро до Бруклина, Гортенс сунула Стенли рожок с молоком и облачилась в новое платье у зеркала в спальне. К ее ужасу, «оно смотрелось так же, как в магазине, даже хуже»[14]. Гортенс тогда в полной мере испытала, каково это быть молодой матерью, у которой нет ни времени, ни денег, столкнуться с презрением продавщицы и с дефицитом качественной, но недорогой одежды, – и тот опыт стал судьбоносным. Именно он определит основы ее политики годы спустя, когда Гортенс уютно устроится в президентском кабинете «Бонвит Теллера».

* * *

Гортенс выросла вдали от мира универмагов и Пятой авеню. Ее детство прошло в Юте, штате первопроходцев, где средства к существованию добывались с трудом и жители следовали заветам Церкви Иисуса Христа Святых последних дней. Жизнь на широкую ногу, городская суматоха, потребление напоказ, экстравагантность «Дамской мили» – все это даже близко ее не касалось. Предки Гортенс принадлежали к первым англичанам и шотландцам, которые, вдохновленные идеями Бригама Янга[15], пересекли в середине XIX века океан, дабы обрести в здешней пустыне землю обетованную, присоединившись к мормонам. Они оказались среди первых белых поселенцев в Сент-Джордже, залитом солнцем и покрытом пылью месте посреди пустыни Мохаве, в долине на стыке плато Колорадо и нагорья Большой Бассейн. Там ее дед с бабушкой поставили навесы, вырыли колодцы для полива, а сами спали в открытых повозках. Родители Гортенс относились к первому поколению родившихся в Сент-Джордже белых колонистов. Ее отец Гектор отличался внушительной внешностью – рост 186 см, темные вьющиеся волосы и густой низкий голос, – а мать, Элла, была миниатюрной женщиной с серьезным взглядом и тонкими чертами лица. Семья, где росло шестеро детей, жила в построенном своими руками глинобитном домике, который каждую весну после дождей приходилось ремонтировать.

Гектору никак не удавалось толком устроиться в жизни, он работал то в кузнице, то на лесоповале, то на фермах, а то и вовсе уезжал искать золото в Неваде или наниматься на стройки в Лос-Анджелесе. В 1910-е годы дорог вокруг Сент-Джорджа становилось все больше, люди все чаще заезжали сюда на машинах. Туристы любили там бывать – угрожающие вот-вот рухнуть вниз огромные валуны на вершинах скалистых гор, лабиринты глубоких песчаниковых каньонов, заросли особых местных маргариток, целые чащи тополей – то, что позднее станет частью национального парка Зайон. Пока Гектор отсутствовал, Элла пыталась добыть средства, чтобы прокормить детей, – сдавала комнаты туристам. Гортенс было 19 лет, когда Гектор связался с бутлегерами, снабжавшими виски индейцев в местной резервации. Его арестовали и выпустили под залог в 600 долларов (около 19 тыс. в сегодняшних ценах). Спустя год дело закрыли за недостатком улик, но Элла все равно была уже сыта по горло такой жизнью. Она подала на развод и нашла себе другого мужа. Гектор же (которому позднее ампутировали ногу, поскольку он пренебрег советами врача и покинул больницу раньше, чем следовало) полностью утратил связь со своими отпрысками.

Гортенс была средней из шести детей в семье[16]. Вспоминая сестер, она называла их красавицами, а себя считала неказистой – «непослушная рыжая грива, с которой не справлялись никакие щетки и расчески, ехидная веснушчатая мордашка»[17], но при этом она всячески следила за своей внешностью и выглядела исключительно аккуратно, сама кроила себе платья и одевалась всегда модно – во всяком случае для захолустного Сент-Джорджа. Немного повзрослев, Гортенс стала придерживаться строгой диеты, начала курить, дабы умерить аппетит, подхватывала все свежие поветрия из раздела «секреты красоты» – вроде того, что если регулярно шлепать себя по бедрам, это, мол, снизит риск развития целлюлита. Все шестеро братьев и сестер жили дружно, хотя и конкурировали за внимание работавшей не покладая рук матери. Они изобретали игры, мастерили кукол из дерева и клочков ткани, украшали стены композициями из пряжи и даже из своих волос, вплетенных в причудливые цветочные венки. Ставили спектакли, показывая их в амбаре за домом. Заворачиваясь в отжившие свой век тюлевые занавески, Гортенс чаще всего исполняла роль Безумной Мод и изображала драматическую смерть своей героини, валясь на софу из мешков с зерном.

Гортенс была своенравным, норовистым, «проблемным», по ее собственным словам, ребенком. «Я всегда относилась ко всему серьезно, никогда ничего не делала кое-как, – рассказывала она. – Ничто не могло удовлетворить мое любопытство, мою тягу к новому опыту, к открытию новых миров»[18]. Поссорившись с кем-нибудь из братьев или сестер или испытывая приступы жалости к себе, Гортенс уединялась на чердаке, где под самой крышей соорудила собственное убежище: занавески – из клочков ненужной ткани, диван – из потрепанных ковровых дорожек, стол – из старых деревянных ящиков. Она могла сидеть там часами – читать, играть с куклами, предаваться мечтам, воображать, какой будет месть злейшему на сегодня врагу, продумывать планы побега из этой глуши. Ее вдохновляли истории, которые она слышала от дедушки с бабушкой, – о том, как они пересекли океан, проехали тысячи миль по диким, опасным пустошам, дабы обустроить на новой земле свою версию рая. «Жизнь у них была – не фунт изюма», – вспоминала Гортенс. «Хоть мы были детьми, но все равно те истории» про быт пионеров «оказались нам очень близки, воспринимались как часть нашего теперешнего существования»[19]. Она унаследовала от предков их бесстрашие и страстность – только в ее случае все устремления были направлены на бегство из Сент-Джорджа – навстречу жизни в большом городе.

Окончив школу в Сент-Джордже, Гортенс перебралась в Солт-Лейк-Сити, поселилась там у старшей сестры Зеллы и поступила в Университет Бригама Янга. Но у нее не было чувства обретенного пути – «просто шагала на месте»[20]. В 21 год, в декабре 1912-го, Гортенс влюбилась во Флойда Эдварда Мэнджиза и решила: вот оно то, что она искала. Ее избранник продавал автомобили в Лос-Анджелесе. Парень на год старше Гортенс – белокурые, уже начавшие редеть волосы, голубоглазый, но самое главное: он жил не в Юте. В сочельник пара обвенчалась в мормонском храме Сент-Джорджа, и местная газета отметила, что невеста – «известная у нас юная дама, чьи многочисленные друзья желают ей счастья»[21]. Месяц спустя миссис Гортенс Мэнджиз покинула дом, где прошло ее детство, и переехала в Лос-Анджелес.

Информация о дальнейших событиях скудна, но мы знаем, что в какой-то момент брак с Флойдом начал распадаться. В 1915 году 24-летняя Гортенс вновь стала незамужней женщиной с недосданными экзаменами в университете и неясной дальнейшей жизненной траекторией. И так сложилось, что однажды в гостях, куда пригласили их с Зеллой, она познакомилась с молодым юристом Флойдом Одламом. Он был полной противоположностью первому Флойду – Мэнджизу: – видный красавец, подтянутый, атлетически сложенный, рыжеволосый и при этом амбициозен и умен. Он родился в Юнион-Сити, Мичиган, и был младшим из пяти детей проповедника-методиста. До поступления в Университет Колорадо он чем только не занимался – от пакетирования древесины на лесозаготовке по десять часов в день до состязаний по бегу на полмили со страусом по имени Том в парке аттракционов города Гранд-Рапидс. Во время учебы он все три года подрабатывал – официантом в кафе и подручным в университетской библиотеке. Затем поступил в юридическую школу, где на квалификационных экзаменах получил высший в тот год балл. После этого Флойд занял небольшую должность в одном из коммунальных предприятий Юты.

Флойд относился к своей работе по-ковбойски: он редко открывал рот, но в каждой его краткой фразе присутствовал элегантный юмор. Гортенс была им очарована. Она нашла в нем родственную душу – неутомимого борца-одиночку, который – подобно ей самой – стремился обрести большее, чем мог предложить ему мир, где он родился. Их объединяло не только желание расти над собой, но и готовность приложить все силы к достижению цели, и именно это свяжет их на долгие годы – когда они позднее переберутся на Восточное побережье и станут семьей. При месячной зарплате в 50 долларов (около 1400 в сегодняшних ценах) Флойда волновало, сможет ли он обеспечить нормальную жизнь для Гортенс. Но ей самой было на это наплевать, она пребывала в полной уверенности, что Флойд создан для успеха и что его доход не сегодня завтра вырастет. «Я ни в коем случае не желала отвергать или отдалять перспективу той жизни, о которой столь страстно мечтала»[22], – писала Гортенс. В общем, 1 апреля 1915 года, в День дурака, она вышла замуж во второй раз.

Новобрачные переехали в двухкомнатную квартиру неподалеку от дома Зеллы. Гортенс забеременела едва не сразу. Стенли родился через десять месяцев после венчания. А еще три месяца спустя Флойд однажды вечером прибежал домой возбужденный, чуть не в истерике, размахивая бумагой в руке. «Тенни!» (так Гортенс называли близкие). «Тенни, мы уезжаем! Мы едем в Нью-Йорк!»[23] Предложенная Флойду должность тоже была не из крупных, но зато – знаменитая юридическая фирма на Манхэттене. До Нью-Йорка – две тысячи с лишним миль, а Гортенс – с младенцем на руках, да и в такой дали от дома ей отродясь бывать не приходилось. Но, невзирая на все тревоги, в душе она ощущала радостный подъем. Через пару недель Гортенс уже сидела – прижав к груди Стенли – в битком набитом, пропахшем по́том вагоне поезда, что нес ее к Гранд-Сентрал, центральному вокзалу Нью-Йорка.

Глава 2
Дороти и ее настоящий дом

На излете 1918 года высокая, со стройными ногами 25-летняя Дороти Шейвер ступила на платформу Гранд-Сентрал и через пару минут окунулась в суету Манхэттена. Зачесанные назад каштановые волосы подчеркивали ее резкие черты, особенно нос с горбинкой. На людном тротуаре у вокзала в ее душе нарастало чувство, что здесь она дома, пусть даже окружающее пространство ни капли не напоминало арканзасский городок ее детства. Дороти приехала не одна, компанию ей составляла сестра Элси. Миниатюрная – не больше 40 килограммов – с обрамляющими лицо густыми ярко-рыжими волосами, на два года младше, Элси относилась к этой поездке с куда меньшим энтузиазмом. Сестры были неразлучны, но при этом вы бы редко встретили бо́льшие противоположности. Дороти отличалась практичностью и способностями к математике, а Элси слыла мечтательницей, писала рассказы для детей, рисовала фантасмагорические акварели. Дороти тянуло к большому городу, а Элси больше любила открытые пространства, деревья, но старшая сестра всегда шла впереди, а младшая неизменно следовала за ней.

Сестры жили в Чикаго, где Элси училась в Академии изящных искусств, а Дороти посещала занятия в местном университете. Билеты на поезд они купили спонтанно, ради забавы – после того как Элси получила неожиданно крупный чек за иллюстрации для каталога детских товаров универмага «Маршалл Филдз». Бедным девушкам он показался золотым дождем.

Бурно празднуя свалившиеся на голову деньги и уже успев немного поостыть, Дороти отвела младшую сестру в сторону и прошептала тоном заговорщика:

– Слушай, нам сейчас жилось нелегко. Думаю, надо немного развеяться. Давай съездим в Нью-Йорк хотя бы на выходные?[24]

Родители пришли бы в ярость, но, к счастью, они остались в Арканзасе, так что девушки отправились на вокзал и купили билеты, не пожалев денег на отдельное купе с салоном.

У сестер был с собой единственный чемодан на двоих, они ничего не знали ни о городе, ни о его гостиницах, и в итоге сняли замызганную комнатушку в каком-то убогом хостеле на 23-й улице. Перед сном они придвинули к двери шкаф – от грабителей.

– Ну давай останемся еще на чуть-чуть! – взмолилась Дороти, когда их выходные подходили к концу.

– Но что скажут мама с папой? – спросила в ответ Элси.

– Как раз пишу им, что мы здесь и немного задерживаемся.

– А деньги?

– Если будем благоразумны, на пару дней хватит, – заверила Дороти сестру[25].

Дороти и в самом деле написала родителям в Мену, арканзасский городок в лесистых горах Уошито на границе с Оклахомой. Узнав, что дочки смылись без спросу в Нью-Йорк, взволнованная мать сразу переслала им телеграфом деньги и позвонила жившему там кузену, умоляя проверить, все ли в порядке. Тот выполнил просьбу и, увидев комнату племянниц, решил взять дело в свои руки – нашел им жилье получше на Восточной 38-й улице, на втором этаже приличного особняка, которым владела пожилая добродушная пара, позволившая Элси рисовать в свободной комнате третьего этажа на солнечной стороне. Но материальных проблем все это не решало.

«Средств хватило на неделю с хвостиком, и мы остались без гроша», – писала Элси. Пытаясь найти выход, Дороти напомнила сестре о финансовом успехе в «Маршалл Филдз». Когда они жили в Чикаго, родители слали им кое-какие деньги, которых хватало на еду и квартиру, но всевозможные городские чудеса оставались им не по карману. О возвращении в Мену они обе даже не думали. «Это было – пан или пропал, и мы решили поставить на “пан”»[26].

Среди друзей Элси по школе искусств считалось обычной практикой слоняться по городу, демонстрируя свои портфолио рекламным агентствам и крупным магазинам. Элси не была исключением – именно так она и набрела на огромный «Маршалл Филдз», чей собственный рекламный отдел заказал ей иллюстрации для каталога детских товаров. И заплатил более чем щедро. Так, может, в Нью-Йорке тоже сыщется что-нибудь подобное? Выдвинувшись на Пятую авеню, улицу лучших универмагов, в первом же из них – «Бест и K°» – Элси, показав свои рисунки, получила небольшой заказ. Переговорами об оплате занималась Дороти.

Элси, стало быть, пока пристроили, и Дороти приступила к поиску работы для себя. И в принципе нашла. Вполне приемлемое место, хоть и не вполне ее призвание – редактором кинопрограммы за 30 долларов в неделю. Они обе пребывали в поиске своего места в жизни. Потом настал момент, когда мать прислала последний чек. «С этого момента нам пришлось полагаться лишь на свои силы»[27].

* * *

Дороти и Элси приехали в Нью-Йорк в самом конце Первой мировой – когда по всей стране в большие города хлынула целая волна молодых незамужних женщин, надеющихся на карьеру. Национальное сознание завоевал новый женский стереотип – яркая, свободная от сексуальных предрассудков, финансово независимая «эмансипе», – для девушек тех лет этот образ служил воплощением невообразимых дотоле свобод. Тем же летом – после переезда сестер – Конгресс принял эпохальную Девятнадцатую поправку, гарантирующую женщинам избирательное право. Американская эра прогрессизма была в полном разгаре, университеты открывали двери все большему числу студенток, расширяли образовательные программы новыми курсами по специальностям, которые считались приемлемыми для девушек, – социальная работа, преподавание, уход за больными. Кроме того, женщины, которых во время войны массово брали на вакансии, прежде для них немыслимые, – оружейное, текстильное производство, стенография, бухгалтерия, – отнюдь не собирались сдавать свои позиции после возвращения мужчин с фронта. «Настала пора, когда мы обретаем право требовать свободы трудиться там, где нуждаются в нашем труде, – заявляла суфражистка Анна Говард Шоу, – свободы занимать подходящие для нас рабочие места»[28].

Тем временем вступил в силу сухой закон, и жизнь в Нью-Йорке постепенно делалась брутальной: прокуренные подпольные бары, бандитского вида бутлегеры – все это выплескивалось на улицы вместе с потоками самогонного джина.

От жизни на Манхэттене у сестер голова шла кругом. Иллюстрации для магазинного каталога и копирайтинг для кинотеатров – в целом неплохо для начала, но им не терпелось достичь большего. Как-то раз ночью девушкам не спалось, и они пустились в обсуждение своей ситуации. Дороти вспомнила статью о Роуз О’Нилл, художнице и авторе комиксов про малыша Кьюпи, которая – если верить журналу – заработала 50 тыс. долларов, превратив своего персонажа в реальную, завоевавшую народную любовь куклу.

– Придумай куклу! – убеждала Дороти сестру[29]. – Оригинальную, не похожую на другие. За тобой – дизайн, а за мной – продажи, и тогда у нас хватит денег, чтобы остаться в Нью-Йорке[30].

Обдумывая идею, Элси решила черпать вдохновение из историй, услышанных в детстве от деда. Городок Мена вырос вокруг железнодорожной станции на южной ветке от Канзас-Сити – между Форт-Смитом и Тексарканой. Их отец Джеймс – в надежде устроиться получше – переехал в Мену из Сентер-Пойнта, который в те времена был совсем мелкой деревенькой, «совершенной дырой»[31]. На новом месте он вел адвокатскую практику, а позднее стал судьей. Высокая брюнетка Дороти внешне пошла в него, а Элси выросла похожей на их мать Салли – миниатюрную, благонравную красавицу-южанку с гладкой кожей и огромными глазами василькового цвета. По меркам Мены их семья, где, кроме дочерей, было еще два старших сына, считалась зажиточной – ведь Джеймс состоял в школьном попечительском совете и в совете директоров местного банка, – но богатыми их было не назвать, и они, как и все местные жители, зачастую меняли услуги на товары. «Фермеры платили юристам своими продуктами, врач заботился об адвокате, а адвокат – о враче, – вспоминала Элси. – Я даже не помню, видела ли в детстве хоть раз бумажные деньги, хотя в ходу было серебро, и я порой слышала, как говорят о “двух монетах” или “шести монетах”»[32].

Шейверы жили в большом, опоясанном террасой доме с колоннами в греческом стиле и просторным задним двором, где выделялся гигантский дуб. Фруктовый сад с виноградником, огород, конюшня для двух пони, теннисный корт, который Джеймс построил для детей в сосновой роще за домом. Будучи начитанным человеком, он собрал неплохую библиотеку – Диккенс, Вальтер Скотт, путевые заметки Стоддарда[33] – и побуждал юную часть своего семейства наведываться к этим полкам почаще. Он всячески поощрял обсуждение острых вопросов, и вся семья за обеденным столом нередко вела дискуссии о политике и на другие актуальные темы.

Дети Шейверов были весьма неугомонной командой (они, к слову, росли под присмотром чернокожей няньки по имени Поп, которая вышла замуж за человека по прозвищу Ган[34], что служило поводом для их бесконечных шуток)[35]. Средняя по возрасту Дороти – ее в семье называли Диди – играла с братьями в бейсбол и теннис, была капитаном школьной баскетбольной команды. Она отличалась умом – окончила школу со вторым высшим показателем баллов и поступила в Университет штата Арканзас, – но также и импульсивностью, могла вспыхнуть на ровном месте. В семье частенько вспоминали, как Дороти однажды после нагоняя за очередной проступок ринулась на кухню, схватила там кусок сливочного масла и размазала его по стене гостиной. Сколько бы Салли ни переклеивала потом обои, жирное пятно проступало вновь и вновь.

В Арканзасе Шейверов помнили с давних пор. Дед Дороти по материнской линии был владельцем и главным редактором «Арканзас Газет», он прославился дуэлью с главой конкурирующей «Арканзас Баннер» после того, как обозвал того на первой полосе трусом. (Ружье дало осечку, и он получил ранение – но соперник сразу бросился к нему на помощь, дабы остановить кровь, и после того случая заклятые враги сделались неразлучными друзьями.) А дед по отцовской линии, Роберт Шейвер по прозвищу Боевой Боб, стал знаменитостью в битве при Шайло[36], где воевал на стороне конфедератов против армии генерала Улисса Гранта, – дважды оставался без коня и выжил после взрыва снаряда, несколько часов пролежав без сознания. Говорят, в той битве полк Боевого Боба сдался последним[37].

После поражения южан за голову Боевого Боба назначили награду, но он спасся, добравшись верхо́м до Нового Орлеана, а его семья последовала за ним на лодке по реке. Оттуда они все вместе сбежали в Британский Гондурас, где четыре года прожили в джунглях, строя себе шалаши из пальмовых ветвей и постоянно рискуя погибнуть от змеиного укуса или попросту от голода. К 1875 году сподвижники Боевого Боба вновь оказались у власти и позднее провели дискриминационные «законы Джима Кроу»[38]. Он вернулся домой героем и получил там пост окружного шерифа. Примкнул к Ку-клукс-клану – причем стал членом главного совета организации, имея в распоряжении отряд из 10 тысяч человек.

Для Шейверов – как и для многих других белых южан – воспоминания о Гражданской войне были унизительны и болезненны, и Джеймс, заставший гондурасские годы совсем еще мальчиком, призывал дочерей: «Нам следует быть добрее к отцу, относиться к нему с пониманием, ведь вся его жизнь – то одна война, то другая»[39]. Многие годы спустя Элси подчеркивала, что – несмотря на дикий расизм деда – ее отец «никогда не проявлял снисхождения к нетерпимости в любом ее проявлении». «Любой человек имеет такое же право на свою жизнь, как и вы», – учил он[40].

В их городке происшествия на почве расизма случались удручающе часто, и Дороти – вне всяких сомнений – в детстве многократно доводилось слышать исполненную ненависти риторику. Когда ей было восемь, афроамериканец по имени Джон Блейк сел в Мене на поезд, откуда его жестоко вышвырнули на полном ходу[41]. В том же году в той же Мене линчевали 36-летнего Питера Берримена, которого многие считали не вполне вменяемым. Его арестовали за то, что он дал пинок белой девочке 12 лет, якобы нанеся ей телесные повреждения, и в первую же ночь после ареста люди в масках, ворвавшись в камеру, выволокли его оттуда. Наутро Берримена нашли повешенным на дереве – «в него выстрелили, – как вспоминал свидетель, – ему проломили череп, перерезали горло»[42]. Тело оставили висеть для всеобщего обозрения, и туда успели наведаться сотни любопытствующих горожан[43]. За сведения об убийцах назначили награду, но так никого и не нашли. Местное черное население сделало выводы: из 152 афроамериканцев, проживавших в Мене по состоянию на 1900 год, к 1910-му осталось лишь 16[44]. В 1920 году во всем округе насчитывалось всего девять чернокожих, а в 1937-м умер последний. Мена относилась к числу так называемых закатных городов – их жители запретили афроамериканцам появляться на улицах после захода солнца, и правило это всячески реализовывалось с помощью угроз, рукоприкладства и прямого насилия. У въезда в городок красовался плакат с недвусмысленным предупреждением: «Ниггеры! Солнце да не зайдет, пока вы в Мене»[45].

* * *

Дороти никогда публично не высказывалась по поводу расистских настроений деда. Нам сегодня трудно судить, как именно они повлияли на ее мировоззрение, но кое-что мы можем понять, исходя из ее дальнейшей жизни. По мере роста влиятельности и власти она стала ярой сторонницей расового равноправия. В эпоху маккартизма, когда вовсю работала Комиссия по расследованию неамериканской деятельности[46], Дороти демонстративно отстаивала свободу мысли и открыто порицала конформизм.

Элси же была склонна вспоминать о тяготах белых южан сквозь призму семейной истории. Она писала, что после войны у Боевого Боба «не осталось ни гроша, не осталось вообще ничего. В те времена практически все южане жили очень трудно – из репы жалости не выжмешь». С приближением старости Боб перевез семью в Мену. «Мы порой видели в деде образ Бога, – вспоминала Элси. – Вот он сидит в своем кресле-качалке – седобородый, разомлевший на солнце, и именно так мы и представляли Бога – тоже в кресле-качалке, а седая борода плывет среди облаков»[47].

* * *

Боб был превосходным рассказчиком, ему доставляло удовольствие плести длинную нить своих повествований, а внуки обожали его фантастические истории. Ему особенно удавались сказки про Нигделяндию, волшебную страну, которой правила добросердечная принцесса Оли-ке-воб. «Мы с Элси относились к ней с нежностью, нам хотелось ее защитить, – писала Дороти. – Во всех известных нам сказках принцессы славились милыми, миниатюрными ножками, но стопы Оли-ке-воб были очень большими, и она всячески старалась скрыть это»[48]. Вспоминая дедушкины истории про Нигделяндию, она начала придумывать образы спутников принцессы.

В скором времени Элси воплотила ее замыслы в кукол, назвав серию «Пятеро Шейверят». Кроме самой принцессы там был, например, Томас Сквиликс, «самый младший член семьи» – оставшись «без мамы Феликс и папы Деликса», он мечтал, чтобы его «усыновили, приняли в дом и хотя бы чуть-чуть любили». Еще – трусишка Кетси Пайпер, которой нравилось, «когда ее прижимают к груди», вместе с Оли-ке-воб-малюткой, которая раньше была старой простецкой диванной подушкой. «Однажды ночью – пока никто не видит – из моих плеч вдруг выпрыгнула голова. На следующую ночь прямо перед моими глазами стала молотить воздух пара ножек, но я лишь перевернулась на другой бок. А на третью ночь вылезли две руки, прорезался голос – вот так я и появилась на свет». Пятую куклу звали Патсэй Дула, ребенок «индуски» и ирландца – «глаза синие, волосы рыжие, улыбка во весь рот, и – никаких забот!» Это были мягкие на ощупь, кремовые куклы с шелковой набивкой и волосами из пряжи ярких, необычных расцветок – канареечно-желтый, красная хна; нарисованные от руки личики с пухлыми розовыми щечками, распахнутые черные глаза. Элси уложила кукол в расписанные картонные коробки, снабдив их открытками с историями персонажей, выведенными кокетливым, задорным почерком.

Однажды поздним воскресным утром в дверь позвонили. Элси как раз закончила работу над образцами кукол, и сестры сели перекусить тостами с чаем. На пороге стоял высокий, седой, франтоватый человек – в цилиндре, визитке и брюках в полоску. Рядом с ним – женщина, под стать ему одетая с иголочки.

– Добрый день! Меня зовут Рэйберн. А это – миссис Рэйберн. Можем мы поговорить с мисс Шейвер?[49]

Дороти представилась и учтиво пригласила пару войти. Гадая, что это за люди, она припомнила – ведь мать говорила: к ним хочет наведаться ее нью-йоркский троюродный брат. За чаем завязалась светская беседа, но у сестер было слишком мало общего со старшими гостями, а семейная тема вскоре себя исчерпала. Пытаясь найти новый предмет для разговора, Дороти поведала о Шейверятах и велела Элси показать кукол. Художественность их исполнения сразу покорила сердце миссис Рэйберн. Ее супруг внимательнейшим образом рассмотрел каждую, вертя в руках, параллельно задавая вопросы о том, как Элси их делает и сколько они планируют за них выручить. Гости ушли, оставив сестер заинтригованными таким интересом к их скромному проекту.

Ответ они получили на следующее утро, когда в дверь снова позвонили. На пороге стояли четверо.

– Мы из «Лорд энд Тейлор», – сказал один из них. – Мистер Рэйберн рассказал нам о куклах. Не могли бы вы их показать?

– Мистер Рэйберн…?

– Да, мистер Рэйберн, наш президент. В смысле глава универмага «Лорд энд Тейлор»[50].

Дороти никогда не расспрашивала мать о том, чем занимается дядя, но этот сюрприз оказался весьма приятным. Среди неожиданных гостей был руководитель отдела игрушек в «Лорд энд Тейлор», и их визит увенчался первым заказом на партию Шейверят.

Элси принялась за работу, она шила и раскрашивала, не покладая рук, и через пару недель после визита Рэйбернов Шейверята украшали рождественские витрины «Лорд энд Тейлор» на Пятой авеню. И в первый же день, без всякой предварительной рекламы, универмаг продал 110 кукол. Известность Шейверят росла день ото дня, и «Нью-Йорк Трибьюн» даже посвятила целый разворот «новому племени кукол для детей и взрослых». В интервью Элси рассказала, что персонажи, по ее замыслу, предполагались «причудливыми» и «эксцентричными», дабы привить детям «вкус к абсурду». Среди учеников начальных школ Шейверята произвели настоящий бум – дети со счастливым видом шагали по тротуарам Нью-Йорка, а с запястий – словно дамские сумочки – свисали болтающиеся в разные стороны куклы. Они несли в себе дурашливый юмор, их покупали даже бизнесмены, дабы разбавить строгий декор своих офисов. «Трибьюн» назвала Элси «застенчивой, не сказать робкой», но – говорилось далее в статье – «не стоит недооценивать Дороти», поскольку «за практичность в дуэте» отвечает именно она. «Автор Шейверят – безусловно, Элси, но едва ли мир Пятой авеню имел шанс увидеть этих кукол, если бы не Дороти»[51].

Благодаря популярности Шейверят, Дороти и Элси стали получать предложения продать права на массовое производство. Но сестры отказались от этого пути, решив развивать бизнес собственными силами. Они арендовали помещение на 47-й улице рядом с Пятой авеню и открыли там свой магазин. Дороти обслуживала клиентов, работала с заказами от универмагов, а Элси руководила процессом в мастерской, где трудилась бригада нанятых швей. Для 1919 года было весьма необычно, чтобы две юные девушки своими силами вели столь успешный коммерческий проект. «Они развивают весьма прибыльный бизнес, – восхищался репортер из “Мена Стар”, местной газеты их родного городка, – делают себе имя на изобретательности – причем в городе, где изобретательностью никого не удивишь»[52]. Талант вкупе с деловой хваткой помогли сестрам остаться в Нью-Йорке.

Рискованный проект Мэгги Уокер

В апреле 1905 года, как раз накануне Пасхи, в оживленном торговом квартале Ричмонда, Виргиния, впервые распахнул свои двери «Сент-Люк Эмпориум». В новый универмаг сразу же хлынули толпы посетителей – тут тебе и обувной отдел, и высокие стойки с галантереей, и вешалки со стильными готовыми платьями. Электрическая вывеска на фасаде, раскрашенные восковые манекены в витринах, но главное новшество – не в этом. «Сент-Люк Эмпориум» открыли афроамериканки для афроамериканок. И это при том, что мы – в бывшей столице Конфедерации, в городе, где вовсю действовали дискриминационные, антиправовые «законы Джима Кроу», где волеизъявление черного большинства подавлялось с помощью предвыборных махинаций, где налог на голосование фактически лишал черное население избирательных прав, где чернокожего директора школы могли запросто выгнать с работы, где в общественном транспорте действовали принципы сегрегации. Появление такого универмага в подобной атмосфере можно считать поистине историческим достижением.

Даже у белых работающих женщин жизнь в те времена была непростой, а что уж там говорить о женщинах с другим цветом кожи. Открытие «Эмпориума» стало на тот момент последним решительным шагом Мэгги Лины Уокер, одной из самых известных фигур в негритянских бизнес-кругах Ричмонда, поставившей перед собой цель дать толчок к развитию местного чернокожего сообщества. Ее универмаг, с одной стороны, предоставлял афроамериканкам шанс заработать, обрести финансовую независимость, построить собственную карьеру, а с другой – в нем все было ориентировано на чернокожих клиенток.

Афроамериканская пресса приняла новый магазин восторженно. «“Сент-Люк Эмпориум” – предприятие с огромным потенциалом, там во всех без исключения отделах – масса покупательниц», – писала, например, «Нью-Йорк Эйдж». А продавщицы – «хоть и без опыта в этом деле, принялись за работу не хуже ветеранов отрасли»[53]. В универмаге имелось «все, что может захотеть женщина», – признавала «Нью-Йорк Уорлд», восхищаясь «современнейшим огромным четырехэтажным заведением в самом сердце самого фешенебельного городского района»[54].

Успех Мэгги был для того времени явлением необычным. Ее мать – бывшая рабыня, которая позднее работала служанкой у Элизабет Ван Лью, известной шпионки Армии Союза и аболиционистки, а биологический отец – иммигрант-ирландец, сражавшийся за конфедератов и обрюхативший мать Мэгги, когда той было всего шестнадцать. Еще подростком Мэгги вступила в негритянский благотворительный Независимый орден Святого Луки[55]. Позднее – когда после замужества ей пришлось оставить работу школьной учительницы – она посвятила ордену много сил и занимала там ряд высоких постов. Создала афроамериканскую газету и страховую компанию для женщин, а в 1903-м – за два года до открытия «Эмпориума» – основала «Сент-Люк Пенни Сэйвингз Банк», чтобы приучить молодых чернокожих женщин делать банковские сбережения. Мэгги была первой афроамериканкой – учредительницей и главой банка. После ряда слияний с другими ричмондскими кредитными организациями он стал называться «Консолидэйтид Банк энд Траст», и перешел к новым владельцам лишь в 2005 году, поставив рекорд самого долгого существования банка с чернокожим президентом.

* * *

«Белые требуют, чтобы у нас были отдельные трамваи, церкви, школы, гостиницы, парки, общественные места, – провозглашала Мэгги, убеждая собравшихся черных мужчин поддержать ее универмаг. – Так зачем же навязываться там, где нас не хотят? Тратьте свои деньги у нас. Помогите нам помочь самим себе!»[56]

После торжественного открытия «Сент-Люк Эмпориума» первоначальное опьянение сменилось похмельем – на первых порах универмаг выживал с трудом. Услугами «Сент-Люк Пенни Сэйвингз Банка» чернокожее население пользовалось с удовольствием, чего нельзя сказать о магазине «Эмпориум».

«Вы прекрасно знаете места, где покупаете головные уборы, обувь, одежду, – продолжала Мэгги. – Там всегда есть белая женщина. Вы знаете, каково будет вашей жене с детьми, если они придут туда за шляпкой или галантереей. А белая женщина там всегда». И она там именно «благодаря вашим деньгам, вашему влиянию, благодаря тому, что вы – тамошние клиенты, в то время как ваши собственные женщины, плоть от плоти и кровь от крови ваши, вынуждены выкручиваться как могут»[57].

Универмаг предоставлял афроамериканкам хорошо оплачиваемую работу, но без поддержки сообщества ему было не выжить. «“Сент-Люк Эмпориум” – это во многом дело рук наших женщин. Раз мы смогли объединиться и ценой многих усилий добиться того, чего мы добились, разве сердце не велит вам тратить теперь свои деньги у нас?»[58]

Однако чернокожие клиентки в универмаг не спешили. Возможно, это объяснялось их ограниченной покупательной способностью, или, может, они считали, что в «белых» магазинах товары качественнее и моднее. В любом случае, поддержка универмага с их стороны была более чем скромной. Мэгги, кроме всего прочего, столкнулась с открытой дискриминацией со стороны белого населения Ричмонда – особенно других коммерсантов. Ведь прежде чем открыть магазин, она два года тайком подыскивала в торговом районе участок для будущего универмага. Но об ее планах в итоге узнали, и белые коммерсанты стали предлагать ей за этот участок на 4 тыс. долларов (128 тыс. в сегодняшних ценах) больше его тогдашней стоимости. «Если они дают такую сумму, значит, мы на верном пути», – заявила Мэгги партнерам, отказавшись от предложений[59]. Белые конкуренты подняли ставки до 10 тыс. (более 350 тыс. в сегодняшних ценах), но Мэгги оставалась непоколебима.

Мэгги продолжала воплощать свой проект, и, когда «Сент-Люк Эмпориум» в итоге открылся, белые владельцы окрестных магазинов поклялись вытеснить его из бизнеса. Они объединились в Ассоциацию розничной торговли. «Ну и зачем им это понадобилось? – вопрошала Мэгги. – А затем, чтобы попросту выдавить негритянских коммерсантов с рынка – наше присутствие для белого торговца оскорбительно, ведь черные конкуренты кладут в свой карман ту пару долларов, которая иначе оказалась бы в его кошельке»[60]. Владельцы «белых» магазинов разослали предупреждения всем оптовикам, имеющим дела с «Эмпориумом», требуя, чтобы те прекратили поставки, и грозя им бойкотом. Причем география рассылки отнюдь не ограничивалась Ричмондом – такие письма получали даже фирмы в Нью-Йорке. Некоторые поставщики стали требовать, чтобы «Эмпориум» расплачивался по счетам немедленно, отказывали универмагу в кредите, а иные и вовсе прекратили с ним отношения. Полки магазина постепенно пустели.

«“Сент-Люк Эмпориум”, негритянский универмаг на Уэст-Брод-стрит, где и руководители, и покупатели – исключительно представители цветной расы, – сталкивается с большими проблемами», – сообщала газета «Ричмонд Ньюз Лидер» в статье «Кредиторы преследуют “Сент-Люк Эмпориум”». Автор подробно рассказывал, как один из оптовиков подал против универмага иск на 960 долларов (33 тыс. в сегодняшних ценах) за неоплаченные счета[61]. Мэгги горько сетовала на развязанную против нее кампанию. «Белый человек не намерен ждать, пока негр станет финансовым гигантом, – говорила она. – Он скорее нападет на него, свяжет его по рукам и ногам, пока тот еще в колыбели, беспомощный младенец в пеленках»[62].

Несмотря на все эти трудности, «Сент-Люк Эмпориум» продержался на плаву целых семь лет. Но к январю 1912 года его финансовое положение стало совсем отчаянным, и он в конечном счете закрылся. «Если бы все зависело от уверенности в своих силах и здравомыслия, мы сегодня имели бы великий памятник готовности негра заплатить свою цену за бизнес и успех», – размышляла Мэгги[63]. В первый год существования универмага продажи составили 33 тыс. долларов (более миллиона в сегодняшних ценах), а к моменту закрытия этот показатель рухнул на 60 с лишним процентов[64]. «Мы, негры, понимали, что должны по крайней мере иметь возможность научиться самим покупать и самим продавать, – говорила Мэгги. – Но “Эмпориум” не выдержал конкуренции с обеих сторон, поскольку мы не встретили поддержки со стороны представителей нашей же расы». Это был нелегкий момент. «Опустив веки и обронив слезу, мы тяжко вздыхаем, вспоминая рождение, жизнь и смерть нашего предприятия»[65].

Глава 3
Дороти и ее выставка ар-деко

После открытия на 47-й улице магазина с Шейверятами шли годы, и Элси стала со временем уставать от проекта – ей надоело бесконечно делать одни и те же куклы, хотелось посвятить себя живописи. Когда она объявила старшей сестре, что магазин пора закрыть, та поначалу оставила ее слова без внимания. Возмутившись такой реакцией, Элси принялась швырять упакованные куклы в урны для мусора.

– Магазин закрывается! – заявила она.

Этот выпад привел Дороти в бешенство, сестры не разговаривали целых две недели. Но без Элси у Шейверят никакого будущего быть не могло, и, несмотря на непрерывный поток заказов, магазин пришлось закрыть.

Однако мистеру Рэйберну, кузену их матери, с визита которого – когда он заказал партию Шейверят для витрин «Лорд энд Тейлор» – все и началось, подобный поворот событий пришелся по душе. Его впечатляли менеджерские способности Дороти – то, как она справлялась с кукольным бизнесом, – и он пригласил ее работать в свой универмаг. Сестры и прежде давали ему неофициальные консультации, но теперь Рэйберн хотел, чтобы Дороти работала у него на постоянной основе. Дороти стремилась к большему, должность в «Лорд энд Тейлор» – отнюдь не то, о чем она мечтала. Она подумывала о карьере, не связанной с продажами, – как вариант, об издательском бизнесе. Но Рэйберн проявил настойчивость, и с четвертой попытки Дороти сдалась, решив, что это может стать первым шагом на новом пути.

В 1924 году она влилась в команду «Лорд энд Тейлор», получив должность завотделом сравнительных покупок. В условиях жесточайшей конкуренции среди универмагов того времени корпоративный шпионаж был основой основ бизнеса. Специальные сотрудники зарабатывали себе репутацию постоянного клиента в магазинах соперников и ходили туда якобы за покупками, на самом деле выясняя, какой фасон перчаток продается там лучше, сколько у них стоят парижские вечерние платья или, наоборот, какие товары уходят на распродажу. Универмаги делали все возможное, чтобы сохранить личность «шпионов» в тайне – причем не только от конкурентов, но и от персонала. Дело в том, что «тайным покупателям» нередко поручалось вести слежку за собственными коллегами, они бродили из отдела в отдел и как бы невзначай оценивали уровень компетентности и обходительности продавцов в общении с клиентами, а потом составляли докладные записки, на основании которых менеджеры распределяли премии или урезали зарплаты. «В одном универмаге, – рассказывал осведомленный современник, – имелся секретный вход для таких “шпионок”. Дамы поднимались в офис якобы для подачи жалобы, там их проводили к менеджеру, тот вел их через потайной коридор в комнату, напичканную печатными машинками, где с утра они получали задания, а вечером оставляли результаты»[66].

В Нью-Йорке самой громкой славой пользовался отдел сравнительных покупок универмага «Мейсиз», созданного в 1858 году бывшим моряком с Нантакета[67] Роулендом Хасси Мейси. Магазин, расположенный в самом сердце Дамской мили, славился лучшими скидками. Его слоган «Экономный значит умный», придуманный гуру рекламы Бернис Фиц-Гиббон, был знаком всякому – вместе с логотипом в виде красной звезды, скопированной с татуировки на руке самого Мейси.

Однажды весенним днем 1919 года у кассы отдела моющих средств «Мейсиз» появилась вывеска: «Если конкурент в минуту отчаяния сбивает цену, мы тут же начинаем продавать еще дешевле». Это произошло в самом разгаре ценовой войны между «Мейсиз» и «Хернс» за продажи пероксидного мыла. Его обычная цена была восемь центов, но, стоило тайным покупателям выяснить, что в «Хернс» продают за семь, «Мейсиз» тут же снизил цену до шести, а к концу дня предлагал 15 кусков за цент – ведь «Хернс» продал всего 14, – и на этом не остановился. На следующее утро он объявил акцию – 18 кусков за цент.

«В мыльные отделы, расположенные в подвальных этажах обоих универмагов, выстроились огромные очереди, – сообщал ежедневный журнал мод “Вименз Уэр”. – Вчера после обеда в “Хернс” стояло около 150 женщин, а сегодня с утра – уже около 300»[68]. Эта война обоим магазинам влетала в копеечку, ведь каждый кусок мыла обходился им в пять центов, но для «Мейсиз» эти затраты более чем окупились – ведь речь шла о репутации. «Мейсиз» настолько прославился своими непревзойденными скидками, что это даже слегка отразилось в слогане его главного конкурента, универмага «Гимбелс»: «Никто не продает дешевле “Гимбелс”!» (который, кстати, придумала все та же Бернис Фиц-Гиббон – видимо, сама она питала некоторый скепсис по поводу идеи шоппинга со скидками).

Сравнительные покупки служили одним из ключевых инструментов в работе универмагов – ведь в «бурные 20-е» американцы сорили деньгами, им хотелось тратить и тратить. Фондовые рынки взлетали до небес, и потребители вовсю демонстрировали исторические максимумы покупательской способности, сгребая все подряд – от радиоприемников и автомобилей до одежды и ювелирных украшений. Борьба за клиента приняла маниакальный характер, и в ход шло все – шпионаж, расширение торговых площадей, масса всевозможных технических новинок. Откуда ни возьмись в каждом универмаге появились эскалаторы, чья пропускная способность превышала возможности 40 лифтов; вращающиеся двери на входе сменились дверьми, распахивающимися в обе стороны, дабы внутрь могло попасть как можно больше народу одновременно; проходы между стеллажами максимально расширились. В 1924 году, когда Дороти устроилась в «Лорд энд Тейлор», универмаг готовился открыть отдел эксклюзивных образцов высокой парижской моды, консультацию для мужчин, не определившихся с выбором подарка, целую галерею новых сервисов на шестом этаже – солярий, буфет, библиотеку с меняющимися интерьерами, – а также расширенный вход с Пятой авеню.

* * *

Универмаги в миниатюре отражали общую национальную тенденцию – перемену в отношении к женскому труду. В старых добрых галантерейных и промтоварныхмагазинах за прилавками стояли в основном мужчины. Но к началу ХХ века в этой сфере наметились перемены. Если в 1880 году Америка насчитывала 8 тысяч продавщиц, то всего десятилетие спустя их число выросло до 58 тысяч, а к 1920 году количество женщин, занятых в торговле, достигло полумиллиона – то есть 10 процентов от не занятых в сельском хозяйстве трудовых ресурсов страны[69]. Придя как-то раз с инспекцией в свой универмаг «Филинз», его владелец, бостонский бизнесмен Эдвард Филин, был поражен, обнаружив, что его магазин захватили женщины – десятки продавщиц за прилавками, десятки покупательниц у стеллажей, – и стал называть его «Эдемом без Адама».

Филин – как, впрочем, и другие владельцы универмагов – считал работающих у него в огромном количестве женщин важными кадрами. Бо́льшая их часть вышла из рабочих слоев, что то и дело приводило к конфликтам с клиентками из среднего и высшего классов. Работодатели ожидали от продавщиц трудолюбия и инициативности, но вместе с тем – учтивости и хороших манер. Подобный баланс – штука сложная, и скандалы случались нередко. Типичная для тех времен жалоба звучала так: «Подходит ко мне жирная, расфуфыренная особа и ведет себя, будто я ее служанка. Подавляющее большинство покупательниц делают нашу жизнь невыносимой. Сами не знают, чего хотят, и ждут от нас советов, а стоит нам начать подсказывать, тут же выходят из себя»[70].

Чтобы свести конфликты к минимуму, владельцы магазинов стали организовывать курсы, нанимать инструкторов как по практическим вопросам – методы продаж, счетные устройства, – так и по более деликатным материям – этикет, основы домашнего хозяйства. Главный акцент делался на внешнем виде сотрудниц – не в смысле женской привлекательности, но они должны были уметь себя подать, расположить к себе покупательниц. Соответственно, владельцы универмагов открывали недорогие служебные столовые для сотрудниц, дабы те не выглядели тощими и изможденными, и спортзалы, дабы избежать другой крайности. Не редкостью были штатные врачи, дантисты и подологи – ведь натруженные ноги продавщиц нуждались в заботе. Во многих универмагах имелись зоны отдыха, а гиганты отрасли даже покупали или частично оплачивали сотрудницам путевки на курорты или места в туристических кемпингах на время отпуска. Кроме всего прочего, существовали кассы взаимопомощи, участницы которых – за свои взносы – получали оплату пропущенных по болезни дней или пособия на похороны.

Но даже при таких приятных бонусах труд продавщиц был отнюдь не легким. К восьми утра они уже стояли у прилавка и оставались там до шести вечера с единственным перерывом на обед, который длился всего 35 минут. Некоторые вкалывали без отдельных выходных – при том, что по субботам универмаги были открыты до десяти вечера, впрочем, в воскресенье многие из них не работали. В большинстве магазинов продавщицам запрещалось сидеть даже в отсутствие покупателей. От них требовалось быть одетыми в свеженакрахмаленные белые блузки, стирке которых им приходилось посвящать свое вечернее время. Платили за эту работу порой меньше, чем на фабрике, минус постоянные штрафы за нерасторопность или жевание резинки. Крупные универмаги ожидали от продавщиц и супервайзеров владения грамотной речью и поэтому нанимали, за редким исключением, белых женщин, хотя афроамериканки во множестве трудились за кулисами – на кухне, на складе, в хозяйственных подразделениях.

Штат отдела чаще всего представлял собой дружную команду, и, хотя продавщицы вполне могли конкурировать друг с дружкой в борьбе за повышение, в целом они были вполне сплоченным коллективом. В их среде бытовал свой сленг – скажем, слово «обломщица» означало продавщицу, умудрившуюся потерять клиентку, когда та уже полностью настроилась на покупку, а фраза «Ох уже эта Генриетта!» – покупательницу, которая вечно всем недовольна[71]. У них была своя система оповещений: например, если стукнули карандашом по столу один раз – значит, приближается супервайзер, а если дважды – значит, на горизонте клиентка, любящая сорить деньгами. Но, пожалуй, наибольшему сплочению всех продавщиц служила «нагрузка», продажа сопутствующих товаров. Если продавщица преуспевала в этом деле, ее называли «хапугой» и недолюбливали – ведь на ее фоне остальные выглядели лентяйками. Но если она, наоборот, квоту не выполняла – тоже плохо, ведь она могла привлечь к отделу нежелательное внимание супервайзера. А если женщина уклонялась от продажи «нагрузки», коллеги начинали ее сторониться – мол, в торговле ей не место. Эти показатели служили мерой успеха или неудачи, и весь отдел за ними ревностно следил.

В большинстве универмагов у прилавков стояли женщины, в то время как в супервайзеры принимали, за редким исключением, только мужчин. Худшие из них подвергали работниц домогательствам и всяческим притеснениям, но даже лучшие не были чужды высокомерию и патернализму. В «Филинз», скажем, от продавщиц требовалось называть вышестоящего мужчину «папой», а в «Маршал Филдз» им запрещали посещать танцплощадки, игорные заведения и любые места, где подают алкоголь. Но самый, пожалуй, отвратительный пример – это «Сигел-Купер», где открыто признавали, что там шпионят за сотрудниками. «Вы не поверите, узнав, сколько сил и средств мы тратим, чтобы побольше узнать о вас и ваших привычках, – говорилось в одном из писем, разосланных персоналу. – Мы нередко нанимаем детективов, чьи личности вам неизвестны, которые докладывают нам обо всех ваших занятиях в течение недели»[72].

В 1920-е годы вместе с ростом общественного значения прогрессивистских ценностей, антимонопольной журналистики и новых социальных реформ, рос и интерес к проблемам женского труда со стороны нового поколения публицисток. Социолог и педагог Фрэнсис Донован, притворившись простой работницей, два лета прослужила на разных должностях в нескольких нью-йоркских универмагах. Итоги своих расследований она опубликовала в книге «Продавщица», написанной по аналогии с магнум опус Якоба Рииса «Как живут остальные»[73]. «Продавщица» увидела свет буквально за пару недель до биржевого краха 1929 года.

«В женской секции отдела кадров универмага, которому я дам условное имя “Макэлройз”, толпились “девочки”, – писала Донован, – ведь в универмаге любую женщину, независимо от возраста или чего-либо еще, называют “девочкой”». Там были «девочки младше семнадцати, с разрешением на трудоустройство или без такового; девочки, окончившие обычную среднюю школу или манхэттенскую гимназию; девочки, проработавшие в универмагах уже не один год; девочки без всякого опыта работы» – в общем, и стар и млад. Были девочки, только что вышедшие замуж, которым требовалась подработка до родов, и даже «“девочки” в виде оставшихся без средств к существованию бабушек» или в виде «соломенных вдов и просто вдов, чьи мужья, уходя из их или своей жизни, не оставили им в первом случае алиментов или страховки – во втором»[74].

В «Макэлройзе» Донован поставили в отдел женской одежды, где ей сразу вручили журнал учета продаж и наказали оформлять каждую покупку товарным чеком. Кажущаяся простота обманчива, ведь правильно заполнить чек без знания массы процедур и правил невозможно. «Моя первая продажа свершилась, – вспоминала она, – я заполняю чек, отрываю – как мне велели – корешки со штампом “получено наличными”, сам чек кладу в серый контейнер и лихо отправляю в желоб пневмопочты [sic], а другой рукой передаю товар упаковщице Флосси. Клиентка же стоит у прилавка, ожидая свою покупку и сдачу». Семнадцатилетняя кудесница Флосси с короткой стрижкой и проворнейшими руками тут же «набивает платье изнутри папиросной бумагой, складывает рукава, сворачивает подол, хватает заготовку для коробки, мигом придает всему этому нужную форму и фиксирует с помощью клапанов, обвязывает коробку веревочкой, обрезает концы ножом, потом наносит на крышку пару иероглифов синим карандашом, втыкает с краю корешки, подхватывает мой серый контейнер, который к тому времени успел вернуться на прилавок, но уже с красной резинкой, и начинает отсчитывать мелочь»[75].

– Это мне награда! – резким тоном пояснила Флосси. Если продавщица заметила, что коллега неверно оформила чек, она получает за это десять центов. То есть, благодаря зоркому глазу и острому языку, Флосси получила небольшой навар.

«Глазами покупательницы мне всегда казалось, что заполнить чек – проще детской забавы, – писала Донован. – Но уже после первого дня за прилавком я начала поражаться – неужели хоть одна продавщица на свете может сделать это по всем правилам?» По ее словам, задача была почти невыполнимой. «Мне нужно оформлять чек, фиксировать покупку в журнале учета, лежащем на краю прилавка, а тем временем меня то и дело толкают под локоть еще полдюжины девочек – кто-то пихает покупку в сторону Флосси, кто-то пробивает номерки, кто-то хватает корзину с товаром, – на моей правой руке повисла убитая горем дама, которая слезно умоляет меня подобрать ей платье на похороны мужа, на левой – другая дама, пытающаяся легкими тычками в бок довести до меня информацию, что к четырем ее ждут на свадьбе, и при этом есть еще и третья дама, взгромоздившая почти мне на плечи три или четыре платья на вешалках – и при всем при этом я изо всех сил стараюсь не забыть, в какой именно прямоугольничек на чеке нужно внести сумму продажи, а в какой – номер счета клиента»[76].

Как бы то ни было, «Продавщица» Донован и прочие социологические исследования того времени давали в целом позитивную картину по сравнению с моралистами предшествующих десятилетий, изображавшими отрасль куда мрачнее. Прогрессивистам – включая суфражисток, – которые придерживались протестантских ценностей – таких как воздержанность, умеренность и экономность, – универмаги виделись поразившей общество чумой, которая подстегивает потребительские настроения, ставит во главу угла материальные блага и оказывает дурное влияние на мораль работниц. По их интерпретации, продавщицы работали больше, чем полагалось, и получали меньше, чем заслуживали, а порочные, нацеленные лишь на максимизацию прибыли универмаги толкали этих женщин на путь проституции и криминала, ведя американские города к нравственному кризису.

«У девушки из бедной среды, особенно если она работает продавщицей в большом магазине, где царит атмосфера безудержных трат и удовольствий, тяга к лучшей жизни особенно велика», – гласила сенсационная, всколыхнувшая общественность статья в журнале «Хэмптонз Мэгэзин» за подписью генерала Теодора Бингама, бывшего комиссара нью-йоркской полиции. Универмаг – «настоящее пастбище для сутенера. Он присматривает себе привлекательную девушку, завязывает с ней знакомство, и – если видит, что за нее некому заступиться, – дальше задача легче легкого. Он ведет ее в театр, гуляет с ней по Центральному парку, везет на Кони-Айленд. Притворно сочувствует непростой жизни, обращая ее внимание на разодетых красавиц в собственных автомобилях. Отмечает, что этим женщинам тоже платят, но они попросту нашли способ жить полегче. Со временем эта отрава просачивается в ее сознание, и мы вскоре имеем очередного мотылька, опалившего крылья»[77].

Миф о том, что молодых женщин на низкооплачиваемых работах в универмагах и других местах переманивают в криминальную среду, существовал в рамках так называемой «паники белого рабства», ничем не обоснованной попытки приравнять порабощение афроамериканцев на южных плантациях к эксплуатации белых работников в эпоху индустриализации. Полугосударственные организации вроде чикагской Комиссии нравов или нью-йоркского Комитета Четырнадцати подсылали в универмаги своих агентов, дабы те разоблачили наличие подобной практики, но почти все их находки не оправдывали надежд: самые «скандальные» сообщения касались непристойных выражений среди работниц или, скажем, слухов о том, что кто-то из них находится «на содержании» того или иного зажиточного клиента. «Семнадцатилетняя продавщица доложила о приставаниях администратора, – сообщала одна из агенток, внедренных в “Мейсиз”, – но, стоило ей обратиться с жалобой к управляющему отдела, ее высмеяли». «Продавщица из отдела шляпок обесчещена клиентом; зарплата – десять долларов; стала проституткой»[78]. А в газетах то и дело попадались заголовки вроде «Низкие жалования толкают женщин в преступный мир»[79].

* * *

В середине 20-х, когда Дороти поступила на службу в «Лорд энд Тейлор», причитания по поводу «морального облика» универмагов уже почти забылись, и отрасль теперь сосредоточилась на борьбе за клиента. «Лорд энд Тейлор» был одним из крупнейших и старейших универмагов Америки, он возник почти за столетие до того, как Дороти переступила его порог. В 1826 году 23-летний английский коммерсант Самюэль Лорд основал на Катрин-стрит в суматошных кварталах рядом с Ист-Ривер – среди сонма ломбардов, обувных, жестяных, посудных, одежных и прочих лавок – галантерейный магазинчик с масляными лампами и дровяной печкой. Каждое утро он совершал закупки на рынке по соседству, затем, придя к себе в магазин, открывал тяжелые деревянные ставни и выкладывал на прилавок товар. Вскоре к бизнесу примкнул кузен его жены Джордж Вашингтон Тейлор, и они вдвоем образовали мощный тандем. «Мистер Лорд хорошо умел покупать и продавать, – писала “Нью-Йорк Таймс”, – а мистер Тейлор мастерски управлялся с цифрами, он держал в голове каждую запятую из бухгалтерских бумаг юного бизнеса»[80].

В 1853 году магазин «Лорд энд Тейлор» уже смог себе позволить помещение покрупнее – на углу улиц Гранд и Кристи. После этого они переедут еще дважды, пока в 1914-м не остановятся в окончательном месте обитания – на Пятой авеню между 38-й и 39-й улицами, – запечатленном в истории под названием Мюррей Истэйт, где некогда состоялось одно из ключевых сражений Войны за независимость[81]. Построенный из гранита и известняка в стиле итальянского Возрождения особняк славился рядом новшеств – вакуумной системой отопления и очистки, огнестойкой отделкой. Переезд в центр обошелся дороже ожидаемого и вылился в сумму бо́льшую, чем компания могла себе на тот момент позволить. Консорциум банков выдал универмагу ссуду, но – в качестве одного из условий реструктуризации долга – назначил своего казначея, того самого мистера Рэйберна, родственника Дороти. За плечами Рэйберна было финансовое образование и опыт оздоровления проблемных фирм. На новом посту он проявил себя блестяще, и уже два года спустя – в 1916 году – его назначили президентом универмага.

Дороти застала универмаг стоящим на ногах куда тверже, чем в тот день, когда его возглавил Рэйберн. На тот момент там работало 2200 сотрудников, в распоряжении которых имелись своя амбулатория, дантист и столовая. Продавщицы могли посещать в Университете Нью-Йорка курсы по оформлению помещений или по розничной торговле. Все это – для персонала: крыша, оборудованная для спортивных игр, несмолкающее механическое пианино с классическим и популярным репертуаром. «Лорд энд Тейлор» уже и на тот момент был одним из главных нью-йоркских универмагов, но Дороти сумела привнести в него свежую струю.

В первый же день она подобрала себе деловую рабочую форму, внушавшую мысль об авторитете и респектабельности, и этот стиль останется с ней на несколько десятилетий: темно-синяя или черная деловая юбка, маленькие золотые серьги, туфли с закрытым носком. Единственная «женская» деталь – заткнутый в рукав простой белый носовой платок.

Дороти с самого начала и без всякого стеснения вываливала на Рэйберна все свои соображения. Универмаг, – писала она в одной из служебных записок, – «сделан слишком для мужчин». У вас не вышло, – говорилось далее, – «проникнуть в сердце женщины. Вы продаете ей то, что ей нужно, а не то, что она любит»[82]. Рэйберн отнюдь не досадовал на критику. Он был одним из редких для тех времен людей, кто разделял идею о том, что женщины имеют право строить карьеру, и всячески поддерживал сотрудниц своей компании. «Мне представляется, что, если женщины займутся бизнесом, их семьи получат дополнительную заботу, а их дети от этого только выиграют, – сказал он, выступая перед коллегами по отрасли в тот же год, когда Дороти получила должность в “Лорд энд Тейлор”. – С точки зрения физиологии женщины способны заниматься всем чем угодно, кроме тяжкого физического труда и войны»[83].

Став во главе отдела сравнительных покупок, Дороти уже через несколько недель представила руководству написанный по собственной инициативе доклад, где доказывала, что отдел следует распустить. «Сама идея “сравнения” показалась мне нелепой», – позднее говорила она[84]. «Лучше тратить поменьше времени на работу конкурентов и обращать побольше внимания на развитие нашего собственного бизнеса»[85]. Она доказывала, что вместо этого лучше создать бюро стилистов, куда нанять женщин, разбирающихся в моде. Специалистки ходили бы из отдела в отдел, консультируя клиенток, как подобрать перчатки, чтобы они выгодно сочетались с вот этой шляпкой или с вон тем костюмом, помогая покупательницам разобраться в новых веяниях. Это была первая версия услуги, которую сегодня называют «персональный консьерж-сервис», одна из главных «фишек» «Лорд энд Тейлор» на грядущие десятилетия. Рэйберн оценил идею с бюро стилистов, но не согласился с отказом от сравнительных покупок. То есть у Дороти попросту появилась новая сфера ответственности. Это было лишь началом карьеры, первым пунктом в длинном списке ее последующих должностей и регалий. Уже на второй год 33-летнюю Дороти назначили директором по вопросам моды и внутреннего оформления, а еще через год она вошла в совет директоров, где, кроме нее, состояла лишь еще одна женщина.

А на четвертый год – в 1928-м – Дороти произвела свою главную на тот момент сенсацию. Она полгода колесила по Европе, изучала арт-галереи, выставочные залы, прочесывала всевозможные блошиные рынки, тщательно отбирая экспонаты для будущей выставки, после которой ее будут считать самым многообещающим молодым топ-менеджером отрасли.

Той зимой мужчины в цилиндрах вместе с модницами в одежде, украшенной стразами и бахромой, ежась на морозе, выстраивались в очередь, освещаемую скользившим туда-сюда лучом прожектора, чтобы попасть на красную дорожку перед входом в «Лорд энд Тейлор» на Пятой авеню. В числе прочих там были французский посол Поль Клодель, редактор «Вэнити Фэр» Фрэнк Крауниншилд и финансист Отто Кан. На входе всю эту светскую публику встречали высокие вазоны с розами, а консьержи вежливо предлагали гостям подняться на седьмой этаж, где их приветствовала лично Дороти в элегантном белом платье в пол.

Организованная ею Выставка современного французского декоративного искусства представляла самую крупную на тот момент американскую коллекцию предметов интерьера в стиле ар-деко. За второй месяц после открытия ее посетило свыше 300 тыс. человек, жаждущих полюбоваться акварелями Пикассо, лакированной керамикой Жана Дюнана, скульптурами Ханы Орловой. Седьмой этаж универмага превратили в арт-галерею, где в одном зале был хрустальный будуар, оформленный Верой Шухаевой, в следующем – палисандровый гамак Пьера Шаро, прикрепленный к потолку с помощью дизайнерских устройств ручной работы, а дальше – изготовленная Франсисом Журденом кровать из полированного орехового дерева с эбеновой инкрустацией – приделанная к ней ночная тумбочка легким движением руки преображалась в столик для завтрака.

Огромные очереди за билетами не уменьшались, и срок работы выставки продлевали дважды. «Амбициозная по замыслу, впечатляющая по исполнению и продуманная до последней детали», – восхищался журнал «Вименз Уэр Дэйли»[86]. «Грандиозная коллекция шедевров нового французского искусства затмила все, что когда-либо выставлялось в США, – и количеством, и разнообразием, и красотой своих экспонатов», – восклицала «Крисчен Сайенс Монитор»[87]. Посетивший выставку известный американский архитектор-модернист швейцарского происхождения Уильям Лескейз отправил Дороти «письмо от почитателя», где благодарил за то, что она «нашла мужество и силы замыслить такой проект и воплотить его в жизнь», а редактор журнала «Вог» Эдна Вудман Чейз написала: «Этот проект наверняка сослужит вам огромную службу»[88]. Сама Дороти называла выставку «выражением нашей эпохи», говоря, что, мол, пусть даже экспонаты приехали из Франции, эстетика ар-деко «с ее простотой, искренностью и прямодушием» – по сути вполне американская[89]. Дороти ставила своей целью дать Америке творческий импульс, «содействовать, – как она выразилась в интервью для “Нью-Йорк Таймс”, – развитию нового движения в нашей стране», вселить в отечественных художников веру: «они могут быть не просто сторонними наблюдателями, но и сами стать лидерами»[90].

Чтобы понять масштабы успеха, достаточно прочесть записку от известного политика Грувера Уэйлена, который на тот момент не удосужился посетить экспозицию. Он просит Дороти об одолжении: «Слушайте, у меня намечается важный ужин. А все вокруг только и говорят, что о выставке. Умоляю, просветите меня, чтобы я смог поддержать беседу»[91]. Надо полагать, она откликнулась на просьбу.

Это событие повысило не только личный имидж Дороти, но и известность – а вместе с ней и доходы – всего универмага. Чтобы усилить и закрепить успех мероприятия, в «Лорд энд Тейлор» запустили линию модернистских товаров, и они разлетались как горячие пирожки: 20 процентов из проданной в те месяцы мебели – ар-деко. Проект Дороти вышел далеко за границы ее универмага. Даже когда выставка уже закрылась, многие нью-йоркские галереи активно импортировали и продавали самые разные предметы в стиле ар-деко – от мебели до картин, а журналы вовсю публиковали статьи об эстетике этого стиля, всячески ее расхваливая и рассказывая, как она стала самой востребованной в американской аристократической среде.

Дороти сумела стереть грань между искусством и коммерцией, между прекрасным и прибыльным. Она показала, что универмаг может соперничать с галереями и даже музеями, проявила себя визионером, способным не просто удовлетворять нужды и желания покупателей, но и формировать их вкусы.

Глава 4
Первая работа Гортенс

Однажды зимой 1932 года Гортенс наблюдала, как за высокими окнами ее жилища кружится легкий снежок. Каменный, на каркасе из темного дерева дом с округлой башенкой и крутыми скатами крыши напоминал средневековый замок, высящийся над зелеными газонами и чистыми белыми тротуарами. Получив прибавку к жалованию – а ведь Гортенс знала, что так и будет, – Флойд перевез семью из Бруклина в Форест-Хилс, утопающий в зелени фешенебельный район Куинса рядом с Лонг-Айлендом, который в те времена считался «фермерским островом». Гортенс оторвала взгляд от окна и оглядела комнату – ей нравилось смотреть на огонь в камине с его солидной мраморной полкой и висящей над ним картиной маслом, вдыхая еще свежий аромат рождественской елки. Так непохоже на пустынные холмы и саманные дома ее детства! И она наслаждалась этим чувством, тем, насколько безупречно выглядит обстановка вокруг нее. «В этой красоте и умиротворенности есть и мой вклад, – размышляла она, – все, что здесь происходит, люди, которые здесь живут, – это мои приятные хлопоты». «Я, – говорила себе Гортенс, – женщина, обретшая столь редкую и трудноуловимую вещь под названием “счастье”»[92].

Ее тихую идиллию нарушил резкий телефонный звонок – Флойд сообщил, что к ужину приведет кое-кого из коллег. Потом в комнату влетел десятилетний Брюс и, рухнув в свое любимое кресло – выбросить эту старую рухлядь не поднималась рука, невзирая на мольбы их дизайнера, – принялся за подробнейший рассказ о победе его хоккейной команды. Затем по комнате прошел сквозняк – это вернулся 18-летний Стенли, ему не терпелось похвалиться собственными подвигами – на танцевальном чаепитии.

Гортенс позвонила Энн, младшей сестре. Они всегда были дружны, но в последние годы сблизились еще больше после того, как Бойд, супруг Энн, стал работать вместе с Флойдом и их семья, покинув Юту, поселилась по соседству. Бойд, судя по всему, был в числе сегодняшних гостей, и Энн пригласила Гортенс прийти поужинать к ней. «Пусть они проведут вечер в своей мужской компании», – предложила она[93]. Прежде чем отправиться к сестре, Гортенс дала наставления прислуге: поварихе поручила приготовить ростбиф для Флойда и его товарищей, дворецкого проинструктировала по поводу вин, – потом посидела с Брюсом, пока он поглощал свой гамбургер, и помогла Стенли с «бабочкой» к фраку. Справившись со всем этим, она спустилась по ступенькам крыльца в тишину вечерней улицы.

У Энн беседа сестер коснулась одной их общей знакомой – той надоело заниматься исключительно домашним бытом, и она решила открыть свой бизнес по дизайну интерьеров.

– Не понимаю я этого, – сказала Гортенс. – Мне никогда не казалось, что моя жизнь может наскучить. А тебе?

– Не то чтобы наскучить, – ответила Энн, – Но я все же думаю, что женщину едва ли может серьезно увлекать домашнее хозяйство, если кроме этого больше ничего не делать. Лучше найти еще какое-нибудь интересное занятие.

– То есть, если хочешь сделать жизнь разнообразнее и интереснее, обязательно заниматься бизнесом? – не сдавалась Гортенс. – В сутках и без того слишком мало часов, чтобы все успеть, и есть еще бесчисленное множество вещей, на которые никак не выкроить время.

В ее представлении предпринимательница – дама суровая, неженственная, «жесткая и расчетливая», как выразилась она в беседе с сестрой[94]. Потом они переключились на другие материи, но позднее, годы спустя, Гортенс вспоминала тот разговор с изумлением – учитывая, какой оборот приняла ее жизнь.

* * *

В те дни мир переживал переломный момент. Экономика лежала в руинах, фирмы – от финансовых до промышленных – сыпались, как костяшки домино, оставляя миллионы американцев без работы. Промышленный индекс Доу-Джонса упал до 41, минимального за всю его историю значения, уровень безработицы достиг 24 процентов, а у Капитолия прошло в общей сложности около двух с половиной тысяч «голодных маршей»[95]. Франклин Рузвельт разгромил на выборах своего соперника, действующего президента Герберта Гувера, а группа конгрессменов ратовала за отмену сухого закона, то и дело приглашая на заседания разных экспертов – например, одного профессора из Йельского университета, который демонстрировал пробирки со спиртом, доказывая, что пара-другая бокалов в день оказывают тонизирующее действие. В лобби Рейхстага то и дело вспыхивали потасовки на кастетах между коммунистами и нацистами, а поддержка метившего на пост рейхсканцлера Гитлера тем временем росла. В Нью-Йорке, всего в нескольких кварталах от универмага «Бонвит Теллер», стихийно возникали импровизированные городки бездомных – в том числе Фоготтен Мэнс Галч[96], расположившийся на пыльной территории высохшего водохранилища Центрального парка площадью в два с половиной гектара, или Хардлаксвиль[97] на берегу Ист-Ривер, состоявший из 850 картонно-жестяных халуп[98].

Гортенс по большей части жила в отрыве от этих реалий, но, проезжая по улице в своей машине с шофером, она не могла не замечать растянувшиеся на целые кварталы очереди за хлебом, многочисленных бывших бизнесменов, торгующих на тротуарах яблоками, толпы трудяг, оставшихся без работы и стоявших теперь с плакатами на шее, умоляя помочь им устроиться.

При столь высоком уровне безработицы среди мужчин у безработных женщин шансов на трудоустройство практически не было. В 30-е годы женщины оказались в той же ситуации, с которой они столкнулись в начале века, когда из-за сексизма и отсутствия государственной поддержки постепенно лишились возможности получать даже те скромные доходы, что были доступны им в годы прогрессивизма. Эти «качели», когда женский труд попеременно то прославляют, то проклинают, сохранятся в последующие десятилетия – вплоть до конца 60-х. Женское освободительное движение постепенно размоет культ «хранительницы домашнего очага», парадигма сменится, и социокультурное принятие работающей женщины станет шире.

По мере усугубления Депрессии пресса все чаще отзывалась о работающей женщине как о наглой, навязчивой «гостье», отбирающей работу у более достойных ее мужчин. Избавлялись и от матерей-одиночек, вкалывающих у станка, чтобы прокормить детей, и от девушек на конвейерах, зарабатывающих ради материальной поддержки своих безработных отцов. При этом риторика приписывала им эгоизм и даже безнравственность. В своей статье «Лишатся ли женщины работы?», посвященной этой атаке на трудящихся женщин, журналист-либерал Норман Казинс очень хорошо резюмировал мнение своих оппонентов: «Сегодня в Соединенных Штатах около 10 млн безработных. И около 10 млн незамужних или семейных женщин, имеющих постоянную работу. Давайте же попросту уволим всех этих женщин, нечего им там делать, а мужчин поставим на их место. Вуаля! Никакой безработицы. Никаких пособий. Никакой Депрессии»[99].

Образованных женщин тоже настойчиво уговаривали поумерить свои карьерные амбиции и оставаться дома. «[Вы должны задуматься], насколько вам необходимо работать по найму, – говорил декан Джордж Маллинз, выступая перед выпускным классом женского Барнардского колледжа в 1931 году. – Если такой необходимости нет, то лучшая служба, которую вы можете сослужить нашему обществу и всей стране сегодня, когда бесчисленные тысячи людей сидят без работы, – это найти в себе мужество отказаться от поиска трудоустройства»[100].

Издания, некогда стоявшие в авангарде поддержки работающих женщин, теперь развернулись на 180 градусов. Одно из них, либеральный журнал «Форум», в 1893 году опубликовал статью «Жизнь трудящейся женщины», чей автор, эксперт по вопросам труда, исследовательница Клэр де Граффенрид указывала на никудышное трудовое законодательство и убогие условия жизни работниц[101]. В 1930 году тот же журнал уже призывал «согбенных под бременем труда» женщин «вернуться к традициям XVIII века и вести жизнь “истинных почтенных дам”, наслаждаясь радостями цивилизации»[102].

В 1932 году в том же «Форуме» появилась статья «Ты можешь получить работу, как у меня: феминистка обретает дом», где автор подробно описывала свое преображение из «распущенной молоденькой феминистки – одной из тех, о ком с тревогой предупреждал родителей мистер Фитцджеральд», в преданную хранительницу домашнего очага. «Я жгла свою свечу с обоих концов, черпала жизненный опыт в бутылке джина, всячески выступала за всю эту модную эмансипацию». Но однажды она случайно встретилась с подругой по колледжу. Эта подруга посвятила себя карьере, с годами научилась действовать «резко и жестко», но напрочь утратила радость и веселье. В страхе, что она вскоре превратится в свою подругу, автор статьи ушла с работы и окунулась в райскую жизнь матери-домохозяйки. «Раньше я презирала женщин, которые только тем и занимаются, что вышивают, плетут кружева, консервируют огурцы, возделывают свой сад, – писала она. – Но в подобной позиции мне увиделся непомерный снобизм, непонимание творческого характера этих занятий, недооценка умений, которых они требуют». По ее мнению, заниматься домом, ставя во главу угла семейную жизнь – «попросту слишком неподъемная задача для многих женщин, они смотрят на нее, растерянно моргая, и принимаются вопить: “Угнетение!.. Рабство!.. Двойные стандарты!”» Не желая ничего менять, «прибегают к всяческим отговоркам, жалобам и штампам феминизма»[103].

При всех подобных нарративах реальность состояла в том, что многие женщины в те годы были единственными кормильцами. Если быть точным, треть работающих замужних женщин полностью содержали свои семьи, а половина делила эту ответственность с другими родственниками[104]. Вдовы, одинокие и разведенные составляли четверть женской рабочей силы. Но программы поддержки безработных в рамках «Нового курса»[105] почти не уделяли внимания этим труженицам. А в ряде случаев на них еще и отыгрывались. Эта тенденция зародилась в частном секторе: если фирма сталкивалась с необходимостью сокращения штата, первыми увольняли замужних женщин: мол, есть супруг – он и прокормит. Потом в некоторых компаниях появился запрет на наем замужних или даже увольнения тех, кто уже там работал. Эта ограничительная по своему характеру политика была позднее закреплена и в государственном секторе – согласно принятому в 1932 году Закону об экономике, федеральные учреждения при сокращении должны были в первую очередь увольнять женщин, чьи мужья тоже служат в госсекторе. За один год своих мест лишились 1600 сотрудниц. Этому примеру последовала и школьная система, один из крупнейших работодателей для женщин. Около 80 процентов государственных школ отказались от приема на работу семейных учительниц, и почти в половине из них замужние были уволены.

За пару месяцев до того дня, когда Гортенс ужинала у Энн, журнал «Гуд Хаускипинг» опубликовал серию статей, посвященных различным взглядам на проблему работающих женщин: «Так ли вам нужна ваша работа?», «Замужество или карьера?» и с прочими подобными заголовками. Почти все авторы – за редким исключением – единодушно соглашались, что женщине нужно выбирать одно из двух. В материале приводились интервью с рядом известных дам. «Живопись – самая ревнивая в мире любовница, – сказала журналу портретистка Сесилия Бо, – и ни за что не потерпит соперниц. Можно ли быть одновременно художницей и домохозяйкой? Однозначно нет». «Одно можно сказать наверняка: карьера поглощает тебя всю без остатка», – заявила Клара Нойс, занимавшаяся в Красном Кресте средним медперсоналом, а в годы Первой мировой – созданием специализированных больничных отделений. Некоторые респондентки были настроены более философски – как, например, Энни Джамп Кэннон, астроном из Гарварда, создавшая классификацию звезд, которой ученые пользуются по сей день. «Счастье – оно внутри тебя, – ответила она. – Дайте юной амбициозной специалистке заниматься и наукой, и семьей, если она так хочет. Думается, в наше время у нее уже нет нужды выбирать между первым и вторым»[106].

* * *

Перед Гортенс подобный выбор никогда не стоял. Сначала, в своей бруклинской квартире, она охотно занималась сыном Стенли, а Флойд тем временем прекрасно зарекомендовал себя на работе, оставив позади прочих молодых юристов. Он произвел столь сильное впечатление на руководство одной из коммунальных компаний – подразделения «Дженерал Электрик» и клиента фирмы, где работал Флойд, – что они переманили его к себе – а ведь с тех пор, как он с молодой семьей переехал из Юты в Нью-Йорк, не прошло и полутора лет. На новом месте, где Флойд прослужил более десятка лет, он считался восходящей звездой, стабильно продвигался по карьерной лестнице и в итоге дорос до одной из руководящих должностей, зарабатывая 100 тыс. долларов в год (1,7 млн в сегодняшних ценах). В 20-е годы он уже смог позволить себе большой особняк в Форест-Хилс и перевез туда семью, которая к тому моменту пополнилась вторым сыном по имени Брюс. Еще пара купила себе сельский дом в Юте, в каньоне Логан, весьма живописной местности среди гор хребта Уосатч к северу от городка, где росла Гортенс. На лето она часто увозила туда детей, а Флойд, чья работа не позволяла ему надолго оставить Нью-Йорк, периодически их навещал. Все вместе они гуляли по лесу, рыбачили на горных речках и часами напролет купались в своем огромном бассейне.

В «эпоху джаза»[107] состояние Флойда росло, а Уолл-стрит переживала спекулятивный бум, и он решил инвестировать некоторую сумму в процветающий фондовый рынок. Они с Гортенс на паях с еще одной парой вложили в это дело 40 тыс. долларов (635 тыс. в сегодняшних ценах). Дела шли весьма успешно, и Флойд убедил своего свояка Бойда из Юты переехать в Нью-Йорк, чтобы помочь ему справляться с бизнесом. Средства их фонда, который они назвали «Атлас», достигли в итоге таких размеров, что Флойд решил покинуть пост в компании и вплотную заняться инвестициями.

К 1929 году активы «Атласа» составляли 6 млн долларов (100 млн в сегодняшних ценах). В сентябре, когда рынок – незадолго до обвала – достиг своего пика, Флойд привлек в «Атлас» сотни новых инвесторов, вложивших в общей сложности 9 млн (сегодняшние 150 млн), – то есть увеличил размеры фонда более чем вдвое. Но тут Флойд сменил свою политику. Позднее он утверждал, что у него появилось дурное предчувствие по поводу рынка. Он прозорливо решил воздержаться от реинвестирования новых средств и хранить их в наличных. Более того, он распродал половину других пакетов, которые держал «Атлас», а вырученные средства тоже перевел в наличные. Настал Черный понедельник[108], но крах Уолл-стрит практически не затронул «Атлас», поскольку 80 процентов его активов не зависели от состояния рынка. Практически все инвесторы судорожно пытались избежать банкротства, а «Атлас» имел в кубышке 14 млн (сегодняшние 240 млн).

Впрочем, не исключено, что расхожая история о проницательности и дальновидности Флойда прямо накануне биржевого краха – лишь легенда. Несколько лет спустя, давая показания перед Комиссией по ценным бумагам и биржам, Флойд признался, что «Атлас» потерял не 20 процентов, а больше, и что возместить убытки удалось не столько с помощью безошибочно сработавшей интуиции, сколько благодаря кратковременному «весеннему росту»[109] 1930 года[110]. Как бы то ни было, Великую депрессию Флойд встретил одним из богатейших людей Америки.

Флойда называли в том числе «Одлам пятьдесят процентов» за его способность скупать фирмы, получая доллар с каждых 50 центов, или «Спрут Депрессии»: все 30-е годы он провел, пожирая бесчисленные проблемные компании – от голливудских студий до обанкротившихся национальных авиалиний или высокорисковых урановых рудников. Стратегия «Атласа» состояла в том, чтобы дешево скупать крупные холдинги, а потом дорого распродавать входящие в них компании. Среди объектов его инвестиций были кинокомпания «РКО Пикчерз», «Трансконтинентал Эйрлайнз», «Грейхаунд Бас». А также – холдинг, чьи активы включали близкий к банкротству манхэттенский универмаг «Бонвит Теллер».

* * *

Вернувшись от Энн, Гортенс застала оживленную беседу между Флойдом, мужем Энн Бойдом и их коллегами. Она на мгновение заглянула в комнату к мужчинам, поскольку обычно не вникала в рабочие дела мужа, и направилась было в спальню, но ее неожиданно окликнул один из присутствующих.

– Миссис Одлам, не могли бы вы на минутку к нам присоединиться? – настойчиво предложил он. Гортенс вопросительно взглянула на мужа, но тот лишь кивком пригласил ее сесть.

– Не представляю, чем могу помочь, если речь идет о бизнесе, – ответила Гортенс, присаживаясь на ближайшее канапе.

Флойд объяснил, что речь идет о «Бонвит Теллер», в котором они сейчас крупные инвесторы.

– Он совсем на мели, а мы не знаем, как с ним быть. Никто из нас ни бельмеса не смыслит в дамских магазинах. Почему одни универмаги прекрасно работают, а другие закрываются? Почему в одни женщины ходят, а в другие – нет? Каково твое мнение о «Бонвит Тейлор»? Почему он сошел с дистанции? Почему его перестали посещать?

Гортенс понятия не имела, что ответить. Она не ходила в этот универмаг, в чем и созналась.

– Вот именно! – воскликнул один из мужчин. – О том и речь. Почему вы никогда не заглядываете в «Бонвит Теллер»?

Гортенс напряженно задумалась, но в итоге признала очевидное:

– Полагаю, я не слышала о нем ничего такого, что заставило бы меня надеяться найти там нужные мне вещи.

Собравшиеся тут же переключились с «Бонвит Теллер» на животрепещущую тему: что именно ищут женщины в универмагах? Все принялись сетовать, какими привередливыми могут быть дамы, а Гортенс, почувствовав, наконец, что может внести хоть какую-то ценную лепту, несколько оживилась.

– Для женщины одежда – нечто большее, чем для мужчины, – сказала она. – Одежда – маркер успеха или неудачи. Если женщина знает, что она хорошо одета, то обретает уверенность в себе.

Мужчины одобрительно закивали.

– Может, вам туда наведаться, побродить, посмотреть? – предложил один из них. – Понять, действительно ли «Бонвит» хуже других универмагов?

Остальные, включая Флойда, присоединились к этой идее[111].

* * *

Гортенс было неведомо, что у предложения Флойда могли иметься скрытые мотивы. Несколько месяцев назад он закрутил интрижку с одной напористой 26-летней блондинкой. В итоге он задумал уйти от жены и понадеялся, что, если Гортенс займется «Бонвитом», это, пожалуй, отвлечет ее, смягчит боль разлуки.

У истории знакомства Флойда со своей подружкой есть разные версии. Сидней Гиларофф, давний парикмахер Гортенс, рассказывал, что она сама невольно приложила к этому руку. Гиларофф работал в фешенебельном салоне «У Антуана» в универмаге «Сакс Фифт Авеню», где Гортенс – наряду с другими дамами из высшего общества – была постоянной клиенткой. Однажды она пришла туда в назначенный час и, поскольку время близилось к закрытию, оказалась единственной в салоне, если не считать самого Сиднея и маникюрши по имени Джеки Кокран. Между Сиднеем и Гортенс царило доверительное взаимопонимание, и она, обычно несловоохотливая, принялась в тишине салона непринужденно болтать о том о сем, пока ей укладывали волосы и красили ногти. Между делом она вскользь упомянула, что Флойд совсем заработался и решил в одиночку отправиться в круиз до Майами, чтобы хоть немного передохнуть.

Закончив работу, Сидней проводил Гортенс до машины и вернулся в салон. Там он застал Джеки у телефона, чему весьма удивился, поскольку личные звонки были у них категорически запрещены, но, услышав, с кем она говорит, он и вовсе лишился дара речи. На другом конце провода было пароходство «Фернесс Бермуда Лайн», а Джеки заказывала себе тот же круиз, на который собрался Флойд.

– Я знаю, что ты задумала! – закричал Сидней, придя в ужас от ее наглых планов. – Ты хочешь попытаться заполучить ее мужа!

– Не твое собачье дело! – отрезала, по его словам, Джеки[112].

Сидней описал эту историю измены в своей автобиографии «Венец славы», утверждая, что именно она послужила основой «Женщин», популярной пьесы Клэр Бут Люс – этот бродвейский хит позднее экранизировали на «Метро-Голдвин-Майер» с Джоан Кроуфорд в роли Джеки. Сюжет строится вокруг верной, благовоспитанной жены, потрясенной слухами о бурном романе своего мужа с алчной соблазнительницей, продавщицей из универмага. Там даже фигурирует тайный телефонный звонок, меняющий траекторию их судеб.

«Автор пьесы и сама была одной из моих клиенток, – пишет Сидней, – и многие из своих самых острых диалогов, по-видимому, подслушала у меня в салоне, но моего персонажа она заменила на женщину[113]. Правда, отдавая дань моему участию в этой истории, [Луис Б.] Маейр наказал в фильме назвать салон “У Сиднея” и оформить его под салон “У Антуана”»[114].

Джеки же со своей стороны рассказывала о знакомстве с Флойдом совсем иную историю. В ее версии руководство салона откомандировало ее в Майами обслуживать зажиточных клиентов, которые на зиму перебирались на юг. Фигуристая, с огромными карими глазами и светлой сияющей кожей Джеки к тому же прекрасно танцевала, и ее приглашали на бесконечные вечеринки с танцами в качестве партнерши для мужчин без дамы.

На одной из вечеринок в отеле «Серф Клаб» Джеки стала парой для Флойда. Он всячески отнекивался от посещения того ужина, поскольку терпеть не мог пьяную застольную болтовню, но хозяин уговорил его, пообещав, что там будет хорошенькая «девушка-профессионалка». Джеки оказалась полной противоположностью занятых бриджем домохозяек, с которыми Флойд привык общаться. Детство она провела босоногой, не знающей грамоты девчонкой в городке при лесопилке на северо-западе Флориды. Сидя за столом рядом с Флойдом, она пленила его, развлекая своими историями о жизни разъездной продавщицы, торгующей выкройками платьев с заднего сиденья своего «форда». С южным акцентом она рассказывала ему, как копила на машину и как училась чинить двигатель, поскольку не могла позволить себе механика.

По словам Джеки, очарованный Флойд через два дня закатил собственную вечеринку в ее честь. Но на следующее утро, не попрощавшись, отбыл в Нью-Йорк. Ему требовалось время все обдумать, и Джеки осталась в смятении. Когда она и сама вернулась в салон, то упросила управляющего позвать ее к телефону, если позвонит Флойд, – хоть это и против правил. Кончилась зима, наступила весна, а Джеки все ждала и ждала. И вот однажды в мае, как раз – утверждала Джеки – в ее день рождения, раздался долгожданный звонок.

* * *

Новое приобретение Флойда, «Бонвит Теллер», как и многие другие исторические универмаги Нью-Йорка, появился на свет в эру Дамской мили. Его основали в 1907 году Пол Бонвит и его номинальный партнер Эдмунд Теллер. Это была третья попытка Бонвита добиться успеха в коммерции. Он вырос на немецкой ферме, а в Америку эмигрировал в 21 год. Недолго прожив на Западе, где собирался стать актером, Пол вернулся в Нью-Йорк и решил попробовать себя в активно развивающемся розничном бизнесе. Европейская душевная организация придавала ему экзотический шарм, и вскоре он приобрел легион верных покупательниц.

В 33 года Бонвит – к тому времени уже женатый человек с ребенком – решил пуститься в свободное плавание. Сначала он открыл магазин на 18-й улице, а затем и второй в паре кварталов к северу от первого. Столь поспешное расширение оказалось шагом слишком самонадеянным, и Бонвит был вынужден закрыть оба магазина. Однако неудача его не смутила, и, скооперировавшись с Теллером, он открыл на 23-й улице универмаг под вывеской «Бонвит Теллер». Новое предприятие получило известность, благодаря отличному выбору верхней одежды, разнообразию привезенных из Парижа платьев, а также видному, элегантному хозяину.

В начале нового века Бонвит выкупил долю партнера и, когда другие розничные предприятия стали массово покидать Дамскую милю вслед за уезжающими из пригородов зажиточными семьями Нью-Йорка, тоже решил перебраться ближе к центру. Лучшие магазины вскоре сконцентрировались в районе 57-й улицы, Бонвит, который всегда следил за последними поветриями, последовал их примеру. В 1930 году, когда Великая депрессия все сильнее сжимала свои клещи, он загорелся желанием открыть новый шикарный флагманский универмаг.

Здание, на котором Бонвит остановил свой выбор, отличалось идеальным расположением – на углу Пятой авеню и 56-й улицы, раньше в нем находился фешенебельный универмаг «Стюарт и K°.» (не путать со знаменитым «Чугунным дворцом» А. Т. Стюарта), лопнувший после биржевого краха. Его спроектировало архитектурное бюро «Уоррен энд Уэтмор», известное дизайном Центрального вокзала Нью-Йорка. Двенадцатиэтажное здание было построено, описывает «Нью-Йорк Таймс», «из известняка в строгом, почти без украшений стиле – верхние этажи оформлены уступами на манер шумерского зиккурата», а на самом верху основной части фасада – орнаментальные барельефы в виде двух полуобнаженных женских фигур, чьи округлые формы едва прикрывали полотна легкой ткани, которые, казалось, развевались на ветру. Вход – «будто опрокинутая шкатулка с драгоценностями», выполнен из декоративной платины и бронзы, кованого алюминия, глазурованной керамики и витражного стекла. Из-за струящегося изнутри света конструкция напоминала продолговатый Джек-Фонарь[115][116]. Его строительство обошлось в 7,5 млн долларов (130 млн в сегодняшних ценах). Злополучный «Стюарт и K°.» открыл для покупателей двери своего нового, роскошного универмага 16 октября 1929 года. Но грянувший всего 12 дней спустя Черный понедельник молотом сокрушил стремительно росший фондовый рынок, вслед за которым рухнул и «Стюарт».

Игнорируя все предупреждающие знаки, Бонвит продолжал выплачивать круглую сумму за аренду здания, не жалея денег на реконструкцию, изменившую его облик до неузнаваемости. Он пригласил архитектора Эли Жака Кана, который удалил наиболее яркий декор и упростил внешний вид вычурного главного входа, создав шедевр ар-деко из стеклянно-металлических геометрических узоров. 15 сентября 1930 года новый «Бонвит Теллер» открылся. Но – как его владелец мог бы догадаться и раньше – продажи просели, а дорогая аренда подчистую съедала всю выручку. Бонвит щедро платил своему руководящему штату, но если в сытые времена это помогало создать крепкую команду специалистов-продажников и верных делу менеджеров, то в тот момент – лишь добавляло расходов. А главной катастрофой стало решение, принятое Бонвитом чуть ли не накануне биржевого краха: выпустить акции, превратить частную фирму в акционерное общество. Поначалу они прекрасно торговались, но Депрессия их не пощадила, и «Атлас» – хищник, зорко высматривающий добычу, – тут же ринулся на свежую жертву и выдрал из нее жирный кусок.

В некотором смысле «Бонвит Теллер» остался в руках у Флойда волей случая. Изначально «Атлас» собирался приобрести головной холдинг, а сам нерентабельный универмаг закрыть, поскольку его рыночная стоимость оценивалась в ноль долларов ноль центов[117]. С этой новостью Флойд и отправил в «Бонвит Теллер» своего свояка Бойда, но, когда тот приехал на место, дабы «порадовать» штат универмага мрачными перспективами, его вдруг обуяли сомнения. «В то время найти работу было очень трудно, – напишет позже Флойд, – и явившиеся на собрание сотрудники стояли, окоченев от ужаса»[118]. Закрытие оставит сотни людей без работы, а в годы Депрессии это означало, что им месяцами придется ограничивать себя во всем или даже голодать и нищенствовать. Бойд вернулся к Флойду обсудить, есть ли все же какие-то способы оставить тонущую компанию на плаву? Именно за этим и собрались у Одламов руководители «Атласа» в тот судьбоносный вечер – обдумать возможные планы спасения универмага «Бонвит Теллер». И, к счастью, они в итоге обратились за советами к Гортенс.

* * *

Отправляя жену в «Бонвит Теллер», Флойд, как мы видели, мог руководствоваться личными соображениями, однако у Гортенс, по-видимому, тоже имелись некоторые тайные мотивы. Мы не знаем, было ли ей известно о романе Флойда с Джеки, но она, скорее всего, надеялась, что потраченное на «Бонвит Теллер» время даст ей шанс укрепить связь с постепенно отдалявшимся мужем, ведь речь шла о главном предмете его страсти – работе. Также не исключено, что ею двигало желание доказать свою состоятельность в сфере, где всегда доминировал супруг.

Прежде чем совершить визит в универмаг, Гортенс подождала пару дней, пока Флойд не отправится в очередную деловую поездку. После первой неловкой встречи с Бонвитом она чувствовала себя растерянной, ее переполняли сомнения, мучительный страх и чувство, что она пытается прыгнуть выше головы. Выйдя из его кабинета, она несколько часов бродила по универмагу, приглядываясь и наблюдая.

Тем вечером она, задрав ноги и ужиная с подноса, размышляла, насколько безрадостная, унылая атмосфера царит в «Бонвит Теллер». На дворе стояли самые мрачные дни Депрессии, ощущалась она и в универмаге: обстановка вся обшарпанная, продавщицы все усталые, а вешалки и полки с одеждой кажутся почти пустыми, особенно женщинам, ограниченным в средствах. Ситуация выглядела катастрофической, но – хотя Гортенс понятия не имела, чем она тут может помочь, – свойственный ей решительный настрой в духе «я справлюсь» вкупе с врожденным упорством не позволили ей сдаться без боя. Она терпеть не могла оставлять дело незавершенным. Именно эти качества когда-то сблизили ее с Флойдом, и вместе они из весьма скромно живущей четы превратились в одну из самых богатых семей Америки. Утром она проснулась, сосредоточенная на новой задаче, и отправилась в магазин, исполненная решимости ходить туда ежедневно, пока не найдет решение.

Возвращаясь в «Бонвит Теллер» день за днем, Гортенс перестала стесняться делать персоналу замечания и указывать на проблемы. «Нечего мне бояться мистера Бонвита, – говорила она себе, – или сонных продавщиц, которых я раздражаю». Ее роль, может, и скромна, просто бесплатный консультант, но за ней все же стоит власть Флойда и его поддержка. «В этом отделе нет ни единого платья, которое захочет носить элегантная женщина, – говорила она Бонвиту. – Я в жизни не видела на одежде столько рождественской мишуры. Выбор невелик, да и продавщиц не хватает». «Товара мало, а тот, что есть, плохо подобран», к тому же «при недостатке рабочей силы имеющиеся сотрудники очень нуждаются в помощи и моральной поддержке». Гортенс попеняла президенту универмага на то, что продавщицы «апатичны и мрачны», и отругала за «низкий боевой дух», который «заражает клиентов на каждом этаже, в каждом отделе»[119].

Критика была конструктивной, однако и Бонвит, и его сотрудники не желали ничего менять. «Наверное, человеку со стороны, миссис Одлам, это кажется осуществимым, – сказала одна из продавщиц в ответ на какое-то предложение Гортенс, – но на деле все не так». «Это попросту нереально!» – в подобной ситуации отрезала другая[120]. Менеджеры доказывали, что знают больше нее. Помилуйте, мистер Бонвит создал этот универмаг с нуля и успешно им руководил десятилетиями. Гортенс же не имеет опыта в коммерции и пришла в команду просто как консультант. В письмах друзьям Бонвит выражал гнев, а Гортенс и Флойда презрительно именовал «эти люди», а порой даже обзывал «интриганами». «В бизнесе я никогда так не умничал, как эти люди», – жаловался он в послании к Глэдис Тилден, редактору парижского «Вог», которая прежде частенько наведывалась в «Бонвит Теллер». «Все время волнуюсь, что эти люди придумают еще»[121].

Со временем Гортенс становилась все увереннее в себе. Она старалась меньше обращать внимание на сделанное до нее, поскольку оно откровенно не работало, и стала больше думать о том, как именно она может выправить ситуацию.

В 30-е годы непременным компонентом полного костюма, не менее важным, чем белье или туфли, считался головной убор. И Гортенс была убеждена, что шляпный отдел – который в «Бонвит Теллер» был запрятан где-то в дальних уголках верхних этажей – должен располагаться на самом видном месте, легкодоступном для клиентов. Шляпка – относительно недорогой аксессуар, импульсивная покупка, спонтанное приобретение на входе или выходе, совершенное «из любви к приключениям, – размышляла она, – или как средство поднять себе настроение в хмурый день. Сколько раз мне доводилось слышать: “Я была так подавлена, что пошла и купила себе шляпку, и теперь чувствую себя другим человеком”». Всем, кто ее слушал – то есть довольно ограниченной аудитории, – Гортенс не уставала повторять: шляпка – ключевой элемент, превращающий праздную посетительницу в активную покупательницу. Разумеется, если дама пришла именно за шляпкой, она отыщет ее, даже если этот отдел заткнули в угол под самой крышей. «Но почему бы нам не облегчить ей задачу, потакая ее безобидным капризам?»[122]

Бонвит, конечно же, не соглашался. Но Гортенс гнула свою линию. «Я посоветовалась с покупательницей, побеседовала с архитектором, поговорила с рабочими», – вспоминала она[123]. Вечером после закрытия магазина началась сборка и установка витрин, стеллажей, полок – зажужжали пилы, застучали молотки. Наконец, когда задуманная Гортенс перестройка завершилась, одним прекрасным будним утром «Бонвит Теллер» представил покупателям новый шляпный отдел.

В уверенности, что рисковала она не зря, Гортенс встала неподалеку в ожидании покупательниц. Долго ждать не пришлось. Вокруг витрин отдела шумно засновала целая толпа, щупая и примеряя шляпки. Продажи головных уборов в «Бонвит Теллер» вскоре утроились. «Выгоды от расположения отдела распространились на весь этаж, – писал “Вименз Уэр Дэйли”. – Женщина приходит за сумочкой или украшением и непременно покупает шляпку. Или наоборот, хочет приобрести шляпку, а выходит из магазина также и с другими покупками»[124]. Гортенс шла к цели, не обращая внимания на скептиков, и одержала верх. Но теперь встал вопрос – кто же на самом деле руководит в «Бонвит Теллер»?

Бесси Гаррисон становится закупщицей

В ту неделю 1904 года, когда Бесси Гаррисон пошла в старшую школу, отец заболел, а мать родила седьмого ребенка. Их теперь девять в трех комнатах над складом в сан-францисском районе Миссии. Ее отец портняжничал, выплачивая за жилье десять долларов в месяц, свой недельный заработок. Но как-то раз он уколол палец и занес инфекцию. Проходили недели, месяцы, а он с опухшей до самого плеча рукой так и лежал в постели, порой впадая в бред от лихорадки.

После родов миссис Гаррисон оправлялась всего неделю, а потом стала брать кое-какое шитье на дом, чтобы заполнить дыру в семейном бюджете, образовавшуюся из-за болезни супруга, и оплачивать растущие медицинские счета. Она всегда надеялась, что старшая дочь Бесси после окончания школы пойдет в учительницы и будет получать вдвое больше отца. Но вскоре стало ясно, что 16-летней Бесси придется помогать семье уже сейчас.

Для юной девушки в поисках респектабельной работы все дороги вели на Юнион-сквер, где несколько крупных торговых центров недавно распахнули свои двери для хлынувших туда покупателей – включая «Сити оф Пэрис» с 20-метровой копией Эйфелевой башни на крыше или «Эмпориум» со стеклянной аркадой и устремленным ввысь куполом. «Мне запомнилось то утро, – писала Бесси позднее. – С залива гнало туман, а я шла в большой универмаг на Маркет-стрит, про который узнала из объявления о найме»[125].

Войдя в помещение, где сидел кадровик, она стала ждать своей очереди на собеседование вместе с дюжиной других соискательниц, многие из которых были гораздо старше ее. Бесси спокойно разглядывала мужчину за столом. «Он обладает огромной властью над судьбами девушек, но при этом совершенно не походит на злодея из мелодрам, – подумала Бесси. – Это лицо не хитрого негодяя, а взрослого, доброго человека». Когда настала ее очередь, тот вежливо поинтересовался об образовании и причинах поиска работы.

Бесси была застенчивой девчушкой небольшого роста с черными распущенными волосами и выглядела лет на двенадцать, слишком юной для будущей сотрудницы. Но когда она ответила на все вопросы, ее отправили в отдел фарфоровой посуды, где ей предстояло протирать полки от пыли за четыре доллара в неделю. Начальница отдела начинала здесь с самых низов, девочкой на побегушках – ниже рангом только девочка для уборки пыли, – но как-то сумела с этой скромной должности выбраться наверх. Стоило Бесси ступить на порог отдела, начальница тут же материализовалась рядом с ней.

– Тут на счету каждая масленка, – предупредила она строгим шепотом. – Пропадать ничего не должно – хоть случайно смахнула с полки на пол, хоть… – она потянулась к 12-дюймовой супнице и жестом показала, как прячет ее под передник. – Если что-то пропадет, сразу отправишься домой, если, конечно, у тебя есть дом.

Бесси оскорбили подобные подозрения, но и немало напугали. «Все эти стопки тарелок казались такими неустойчивыми, такими хрупкими, – напишет она в 1917 году в автобиографической статье для журнала “Форум”. – Нервничать я со временем перестала, но и не расслаблялась на рабочем месте – с половины девятого утра до половины шестого вечера минус перерыв на обед».

Отдел Бесси располагался в подвальном этаже рядом с машинным залом, откуда постоянно звучал барабанный бой системы кондиционирования, и с лифтами, чьи моторы издавали громкий стук и начинали шипеть всякий раз, стоило кому-нибудь вызвать кабину. «Там жужжали и щелкали подъемники для перемещения денег между отделами и кассой, разгружался транспорт с глиняной и фарфоровой посудой, – писала Бесси. К тому же «подвальный воздух отказывался подчиняться вентиляционным системам. Это было шумное, затхлое, изматывающее место». В подвале трудилось около сотни человек, включая дюжину администраторов, надзиравших за персоналом, и бригаду упаковщиц. Работая посреди этого хаоса, Бесси все время задавалась вопросом, может ли девочка-уборщица вроде нее в один прекрасный день выбиться в продавщицы? Ведь ее начальница же доросла до своей теперешней должности – да и то над ней все равно еще целая пирамида менеджеров и боссов. Поначалу Бесси не оставляла надежды осуществить мечту матери и стать учительницей, однако мало-помалу, невзирая на все трудности, в ее душе «зародился замысел сделать карьеру в торговле».

В магазине Бесси, как и во многих других элитных универмагах тех лет, на одном из верхних этажей был просторный зал для отдыха, где работники во время перерыва могли пообедать, выпить чашку чая или кофе. Именно там Бесси заводила знакомства с товарками по работе. «Как выяснилось, большинство из них рассчитывали как можно скорее выйти замуж. Флиртовать на территории универмага запрещалось, но в конце рабочего дня за углом у служебного входа всегда поджидала кучка парней». Девушки с помолвочными кольцами обычно работали спустя рукава, они могли думать только о будущей свадьбе и о том, что вскоре отсюда уйдут.

– Надеюсь, Бесси, ты не собираешься в ближайшее время выскочить замуж? – однажды спросила ее начальница. Бесси с уверенным видом покачала головой. – Тогда мы из тебя сделаем что-нибудь путное, – улыбнулась начальница.

В первую для Бесси рождественскую неделю в универмаг нахлынули покупатели, и она получила шанс заняться не только уборкой пыли. Продавщиц не хватало, и начальница поставила ее у столика в одном из проходов – продавать солонки и перечницы по 10 долларов 15 центов за штуку. Утром она явилась с отмытым до блеска лицом, вся сияющая и розовощекая, в своей лучшей белой блузке и черной юбке по щиколотку, которая прекрасно гармонировала с цветом ее длинных волос. Накануне «я все свободное время изучала свой товар, вертела в руках журнал учета продаж, практиковалась с товарными чеками, – вспоминала Бесси. – Но при первом наплыве покупателей я впала в смятение и напрочь забыла все, что знала. Некоторые товарные чеки возвращались назад, чтобы я исправила ошибки в оформлении, а парочка женщин отпустили колкости по поводу моей работы». Но подруги из зала для отдыха сказали ей не волноваться.

– У этих дамочек с задранными носами наверняка долги в бакалейной лавке, – съязвила одна из коллег.

Постепенно Бесси приноровилась, и к концу недели торговля солонками уже шла вовсю. Способности девушки не остались незамеченными, и ее перевели в продавщицы. Новая должность удвоила ее зарплату, а кроме того, она получила возможность получше узнать «кухню» универмага. Бесси начала взаимодействовать с супервайзерами и другими сотрудниками, в том числе с одним парнем, который помогал закупщику фарфора. Однажды они разговорились, и он пожаловался, как долго приходится растолковывать каждой продавщице особенности того или иного товара.

– Не трать я на это такую уйму времени, уже давно сам стал бы закупщиком.

– А закупщики хорошо зарабатывают? – поинтересовалась Бесси.

– Закупщики? Спрашиваешь! Плюс дважды в год командировка в Нью-Йорк, а порой – и в Лондон или Париж.

Бесси нигде дальше Окленда бывать не приходилось, но теперь, вооруженная новой информацией, она задалась целью стать закупщицей и разработала целую стратегию. При следующей встрече с тем парнем она спросила, смогут ли они закупить для их отдела новые тарелки. Не простые белые одноцветные, а чтобы на них был золотой ободок. Он отказался, объяснив, что для рабочего класса из района Миссии прекрасно сойдут и простые белые. Но Бесси не сдавалась.

– Они имеют право получить то, что могут себе позволить, – возразила она, – и если они хотят золотой ободок, значит, нужно им его дать.

Он согласился, и через пару недель Бесси распродала все поставленные им тарелки с золотым ободком, но главное – не сам этот факт, а то, что отдел получил бо́льшую выручку от продажи более дорогого товара. Этот успех привлек внимание закупщика – Эдельсона, – и он послал за Бесси. Проведя собеседование, он предложил ей стать его ассистенткой.

Бесси была вне себя от радости: ее тактический ход обернулся предложением работы от закупщика. Но всего через пару дней после их разговора окружающий мир рухнул. Великое землетрясение 1906 года и последовавшие пожары в Сан-Франциско унесли жизни 3 тысяч человек, оставили без крова 250 тыс. жителей (при общем населении 400 тыс.), разрушили 80 процентов городских домов. Семья Бесси, к счастью, не пострадала, но от универмага остались лишь руины. Несколько недель спустя магазин попытался продолжить бизнес и вновь открылся в виде небольшой временной пристройки рядом с развалинами бывшего здания. Бесси вновь взяли туда продавщицей, но она оставила всякую надежду на дальнейшую карьеру. «Я видела некоторых из прежде раздражавших меня богатых дам», – вспоминала она о тех непростых днях. Теперь они «у столика с мелочевкой покупали себе дешевые тарелки, чтобы хоть как-то вести домашнее хозяйство. Пожары отобрали у них все».

Но спустя еще несколько недель Бесси пережила настоящий шок, увидев внезапно вернувшегося Эдельсона. Он сказал, что вновь налаживает дело и по-прежнему хочет видеть ее у себя в ассистентках. Бесси, разумеется, тут же ухватилась за эту возможность. «В этом офисе-клетушке на Ван-Несс-авеню с видом из окна на разрушенный город я начала узнавать о бизнесе и о человеческой природе больше, чем могла мечтать», – писала Бесси о том периоде. Она наблюдала, как Эдельсон ведет переговоры с оптовиками, торгуется со спекулянтами, которым не терпелось поскорее сбыть свой товар, избегает дел с недобросовестными торговцами, которые обещают импортные поставки из Парижа, а вместо этого подсовывают хлам из Огайо. Бесси проработала у Эдельсона три года, постепенно продвигаясь по службе, и в итоге уже получала 40 долларов в неделю (примерно 1340 долларов в сегодняшних ценах).

Бесси было всего 20 с небольшим, но она уже смогла себе позволить перевезти семью из тесного района Миссия на другой берег залива Сан-Франциско, в город Беркли, в район с живыми изгородями из герани. Она помогла отцу открыть собственную швейную мастерскую, а сама оставалась полностью сосредоточенной на карьере. Однако личная жизнь не входила в число ее приоритетов. «Торговцы порой дарили мне цветы и конфеты. Время от времени кто-нибудь приглашал пообедать», – писала она. Но «мать наставляла меня блюсти себя в строгости, и я следовала ее назиданиям». Бесси сторонилась отношений, хоть и считала «большинство мужчин джентльменами», отмечая, правда, что «независимая девушка может поставить их на место».

Тем временем Бесси по-прежнему работала у Эдельсона, не занималась собственными закупками, чего очень желала, осознавая, что для этого понадобится выйти из тени своего шефа – тот на покой не собирался, а продвигаться внутри его фирмы было уже некуда. Она все время чувствовала, что застряла, пока однажды вышедшая недавно замуж закупщица при отделе товаров для рукоделия не объявила о своем увольнении. Несмотря на профессию отца, Бесси абсолютно не разбиралась в шитье, но все же решила сходить на собеседование. Там она поделилась своими опасениями, но ее успокоили: «главное – ты знаешь методы бизнеса и политику универмага», а остальное приложится. Бесси получила должность закупщика с годовым доходом 10 тыс. долларов (230 тыс. в сегодняшних ценах). «Я начинала с 4 долларов в неделю, мне было шестнадцать, а сейчас мне двадцать восемь, – писала она. – У меня есть дом, где мы живем, и я имею возможность помогать родителям, братьям и сестрам. Каждый год я по нескольку недель провожу за границей. Я еще достаточна молода, чтобы выйти замуж, если захочу». Если юные, амбициозные, как она сама, девушки, – заверяла Бесси читателей, – выберут карьеру в универмаге, это будет мудрым решением.

Глава 5
Президент Гортенс

В один из октябрьских дней 1934 года на «Бонвит Теллер» обрушился шквал репортеров, ведь первая в истории универмагов женщина-президент официально заступала на пост. Подтянутая и элегантная, 158 см ростом, одетая в облегающее бордовое платье, Гортенс шагала к лифту, а они, засыпая ее вопросами, бежали следом. Добравшись до своего кабинета на 11-м этаже, она расположилась за огромным столом с телефоном, календарем в серебряной рамке и пачкой сигарет, которыми она частенько угощалась, и принялась отвечать. Да, она никогда и нигде раньше не работала и ни разу не заработала ни единого цента. Да, супруг оказал серьезную моральную поддержку. Более того, именно он подтолкнул ее к решению занять эту должность. «Одни только женщины знают, чего хочет женщина в магазине»[126]. Планы на будущее универмага? Ну, поживем – увидим.

Голодная орава журналистов с жадностью впитывала ее слова. «Жизнерадостная, живая женщина, на чьем лице милая улыбка может мгновенно смениться твердой решительностью», – восхищалась «Нью-Йорк Таймс»[127]. Она «совмещает в себе непосредственность и “свежесть” Запада с уравновешенностью и интеллектом жителей Восточного побережья», – не жалел комплиментов «Вименз Уэр Дэйли»[128]. Большинство изданий оценивали внешность 43-летней Гортенс. «Невысокая женщина с фигурой дебютантки и личностью кинозвезды», – написало одно из них[129]. «Она МЫСЛИТ, как мужчина», – несколько сомнительный комплимент[130].

Для прессы и ее читателей само понятие «женщина – глава бизнеса» было чем-то экзотическим. В те годы почти все трудящиеся женщины либо выполняли неквалифицированные работы, либо занимали низшие должности. Десять с лишним лет спустя, в 1947 году, в управленческом и административном персонале женщины составляли жалкие 5 процентов. За следующие три десятка лет эта цифра практически не изменилась, увеличившись к 1978 всего до шести процентов[131]. В мире бизнеса путь к гендерному равенству оказался мучительно медленным. Компанию из списка Fortune 500[132] женщина впервые возглавила лишь в 1972 году – когда Кэтрин Грэм, вдова Филипа Грэма, стала руководителем «Вашингтон Пост». И лишь в 1987-м фирму, чьим собственником значится женщина, – «Лиллиан Вернон Корпорэйшн» – включили в котировочный список Американской фондовой биржи.

Гортенс не имела склонности выбиваться из общего ряда, нарушать установленные правила или бросать вызов статус-кво. Она систематически преуменьшала свои заслуги, и это объясняется в том числе абсолютной уникальностью ее положения. Несмотря на успешный дебют в «Бонвит Теллер», Гортенс облачилась в мантию скромности, играла роль наивной простушки. Вспоминая годы спустя свои чувства в то первое утро, она напишет: «Я ощущала себя не президентом, а перепуганной женщиной!»[133] Гортенс и позднее многократно применяла эту тактику умалять собственные достижения в бизнесе, подчеркивая, что женщина в ней – главное.

Касательно Бонвита «Нью-Йорк Таймс» сообщила, что 72-летний основатель универмага «ушел на покой по состоянию здоровья»[134]. В течение долгой карьеры ему доводилось переживать спады и даже финансовую панику, но перевод «Бонвит Теллер» в новое флагманское здание, когда за окном начиналась Депрессия, стал одной из тех грубых ошибок, оправиться от которых он так и не сумел. В 1934 году ему, кроме всего прочего, пришлось столкнуться с серьезными личными проблемами. Его супруга, с которой они прожили 40 лет, страдала от затяжной болезни, и, когда в январе она скончалась, у убитого горем Бонвита остались лишь горы медицинских счетов и опустошенный счет в банке. Летом он взял в универмаге длительный отпуск и отправился во Францию. В Ницце он снял комнату в квартире одной пожилой пары. Они втроем вскладчину покупали продукты и вместе готовили. Бонвит предавался долгим прогулкам и писал горестные письма друзьям о том, как одиноко жить новоиспеченному вдовцу и какие муки он испытывает, глядя, как разрушают универмаг, который он строил бо́льшую часть своей жизни.

Бонвит вернулся из Франции в комнаты гостиницы «Глэдстоун» на 52-й Восточной улице, где скромно прожил еще пять лет. В 1939-м он заболел тяжелой формой пневмонии, и его не стало. На похоронах присутствовало около 300 скорбящих, и хотя Гортенс была в их числе – она даже закрыла в честь Бонвита универмаг на весь день, – особого пиетета к предшественнику она не питала. Всем, кто спрашивал, она рассказывала, что, придя в магазин, застала «буквально морг. Он решительно нагонял тоску. Продавщицы стояли с горестными лицами. О, как мне не терпелось вдохнуть в него жизнь!»[135].

* * *

Самый крупный недостаток Гортенс на этом посту состоял в полнейшем отсутствии опыта, но она вскоре поняла, что здесь же кроется и ее тайная сила. Она обладала весьма слабым представлением о том, как вести бизнес, а ее представления о «Бонвит Теллер» складывались лишь из того, что успела понять за первые месяцы наблюдений и ее интуиции как женщины и как покупательницы. Полным профаном Гортенс, разумеется, не была – ведь она жила с Флойдом на протяжении всего его карьерного пути от младшего юриста до одного из богатейших людей страны. Но когда дело доходило до балансовых отчетов или закупочных ведомостей, в этих вопросах она не разбиралась совсем. «Ничего не попишешь, пришлось откровенно признаться в невежестве», – рассказывала она[136]. «Я привнесла в свою работу две вещи, которых, как мне казалось, жутко не хватает деловому миру, – это свежий взгляд, а также то, что мне всегда нравилось, – простой здравый смысл»[137].

В своей рекламной кампании в «Нью-Йорк Таймс» «Бонвит Теллер» решил сыграть как раз на неопытности нового президента, подчеркивая новый подход к бизнесу. «Пусть мы не профессионалы, зато делаем невиданное, – провозглашалось в рекламе. – Пусть мы женщины, зато за нами – чутье!» Далее воздавалась дань «вдохновенному, исполненному интуиции управлению главы компании», которую отличает «неожиданный угол зрения на то, что есть “универмаг”»[138].

При этом Гортенс с горечью отдавала себе отчет, что чем больше времени она проводит в «Бонвит Теллер», тем меньше его остается на семью. «Я работала, можно сказать, 24 часа в сутки, – писала она, – даже по ночам мне снился универмаг с его проблемами». В первые месяцы работы клала на ночной столик блокнот с карандашом. «Я могла внезапно вскочить посреди ночи с какой-нибудь идеей, которую нужно опробовать, или чтобы записать что-то, что надо сделать с утра». Старший сын, Стенли, в то время учился в пансионе, а вот младший, Брюс, жил дома, и он «начал жаловаться, что больше никогда меня не видит и что теперь у меня одна тема для разговора – “Бонвит Теллер”. Когда я соглашалась на эту работу, то поклялась себе не дать ей поглотить все мои интересы, не позволить ей высосать всю мою энергию, ведь на общение с детьми тоже что-то должно оставаться. Я решила, что не превращусь в “бизнес-леди”, если цена этому – счастье моей семьи»[139].

Гортенс решила, что ей нужен помощник, генеральный управляющий, который возьмет на себя часть ответственности и контроль за техническими аспектами бизнеса. Флойд когда-то слышал хорошие отзывы про одного коммерсанта из Милуоки по имени Уильям Холмс, он полетел туда познакомиться с ним и от имени Гортенс пригласил на работу. Позднее, когда Холмс уже уйдет из «Бонвит Теллер», он еще долго будет работать на Флойда. «Теперь, когда появился мистер Холмс, который разделит со мной стоящие перед нами задачи, – вспоминала Гортенс, – и будет заниматься вопросами, для которых у меня не хватает квалификации, у меня появилось время взяться за некоторые слабые места в нашей организации, которые у меня руки чесались исправить»[140].

* * *

Гортенс сравнивала свою работу на президентской должности с функциями домохозяйки, принимающей гостей. С одной стороны, это давало ей ориентиры, помогающие освоиться в новой роли, а с другой – примиряло с тем фактом, что она теперь – та самая «бизнес-леди», в которую так боялась превратиться и которую пыталась в себе побороть. «Чтобы гости на домашнем обеде сочли тебя очаровательной женщиной и хорошей хозяйкой, – говорила она, – требуется больше, чем приятные человеческие качества и умение поддержать разговор. Нужно чувствовать, что кому нравится, а что – нет, подмечать малейшие детали, которые легко могут ускользнуть от внимания». «В таком случае есть ли серьезная разница между обязанностями женщины как жены и матери и как президента дамского магазина?», – спрашивала Гортенс себя[141]. «Нет, – отвечала она, – по крайней мере, на данный момент».

С того самого дня, когда Гортенс пришла в «Бонвит Теллер» бесплатным консультантом, одним из главных ее приоритетов было завоевать расположение сотрудников. Многие из них хранили преданность Бонвиту, который в свое время взял их на работу и долгие годы платил им более чем неплохие деньги. Гортенс понимала, что «люди, как правило, терпеть не могут радикальных перемен». «К непривычному образу действия, к новым методам всегда относятся с подозрением». Вскоре после вступления в должность она собрала весь штат универмага, состоявший из 600 работников, и развеяла их страхи, заверив, что увольнять никого не собирается. Она хотела, чтобы ее узнали получше, и приложила к этому немало усилий. «Изо дня в день я бродила по магазину. Одной продавщице улыбнусь, другой – задам пару вопросов, осведомлюсь у лифтеров, как у них дела, обсужу со швейцаром здоровье его ребенка»[142]. Заслужить их лояльность оказалось «делом медленным и зачастую сопровождалось горькими разочарованиями, – вспоминала она, – но мало-помалу я была вознаграждена за часы, проведенные в попытках добиться симпатии и доверия этих людей»[143]. Гортенс проявляла интерес к их личным заботам. Она никогда не считала пустяком внутренние конфликты и наказала, чтобы любой сотрудник, даже на самой маленькой должности, обращался со своими проблемами прямо к ней. «Мой кабинет – это орган правосудия, и в политику там не играют», – убеждала она[144]. И работники потекли на 11-й этаж: кто-то жаловался на начальника, кто-то переживал по поводу комиссионных, кого-то не устраивал рабочий график.

Гортенс решила применить подобную тактику в работе с жидковатой на тот момент клиентурой. Она хотела, чтобы любую недовольную покупательницу сразу направляли к ней в кабинет. Нестандартный ход, но Гортенс рассудила, что это – лучший способ выявить слабые места универмага. У ее идеи имелась и более хитрая подоплека – если продавщицы будут отдавать себе отчет, что недовольные покупатели пойдут к боссу, то станут работать лучше. Кроме того, она прекрасно знала, какое огромное значение для определенной части клиенток имеет репутация магазина. «Я провела много времени на званых обедах и за бриджем с подругами, – говорила она, – и мне известно, о чем говорят женщины. Если дама довольна магазином, лучше рекламы не придумаешь… и наоборот»[145]. В общем, первые месяцы на посту она провела, выслушивая жалобы продавщиц и администраторов залов, кассирш и телефонисток, принимая раздраженных покупательниц. «Основная часть рабочего времени уходила на жалобы, я мало что успевала», – рассказывала Гортенс[146]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Рэта Чайлд Дорр (1866–1948) – американская журналистка и писательница. Политический деятель, редактор газеты «Суфражистка». (Здесь и далее – примечания переводчика, если не указано иное.)

Вернуться

2

Hortense Odlum, A Woman’s Place, (New York: Charles Scribner’s Son, 1939) 63.

Вернуться

3

Odlum, A Woman’s Place, 63.

Вернуться

4

В 1940 году «Бонвит Теллер» побил рекорд по продажам – свыше 10 млн долларов (209 млн в ценах 2022 года). В настоящей книге сопоставление цен с сегодняшними производится с помощью калькулятора www.measuringworth.com.

Вернуться

5

Wayne Fanebust, “The Missing Corpse: Grave Robbing a Gilded Age Tycoon,” (Westport, Conn.: Praeger Publishers, 2005), 13.

Вернуться

6

Эдвард Р. Марроу (1908–1965) – американский теле- и радиожурналист, прославившийся репортажами во время Второй мировой войны и ставший позднее звездой политической журналистики.

Вернуться

7

Агнес де Милль (1905–1993) – американская танцовщица, выдающийся балетмейстер.

Вернуться

8

Прозвище, данное папарацци супруге убитого Джона Кеннеди Жаклин, которая, выйдя замуж за греческого магната Онассиса, взяла его фамилию.

Вернуться

9

Adelaide Kerr, “Utah’s Career Woman… with a Warning,” Salt Lake Tribune, Nov 19, 1944, C7.

Вернуться

10

Odlum, A Woman’s Place, 8.

Вернуться

11

Там же, с. 44.

Вернуться

12

Там же, с. 45.

Вернуться

13

Там же, с. 46.

Вернуться

14

Там же, с. 47.

Вернуться

15

Бригам Янг (1801–1877) – американский проповедник и миссионер, один из важных мормонских активистов, организатор строительства Солт-Лейк-Сити.

Вернуться

16

У Гортенс были старшие сестра и брат, две младшие сестры и младший брат.

Вернуться

17

Odlum, A Woman’s Place, 16.

Вернуться

18

Odlum, A Woman’s Place, 19, 29–30.

Вернуться

19

Там же, с. 13.

Вернуться

20

Там же, с. 30.

Вернуться

21

“Manges-McQuarrie”, Washington County News, December 26, 1912, 1.

Вернуться

22

Odlum, A Woman’s Place, 32.

Вернуться

23

Там же, с. 34.

Вернуться

24

Здесь и далее – цитаты из неопубликованных воспоминаний Элси под названием Didi and Me. Они сохранились только в рукописном виде, страницы не пронумерованы.

Вернуться

25

Elsie Shaver, Didi and Me.

Вернуться

26

Там же.

Вернуться

27

Там же.

Вернуться

28

Dr. Anna Howard Shaw, Women’s Work and War, March 19, Vol. II, No. 2, 2.

Вернуться

29

David K. Boynick, Women Who Led The Way: Eight Pioneers for Human Rights (New York: Thomas Y. Crowell Company, 1959), 219.

Вернуться

30

Jeanne Perkins, “No. 1 Career Woman,” Life, May 12, 1947, 120.

Вернуться

31

Boynick, Women Who Led The Way, 212.

Вернуться

32

Elsie Shaver, Didi and Me.

Вернуться

33

Джон Лоусон Стоддард (1850–1931) – американский писатель, фотограф. Выступал с публичными лекциями о путешествиях по свету, став одним из первых просветителей, иллюстрировавших свои рассказы с помощью диапроектора.

Вернуться

34

Popgun (англ.) – игрушечное духовое ружье, стреляющее шариками или пробками.

Вернуться

35

“Elsie Shaver and the Unexpected Exhibition,” Harper’s Bazaar, March 15, 1942.

Вернуться

36

Двухдневное сражение, самое кровопролитное в истории Гражданской войны в США, шло 6–7 апреля 1862 г.

Вернуться

37

Harold Coogan, “General Robert G. Shaver,” unpublished biography, also Encyclopedia of Arkansas, “Robert Glenn Shaver (1831–1915), https://encyclopediaofarkansas.net/.

Вернуться

38

Неофициальное название законов о расовой сегрегации, действовавших в некоторых американских штатах с 1890 по 1964 г. «Джим Кроу» – уничижительное наименование афроамериканцев.

Вернуться

39

Из писем Джеймса Шейвера к дочерям. Эти письма хранятся в личной коллекции Салли Мосс, внучатой племянницы Дороти и Элси, которая в феврале 2022 г. предоставила их автору настоящей книги.

Вернуться

40

Elsie Shaver, Didi and Me.

Вернуться

41

“Seriously Injured,” Mena Star, December 3, 1901, 3; “The John Blake Affair,” там же, December 4, 1901, 3.

Вернуться

42

Guy Lancaster, “There Are Not Many Colored People Here”: African Americans in Polk County, Arkansas, 1896–1937,” The Arkansas Historical Quarterly (Winter 2011, Vol 70, No. 4), 435.

Вернуться

43

“Hanged to a Tree,” Mena Star, February 20, 1901, 5.

Вернуться

44

Lancaster, “There Are Not Many Colored People,” 439.

Вернуться

45

Отсылка к Посланию к Ефесянам святого апостола Павла: «Гневаясь, не согрешайте: солнце да не зайдет во гневе вашем» (Еф. 4:26).

Вернуться

46

Созданная в 1934 г. комиссия Палаты представителей Конгресса США для борьбы с «антиамериканской пропагандой». Изначальный смысл слова «неамериканская» в названии комиссии предполагал наличие зарубежного финансирования той или иной деятельности, но позднее преследованию стали подвергаться объединения и частные лица вне зависимости от этого фактора. После ряда реорганизаций распущена в 1975 г.

Вернуться

47

Elsie Shaver, Didi and Me.

Вернуться

48

Boynick, Women Who Led the Way, 216.

Вернуться

49

Там же, с. 220–221.

Вернуться

50

Там же, с. 221.

Вернуться

51

Hanna Mitchell, “’Little Shavers’– a New Race of Dolls for Young and Old,” New York Tribune, December 14, 1919, F11.

Вернуться

52

“Little Shavers, A New York Hit,” Mena Star, Nov. 21, 1919.

Вернуться

53

“The Midas Touch in Richmond,” The New York Age, May 11, 1905, 2.

Вернуться

54

“Colored Woman’s Business Ability,” The New York World, October 4, 1905.

Вернуться

55

Афроамериканская общественная организация, основанная после Гражданской войны с целью способствовать экономической независимости чернокожего населения.

Вернуться

56

Maggie L. Walker, “Benaiah’s Valour: An Address for Men Only,” March 01, 1906, Series D: Public Addresses, Box 3, Folder 24, Maggie L. Walker Family Papers, Maggie L. Walker National Historic Site, National Park Service.

Вернуться

57

Там же.

Вернуться

58

Там же.

Вернуться

59

Shennette Garrett-Scott, Banking On Freedom: Black Women in U.S. Finance Before The New Deal (Columbia University Press, New York, 2019) 93.

Вернуться

60

Walker, “Benaiah’s Valour.”

Вернуться

61

Richmond News Leader, September 12 or 13, 1905. From Letter, George St. Julian Stephens to Maggie L. Walker, September 14, 1905, Series C. Correspondence, Box 3, Folder 21, Maggie L. Walker Family Papers, Maggie L. Walker National Historic Site, National Park Service.

Вернуться

62

Walker, “Benaiah’s Valour.”

Вернуться

63

Fiftieth Anniversary Golden Jubilee, Historical Report of the R.W. Grand Council I. O. St. Luke, 1867–1917, 77, Maggie L. Walker Family Papers, Maggie L. Walker National Historic Site, National Park Service.

Вернуться

64

В первый год объем продаж «Сент-Люк Эмпориума» оценивался в 32 951.90 доллара (более 1 млн долларов в сегодняшних ценах). В шестой год – 12 809.33 доллара (413 тыс. долларов).

Вернуться

65

Journal of the Proceedings of the 48th Annual Session, Right Worthy Grand Council, Independent Order of Saint Luke, August 1915, 40, Maggie Lena Walker Papers, Maggie L. Walker National Historic Site, Richmond, Va.

Вернуться

66

Sara Pennoyer, Polly Tucker: Merchant, (New York: Dodd, Mead & Co., 1946), 72.

Вернуться

67

Прибрежный остров в Атлантическом океане, административно относится к штату Массачусетс.

Вернуться

68

“Now selling at 18 and 19 cakes for a cent,” Women’s Wear Daily, 1919.

Вернуться

69

Susan Porter Benson, Counter Cultures: Saleswomen, Managers, and Customers in American Department Stores 1890–1940, (Urbana and Chicago: University of Illinois Press, 1988), 23; Sara Smith Malino, Faces Across the Counter: A Social History of Female Department Store Employees, 1870–1920, (Dissertation for the degree of Doctor of Philosophy in the Graduate School of Arts and Sciences, Columbia University, 1982), vi.

Вернуться

70

“The Autobiography of a Shop Girl,” Frank Leslie’s Popular Monthly, May 1903, 53–61.

Вернуться

71

Benson, Counter Cultures, 245.

Вернуться

72

Malino, Faces Across the Counter, 128.

Вернуться

73

Якоб Август Риис (1849–1914) – датско-американский журналист и фотограф, один из основателей документальной фотографии. Книга «Как живут остальные», посвященная жизни бедных слоев Нью-Йорка, была впервые издана в 1891 году.

Вернуться

74

Frances R. Donovan, The Saleslady, (University of Chicago Press, Chicago, September 1929), 4.

Вернуться

75

Там же, с. 24–25. В былые времена служащие универмагов, которые занимали должность Флосси, заворачивали каждую покупку в бумагу и обвязывали сверток лентой, но в 1870 г. появились машины для производства бумажных пакетов. Кроме эффективности и дешевизны, пакеты обладали еще одним достоинством – на них можно было быстро и просто размещать рекламу универмага.

Вернуться

76

Там же, с. 61–62.

Вернуться

77

General Theodore A. Bingham, “The girl that disappears,” Hampton’s Magazine, November 1910, Vol 25, 559–574.

Вернуться

78

Department Store Investigation, Macy’s, November 1911 to April 1912, Committee of Fourteen records, Manuscripts and Archives Division, The New York Public Library, Box 39.

Вернуться

79

“Women Forced to Underworld By Low Wages,” The Atlanta Constitution, March 16, 1913, 1.

Вернуться

80

The History of Lord & Taylor: 1826–2001, (New York: Guinn Co., 2001), 11.

Вернуться

81

Манхэттенский район Мюррей-Хилл начал развиваться как городская часть Нью-Йорка лишь в середине XIX в. До тех пор тамошнее население было немногочисленным, а центром местности служила ферма семейства Мюрреев, занявших видное место в американской истории.

Вернуться

82

Dorothy and Elsie Shaver, “Confidential Memorandum,” January 17th, 1921. Из личной коллекции Салли Мосс, внучатой племянницы Дороти. По этой служебной записке, подписанной обеими сестрами, видно, что они консультировали Рэйберна в течение трех лет, прежде чем Дороти официально предоставили должность.

Вернуться

83

“Samuel W. Reyburn Predicts Women’s Field in Business Will Increase,” Women’s Wear Daily, November 7, 1924, 1.

Вернуться

84

Alvin H. Goldstein, St. Louis Post-Dispatch, June 20 1943.

Вернуться

85

S.J. Woolf, “Miss Shaver Pictures the Store of Tomorrow” New York Times, January 5, 1947, 151, 161.

Вернуться

86

“‘Modern Art’ Gains Ground in Retaildom—Lord & Taylor’s Exposition of French Art,” Women’s Wear Daily, March 3, 1928, 1.

Вернуться

87

Helen Johnson Keyes, “Decorative Art at the Lord and Taylor Exhibition – Jean Dunand”, Christian Science Monitor, March 16, 1928.

Вернуться

88

Письмо датировано 29.02.1928, Dorothy Shaver Papers, Archives Center, National Museum of American History.

Вернуться

89

“Modern Art in Industry: An attempt to find out whether we should point with pride or view with alarm,” The Blackman Company, 1928, Dorothy Shaver Papers, Archives Center, National Museum of American History.

Вернуться

90

“Decorative Art to be shown here” New York Times, January 23, 1928, 18.

Вернуться

91

Alvin H. Goldstein, St. Louis Post-Dispatch, June 20 1943.

Вернуться

92

Odlum, “A Woman’s Place,” 1–2.

Вернуться

93

Там же, с. 2.

Вернуться

94

Там же, с. 4–5.

Вернуться

95

‘Hunger Marchers’ Arrive at Capitol,” New York Times, December 5, 1932, 1.

Вернуться

96

** Можно перевести как «Ущелье забытого американца».

Вернуться

97

«Городок горькой судьбы».

Вернуться

98

Такие поселения появлялись не только в Нью-Йорке, но и в других крупных американских городах. Их называли «гувервилями» от фамилии президента Гувера, которого винили в неспособности обеспечить социальную защиту во времена Депрессии. Некоторые из них были сравнительно крупными – с населением до 15 тыс. человек.

Вернуться

99

Norman Cousins, “Will Women Lose Their Jobs,” Current History and Forum, Sept 1939, 14.

Вернуться

100

George W. Mullins, Columbia University Quarterly, v. 23, 1931.

Вернуться

101

“The Condition of Wage-Earning Women,” Clare de Graffenried, Forum, March 1893, 68.

Вернуться

102

Poppy Cannon, “Pin-Money Slaves,” The Forum, August 1930, Vol 84, 98.

Вернуться

103

Jane Allen, “You May Have My Job: A Feminist Discovers Her Home,” Forum, April, 1932, 4.

Вернуться

104

Alice Kessler-Harris, Out to Work: A History of Wage-Earning Women in the United States (Oxford, New York: Oxford University Press, 2003), 256.

Вернуться

105

Разработанные при Рузвельте реформы и мероприятия с целью преодолеть Великую депрессию.

Вернуться

106

Sarah Comstock in “Marriage or Career?” Good Housekeeping, June 1932, 32–33, 156–160.

Вернуться

107

1920-е гг.

Вернуться

108

28 октября 1929 г.

Вернуться

109

К апрелю 1930 г. цены на акции ненадолго восстановили часть своих осенних потерь.

Вернуться

110

David Clarke, Jr., Wall Street Gothic: The Unlikely Rise and Tragic Fall of Financier Floyd B. Odlum, Part I, Chapter Six, 100. (Неопубликованная рукопись, предоставленная автором.)

Вернуться

111

Odlum, A Woman’s Place, 6–9.

Вернуться

112

Sydney Guilaroff, Crowning Glory: Reflections of Hollywood’s Favorite Confidant (Los Angeles: General Pub. Group, 1996), 50–51.

Вернуться

113

В пьесе все персонажи – женщины.

Вернуться

114

Там же, с. 100.

Вернуться

115

Фонарь из тыквы, который вырезают на Хэллоуин.

Вернуться

116

Christopher Gray, “The Store That Slipped Through the Cracks,” New York Times, October 3, 2014, RE11.

Вернуться

117

“The Atlas Story,” 8. Floyd B. Odlum Papers, Dwight D. Eisenhower Library, Box 2, Folder 1.

Вернуться

118

Floyd Odlum, marked-up, unnamed document, 7. Floyd B. Odlum Papers, Dwight D. Eisenhower Library, Box 2, Folder 1.

Вернуться

119

Odlum, A Woman’s Place, 72.

Вернуться

120

Там же, с. 73.

Вернуться

121

November 16, 1934, Box 4 Folder 5, Gladys Tilden Papers, BANC MSS 88/229 c, The Bancroft Library, University of California, Berkeley.

Вернуться

122

Odlum, A Woman’s Place, 92.

Вернуться

123

Там же, с. 93.

Вернуться

124

S.F., “Alertness Keynote of Bonwit Millinery” Women’s Wear Daily, January 20, 1938.

Вернуться

125

Здесь и далее цитируется автобиографическая статья из журнала «Форум»: “From Dust-Rag to Buyer’s Desk (The Story of a Working Girl),” The Forum, July 1917, 81–90.

Вернуться

126

New York Times, “Mrs. Odlum Heads Bonwit Teller,” October 8, 1934, 14.

Вернуться

127

Там же.

Вернуться

128

Women’s Wear Daily, “Mrs. Odlum is New Head of Bonwit Teller,” October 9, 1934.

Вернуться

129

Boston Globe, “Woman Saved Store when Men Failed,” January 11, 1938, 3.

Вернуться

130

Dorothy D. Lovatt, “Ideas Behind Careers,” Women’s Wear Daily, May 29, 1935, 3.

Вернуться

131

“Women and Business Management,” Linda Keller Brown, Signs (University of Chicago Press, Vol. 5, No. 2, Winter, 1979), 267.

Вернуться

132

Ежегодно публикуемый журналом «Форчун» список 500 крупнейших американских компаний.

Вернуться

133

Odlum, “A Woman’s Place,” 106.

Вернуться

134

New York Times, “Mrs. Odlum Heads Bonwit Teller’s” October 9, 1934, 14.

Вернуться

135

“Mrs Odlum brings warm, human quality to daily retail contacts,” Women’s Wear Daily, January 11, 1938, 6.

Вернуться

136

Там же.

Вернуться

137

Odlum, A Woman’s Place, 105.

Вернуться

138

‘Confetti Tweeds’, New York Times (advertisement), 29 August, 5.

Вернуться

139

Odlum, A Woman’s Place, 117–118.

Вернуться

140

Там же, с. 120–121.

Вернуться

141

Там же, с. 113–114.

Вернуться

142

Там же, с. 89–91.

Вернуться

143

Там же, с. 91.

Вернуться

144

Women’s Wear Daily, “Mrs. Odlum Brings Warm, Human Quality To Daily Retail Contacts,” January 11, 1938.

Вернуться

145

Там же.

Вернуться

146

Odlum, A Woman’s Place, 121.

Вернуться