# Собиратель воды

Игорь Зыгин

Дары богов – легендарные водные кристаллы – угасают, а вместе с ними иссыхают Аль-Мадир и другие города. Назир, инженер в пятом поколении, предупреждает народ о неминуемой гибели, за что его объявляют еретиком и изгоняют. Теперь он пленник кочевников-собирателей воды – Детей Пустыни. Назиру предстоит завоевать их доверие и найти истинный источник воды – ключ для выживания всего мира.

Тем временем по пустыне движется армия последователей Мансура – инженера-прагматика с холодным расчетом. Они сеют хаос и иссушают всё на своем пути. Новая цель Мансура – заполучить компас, что ведёт к источникам воды. И ради этого он готов на всё.

Между слепой верой, ведущей к гибели, и бесчеловечной логикой Назир ищет свой путь. Сможет ли он разгадать тайну пустыни до того, как Мансур уничтожит всё, что ему дорого?

Погрузитесь в эпичную сагу, где ставка – последняя капля воды в мире, поглощаемом пустыней.

ПРОЛОГ

Лейла вздрогнула. По спине пробежала волна холода – слишком ощутимого для тёплого зала. Она лежала на мраморном полу храма, пока мать шептала молитвы у алтаря. Всё казалось привычным, но озноб не проходил.

Она сжала в руке свой талисман – гладкий камешек с острым краем, который нашла у колодца. Шестилетняя Лейла окинула взглядом храм. Утренние лучи солнца, отражённые зеркалами купола, рисовали на полу причудливые узоры. Как всегда.

Почти.

Её взгляд остановился на кристалле.

Он был огромен – размером со шкаф – и парил в воздухе за алтарной преградой, медленно вращаясь. Прохладная дымка клубилась вокруг него, наполняя пространство глубоким синим светом. Это был дар бога Аль-Мазина, который на протяжении веков питал Аль-Мадир живительной влагой.

Лейла склонила голову набок и нахмурилась. Что-то было не так.

– Мама, – дёрнула она женщину за рукав, – смотри!

– Подожди, – отмахнулась мать, не прерывая молитвы. – Я занята.

– Но кристалл отбрасывает тень. Настоящую.

– Что? – мать прервалась и удивлённо выдохнула. – Ты опять начинаешь?

– Правда, – упрямо сказала Лейла и показала на дальнюю колонну, – вон там. Раньше всё было залито синим, а теперь в середине тёмное пятно.

Мать посмотрела в указанном направлении. На белой колонне действительно виднелась фиолетовая тень, повторяющая очертания кристалла – тёмный силуэт в центре, окружённый тускнеющим синим ореолом. «Ну и что?» – пожала плечами она, но пальцы нервно сжали ожерелье. «Просто солнце ярче стало».

Мать закончила молитву, и они вышли из храма. Снаружи было ярко, шумно и тревожно. Они оказались среди толпы у центрального фонтана. Женщины толкались с глиняными кувшинами, лица их были напряжены.

– Я первая встала! Ещё затемно!– Нет, я не видела тебя! Моя очередь!– Да тут на всех не хватит!

В стороне кто-то выронил кувшин. По камням растеклась тонкая струйка воды и мгновенно впиталась. Мокрое пятно исчезло за считаные секунды.

– Почему так мало воды? – спросила Лейла, крутя камешек между пальцами.

– Отстань, – раздражённо ответила мать и тут же смягчилась, увидев лицо дочери. – Просто жарко. Пойдём, нам ещё за лепёшками.

– Кристалл заболел?

– Господи, Лейла… – мать закатила глаза. – Камни не болеют. Кристалл просто отдыхает.

Лейла, в отличие от взрослых, не умела игнорировать странности. На следующий день она вернулась в храм, прихватив свой камешек. Дождавшись, когда жрецы отвлекутся, девочка подошла к колонне и острым краем процарапала на ней тонкую линию. Она прижала камешек так сильно, что ноготь заскрипел по мрамору. Затем сделала две засечки – одну на внешнем краю синего сияния, другую там, где начиналась тёмная тень кристалла в центре.

Каждую неделю в одно и то же утро она повторяла этот ритуал. Дни сменялись неделями. Линии на колонне складывались в тревожный график: синее сияние становилось всё меньше, а тень в центре росла, словно чернильное пятно.

Иногда свечение становилось немного ярче, но каждый раз синий ореол не достигал прежних границ, а тень в центре проявлялась всё отчётливее.

В городе появлялось всё больше тревожных признаков. Люди собирались у фонтанов ещё до рассвета и оставляли камешки, чтобы занять место в очереди. Жрецы в синих одеяниях объявили о дополнительных молитвах перед рассветом и после заката.

Прошёл слух о первой драке у фонтана в бедных кварталах. Старик ударил юношу кувшином по голове. На камнях – кровь. Разбитый кувшин. Потерянная вода.

Однажды, спрятавшись в тени колонн, Лейла услышала разговор, который не предназначался для детских ушей. Двое мужчин стояли в укромном углу – один в богатых одеждах жреца высшего ранга, второй – в простом кафтане, запятнанном машинным маслом. Жрец и инженер.

– Цикл восстановления ослабевает, Халид, – тихо говорил человек в кафтане. Его голос был напряжён. – Взгляни на график. Мои приборы не лгут. Пиковые значения снижаются на два процента каждый сезон. Это не случайные колебания.

– Ты должен быть осторожнее с такими заявлениями, Акрам, – ответил жрец, нервно перебирая чётки из лазурита. – Кристалл и раньше ослабевал, но всегда восстанавливал полную силу. Таков порядок вещей.

– Да, были периоды, – согласился инженер. В его голосе звучала плохо скрываемая тревога, – но не такие длительные и не с такой очевидной нисходящей прогрессией.

– Это временное явление, – уверенно сказал жрец, но Лейла уловила в его тоне тень сомнения. – Боги испытывают нашу веру. После следующего большого праздника, когда мы проведём ритуал обновления, кристалл снова засияет в полную силу.

– А если нет? – страх в этих трёх словах был настолько очевиден, что никто не решался выразить его вслух.

Жрец резко обернулся, его лицо исказилось от гнева. Но взгляд упал на Лейлу, и разговор оборвался.

Мужчина по имени Акрам тоже заметил девочку. Его суровое лицо смягчилось, он улыбнулся и потрепал её по голове. После этого он быстро ушёл, оставив позади тяжесть невысказанных опасений.

Лейла всю дорогу домой вертела в руках камешек. За ужином, когда на город опустился сумрак и на небе появились первые звёзды, она спросила отца, который склонился над чертежами:

– Кто такой Акрам?

Отец поднял голову, его пальцы были в чернилах.

– Главный инженер города. Хороший и умный человек.

– А кристалл действительно станет ярче после праздника? – спросила она, ковыряя ложкой в каше. – И тень исчезнет?Отец замер.– О чём ты?– Я видела, что тень кристалла становится всё больше, – сказала она. – Я делала отметки на колонне.

Отец быстро закрыл дверь и наклонился так близко, что она почувствовала запах чернил и металла.– Никому не говори об этом, – прошептал он. – Никогда. Поняла?

После большого праздника Воды, когда в храме царили музыка и танцы, кристалл засиял ярче. Фонтаны били сильнее, вода струилась по каналам.

Лейла продолжала свои наблюдения тайком и заметила, что синее сияние не расширилось до прежних границ. Тень в центре оставалась – чуть размытая, но такая же явная.

Шли годы. Лейла продолжала делать отметки – всегда в один и тот же час, в один и тот же день недели. Синее сияние становилось всё меньше, а тень росла.

Со временем ей приходилось вставать на цыпочки, чтобы дотянуться до нужной отметки. Старые засечки остались внизу – напоминание о том, как девочка впервые заметила, что кристалл начал угасать.

Она уже выросла из детского платья, но старая колонна всё ещё помнила маленькую Лейлу, которая первой заметила то, что взрослые отказывались видеть.

В день своего двенадцатилетия она пришла в храм рано утром, одна. Сделала новую отметку – тень кристалла почти полностью закрывала круг света, а синее сияние стало тусклым ореолом.

Уходя, Лейла заметила тонкую трещину в основании центральной колонны, которая поддерживала купол. Присев, она провела пальцем по расщелине – под кожей ощущалась крошащаяся каменная пыль.

Маленький кусочек мрамора откололся и упал на пол. Стук эхом разнёсся по храму, и Лейле в тишине показалось, будто треснул сам кристалл.

## Глава 1 Пустая святыня

До первой зари.

В безмолвии нерождённом.

Два брата спали. Не зная друг друга.

Аль-Мазин в снах текучих.

Аль-Харид в дыхании каменном.

Их взгляды встретились. Через бездну непроявленного. Сомкнулись пальцы.

В первом божественном жесте. Родилась искра творения.

Ярче тысячи солнц. Древнее тысячи гор.

Аль-Мазин вдохнул движение. Аль-Харид подарил форму.

Так возник мир.

Между текучим и недвижимым. Между танцем воды и стойкостью камня.

Из ладоней Аль-Мазина потоки. Пальцами Аль-Харида горы.

Смешали дыхание с голосом. Родилась жизнь.

Хрупкая, как первая роса. Увидели братья человека.

Нахмурились божественные чела. Глаза имеет, но не видит. Уши имеет, но не слышит.

Разум мутен, как вода в шторм. Сердце пусто знанием, как пещера без сокровищ.

Снизошли братья. Коснулись своих сердец. Извлекли кристаллы сияющие.

В них заключена мудрость творения. Вот дар вам, дети слепые и глухие. Синие кристаллы на дне пустыни.

Текучее в недвижимом. Вода в камне. Жизнь в смерти.

Смотрите на свет кристаллов. Слушайте их песню безмолвную. До тех пор, пока не увидите. До тех пор, пока не услышите.

Братья наблюдают из тишины. Ждут пробуждения своих детей. Когда глаза увидят. Когда уши услышат. Тогда возвратится всё к началу. К первой заре.

Скрижаль Рассвета, Свиток Первый


Назир проснулся от знакомого привкуса во рту. Привкуса меди и пыли. Так бывает, когда долго не пьёшь, или когда смотришь на числа, которые выносят смертный приговор твоему миру. Он лежал с открытыми глазами, глядя в трещины на потолке из обожжённой глины, а в голове всё ещё стояли цифры со вчерашнего замера. Тридцать семь. Неделю назад было сорок два. Падение ускорялось.

Он помнил, как пять лет назад, когда отец ещё был жив, прибор показывал сорок девять. Отец тогда нахмурился, провёл загрубевшим пальцем по циферблату и сказал одно слово: «Плохо». Назир, тогда ещё почти мальчишка, горячий и уверенный в незыблемости мира, спросил, что это значит.

«Это значит, что однажды нам придётся заваривать чай из песка и верблюжего навоза, сын».

Тогда это казалось шуткой. Мрачной, в духе отца, но шуткой.

Назир встал. Воздух в мастерской был сухим и неподвижным. Он подошёл к умывальнику и открыл медный кран. Из него с шипением вырвался воздух, а затем неохотно потекли редкие, тяжёлые капли. Он подставил ладони, собрал горсть воды и плеснул в лицо. Вода была тёплой и имела странный, застоявшийся привкус. Он не стал её пить. Для питья у него была отдельная, тщательно отфильтрованная фляга, которую он пополнял раз в три дня, отстаивая каждую каплю.

Он зажёг масляную лампу – простой механизм с тонкой регулировкой подачи топлива, усовершенствованный его собственными руками. Неделю назад он добавил маленькое серебряное зеркало позади пламени, увеличив яркость и уменьшив расход ценного масла на треть. Кризис диктовал свои законы, а Назир всегда был хорош в адаптации.

Свет разлился по комнате медовыми волнами, выхватывая из темноты ряды инструментов, стопки книг и большой чертёжный стол в углу. Там, придавленные прессом из речного камня, лежали наброски проекта сбора росы – идеи, над которой Назир работал последние недели. Широкие сети из верблюжьей шерсти, пропитанные соляным раствором, натянутые ночью над песками, могли бы собирать драгоценную влагу из воздуха. Ненадёжный, крошечный источник, но в нынешних условиях каждая капля была на счету.

Его взгляд упал на маленький глиняный амулет на полке – фигурку варана, которую ему подарила мать в день, когда он впервые пошёл в школу инженеров. «Чтобы боги хранили твою голову такой же ясной, как и твоё сердце», – сказала она тогда. Назир не верил, что амулет обладает силой, но ему нравилось думать, что мама всё ещё как-то наблюдает за ним. Он взял фигурку в руки. Глина была тёплой и гладкой. Он вспомнил её руки, всегда пахнущие шафраном и мятой. Она умерла от лихорадки, когда ему было пятнадцать. Лихорадки, которую тогда лечили отварами из трав, росших у храмовых каналов. Трав, которые теперь почти все засохли.

Это воспоминание было острее ножа. Он поставил амулет на место.

Назир вышел на улицу. Предрассветный город был тих, но это была не умиротворяющая тишина, а затаённая, напряжённая. Воздух был наполнен пылью. Раньше по утрам городские служители поливали улицы, и воздух был свежим и прохладным. Теперь это считалось непростительной роскошью.

Он шёл по улицам, наблюдая. Это стало его привычкой, его собственным ритуалом. Он смотрел на город, как врач смотрит на больного пациента, отмечая симптомы.

Вот старый фонтан на перекрёстке Ткачей. Когда-то из пасти каменного льва била упругая струя, и дети с визгом плескались в чаше. Теперь лев был сух и нем, а чаша фонтана была завалена мусором и опавшими листьями. У его подножия спал, свернувшись калачиком, какой-то старик в лохмотьях.

Назир свернул в квартал красильщиков. У одной из немногих работающих мастерских он увидел знакомого, старого мастера Юсуфа. Тот сидел на пороге, его плечи были опущены.

– Доброе утро, мастер Юсуф, – сказал Назир.

Старик поднял на него усталые глаза.

– Доброе ли оно, Назир, сын Акрама? – он вздохнул. – Посмотри. – Он кивнул на большой кусок ткани, расстеленный на земле. – Цвет блёклый. Как лицо покойника. Воды не хватает, чтобы как следует промыть ткань. Вся работа насмарку.

Назир пошёл дальше, и слова старика эхом отдавались у него в голове. В конце переулка, у сточной канавы, где скапливалась мутная, грязная вода, он увидел маленькую девочку. Аиша, дочка пекаря. Она сидела на корточках и пыталась отмыть куклу в грязной луже.

Назир остановился. Он не мог пройти мимо. Он достал из сумки маленький механический фильтр – его недавнее изобретение, пока ещё экспериментальное, но уже рабочее – и присел рядом с ней.

– Вот, – сказал он тихо. – Если налить воду сюда и медленно прокрутить ручку, она выйдет чище.

Девочка испуганно отшатнулась, но любопытство пересилило. Она удивлённо посмотрела на странный предмет из меди и дерева. Назир зачерпнул немного грязной воды в верхний резервуар, вставил чашку под носик и медленно повернул ручку. Когда на дно подставленной чашки закапала относительно чистая вода, лицо ребёнка озарилось улыбкой.

– Это магия? – прошептала она.

– Нет, – с улыбкой ответил Назир. – Просто маленькая машина. Она ест грязь. Можешь оставить его себе.

– Но это же… дорогая вещь, – девочка смотрела недоверчиво. – Мама говорит, ничего не даётся бесплатно.

– Твоя мама очень мудрая женщина, – кивнул Назир. Его взгляд стал серьёзным. – Давай меняться. У тебя есть что-нибудь интересное? Может, красивый камешек или необычная пуговица?

Девочка просияла и, немного порывшись в кармане платья, достала маленький плоский камушек с дырочкой посередине.

– Подойдёт? Я нашла его возле старого колодца.

– Идеально, – кивнул Назир, принимая сокровище. – Теперь фильтр твой по праву.

Он пошёл дальше, сжимая в ладони тёплый камень. Этот маленький акт обмена принёс ему больше облегчения, чем все утренние ритуалы. Он не мог починить кристалл, но он мог дать одному ребёнку один чистый глоток воды. Сегодня. Это было хоть что-то.

Он дошёл до центрального рынка. Здесь, у главной городской цистерны, уже собралась очередь. Несколько десятков человек с глиняными кувшинами и медными вёдрами. Они не шумели, не ругались. Они просто стояли и ждали. В толпе он снова увидел Аишу, на этот раз с большим кувшином, который был почти с неё ростом. Она заметила его и робко помахала рукой.

Внезапно в очереди возникло движение. Двое мужчин в начале что-то не поделили.

– Я стоял здесь раньше! – крикнул один.

– Ты лжёшь! Я видел, как ты пролез! – ответил второй.

Ссора быстро переросла в потасовку. Один из кувшинов с оглушительным треском разбился о каменные плиты. Драгоценная вода тёмным пятном растеклась по земле и мгновенно впиталась. Толпа ахнула. Но никто не бросился их разнимать. Они просто смотрели – с ненавистью, с отчаянием, с жадностью.

Назиру стало душно. Он отвернулся и почти бегом пошёл прочь, в сторону храма.

Он нашёл Лейлу в храмовом саду. Точнее, в том, что от него осталось. Земля потрескалась, а большинство растений засохли. Лейла сидела на каменной скамье и пыталась полить из маленького кувшинчика единственный уцелевший куст белых роз.

– Он принадлежал моей наставнице, – сказала она, не оборачиваясь. – Она говорила, что пока цветут эти розы, у города есть надежда.

– Он ещё цветёт, – заметил Назир.

– Да, – горько усмехнулась Лейла. – Я ношу для него воду из своих личных запасов. Жрецам запрещено использовать храмовую воду для… мирских нужд. Так сказал Халид.

Она встала. Её лицо было бледным, под глазами залегли тени.

– Я уже провела замер. Тридцать семь.

– Я знаю, – ответил Назир. – Я видел очередь у цистерны. Драку.

– Это происходит всё чаще, – кивнула Лейла. – Халид приказал страже удваивать патрули. Он боится бунта больше, чем засухи. Он объявил, что сегодня в полдень будет говорить с народом на площади. Будет призывать к единству и вере.

Они вошли в святилище. Воздух здесь был холодным и неподвижным. Кристалл, висящий в центре зала, едва светился. Его сияние было тусклым, больным, а тьма в его сердце, казалось, разрослась ещё больше. Он больше не гудел. Он молчал.

– Он умирает, – прошептала Лейла.

Назир подошёл ближе. Сегодня ему не нужны были цифры. Он видел всё своими глазами.

– Мой отец показывал Халиду расчёты десять лет назад, – сказал Назир глухо. – Он предлагал начать поиск новых источников. Халид назвал его паникёром.

– Вера – это мощный щит, – тихо сказала Лейла. – Особенно когда она защищает от страшной правды.

– Что ты будешь делать? – спросила она, когда они вышли.

– Я не знаю, – честно ответил Назир. – Я думал, цифр будет достаточно. Я ошибался.

– Будь осторожен, Назир. Халид боится тебя. А когда он боится, он становится опасен.

Назир вернулся в свою мастерскую. Он не мог работать. Он сел за стол и просто смотрел в стену. Слова Юсуфа, драка у цистерны, засохшие розы, холод умирающего кристалла – всё это смешалось в один тяжёлый, удушающий ком.

Он достал отцовский дневник. Перелистал страницы с графиками. А на последней странице – карта пустыни. И надпись: «Кочевники. Они знают то, чего не знаем мы».

Отец не просто измерял. Он искал выход.

Затем Назир достал из кармана маленький плоский камешек с дырочкой. Он положил его на стол рядом с дневником. С одной стороны – холодная, безжалостная правда чисел. С другой – маленький, тёплый символ отчаяния и надежды одного ребёнка.

Именно в этот момент с улицы донёсся голос глашатая:

– Слушайте все! В полдень верховный жрец Халид ибн Рахим будет говорить с народом на главной площади!

Слово надежды. Назир горько усмехнулся. Слово лжи.

Он встал. Он посмотрел на свой прибор, на дневник отца, на маленький камешек.

Его долг был перед мастером Юсуфом. Перед Аишей. Перед его матерью, которую не смогли спасти засохшие травы.

Он не был оратором. Он был инженером. Человеком, который чинит то, что сломано.

А сломано было нечто большее, чем кристалл. Была сломана сама надежда. И Халид подменял её ядовитой иллюзией.

Назир подошёл к двери. Он не знал, что именно скажет. Но он знал, что больше не может молчать.

Он взял со стола отцовский измеритель, сунул его в сумку. Сжал в кулаке маленький камешек.

И вышел на площадь.

## Глава 2 Слово и Число

Главная площадь Аль-Мадира плавилась под полуденным солнцем. Каменные плиты раскалились так, что, казалось, воздух над ними дрожит и струится, искажая очертания зданий. Сотни людей собрались здесь, превратив площадь в пёстрое, беспокойное море. Они жались друг к другу в поисках тени от колоннад и редких навесов, но тени было мало, а людей – много. Воздух был тяжёлым от запаха пота, пыли и тихого, общего страха.

Назир шёл сквозь толпу, и это было всё равно что пробираться через заросли колючего кустарника. Люди расступались перед ним неохотно, провожая его взглядами – смесь любопытства, осуждения и затаённой надежды. Он слышал обрывки фраз, шипевшие ему в спину:

«…сын инженера…» «…говорят, он богохульствует…» «…слишком умный для своего же блага…» «…а вдруг он прав?..»

Последний шёпот был самым редким и самым тихим.

Он нашёл место в тени одной из массивных колонн, откуда было хорошо видно возвышение в центре площади. Камень колонны был тёплым, почти горячим. Назир прислонился к нему спиной, чувствуя, как сердце колотится о рёбра. В руке он сжимал гладкий камешек, который дала ему Аиша. Он был единственным твёрдым и реальным предметом в этом мире иллюзий и страхов.

Ровно в полдень на возвышение поднялся Халид.

Он появился внезапно, словно сотканный из самого солнечного света. Его белые одежды, расшитые золотом, ослепительно сияли. Тяжёлый медальон на его груди поймал луч и метнул его в толпу, заставив людей зажмуриться. За ним следовали младшие жрецы, среди которых Назир увидел Лейлу. Её лицо было похоже на маску, но её глаза отыскали его в толпе, и в их глубине на мгновение промелькнула тревога.

Халид не начинал говорить сразу. Он обвёл толпу долгим, внимательным взглядом, задерживаясь на лицах, словно обращаясь к каждому лично. И толпа, до этого гудевшая, как растревоженный улей, затихла.

– Дети Аль-Мадира! – наконец произнёс он, и его голос, усиленный акустикой площади, накрыл собравшихся, как купол. – Я вижу ваши лица. Я вижу усталость в ваших глазах и тревогу в ваших сердцах. Я чувствую вашу боль, как свою собственную.

Он сделал паузу, давая словам впитаться. Он был мастером.

– Три месяца засухи. Три месяца испытаний. И я слышу шёпот в тёмных углах. Шёпот сомнения. Шёпот отчаяния. Некоторые говорят, что боги оставили нас. Некоторые говорят, что надежды нет. – Его голос загремел, наполнившись праведным гневом. – Ложь! Это ложь, порождённая страхом!

Толпа всколыхнулась.

– Боги не оставили нас! Они испытывают нас! – Халид воздел руки к небу. – Они смотрят с небес и спрашивают: "Достойны ли вы нашего дара? Крепка ли ваша вера? Едины ли вы в своём порыве?" И чтобы доказать им нашу преданность, завтра мы проведём великий ритуал очищения! Мы омоем храм, мы вознесём молитвы, и боги увидят нашу силу!

Назир почувствовал, как слова жреца, словно яд, проникают в умы людей. Он видел, как расправляются плечи, как в потухших глазах загорается огонь фанатичной надежды. Они хотели верить. Они так отчаянно хотели верить, что готовы были принять любую, самую сладкую ложь.

И он не выдержал.

– А если ритуал не поможет?

Голос прозвучал хрипло, чужеродно. Он прорезал густую тишину, и сотни голов повернулись в его сторону.

Халид на мгновение замер. Его проповедь споткнулась. Он нашёл Назира глазами, и на долю секунды в его взгляде промелькнуло что-то холодное и острое, как осколок льда. Но тут же исчезло, сменившись широкой, отеческой улыбкой.

– Назир! Сын моего старого друга! Подойди же сюда, не прячься в тени! – Халид простёр к нему руку. – Подойди, дай мудрому собранию услышать твои страхи!

Это была ловушка. Назир понял это, но отступать было некуда. Он вышел из тени колонны и, чувствуя на себе тяжесть сотен взглядов, медленно пошёл к возвышению.

– Так лучше, – улыбнулся Халид, когда Назир поднялся по ступеням. – Теперь все увидят, что мы с тобой не враги. Мы оба хотим одного – защитить наш город.

Он положил руку на плечо Назира. Жест казался дружеским, но пальцы жреца впились в плоть, как когти.

– Уважаемый Халид, – Назир заставил себя говорить спокойно и отчётливо. – Вы правы, циклы были. Но каждый пик силы ниже предыдущего. Это не колебания, это постепенное угасание. Мой отец измерял его силу тридцать лет. Я продолжаю его работу. В математике, – тихо добавил он, – дважды два всегда четыре. Даже если нам очень хочется, чтобы было пять.

Лёгкий смешок пробежал по передним рядам. Халид выслушал его, не перебивая, с выражением мудрой печали.

– Инженер говорит нам о числах. И он прав, дважды два – четыре, – сказал Халид, обращаясь к толпе. – Но может ли его прибор измерить веру? Может ли он рассчитать милость богов? Его инструменты видят камень, но мы с вами видим сердце нашего мира! Он говорит о математике, а я говорю о чуде! Что вы выберете, дети мои? Сухие цифры или живую надежду?

Толпа одобрительно загудела. Халид снова перехватил инициативу.

– Но я не отрицаю мудрости инженера, – продолжил жрец, поворачиваясь к Назиру. – Что ты предлагаешь, Назир?

– Нам нужно действовать, а не только молиться, – сказал Назир, чувствуя, что почва уходит из-под ног. – Создать системы для сбора росы. Построить дополнительные резервуары. Организовать экспедицию на поиски новых источников.

– Видите, мудрость нашей молодёжи! – воскликнул Халид. – Думать о запасных решениях – это правильно! Но когда? Сейчас? Бросить все силы на сбор жалких капель росы? Это будет означать, что мы не верим в помощь Аль-Мазина! Что мы отворачиваемся от того, что питало наш город тысячелетиями! Сначала – вера! Сначала – ритуал! А потом, когда воды снова потекут рекой, мы с благодарностью построим и резервуары, как памятник нашему испытанию!

Назир почувствовал, как его захлёстывает волна отчаяния. Каждый его аргумент Халид ловко выворачивал наизнанку.

– Кристалл почти мёртв! – сказал он прямо, и его голос прозвучал неожиданно громко. – Падение силы на шестьдесят три пункта от исторического максимума. Это необратимый процесс. Время иллюзий закончилось!

Он достал из сумки отцовский измеритель и поднял его над головой. Металл поймал солнечный луч и вспыхнул.

– Вот доказательство! Любой инженер может проверить эти данные!

На этот раз толпа не загудела. Она замерла в напряжённой тишине. Назир увидел, как сомнение тронуло лица людей. Он почти победил.

Халид, видя это, не стал кричать. Наоборот, его голос стал тише, мягче, полным сочувствия. Он печально покачал головой.

– Мой мальчик, – сказал он, обращаясь к Назиру, но так, чтобы слышали все. – Я вижу твою страсть. Я вижу твою боль. Наследие твоего великого отца… оно тяжёлым грузом лежит на твоих плечах. Ты так отчаянно хочешь быть похожим на него, что не видишь ничего, кроме своих приборов.

Он повернулся к толпе.

– Посмотрите на преданность этого юноши! Он так переживает за наш город, что доводит себя до изнеможения! Его разум затуманен страхом и цифрами!

Затем он снова посмотрел на Назира, и в его взгляде была лишь отеческая забота.

– Ты сделал достаточно, сын Акрама. Ты устал. Тебе нужно отдохнуть и очистить свой дух.

Он сделал едва заметный знак.

– Стража, – его голос был спокоен и властен. – Проводите, пожалуйста, молодого Назира домой. Ему нужен покой. Убедитесь, что его никто не будет беспокоить до завтрашнего совета. Он должен набраться сил перед великим ритуалом.

Двое стражников в синих тюрбанах шагнули вперёд. Они взяли Назира под руки, на этот раз без грубости, но с непреклонной твёрдостью. Это не был арест. Это была… забота. Толпа молча расступалась, глядя на Назира с сочувствием, как на больного. Халид победил, не повысив голоса.

Стражники довели его до дома.

– По приказу верховного жреца, ты под домашним арестом, – сказал один из них, уже без прежней грубости. – Для твоего же блага. Отдыхай.

Дверь захлопнулась. Снаружи остались два стражника. Назир был пленником в собственном доме.

Он рухнул на стул, чувствуя себя опустошённым и униженным. Он проиграл. Хуже, чем проиграл. Его не опровергли, его… пожалели.

Прошло несколько часов. Стемнело. Он зажёг лампу и просто сидел, глядя на отцовский дневник, лежавший на столе. Он открыл его, перелистывая страницы, исписанные знакомым чётким почерком. Графики, расчёты, схемы. Правда, изложенная на языке чисел. Бесполезная правда.

Его пальцы остановились на последних страницах. Здесь были не только цифры. Здесь были карты. Карты пустыни, которые отец чертил сам, дополняя официальные свитки. И на этих картах были странные пометки, которых Назир раньше не понимал. Маленькие значки, похожие на спирали, в тех местах, где на всех картах была лишь пустота. Несколько пересохших русел, отмеченных пунктиром, вели далеко на север. И одна обведённая точка с короткой подписью: «Они знают то, чего не знаем мы».

Что они знают? Кто они? В голове Назира что-то щёлкнуло. Маленький червячок мысли, только что вылупившийся из яйца, начал прокладывать себе путь. Это было ещё не решение, даже не идея. Просто смутное направление. Путь, который ускользал от него, пока он пытался починить то, что уже было сломано.

Тихий стук в заднее окно, выходящее в узкий переулок, заставил его вздрогнуть. Это была Лейла. Она проскользнула внутрь, как тень.

– У нас мало времени, – прошептала она. – Стражники сменились, эти более ленивы.

– Что происходит? – спросил Назир.

– Халид созвал совет жрецов и старейшин, – быстро заговорила она. – Я была там. Это было ужасно. Он не кричал. Он говорил тихо и убедительно. О том, что твои речи подрывают порядок. Что люди начинают роптать. Что если вера исчезнет, город пожрёт сам себя ещё до того, как закончится вода.

– И что они решили?

– Он не требовал твоей смерти. Он мудрее. Он предложил выбор, – Лейла сделала глубокий вдох. – Завтра утром тебя приведут в храм. Ты должен будешь публично покаяться, признать свои "измерения" ошибкой, а слова Халида – истиной.

– А если я откажусь?

– Изгнание, – тихо ответила Лейла. – Немедленное. Тебя выведут за ворота с одной флягой воды. Он сказал: "Пусть пустыня рассудит, чья правда сильнее – его или богов". Совет единогласно его поддержал.

Назир молчал. Изгнание. Это была та же смерть, только отложенная.

– Он не оставляет тебе выбора, – сказала Лейла. – Он знает, что ты не откажешься от слов своего отца. Он хочет, чтобы ты исчез. Не как мученик, а как глупец, сгинувший в песках.

Она посмотрела на стол, на раскрытый дневник отца.

– Что ты будешь делать?

Назир поднял голову. В его глазах больше не было отчаяния. Только холодная, ясная сосредоточенность, как перед сложным расчётом. Червячок мысли нашёл выход.

– Лейла, – сказал он, и его голос был твёрдым. – Что ты знаешь о пустынных кочевниках?


## Глава 3 Расул

Рассвет в Аль-Мадире всегда был особенным временем. Расул аль-Джазули, городской цирюльник, ценил эти редкие минуты тишины больше всего на свете. Он распахнул ставни своей лавки, и первые лучи солнца, пробиваясь сквозь деревянный экран, расчертили пол геометрическим узором из света и тени. Руки привычно разворачивали льняную ткань с инструментами, бережно раскладывая их в том же порядке, как это делал его отец, и дед до него.

"День, который начинается правильно, имеет шанс закончиться благополучно", – любил повторять его отец. Хотя в последнее время хороших окончаний дня становилось всё меньше.

Расул принюхался к маслам, выставленным в ряд на полке, – масло шафрана для богатых клиентов, смесь лаванды и мяты для освежения, миндальное для смягчения жёсткой бороды. Эти ароматы создавали неповторимую атмосферу его цирюльни, место, куда мужчины приходили не только привести себя в порядок, но и выговориться.

Его правая рука скользнула к кинжалу, притаившемуся среди бритв, – обсидиановый нож с изогнутым лезвием, семейная реликвия, чьим лезвием якобы когда-то перерезали пуповину самого основателя города. Расул не верил в эту историю, но клиентам она нравилась. А хороший цирюльник всегда готов порадовать клиента.

Скрип двери прервал его размышления. В проёме показалась фигура молодого подмастерья.

– Опаздываешь, Тарик, – Расул отметил растрёпанный вид мальчика. – Снова слушал уличных сказителей до поздней ночи?

– Не сказителей, господин, – запыхавшийся Тарик с трудом сдерживал возбуждение. – На Храмовой площади вчера случилось невероятное! Назир, сын инженера Акрама, выступил против верховного жреца Халида!

Расул выронил флакон с маслом, который держал в руках. Тот упал на стол.

– Против Халида? Публично? – он покачал головой, с трудом веря услышанному. – Этот молодой человек либо чрезвычайно храбр, либо сошёл с ума.

– Моя тётка была там, – продолжил Тарик, понизив голос до шёпота. – Говорит, Назир утверждал, что кристалл умирает, а жрецы это скрывают. Что Халид переиграл его, как ребенка! Убедил всех, что это просто очередное испытание, что кристалл восстановится, как и раньше.

Расул посмотрел на свой кувшин с водой – на дне едва плескалось на два-три бритья. Неприятная тяжесть угнездилась в животе. Он инстинктивно оглянулся на дверь, словно за ней могли притаиться солдаты Халида.

– Тише, мальчик. Такие разговоры доводят до беды, – он взял из рук подмастерья пустой кувшин. – Лучше сходи к Храмовому фонтану за водой. И держи язык за зубами. Просто слушай, что говорят в очереди, но сам молчи.

Когда Тарик ушёл, Расул присел на низкую скамейку и потёр колено – старая травма напоминала о себе перед каждой непогодой. Хотя какая непогода в городе, где не было дождя уже пятый месяц?

Его мысли вернулись к Назиру. Цирюльник помнил этого серьёзного молодого человека – раз в месяц тот приходил подстричь бороду. Всегда просил одно и то же – "Коротко, аккуратно, без украшений". Не любил пустых разговоров, но к ремеслу Расула относился с уважением. Однажды даже починил старый бронзовый таз, когда ручка отломилась.

Расул вздохнул. Печальная судьба ждёт юношу, осмелившегося противоречить Халиду.

Звук шагов на улице перерос в гомон множества голосов. Расул выглянул в окно и увидел необычное движение – люди спешили к центру города. Неужели опять новый указ храма? Или, не дай боги, публичное наказание?

– Эй, почтенный Фазиль! – окликнул он проходящего мимо торговца тканями. – Что стряслось?

Грузный торговец остановился, утирая пот с багрового лица краем тюрбана.

– Ты не слышал? Назир исчез! – выпалил он. – Халид отправил храмовую стражу арестовать его на рассвете, но дом пуст! Ни следа! А теперь объявили награду за его поимку! Объявили его еретиком!

– И народ поверил Халиду? – Расул не мог скрыть недоверия. – После всего, что сказал Назир о кристалле?

– Ещё как поверил! – кивнул Фазиль. – Ты бы видел, как толпа слушала его. Он говорил, и люди впитывали каждое слово. "Мы пройдём это испытание вместе", "Боги проверяют нашу веру", "Кристалл восстановится, как и прежде". Даже моя жена вернулась домой умиротворённая. "Халид не стал бы нам лгать", – сказала она. И таких, как она, много.

Фазиль поспешил дальше, а Расул остался стоять у окна, обдумывая услышанное. Мысли вихрем кружились в его голове. Если Назир сбежал, значит, он действительно верил, что кристалл умирает. Достаточно верил, чтобы рискнуть жизнью.

Скрип двери цирюльни заставил его обернуться.

– Мир этому дому и его хозяину, – произнёс вошедший, снимая запылённый тюрбан.

Перед Расулом стоял Муса, караванщик, водивший торговые обозы через западную пустыню. Его кожа, истерзанная ветрами и солнцем, напоминала древний пергамент, а в чёрной бороде серебрилась седина.

– Муса, старый разбойник! – расплылся в улыбке Расул. – Не ожидал тебя увидеть до осени!

– Времена меняются, друг мой, – Муса тяжело опустился в кресло для клиентов. – Караваны больше не ходят через западный тракт. Слишком опасно. Подозрительно много разбойников.

Расул накинул чистое полотенце на плечи караванщика.

– Как обычно? Подровнять бороду и освежить кожу?

– Да, и расскажи, что тут происходит, – Муса подозрительно осмотрелся. – Иду через рынок, а там ни души – все сбежались к Храмовой площади, как мухи на мёд. Даже торговцы побросали товар!

– О-о-о, – протянул Расул, берясь за ножницы, – тебя ждёт захватывающая история, мой друг.

Он быстро пересказал всё что знал, не упуская ни одной детали, добавляя свои, наслаждаясь вниманием слушателя. Рассказчик из Расула был не хуже, чем цирюльник.

– Так этот молодой инженер прямо в лицо великому Халиду сказал, что кристалл умирает? – недоверчиво переспросил Муса. – Бедняга. И что с нами будет, если это правда?

Расул пожал плечами, осторожно работая ножницами вокруг уха клиента.

– Жрецы уверяют, что это лишь временное испытание, посланное богами за недостаточное рвение в молитвах. Великий Ритуал Очищения всё исправит.

– А ты сам-то веришь в это? – Муса пристально посмотрел на цирюльника.

Расул огляделся по сторонам, хотя они были одни в лавке, и ответил тихо:

– Поверю, когда увижу полные фонтаны. А пока… смотри сам.

Он указал на кувшин с мутной водой, в котором плавали частицы песка.

– Знаешь, как в караванах говорят? – сказал Муса. – Доверяй верблюду, а не карте. Животное чует воду, а карта может лгать.

– К чему ты это?

– К тому, что люди могут верить словам Халида, но их глаза видят другое, – караванщик многозначительно поднял бровь. – В пустынных поселениях уже шепчутся о конце Аль-Мадира. Говорят, скоро великий город станет ещё одной легендой, которую рассказывают у ночных костров.

Внезапно дверь распахнулась, и в цирюльню ввалился запыхавшийся Тарик. Кувшин в его руках был наполнен лишь на треть.

– Господин! – выдохнул мальчик. – На площади такое творится! Жрецы объявили Назира еретиком! А ещё… – он перевёл дыхание, – теперь воду выдают только после молитвы. Вот, – он поднял кувшин, – это всё, что я смог получить после часа стояния на коленях.

– Часа молитв за несколько глотков воды? – нахмурился Расул. – Дожили.

– Это не всё, – продолжил Тарик, понизив голос. – Люди говорят разное. Большинство верит Халиду, славит его мудрость. Толпа даже чуть не побила беднягу, который усомнился в словах верховного жреца.

– А что думают в очереди за водой? – спросил Расул, возвращаясь к стрижке Мусы.

– Там странные вещи происходят, – глаза мальчика заблестели. – Зависит от того, кто рядом. Когда поблизости храмовые стражники, все восхваляют мудрость жрецов. Но я слышал, как одна женщина шептала подруге: "Мой муж работает на водоподъёмнике. Говорит, что все плохо, а жрецы запретили ему говорить об этом".

Расул и Муса обменялись многозначительными взглядами.

В дверь снова постучали. На этот раз вошёл Хамид, помощник городского казначея, – маленький нервный человек с аккуратно подстриженной бородкой.

– Мир тебе, Расул, – поприветствовал он цирюльника. – Можно я тут присяду, переведу дух? Весь город как в лихорадке, один ты работаешь спокойно, будто ничего не случилось.

– Мир и тебе, почтенный Хамид, – ответил Расул, указывая на свободное кресло. – Присаживайся. Я закончу с достопочтенным Мусой, и примусь за тебя. А пока расскажи, что слышно во дворце правителя? Как наш благословенный эмир реагирует на происходящее?

Хамид опустился в кресло и понизил голос:

– Да что этот эмир. Кто вообще помнит, что у нас есть эмир? Эмир болен. Уже неделю не покидает своих покоев. Уже месяц или два не выходит из дома. Некоторые шепчутся, что это не болезнь, а нежелание принимать решения.

– Или нежелание противоречить Халиду, – заметил Муса, пока Тарик смачивал его бороду маслом.

– Именно так, – кивнул Хамид, нервно теребя край своего одеяния. – Власть фактически перешла к Храму, и уже давно. А тем временем в сокровищнице странные вещи творятся. Вчера под покровом ночи вынесли три сундука с драгоценностями. Я видел это собственными глазами, но когда спросил главного казначея, тот сделал вид, что ничего не знает.

Расул замер с ножницами в руке.

– Ты уверен, что это были сокровища? – спросил он тихо.

– Тише! – Хамид испуганно оглянулся. – Давай не будем развивать тему. За такое можно лишиться языка. Но… да, я уверен. Сундуки были из тех, что хранятся в дальней комнате сокровищницы, куда даже главный казначей заходит только в особых случаях.

Муса хмыкнул.

– Значит, жрецы готовятся к худшему, – он покачал головой. – Заметьте, не к спасению города, а к спасению сокровищ.

– Если храм уносит ценности, – медленно произнёс Расул, – значит, они не верят, что кристалл восстановится.

– А народу рассказывают о великом испытании веры, – кивнул Хамид. – И что самое удивительное – люди верят. Моя собственная жена сегодня сказала мне: "Всё будет хорошо, ведь Халид обещал".

– Верят или нет, но они опечатали два зернохранилища, – добавил Хамид, переходя на шёпот. – Официально – для учёта запасов. Но стражники там не городские, а храмовые. И внутрь никого не пускают.

– Это возмутительно! – не сдержался Расул. – Использовать общие запасы как личную собственность!

– Осторожнее со словами, друг мой, – предупредил Муса.

Дверь снова распахнулась. На пороге стоял Фазиль, тот самый торговец тканями, который недавно спешил на площадь.

– Новости с площади! – выпалил он с порога. – Халид только что объявил, что Назир не просто еретик – он вор! Якобы украл какой-то священный артефакт из Храма! Награду за его поимку увеличили до ста серебряных монет!

– Чего именно он якобы украл? – спросил Хамид, приподнимая бровь.

– Какую-то реликвию, – ответил Фазиль, переводя дыхание. – Точно не сказали, но намекнули, что это что-то, что могло бы помочь в восстановлении кристалла.

Хамид фыркнул.

– Какая наглая ложь. Каждый, кто знал Назира, скажет, что он – последний человек в городе, способный на воровство.

– Но теперь Халид знает что сказать, если кристалл не заработает. А еще есть повод отправить храмовую стражу в любой дом под предлогом поиска этой штуки,– заметил Муса.

– И толпа охотно ему поверила, – добавил Фазиль с горечью. – Моя собственная дочь пришла с площади в слезах: "Как мог Назир предать нас? Украсть наше спасение?". Я пытался объяснить ей, что это, скорее всего, неправда, но она смотрела на меня как на безумца. "Почему тогда он сбежал?", – спрашивала она. И что я мог ответить?

Расул отложил ножницы и погладил свою собственную бороду, как делал всегда, когда глубоко задумывался.

– Что-то не сходится в этой истории, – произнёс он. – Если кристалл действительно умирает, почему Халид просто не скажет об этом? Почему бы не начать готовить город к неизбежному?

– Потому что тогда рухнет вся система, – тихо ответил Хамид. – Власть жрецов держится на вере в то, что они – единственные, кому боги даровали силу поддерживать кристалл. Если люди узнают, что жрецы бессильны перед угасанием кристалла, вся их власть, всё их положение в обществе, всё их богатство – всё исчезнет в один миг.

Он не закончил фразу, но все поняли смысл.

Мастерская цирюльника постепенно наполнялась людьми. Один за другим заходили горожане – кто-то действительно нуждался в услугах брадобрея, но большинство приходило за новостями и возможностью свободно обсудить происходящее. Расул едва успевал обслуживать клиентов, одновременно поддерживая разговор.

– Говорят, Халид приказал заковать Назира в кандалы для публичного покаяния, – шептал он, нанося масло на бороду очередного клиента. – Но тот каким-то образом узнал и сбежал! Теперь жрецы перекрыли все колодцы – воду выдают только после молитв. Как по мне, так с каждым днём всё больше разумных людей начинают сомневаться, хотя вслух никто не осмеливается это признать…

К полудню лавка цирюльника превратилась в настоящий базар. Здесь были и убеждённые сторонники жрецов, и скептики, сомневающиеся в словах Халида, и просто напуганные люди, не знающие, что думать.

– Мой зять – истинно верующий, – рассказывал один из купцов, пока Расул подравнивал его усы. – Стоит на коленях часами, славит мудрость Халида. Говорит, что мы не должны сомневаться ни на миг. А я смотрю, как моя лавка пустеет, как прилавки на рынке становятся всё беднее, и думаю: может, стоит готовиться к худшему?

– Если бы кристалл действительно умирал, разве стал бы Назир бежать? – горячился другой спорщик. – Он бы остался и боролся за правду!

– Ты бы тоже бежал, если бы за твою голову предлагали сто серебряных, – парировал третий.

– А что, если он ищет другой кристалл? – предположил четвёртый. – Говорят, древние тексты упоминают целые месторождения кристаллов где-то в глубинах пустыни.

– Бабьи сказки, – отмахнулся пятый. – Никаких других кристаллов нет и никогда не было. Халид прав – нам нужно просто молиться усерднее, и боги смилостивятся.

– Может, он и прав, этот Назир, – вмешался седобородый ткач, дожидавшийся своей очереди. – Может, кристалл и правда умирает. Только вот… кто ж так разговаривает с народом?Он смахнул с колена пёрышко и продолжил:– Говорит про свои графики, про числа, как будто мы тут все академии заканчивали. А Халид вышел, руки к небу, да сказал: «Испытание! Надо верить!» – вот народ и закивал. Простенько, душевно. Понять можно.

Расул внимательно слушал, не вмешиваясь, только изредка подкидывая в разговор новую информацию, как масло в огонь. Он давно заметил удивительную особенность – люди охотнее делились секретами с тем, кто держал острый инструмент у их горла.

К вечеру, когда последние клиенты разошлись, Расул сел записывать события дня в свой дневник – маленькую кожаную книжечку, которую хранил в потайном ящике стола. Он не знал, зачем ведёт эти записи. Может быть, чтобы когда-нибудь рассказать внукам, как изменился Аль-Мадир в дни великого кризиса. Если, конечно, у города будет будущее…

"14-й день месяца Сафар, год 478 от Великого Дара," – написал он.

_"Город похож на человека, внезапно осознавшего собственную смертность. Одни впадают в отчаяние, другие цепляются за любую надежду, третьи делают вид, что ничего не происходит.

_Что удивительно – после выступления Халида большинство обычных людей поверили ему, а не Назиру.

_Но образованные, думающие люди – те, кто приходят в мою лавку, – всё чаще задают неудобные вопросы.

_Халид, конечно, искусный оратор. Он знает, как управлять толпой. Но даже его красноречие не может заполнить пустые фонтаны или накормить голодных детей.

_Интересно, куда направился Назир?

Что меня больше всего тревожит – это тайные приготовления жрецов. Зачем опечатывать зернохранилища? Куда исчезают сокровища из казны? Почему эмир молчит? Слишком много вопросов и слишком мало ответов.

Завтра, говорят, Халид проведёт великий ритуал очищения. Все жители должны присутствовать. Я схожу. Буду внимательно смотреть на лица жрецов во время ритуала. Их глаза скажут больше, чем все их речи"._

Расул закрыл дневник и спрятал его. Затем медленно обошёл мастерскую, гася масляные лампы. В последней, которую он оставил гореть возле своей постели, пламя было слабым, почти прозрачным – масло заканчивалось.

"Как символично," – подумал он. – "Всё угасает в нашем городе – свет, вода…"

Город засыпал, постепенно успокаиваясь после бурного дня. Завтра всё вернётся в привычное русло – люди будут молиться о возрождении кристалла, стоять в очередях за водой, шептаться о беглом еретике. Жизнь продолжится, пусть и под тенью неизбежного.

## Глава 4 Цена воды

На седьмой день странствия Назир понял, что умирает.

Запас воды, который Лейла успела собрать перед его бегством, иссяк три дня назад. Последние капли он растягивал по строгой системе – тридцать капель каждые четыре часа. Смачивал губы. Считал. Глотал. Глупо. Смехотворно. Как будто смерть можно было задержать уравнением.

Тридцать капель. Пятичасовой переход. Двадцать капель. Падение. Десять капель…

В конце пятого дня песчаная буря повредила компас. Песчинки забились в механизм, стрелка начала вращаться хаотично. Он пытался очистить прибор, но пальцы не слушались. Слишком сухие. Слишком неловкие. Мозг, изнуренный жаждой, отказывался мыслить четко.

"Отец был бы разочарован", – мелькнуло в голове. Хуже, чем жажда – мысль, что ты умрешь, не завершив начатое. Недостойно фамилии Аль-Рашид, пяти поколений инженеров.

Теперь он брел без направления. Кожа натянулась на скулах как пергамент. Губы потрескались до мяса. Соль собственного пота разъедала глаза. Каждый шаг требовал усилия воли – ноги увязали в песке, словно тот превратился в расплавленный металл.

"Назир, ты ведь умрёшь один, понимаешь?" – шептал внутренний голос. "Даже Лейла не узнает, где искать твои кости".

При мысли о Лейле что-то сжалось внутри. Он вспомнил её испуганные глаза в ту последнюю ночь. "Беги, Назир. Халид приказал страже арестовать тебя на рассвете". Её пальцы, торопливо упаковывающие склянки с водой. Её губы на его щеке – прощальный поцелуй, торопливый, необъяснимый.

Назир поднял взгляд к солнцу. В зените. Мир тонул в белом свете. Или это был мираж? Восприятие уже подводило его. Несколько раз за последние сутки ему казалось, что он видит темную линию на горизонте – гряду гор или деревья оазиса. Но видения рассеивались, стоило приблизиться.

"Так глупо умирать. Даже не построив ничего стоящего". Сколько проектов осталось в его голове? Всё умрёт вместе с ним.

Волна головокружения накатила внезапно. Назир рухнул на колени. Песок обжег ладони. Он закрыл глаза, и на мгновение оказался в прохладной лаборатории Храма Вод, под мерное гудение кристалла. Странное спокойствие охватило его – если это конец, то не такой уж и страшный. По крайней мере, он действовал. Не сидел сложа руки, не принимал неизбежность как данность. Как Халид.

Образ первосвященника вызвал вспышку ярости. Последняя вспышка энергии. "Если я встану с колен, я…" – но мысль ускользнула. Что он мог сделать? Проклясть солнце? Побороть песок голыми руками? Умереть – не страшно. Страшно, что расчёт был неверным.

Холодная сталь кинжала прижалась к горлу.

«Ты на земле Детей Пустыни, чужак», – произнес хриплый женский голос. – «Твоя жизнь теперь принадлежит нам».

Назир издал сухой скрипящий звук. Ему потребовалось мгновение, чтобы понять – это был смех. Угроза смерти, когда он уже мирился с её неизбежностью, казалась абсурдно комичной.

"Боги, если вы есть," – мелькнула последняя мысль, – "ваше чувство юмора оставляет желать лучшего".

– Он дышит, – произнес голос, кажущийся далеким, словно сквозь толщу воды.

– И что с того? – ответил другой, ниже и резче. – Еще один рот. Лишний рот.

– Подожди, – вмешался женский голос. – Его одежда. Этот знак на плече… знакомый.

Назир пытался сфокусировать взгляд, но перед глазами всё плыло. Тени двигались, сливались, распадались на части. "Я умираю или уже умер?" Он чувствовал, как чьи-то руки переворачивают его, ощупывают вещи. Прикосновения вызывали боль – каждый нерв кричал от истощения.

Сознание мерцало, как свеча на ветру. Голоса то приближались, то отдалялись.

– Книги, странные инструменты… Не похож на обычного путника.

– И что? Ничего ценного, – настаивал мужской голос. – Оставим его здесь. Зачем тратить воду?

"Да, зачем?" – согласился Назир мысленно. Его рот не слушался. Язык был сухим комком плоти, бесполезным как песок. "Оставьте меня. Я уже сделал всё, что мог".

Пауза. Затем женский голос – с сухой насмешкой:

– Забираем. Самира захочет взглянуть.

"Самира", – имя отпечаталось в сознании. Последнее, что запомнил Назир – ощущение, как его поднимают и перебрасывают через что-то твёрдое и тёплое. Верблюжье седло. Потом была темнота. И, вопреки всем его расчетам – облегчение. Словно его тело сдалось раньше, чем разум осознал неизбежность.

Влага на потрескавшихся губах. Благословенная, невозможная, священная влага. Кто-то прикладывал к его рту мокрую тряпку. Он жадно всосал каждую каплю, чувствуя боль в потрескавшихся уголках рта и одновременно – восхитительное, почти сексуальное наслаждение от прикосновения воды.

– Не торопись, водяной, – сказал женский голос. – Умрешь от перенапряжения.

Он мог бы умереть счастливым с этой мокрой тряпкой на губах. Назир с трудом разлепил веки. Сумерки. Он лежал на земле, присыпанной чем-то вроде соломы, голова на свёрнутой ткани. Рядом на корточках сидела молодая женщина с резкими чертами лица. Множество косичек, каждая украшена металлической бусиной, позвякивающей при каждом движении.

Часть его сознания, отстраненная и аналитическая, отметила детали – хорошая кожа, несмотря на жизнь в пустыне; сильные руки; шрам, пересекающий правую бровь; глаза, привыкшие к настороженности.

Другая часть, ослабленная и отчаянная, видела только источник воды.

– Где я? – слова царапали горло.

– В лагере Детей Пустыни, – женщина смочила тряпку и снова поднесла к его губам. Он вцепился в неё как дикое животное, вызвав смешок. – Тебе повезло, что мы тебя нашли. Или не повезло – это как Самира решит.

"Самира". Снова это имя. Оно пробудило смутное воспоминание.

– Самира?

– Наш вожак. Я Майсара. А ты?

– Назир из Аль-Мадира. – Он хотел сказать больше, объяснить, но слова застревали в пересохшем горле. – Инженер… из храма.

Почему он это сказал? В пустыне его должность ничего не значила. Глупая гордость. Но плевать. Он всё еще был Назиром из Аль-Мадира, из династии храмовых инженеров, даже если умирал на соломе посреди пустыни.

– Храмовый инженер? – Майсара хмыкнула. – Никогда такого не видела. Что вы там в храме строите? Молитвенные колёса?

В её тоне было столько насмешки, что даже в его ослабленном состоянии это задело какую-то жилку гордости. Конечно, для жителей пустыни храмы были сказками, а их обитатели – изнеженными паразитами.

– Воду, – прошептал Назир. Ирония не ускользнула от него. – Я отвечаю за систему водоснабжения.

"Отвечал", – поправил он себя мысленно.

– Системы водоснабжения? – Майсара рассмеялась громче. – Эй! – крикнула она кому-то. – У нас тут волшебник воды!

– Не волшебство… – начал Назир, но голова кружилась, мысли путались. Возмущение бессильно царапало изнутри, не находя выхода. Он хотел объяснить – сложные системы труб, распределение давления, фильтрация, дозировка. Инженерное искусство, оттачиваемое веками! Но все эти знания были бесполезны здесь, в песках, где он чуть не умер от жажды.

К ним приблизилась высокая женщина с властной осанкой и пристальным взглядом темных глаз. Каштановые волосы собраны в простую, но аккуратную прическу. Потрепанная, но качественная одежда: привыкла к пустыне, но не пренебрегает собственным комфортом.

– Это и есть ваш выживший? – спросила она, рассматривая Назира.

Взгляд. Этот взгляд был тяжелее, острее, чем у любого храмового надзирателя. Он словно проникал под кожу, мгновенно считывая все слабости и ложь.

– Говорит, что водяной инженер из храма, – доложила Майсара. – Делает системы для воды.

– Храмовый инженер? – в голосе женщины мелькнул интерес. – Из какого города?

– Аль-Мадир.

– Город с кристаллом, – кивнула она. – И что храмовый инженер делает один в пустыне? Решил изучить воду в естественной среде?

Что-то в ее тоне заставило Назира собраться. Через туман истощения пробивалась мысль: от его ответа может зависеть, получит ли он еще одну порцию воды. Или даже больше – жизнь.

– Мне пришлось бежать.

– Конечно, – женщина усмехнулась, и на мгновение Назир увидел линии усталости в уголках её глаз. Сколько таких, как он, она уже встречала? – Почему-то все, кого мы находим полумертвыми в песках, «вынуждены были бежать». Никто не говорит: «Я был идиотом и пошел туда, куда не следовало».

Она присела рядом, изучая его лицо. Назир почувствовал странную смесь страха и стыда. Недостойно для мужчины его положения – лежать беспомощным, пока чужаки решают его судьбу. Если бы отец видел его сейчас…

– Я Самира. Это мой лагерь и мои люди. Дети Пустыни подчиняются мне.

Голос не оставлял сомнений в правдивости этих слов. Даже в своем положении Назир заметил, как расправились плечи Майсары при этом представлении – гордость за своего лидера.

Назир кивнул, стараясь выглядеть спокойным. Не показывать слабость, даже сейчас.

– Спасибо, что спасли меня, – тихо сказал он. Во рту снова пересыхало, с каждым словом всё сильнее. – Я бы погиб без вашей помощи. Если отправите меня к ближайшему караванному пути, я смогу заплатить. У меня есть немного серебра.

Внутренне он морщился от наивности собственных слов. Как будто в пустыне действовали законы городов. Как будто его серебро всё еще принадлежало ему.

Самира рассмеялась, но не очень весело. В её смехе Назир услышал не злобу, а усталость. Как у человека, объясняющего очевидное ребенку.

– У тебя «было» серебро, водяной. Теперь оно моё. Как и всё, что при тебе. В пустыне другие правила.

Она поднялась, глядя на него сверху вниз. Расстановка сил была предельно ясна.

– Ты думаешь, что спасся. Но твоя судьба всё еще висит на волоске. Пустыня не делает подарков. И мы тоже. За всё нужно платить.

Внезапно Назир ощутил знакомый холодок – тот же, что пронизывал его в храмовом совете, когда политики уклонялись от прямых ответов. Ситуация совершенно другая, но механика та же. Нужно предложить что-то ценное. Быстро.

– Я могу помочь, – сказал он, стараясь говорить увереннее, хотя его подташнивало от слабости. – Я знаю о воде, о том, как её сохранять и…

– Нет, не знаешь, – перебила Самира, и в её голосе Назир услышал не насмешку, а странную горечь, будто она оплакивала его невежество. – Иначе мы бы не нашли тебя умирающим от жажды. Твои городские умения здесь бесполезны, инженер. У нас нет кристаллов, нет водопроводов. Только песок, камни и ровно столько воды, сколько мы смогли добыть или отобрать.

Майсара сказала:

– А он хоть копать умеет? Или в храме за вас это рабы делают?

Назир почувствовал, как щеки загорелись. Не от смущения – от злости. Она принимала его за бесполезного жреца, изнеженного годами легкой жизни. Если бы она видела мозоли на его руках! Дни и ночи, проведенные в подземных коллекторах, по колено в зловонной жиже! Расчеты, требующие такой концентрации, что к концу дня болели глаза и немели пальцы!

Но они видели только рубашку из тонкой ткани и кожаные сандалии, хотя и те уже были потрепаны пустыней.

В этот момент он поклялся себе, что докажет – он не изнеженный мечтатель. Не жрец, живущий в башне из слоновой кости. Здесь его статус и знания ничего не стоили. Но он все еще мог быть полезен. Все еще мог применить свой ум.

– Я умею копать, – сказал он, пытаясь сесть, хотя каждая мышца протестовала против этого. – И работать руками. Но могу предложить больше, если дадите шанс.

Самира окинула его оценивающим взглядом.

– По крайней мере, ты не скулишь, как другие городские, которых мы находили. Это уже что-то.

К ним подошёл крепкий мужчина со шрамом, пересекающим левую щеку. Движения резкие, взгляд враждебный. В его походке было что-то от хищника – крадущаяся плавность, маскирующая готовность к насилию.

– Вот, значит, какой улов, – сказал он, разглядывая Назира, словно тот был куском мяса на прилавке. – Что будем с ним делать, Самира?

– Пока не решила, Аш-Шариф, – ответила она. – Храмовый инженер воды может быть полезен.

– Храмовик? – фыркнул мужчина. – Бесполезные мечтатели. Кормить его – зря тратить запасы.

Назир внимательно следил за разговором. Этот Аш-Шариф. Нужно быть с ним осторожнее. Он не просто агрессивен – он опасен. В его глазах Назир видел жажду – не воды, но власти. И недовольство тем, как Самира управляет положением.

"Надо быть осторожным, – подумал Назир. – Заслужить доверие Самиры, но не стать мишенью для Аш-Шарифа".

– Я мог бы осмотреть ваши системы хранения воды, – предложил он, стараясь говорить нейтрально. – Возможно, я смогу предложить улучшения…

– Заткнись, – оборвал его Аш-Шариф, и в этом коротком слове было столько презрения, что Назиру стало физически неуютно. – Твой голос действует мне на нервы. Самира, если оставляем его, пусть работает. Хоть какая-то польза.

Самира задумчиво изучала Назира, решая его судьбу. Он выдержал взгляд, хотя каждая клетка его тела умоляла о новой порции воды.

"Скажи «да»", – думал он в отчаянии. – "Пожалуйста. Дай мне шанс".

– Хорошо, – наконец сказала она. – Утром начнёшь работать. Аш-Шариф найдёт тебе занятие. Если будешь полезен – останешься. Если нет… – Она не закончила фразу, но смысл был ясен.

– Спасибо, – сказал Назир. Первый шаг сделан. Теперь нужно доказать свою ценность. И не дать Аш-Шарифу повода избавиться от него.

Странное ощущение охватило его в этот момент. В Аль-Мадире он был одним из самых уважаемых людей. Здесь он был ничем – меньше, чем пыль под ногами. И все же, почему-то, это казалось честнее. Там его ценили за родословную и титул. Здесь оценят за реальную пользу.

– Майсара, – Самира обратилась к девушке, – покажи ему, где спать. И дай немного еды. Пусть наберется сил. Завтра ему предстоит доказать, что храмовые инженеры годятся для чего-то кроме красивых слов.

"Я докажу, – подумал Назир, проглатывая оскорбление. – И, возможно, научусь чему-то новому. Если выживу".

Утро в лагере разбойников началось задолго до рассвета. Назир открыл глаза от резкого толчка в бок. Над ним стоял Аш-Шариф, его лицо в предрассветных сумерках казалось высеченным из камня.

– Вставай, храмовник, – произнес он. – Время показать, на что ты годен.

Сон не принес отдыха – всю ночь Назиру снились водопады, фонтаны и озера, а просыпался он от жажды. Тело ныло от сна на жесткой подстилке, но он не показал дискомфорта. Первое правило инженера: никогда не жалуйся на условия работы. Решай проблему.

Он мог бы многое сказать о том, как спина отказывается разгибаться, как суставы протестуют против каждого движения. Но вместо этого молча поднялся, проглотив стон. В горле всё еще было сухо, но хотя бы не так мучительно, как вчера.

Аш-Шариф повел его через лагерь, состоявший из десятка шатров, расположенных полукругом у подножия невысокой скалы. В центре тлели угли ночного костра, вокруг которого уже собирались люди – мужчины и женщины, одетые в практичную одежду цвета песка.

Назир отметил детали: шатры расположены так, чтобы с северной стороны защищать от ветра и песка; скала обеспечивает естественную защиту и тень; место выбрано с умом. Даже здесь, в хаосе пустыни, существовал свой порядок.

– Вот твоя работа, храмовник, – Аш-Шариф указал на загон с тремя верблюдами. – Вычисти все. Вымой поилки. Когда закончишь, получишь воду и еду.

Взгляд Аш-Шарифа говорил яснее слов: "Откажешься – умрешь от жажды. Я просто оставлю тебя в пустыне".

Назир осмотрел загон. Земля покрыта слоем навоза, затвердевшего до состояния камня. Воды для мытья не было видно. Масштаб задачи был несоразмерен его состоянию – он едва держался на ногах, а тут предстояло несколько часов тяжелого физического труда.

"Именно этого он и ждет, – подумал Назир. – Моего отказа или провала. Дать ему повод".

– Чем мне чистить? – спросил он, удерживая голос ровным. – И где взять воду для поилок?

Аш-Шариф бросил к его ногам короткую лопату с треснувшей ручкой и старое деревянное ведро.

– Вода в резервуаре за большим шатром. Бери ровно столько, сколько нужно для поилок. Ни капли больше. – Он наклонился ближе, и Назир почувствовал его дыхание. – Если увижу, что тратишь воду зря, лично вырежу тебе новую глотку.

С этими словами Аш-Шариф ушел, оставив Назира наедине с его заданием. Или наказанием – смотря с какой стороны посмотреть.

"Инженеры Аль-Мадира не сдаются перед трудностями", – напомнил себе Назир, хотя голос в голове звучал подозрительно похоже на отцовский.

Он подобрал лопату, проверил ручку. Треснута, но еще держится. Достаточно крепкая для работы, если действовать аккуратно. Тем не менее, её нужно было укрепить. Осмотревшись, он нашел кусок кожаного ремня, валявшийся неподалеку, и крепко обмотал им трещину. Теперь инструмент был надежнее. Мелочь, но она могла сэкономить силы и время.

"Если ты в аду, – шепнул он себе слова деда, – улучшай то, что имеешь. Даже если это лопата для чистки навоза".

Следующий час Назир методично очищал загон, соскребая засохший навоз слой за слоем. Утреннее солнце поднималось, и воздух быстро нагревался. Пот заливал глаза, но он не останавливался. Каждое движение отзывалось болью в мышцах, еще не восстановившихся после пустыни, но он не позволял себе передышки.

"Ты ведь храмовый инженер, – издевался внутренний голос. – Лучший из лучших. И вот теперь ты – по колено в дерьме. Буквально".

Назир обнаружил, что разговаривает сам с собой. Тихо, чтобы никто не услышал.

– А Халид в это время, наверное, принимает утренние подношения в храме. Наслаждается прохладой, пьет чистую воду…

"И ждет, пока умрет последний кристалл", – ответил он сам себе.

Неожиданно эта мысль придала ему сил. В Аль-Мадире у него не было выбора, кроме как смириться или сбежать. Здесь у него была возможность действовать. Пусть начиная с навоза. Но начиная.

Когда большая часть загона была очищена, он заметил, что его работу наблюдают несколько человек из лагеря, переговариваясь и посмеиваясь. Не просто наблюдают – оценивают. Проверяют, достоин ли он занимать место в их мире. Стоит ли тратить на него драгоценную воду.

Назир не обращал на них внимания, сосредоточившись на задаче. Когда он направился к резервуару за водой, один из наблюдателей – молодой парень с кривой усмешкой – преградил ему путь.

– Эй, водяной, – сказал он с издевкой. – Тебе нравится наша работа? Должно быть, не то, к чему ты привык, а?

Назир почти ощущал, как внимание остальных обострилось. Они ждали его реакции. Провокация была очевидной. Он мог огрызнуться и заработать несколько ударов. Мог заискивать, потеряв остатки уважения. Или…

– Работа как работа, – ответил Назир. – Навоз пахнет одинаково и в городе, и в пустыне.

Это застало парня врасплох. Он ожидал обиды, страха или раздражения, но не такого спокойного ответа. И уж точно не такого, который вызвал смешки среди наблюдателей – теперь уже не над Назиром, а над его несостоявшимся мучителем. Помедлив, он отступил, позволяя Назиру пройти.

У резервуара – большой деревянной бочки, обтянутой кожей для защиты от испарения – Назир внимательно изучил конструкцию. Вода хранилась на удивление разумно, но он заметил, что крышка не полностью герметична. Испарение было минимальным, но все же присутствовало. Мысленно он сделал заметку: если выживет до завтра, можно будет предложить улучшение.

"Вот оно, – подумал он. – Мой шанс быть полезным. Не просто выполнять грязную работу, но предложить что-то ценное".

Набрав ровно столько воды, сколько требовалось для поилок, не более, он вернулся к загону. Проходя обратно, он заметил, как один из мужчин указал на него пальцем, что-то шепнув своему соседу. Это могло означать всё что угодно. Но Назир не мог не думать: "Меня оценивают. Каждый шаг. Каждое движение".

Сзади послышались шаги, и, обернувшись, он увидел Майсару.

– Аш-Шариф уверен, что ты сбежишь к полудню, – сказала она, наблюдая, как он тщательно моет поилки. – Говорит, что городские не выдерживают такой работы.

"Он прав", – подумал Назир, чувствуя, как ноет спина, как болят натруженные мышцы. Боль была повсюду. Но он не показал этого.

– Аш-Шариф ошибается, – ответил Назир, не прекращая работу.

– Посмотрим, – пожала плечами Майсара. – У нас многие не выдерживают. Особенно те, кто привык к легкой жизни.

Это задело. Легкой? Годы обучения? Ночи, проведенные над расчетами? Проверки подземных каналов, где он задыхался от зловония?

– Моя жизнь никогда не была легкой, – сказал Назир. В его голосе проскользнула нотка обиды, которую он тут же пожалел. – В храме работа начинается до рассвета и заканчивается после заката. Инженеры не сидят сложа руки.

Майсара с интересом наблюдала за его методичными движениями.

– Хочешь знать, как настоящая жизнь выглядит? – внезапно предложила она, оглянувшись через плечо. – Аш-Шарифа не будет ещё полчаса, он пошёл проверять дозорных. Пойдём, покажу тебе, что к чему. Только быстро.

Не дожидаясь ответа, она зашагала вперёд, явно ожидая, что он последует за ней. Назир помедлил лишь мгновение. Возможность узнать больше о лагере стоила риска.

– Это наш лагерь, хотя правильнее говорить стоянка, – Майсара шла быстро, говорила отрывисто, жестикулируя резкими движениями рук. – Мы не задерживаемся на одном месте больше месяца. Выпиваем колодец, меняем место. Или нас находят – и тоже меняем место.

Лагерь при ближайшем рассмотрении оказался сложнее, чем представлял Назир. Шатры располагались не хаотично, а в строгом порядке – внешний круг для рядовых членов племени, внутренний – для хранения припасов и мастерских. В центре стоял просторный шатёр Самиры – не роскошный, но заметно крепче остальных.

– Вот видишь эти метки на шестах? – указала Майсара на цветные нити, привязанные к опорам шатров. – Синие – у семейных, красные – у воинов, зелёные – у добытчиков. Так мы быстрее собираемся, когда нужно уходить.

Они прошли мимо группы мужчин, латавших потрескавшиеся кожаные мехи. Одни соскребали соль и наросты изнутри, другие тщательно промасливали швы тёмной пахучей смесью.

– Худшее, что может случиться – мехи дадут течь, – пояснила Майсара. – Пять капель за ночь – и ты проснёшься с пустым бурдюком. Сколько людей так умерло – не сосчитать.

Её голос звучал обыденно, словно она говорила о погоде, а не о смерти. Назир отметил, как эта девушка, не старше двадцати пяти лет, воспринимает потерю жизни как рутину.

Они подошли к навесу, где двое женщин средних лет кипятили что-то в глиняном горшке на небольшом костре.

– Варят очистительное зелье, – кивнула на них Майсара. – Когда находим новый колодец, вода часто отдаёт гнилью или металлом. Это помогает связать грязь, чтобы она осела.

– Из чего оно? – поинтересовался Назир, наклоняясь ближе.

– Корни какие-то, – девушка пожала плечами. – Они знают, спроси у них если интересно.

Далее путь лежал к широкому полотну, растянутому между четырьмя шестами. Под ним было разложено оружие – от простых дубинок до кинжалов тонкой работы и даже двух изогнутых мечей.

– Сами делаете? – спросил Назир, указывая на оружие.

– Мечтай, – фыркнула Майсара. – Это всё трофеи. Когда отбиваем караваны. Хотя поддерживать их в порядке – наша работа. Видишь вон того хмурого старика? Афзаль. Лучший оружейник в трёх днях пути. Когда-то ковал мечи в городе, теперь точит ножи для нас.

Она говорила с неприкрытой гордостью, словно принадлежность к банде разбойников была почётнее работы в городе.

Проходя мимо большого шатра с закрытым входом, Майсара понизила голос:

– Здесь храним воду. Самое ценное, что у нас есть. Шатёр никогда не остаётся без охраны. Воруешь золото – тебя изгоняют. Воруешь воду – тебя убивают.

В её тоне не было угрозы, только констатация факта, столь же непреложного, как восход солнца.

За шатром водохранилища обнаружилась небольшая площадка, окружённая камнями, с разложенной на песке потрепанной кожаной картой. Майсара подвела Назира к ней, заметно гордясь этим предметом.

– Это наша карта источников, – она указала на отметки чёрными и красными точками. – Чёрные – постоянные колодцы, там всегда есть вода, но их контролируют большие племена или города. Красные – временные, сезонные. Сейчас мы здесь, – её палец коснулся маленького креста на южной окраине карты. – Этот колодец держится уже третий день. Но мы думаем, что скоро иссякнет.

Назир внимательно изучил карту, запоминая расположение точек и ориентиры. Нельзя упускать ни единого шанса узнать больше об этой земле.

– А кто ваши враги? – спросил он, указывая на тёмные отметки в восточной части карты.

– Там владения клана Джафаров, – презрительно сплюнула Майсара. – Сорок клинков, двадцать верблюдов. Контролируют три постоянных колодца. Мы с ними… не друзья.

Её уклончивость намекала на давний конфликт, возможно кровную вражду.

Она повела его дальше, к краю лагеря, где несколько человек разбирали скудную добычу – тюки с тканями, металлические инструменты, пузырьки с маслами.

– А это наша истинная работа, – в голосе Майсары звучала странная смесь гордости и насмешки. – Мы не просто разбойники, мы – собиратели воды. Все эти побрякушки – просто средство получить воду, где мы не можем добыть её силой.

– Вы меняете добычу на доступ к колодцам? – догадался Назир.

– Иногда. Или продаём в оазисах и покупаем воду. Или меняемся с другими кланами. Пустыня не любит тех, кто держится только одного пути.

В её словах проглядывала практическая мудрость, выкованная годами жизни на грани выживания.

– Самира говорит, что настоящее богатство – это не золото и даже не вода. Это выбор, – добавила Майсара после паузы. – Чем больше у тебя выборов, куда идти, где пить – тем дольше ты проживёшь.

– Разумно, – согласился Назир, вспоминая, как в его городе многие жрецы высокомерно полагались только на кристалл, отказываясь даже рассматривать альтернативные источники.

Вдали послышались громкие голоса, и Майсара напряглась.

– Аш-Шариф возвращается, – быстро сказала она. – Нам лучше вернуться, пока он не обнаружил твоё отсутствие. Он не из тех, кто прощает нарушение своих приказов.

По её тону Назир понял, что это не пустые слова. Они поспешили обратно к верблюжьему загону.

– Зачем ты мне это показала? – спросил Назир, когда они почти дошли до места его работы.

Майсара остановилась, задумчиво посмотрела на него своими яркими, настороженными глазами.

– Я думаю, что до завтра ты доживешь. Возможно и до послезавтра. Так что осваивайся потихоньку.

Она улыбнулась – впервые без насмешки.

– А теперь работай, водяной. Я никому не скажу про нашу маленькую прогулку, а ты не подведёшь меня, закончив всё как надо.

С этими словами она оставила его одного. Назир вернулся к работе.

Когда загон был вычищен, а поилки вымыты до блеска, солнце стояло уже высоко. Аш-Шариф вернулся проверить работу, явно надеясь найти недостатки. Он обошел загон, внимательно рассматривая каждый угол, каждую поилку. Его пальцы скользили по поверхностям, ища грязь или небрежность. Назир стоял в стороне, изнемогая от усталости и жажды, но держа спину прямо. Гордость – непозволительная роскошь в его положении, и всё же он цеплялся за её остатки.

"Найдет ли он повод?" – думал Назир, наблюдая за этим унизительным осмотром. Часть его – та, что еще не оторвалась от прошлой жизни – кипела от возмущения. Он, потомственный инженер, чистил отхожие места животных, а теперь его работу проверял какой-то пустынный бандит! Другая часть – та, что просто хотела выжить – молила всех богов, чтобы Аш-Шариф остался доволен.

Наконец, с видимым разочарованием, Аш-Шариф буркнул:

– Сойдет на первый раз. Но не думай, что заслужил отдых.

Он указал на груду кожаных мешков у дальнего шатра.

– Это нужно почистить и просушить. Без воды. Только песком и скребком.

Назир кивнул. Новая работа, новое испытание. Он мог бы попросить воды – горло пересохло, губы снова начали трескаться. Но что-то – упрямство или гордость – не позволило ему это сделать. Не перед Аш-Шарифом. Не давая ему удовольствия видеть свою власть.

"Сначала докажи, что достоин, – сказал он себе. – Потом проси".

Работа продолжалась.

Дни слились в однообразный ритм тяжелого труда. Каждое утро Аш-Шариф придумывал новые задания, каждое грязнее и тяжелее предыдущего. Назир чистил отхожие места, выделывал шкуры животных, ремонтировал обувь, которую разбойники изнашивали в своих походах.

Первые два дня были настоящим испытанием. Мышцы, истощенные жаждой и голодом в пустыне, протестовали против нагрузок. По ночам тело сводило судорогой, и он кусал одеяло, чтобы не кричать от боли. Воду и еду ему давали по минимуму – ровно столько, чтобы выжить и работать. Но даже это было лучше, чем смерть в песках.

"Это только временно, – говорил он себе по ночам, разминая сведенные судорогой икры. – Скоро они увидят, что я могу быть полезен иначе". Но проходили дни, а его положение не менялось. Хуже того – он замечал, как постепенно меняется его собственное восприятие. То, что казалось унизительным в первый день, теперь просто было работой. Границы его достоинства размывались вместе с воспоминаниями о прошлой жизни. Они таяли как утренняя роса под безжалостным солнцем пустыни.

Он не жаловался, не просил пощады, не выказывал усталости. Каждую задачу выполнял тщательно, методично, находя самый эффективный способ. Разбойники наблюдали за ним с растущим интересом. Сначала это была лишь забава – смотреть, как городской житель пачкает руки. Затем – удивление. В конце недели – нечто похожее на уважение.

– Странный он, – говорили они между собой. – Не как другие городские. Не ломается.

Назир слышал эти разговоры и ощущал странное удовлетворение. Он проходил их испытания. Становился частью этого мира, пусть и на самом его дне. Но что-то в нём сопротивлялось полному принятию. Он всё еще был инженером. Всё еще мыслил, анализировал, искал решения. Даже выполняя самую грязную работу, он не переставал замечать детали – как распределяются запасы воды, как организовано хранение еды, как устроены и поддерживаются шатры.

На пятый день Самира лично пришла проверить его работу – Назир чинил прохудившуюся кровлю одного из шатров.

– Ты хорошо работаешь для человека, который должен был умереть в пустыне, – сказала она, наблюдая, как ловко он крепит шкуры. – Большинство городских ломаются гораздо быстрее.

Назир не сразу заметил её присутствие. Он был слишком поглощен работой – единственным, что помогало не думать о прошлом. О городе, медленно умирающем от жажды. Или, может быть, уже умершем за эти дни.

– Я инженер, – ответил Назир, не отрываясь от работы. – Мы решаем проблемы. Не важно, храмовый купол или дырявая крыша шатра.

Самира изучала его движения, оценивая не только работу, но и человека. Назир чувствовал её взгляд почти физически, но продолжал действовать с той же методичностью. Этому его учили с детства – когда работаешь, забудь обо всем остальном. Сосредоточься на задаче.

– Ты ни разу не попросил пощады, – заметила она. – Даже когда Аш-Шариф заставил тебя чистить отхожие ямы голыми руками.

Отхожие ямы. Да. Воспоминание заставило его внутренне содрогнуться. Это был третий день, и Аш-Шариф, раздраженный тем, что Назир всё еще не сломался, придумал особенно унизительное задание. Никаких инструментов – только руки. Назир вспомнил, как сдерживал рвотные позывы, как жжение от нечистот разъедало кожу, как запах, казалось, въедался в само его существо.

– Проблема требовала решения. Я ее решил, – просто ответил Назир.

Он не сказал о том, как плакал той ночью – не от боли, не от унижения даже. От осознания, что его жизнь свелась к этому – к чистке дерьма в лагере разбойников где-то в глубине пустыни. И как потом заставил себя подняться, как сказал себе: "Это просто еще одно испытание. Я его пройду. Как все остальные".

Самира молчала, наблюдая его работу. Затем задала вопрос, который явно обдумывала несколько дней:

– Почему ты бежал из Аль-Мадира?

Назир приостановился, затем продолжил работу. Сердце забилось чаще. Вот оно. Первый настоящий интерес к тому, кто он и откуда. Первый шанс стать чем-то большим, чем просто рабочие руки.

– Я сказал, что кристалл умирает. Что город обречен, если люди не начнут действовать. Верховный жрец объявил меня еретиком. – Он закрепил последнюю полосу кожи и спустился с крыши шатра. – Я выбрал пустыню вместо тюрьмы.

– И ты оказался прав? Кристалл действительно угасает?

– Да, – Назир посмотрел ей в глаза. – Я двадцать лет наблюдал за ним. Составлял графики, измерял силу. Упадок неизбежен.

Самира смотрела на него с новым выражением – не презрением, а чем-то похожим на уважение. Или, может быть, узнаванием. Будто она увидела в нем что-то знакомое.

– Закончишь здесь – приходи к моему шатру, – сказала она. – Возможно, у меня есть работа, более подходящая для твоих… талантов.

Когда она ушла, Назир позволил себе то, чего не делал с момента своего пленения – улыбнуться. Не широко, не открыто. Просто легкое движение губ. Но оно означало надежду.

## Глава 5 Водный компас

Когда губы трескаются как земля.Когда язык становится песком.

Ищи знаки братьев-богов.Аль-Мазин оставляет следы невидимые.

Тень от камня глубже.Птица летит ниже.

Насекомые собираются в круг молчания.Аль-Харид говорит через камень.

Прикоснись лбом к скале в полдень.Слушай шепот кристаллов глубоко.

Они помнят, где сокрыты дары богов.Вода не приходит к ждущему.Вода находит идущего.

Когда найдешь влагу в камне.Когда извлечешь жизнь из смерти.

Помни: не тебе она принадлежит.Ты лишь хранитель потока. Скрижаль Странников, Свиток Четвертый


Вечером, закончив с крышей, Назир направился к шатру Самиры – самому большому в лагере, украшенному полосами ткани тёмно-синего цвета. У входа стоял охранник, который молча пропустил его внутрь.

Сердце билось быстрее обычного. Назир не знал, чего ожидать, но понимал: это его шанс изменить своё положение. Стать кем-то большим, чем просто пленником, выполняющим самую грязную работу. По пути он невольно вспомнил своё первое представление Халиду – тот же трепет, та же неопределенность. Но сейчас ставки были выше. Там была карьера. Здесь – сама жизнь.

Внутреннее пространство шатра было разделено занавесями на несколько частей. Самира сидела, перебирая какие-то предметы, разложенные на низком столике. На ней была более простая одежда, чем днём – лишённая знаков отличия, почти домашняя. Но даже так она сохраняла величественность.

– Входи, – сказала она, не поднимая головы. – Ты разобрался с шатром?

– Крыша не протечет даже в самый сильный ливень, – ответил Назир. Он старался говорить уверенно.

Самира кивнула, затем отодвинула часть предметов, лежавших перед ней, и указала на стул.

– Сядь. Я хочу, чтобы ты взглянул на кое-что.

Назир опустился на стул, отметив, насколько он удобнее тех мест, где ему приходилось сидеть последние дни. Маленькая роскошь, которая казалась теперь невероятной. На столе перед ним лежали его собственные вещи – инструменты, записи, книги. И среди них – нечто, вызвавшее у него внезапный интерес. Потускневший металлический прибор с небольшим кристаллом в центре.

Сердце вздрогнуло. Он понял что это устройство мгновенно, хотя никогда прежде не видел именно такого.

Водный компас. Старый, потрепанный, явно давно не использовавшийся. В Аль-Мадире такие хранились только в музее храма – реликвии давно забытого прошлого, почти пустые внутри. Скорее макеты, чем настоящие механизмы. Действующие экземпляры считались утерянными.

– Ты знаешь, что это? – спросила Самира, заметив его взгляд.

– Водный компас, – ответил Назир, не скрывая интереса. Руки непроизвольно потянулись к прибору, но он сдержался. – Редкая вещь за пределами храмов. Где вы его взяли?

"Глупый вопрос," – тут же корил он себя. Конечно, они его украли. Или сняли с тела мёртвого жреца. Или выменяли у других разбойников. Какая разница?

– Какая разница? – пожала плечами Самира, словно прочитав его мысли. – Он мой. Но он не работает. У нас он не работал никогда. – Она внимательно изучила лицо Назира. – Ты говоришь, что знаешь о воде. Докажи. Почини его.

В её голосе была смесь приказа и вызова. Назир понял: вот оно, настоящее испытание. Не навоз, не отхожие места. То, ради чего его держали живым все эти дни – возможность использовать его знания.

Назир осторожно взял компас, ощущая его вес. Ощущая историю, вплетённую в его металл. Он повернул прибор, рассматривая со всех сторон. Явные признаки износа, давнего повреждения. Кристалл потускнел, но не угас полностью – в нем еще теплилась слабая искра. Как в кристалле Аль-Мадира. Умирающем, но еще живом.

По спине пробежал холодок волнения. Хоть что-то знакомое, что-то из его мира. Что-то, в чём он действительно разбирался.

– Мне понадобятся инструменты, – сказал он. – И время.

– Инструменты? – усмехнулась Самира. – Они перед тобой. – Она указала на его собственные вещи, которые он считал утерянными навсегда. – Что до времени… – она задумалась. – Три дня. Если за три дня ты не заставишь эту штуку работать, вернешься к чистке загонов. Или похуже.

Назир понимал, что это испытание. Возможно, самое важное из всех, что ему устраивали здесь. Он посмотрел на компас. На свои инструменты. На ожидающую Самиру. Он мог сказать, что прибор слишком стар, что без храмовой мастерской невозможно его починить. Это была бы правда – частичная. Но правда.

Или он мог рискнуть. И, возможно, обрести что-то большее, чем просто еще один день жизни.

"А если не получится? – шептал голос сомнения. – Что если ты не сможешь его починить? Что тогда?"

"Тогда я умру, пытаясь", – ответил он себе. И эта мысль, странным образом, принесла облегчение.

– Я справлюсь, – сказал он без колебаний.

– Посмотрим, – Самира встала. – Можешь работать здесь, чтобы я видела твои успехи. Но помни – если ты испортишь мой компас, последствия будут… неприятными.

С этими словами она оставила его наедине с прибором. И с его судьбой.

Назир работал над компасом при свете масляной лампы, когда весь лагерь уже погрузился в сон. Самира разрешила ему остаться в ее шатре – «чтобы не тратил время на ходьбу туда-сюда», как она объяснила. Но Назир понимал: она хотела видеть процесс.

Он не возражал против наблюдения. Лампа давала достаточно света, а её тепло согревало пальцы, которые за дни физического труда стали грубее, но и чувствительнее. Привычка к тонкой работе возвращалась, как старый друг. В эти часы тишины он вновь становился собой – не пленником, не чернорабочим, а мастером, делающим то, что умеет лучше всего.

Первым делом он полностью разобрал прибор, аккуратно раскладывая детали на чистой ткани. Каждый винтик, каждая пружинка занимали строго определённое место – старая привычка, позволяющая не путаться при сборке. Механизм был забит песком, многие соединения покрылись окислами, но сама конструкция оставалась прочной. Кто-то дорожил этим прибором, несмотря на его неработоспособность.

"Что ты можешь рассказать?" – мысленно спрашивал Назир, очищая корпус от грязи и окислов. Он всегда разговаривал с механизмами, когда работал. Отец смеялся над этой привычкой, хотя сам делал то же самое. Компас молчал, но постепенно раскрывал свои секреты – особенности конструкции, специфику работы, характер износа.

Назир очищал каждую деталь с предельной осторожностью, используя самодельные инструменты из своего набора. Лопатка, которой он соскребал грязь, была не крупнее ногтя. Игла, которой прочищал тонкие каналы, тоньше волоса. В храме он имел доступ к десяткам специализированных инструментов, но сейчас должен был обходиться минимумом.

– Ты всегда так поздно работаешь? – голос Самиры застал его врасплох.

Она стояла у занавеси, отделявшей ее личные покои от общей части шатра. Её силуэт четко вырисовывался на фоне ткани, подсвеченной лампой. Волосы, обычно собранные в простую прическу, теперь свободно падали на плечи. В этот момент она казалась моложе, уязвимее – просто женщиной, а не предводительницей разбойников.

"Это опасная мысль", – предупредил себя Назир. Нельзя забывать, кто она и кто он.

– Когда задача требует внимания – да, – ответил Назир. – В храме я часто работал до рассвета.

Самира подошла ближе, наблюдая, как его пальцы методично очищают крошечные шестеренки. Она пахла пустыней – смесью песка, костра и чего-то травяного. Травяного? В пустыне? Даже такая мелочь казалась загадкой.

– Не думала, что жрецы позволяют работать над священными предметами по ночам, – заметила она.

Вопрос был невинным, но Назир почувствовал под ним скрытый смысл. Она хотела знать больше о храмовой жизни, о порядках, о том, как всё устроено. Возможно, для будущих набегов?

– Жрецы молятся, – сказал Назир. – Инженеры чинят.

Простой ответ, но в нём была глубокая правда. Жрецы и инженеры – две стороны одной монеты. Одни хранили традиции, другие обеспечивали бесперебойную работу механизмов. Это разделение существовало веками, порождая как сотрудничество, так и напряжение.

– И ты не молишься вовсе?

В её голосе не было осуждения, только любопытство. Искреннее, насколько Назир мог судить.

– Моя работа – это моя молитва, – ответил он, не отрываясь от детали. – Я верю в то, что могу измерить, рассчитать, починить.

Правда, но не вся. Он не сказал о сомнениях, что мучили его последние годы. О вопросах без ответов. О том, как порой он стоял перед огромным кристаллом храма и чувствовал… что-то. Отголосок чего-то большего, чем просто механизм или инструмент.

Самира наблюдала за ним еще некоторое время, затем произнесла:

– Аш-Шариф считает, что ты все еще бесполезен. Что эту штуку невозможно починить, и ты просто тянешь время.

В её тоне было предупреждение. У Назира есть враги в лагере. Враги, которые не хотят, чтобы он преуспел.

– Аш-Шариф не инженер, – спокойно ответил Назир. – Он не видит потенциала в сломанных вещах.

Он хотел добавить: "И в сломанных людях тоже". Но сдержался.

Самира усмехнулась, словно прочитав его мысли.

– А что насчет сломанных людей? – спросила она. – Ты видишь потенциал и в них?

Вопрос застал его врасплох. Личный, почти интимный. Назир на мгновение поднял взгляд от работы, встретившись глазами с Самирой. Что она хотела услышать? Что сама хотела сказать этим вопросом?

– Люди сложнее механизмов, – сказал он, осторожно подбирая слова. – Но принцип тот же. Понять, как они работают. Найти поломку. Восстановить.

В его голове мелькнул образ Аль-Мадира – города, ломающегося изнутри, теряющего свою душу с каждым днём. Могли ли люди там быть спасены? Мог ли он что-то изменить, если бы остался?

– Интересная философия для храмового инженера, – заметила Самира.

В её взгляде было что-то новое. Оценка, переоценка. Как будто он только что прошёл ещё одно испытание, о котором даже не подозревал.

Назир вернулся к работе, а Самира наблюдала за его руками еще какое-то время, затем тихо удалилась. Но даже после её ухода Назир чувствовал напряжение. Их разговор затронул что-то глубже, чем просто обсуждение работы. Границу между пленником и хозяйкой, между долгом и чем-то… иным.

"Сосредоточься на работе", – напомнил он себе. – "Остальное подождёт".

Но даже погружаясь в тонкости механизма, часть его сознания продолжала обдумывать сказанное и несказанное.

Три дня превратились в испытание не только профессиональных навыков, но и выносливости. Назир спал урывками, по нескольку часов, полностью поглощенный задачей. Механизм компаса оказался сложнее, чем он предполагал. Древняя конструкция содержала решения, которые не использовались в современных храмовых приборах.

"Если бы Лейла это видела," – думал он, изучая уникальную систему калибровки. Детали рассказывали историю – компас был создан, когда знания о кристаллах только формировались, когда мастера ещё искали оптимальные решения. Некоторые подходы были наивными, другие – гениальными в своей простоте. Жаль, что такие конструкции больше не делали – храмовые мастера предпочитали идти проверенными путями, не экспериментируя.

Основная проблема заключалась в кристалле. Он был вставлен в сложную оправу, позволявшую улавливать даже самые слабые колебания. Но соединения покрылись окислами, которые приходилось счищать буквально по крупице, используя лишь подручные средства. Это была работа не для грубых рук разбойника, а для точных инструментов храмовой мастерской. И всё же Назир справлялся, пусть и медленнее, чем хотелось бы.

Каждое утро Самира приходила проверить его прогресс. Иногда молча наблюдала, иногда задавала вопросы. Назир чувствовал, как нарастает напряжение в лагере – разбойники разделились на тех, кто верил в его способности, и тех, кто считал его шарлатаном. Аш-Шариф, конечно, возглавлял последних.

"Может, тебе помолиться, храмовник?" – насмехался он, проходя мимо. – "Попроси своих богов вдохнуть жизнь в эту железку".

Назир не отвечал на провокации. Каждый раз, когда Аш-Шариф появлялся, он полностью погружался в работу, словно ничего не слышал. Это раздражало разбойника ещё больше.

На рассвете третьего дня Назир почувствовал, что близок к решению. Он заменил треснувшие соединения, изготовив новые из кусочков металла, подобранных среди запасов разбойников. Очистил все каналы и полости, через которые кристалл взаимодействовал с механизмом стрелки. Теперь оставалось главное – настроить чувствительность.

Это была самая деликатная работа. Излишнее давление на кристалл могло разрушить его структуру окончательно. Недостаточное – и стрелка не будет реагировать на воду. В храме для таких операций использовались специальные инструменты, идеально отшлифованные и выверенные. Здесь у него были только руки и самодельные приспособления.

"Вода находит свой путь," – вспомнил он слова, которые часто повторял его дед. – "И мы должны лишь убрать препятствия".

Руки дрожали от усталости. Глаза болели от напряжения. Несколько раз он ловил себя на том, что начинает засыпать над работой. Но что-то не давало ему остановиться – возможно, страх вернуться к унизительному труду, возможно, жажда доказать свою ценность. Или, может быть, просто инженерное упрямство, стремление решить задачу, какой бы сложной она ни казалась.

Он работал с предельной концентрацией, когда ощутил присутствие Самиры за спиной.

– Время почти вышло, инженер, – сказала она. – Аш-Шариф уже готовит для тебя новую работу. Говорит, что пора очистить выгребные ямы внешнего лагеря. Вручную.

В её словах не было жестокости, только констатация факта. Но они ударили Назира как хлыст. Неужели всё это было зря? Неужели он снова окажется по локоть в грязи и отходах?

Нет. Нет. Он был так близко.

Назир не ответил, полностью сосредоточенный на крошечных регулировочных винтах. Каждый поворот мог быть либо спасением, либо окончательным приговором для компаса. И для него самого.

Наконец, после нескольких минут напряженной работы, он осторожно собрал корпус прибора. Компас выглядел почти как новый – металл блестел, кристалл светился тусклым голубоватым светом. За три дня работы Назир не просто починил его, но и полностью восстановил, вернув первоначальный блеск и достоинство.

– Готово, – сказал он, осторожно кладя компас на стол перед Самирой.

Голос был хриплым от долгого молчания, а в глазах стояли тени от недосыпа. Но в этот момент Назир ощущал странную ясность – то спокойствие, которое приходит после полной самоотдачи.

Она с недоверием посмотрела на прибор.

– И он работает? – спросила Самира.

– Должен, – ответил Назир. – Но надо проверить.

Он поднял компас и медленно повернул его. На секунду – самую долгую в его жизни – ничего не происходило. Затем стрелка дрогнула, потом начала медленно поворачиваться, указывая в сторону бурдюков с водой, висевших у входа в шатер.