# Давши слово...

Елена Вербий

Два молодых офицера принесли присягу - дали Слово защищать народ и Отечество: один от внешних врагов, другой - от внутренних.

Один закалён в боях, другой подчас слишком вольно трактует Закон.

Один уверен, что бандиты враги и подлежат ликвидации.

Другой считает: расправа без суда преступление.

Это не просто спор это война двух правд.

Кто из них прав? Чья правда окажется сильнее? И главное какой ценой?

Жёсткий криминальный триллер о чести, мести и цене настоящей справедливости.

# Елена Вербий. Давши слово…

> Моим любимым людям и самым первым читателям – Маше, Свете и Васе – посвящаю это сочинение. Без вашего терпения, вдохновения и поддержки ничего бы не получилось.

> Отдельная благодарность: Марине – за бесценные советы филолога и

> Игорю – за "боевую" вычитку и офицерскую прямоту.

> Спасибо вам за то, что вы рядом.

## Глава 1

Две вороны клевали во дворе голубя. Видно, тот был болен, потому что не улетел, а заметался, тяжело ковыляя и переваливаясь с боку на бок. Потом попытался укрыться в узком проёме между мусорными баками, но не поместился туда полностью – лишь воткнул голову и теперь, бессильно распластав крылья, слабо трепыхался под ударами безжалостных клювов, рвавшими его, ещё живого, на части. Вороны дёргали головами, отпихивали друг друга и подскакивали на месте в нетерпении ухватить кусок тёплой голубиной плоти.

Городских голубей Алик не любил, считал их распространителями заразы, способными только выпрашивать подачки и гадить на головы прохожим. Их бесчисленное множество слеталось к горам раскрошенного хлеба, которые пожилая сердобольная санитарка каждый день вываливала около баков госпитальной мусорки. Но стоило появиться воронам – и прочие птицы уступали место хищницам. Даже когда тех потянуло на свежатинку, ни один голубь не бросился на защиту. Жалкие никчёмные трусы. Разбойниц-то всего две, а голубей – не сосчитать. Но ворону попробуй задень – мигом ответку схлопочешь! В горах Алик однажды видел, как сокол сбил одну в полёте, и вдруг со всех сторон на её крик налетели серобокие подруги и давай прямо в небе охотника клевать. Пришлось ему бросить добычу и бесславно ретироваться, пока цел. Вот это – настоящее братство.

Голубя жалко не было. Слабакам – туда и дорога. Если не умеешь противостоять трудностям и сопротивляться, жизнь непременно загонит тебя на помойку, где и сдохнешь, забившись в щель.

Какая-то девочка лет десяти подбежала, замахала руками, отгоняя ворон. Те не улетели – неторопливо отступили в разные стороны. Раненая птица, волоча крылья, доковыляла до прислонённой к бакам коробки, укрылась под ней. Но молодая женщина – наверное, мама – тут же, увела спасительницу за руку. И вороны с двух сторон подступили к картонке – добить жертву.

Досматривать трагедию Алик не стал. Ясно, чем всё закончится.

Он взял с подоконника выписку из заключения медкомиссии, вышел из госпиталя и пошёл вдоль по улице, куда глаза глядят. Домой не хотелось.

Так потеряно он не чувствовал себя, даже когда узнал о комиссовании. Тогда ещё была надежда, теперь – нет.

За последние семь лет по госпиталям поваляться пришлось не раз. Даже год назад, когда пришёл в себя после операции и узнал, что после тяжёлого ранения придётся восстанавливаться долго, не сильно огорчился – ведь не инвалид. Вроде сначала собирались дать третью степень, но к выписке оказалось, что пациент выздоравливает на удивление быстро. Алик страшно этому радовался, усердно тренировался в зале ЛФК и очень рассчитывал в заключении врачей прочитать «годен». Но перед заветным словом стояла частичка «не». Дополнение «временно» обнадёживало, но какой период подразумевается, сказать никто не мог. Прогнозов врачи не давали. Согревали душу и давали надежду слова командира, навестившего его несколько раз во время лечения, о том, что Алика на службе ждут, чтобы там врачи не говорили. Но вот прошёл год, а о возвращении в армию и речи быть не могло.

Через первые шесть месяцев он лёг в госпиталь на переосвидетельствование – вердикт тот же. «Ничего, поторопился», – решил Алик и отложил возвращение в армию ещё на полгода. Но и на второй комиссии опять: «Вам, голубчик, пока на службу рано».

Почему рано-то? Руки-ноги целы, на татами любого уделает – только в путь, стреляет десять из десяти. Кадровый офицер, одиннадцать календарей выслуги, боевой опыт. Чего ещё надо? Это всё, наверно, психолог со своими тестами: «Чем лес отличается от парка?» Думаете, количеством деревьев? Фиг вам! Наличием скамеек. Алик тогда посчитал, что это ответ дебила, и выбрал вариант про деревья, а оказалось, что правильный – про скамейки. Так у кого с мозгами не в порядке? Листочков с тестами было много. На последних он уже бездумно расставлял галочки, скользя глазами по вопросам. Должно быть, дело именно в этом – надо было читать. В итоге мозгоправ дал от ворот поворот. «Осваивайтесь, – говорит, – в нормальной жизни».

Для Алика нормальной была жизнь в армии, где рядом товарищи, на которых можно положиться, а на гражданке каждый сам по себе.

Он вернулся в родной город и поначалу жил вместе с матерью. Первым делом привёл в порядок старенькую «копейку», которую ему сразу после комиссования с барского плеча отдал Борис – материнский муж. Стал ездить далеко за город, чтобы там гонять по просёлочным дорогам, упражняясь в экстремальном вождении.

Частые вопросы матери, когда же он возьмётся, наконец, за ум и найдёт какую-нибудь работу, раздражали.

– Не хочу я ничего искать, никуда устраиваться не буду, я вернусь в войска, – упрямо отвечал он.

– Зачем? Что тебе дала армия, кроме разрушенного здоровья? – эти слова в разных вариациях мать твердила непрестанно. Менялись интонации, но не менялась суть.

– Я больше ничего не умею, – отвечал Алик.

– Ерунда! – возражала мать. – Если б захотел, давно бы уже или у Бори работал, или сам куда-то устроился. В любой автосервис, например. Ты же машины с закрытыми глазами можешь разобрать и собрать, но тебе больше нравится валяться с утра до ночи на диване и щёлкать пультом телевизора, да за городом машину гробить. Хоть бы с друзьями встретился или с девушкой хорошей познакомился, жизнь бы сразу новыми красками заиграла. Не дело вот так валандаться, как деревяшка в проруби…

– Настя права, – поддерживал Борис. – Как я всегда говорю: жизнь, как дом – без выхода не бывает. С работой решим. У меня в бригаде тебя ребята натаскают, как следует. Поначалу, конечно, подсобником, но через пару лет станешь мастером на все руки. Зарплату я тебе сначала платить буду почасовую, чем дольше поработаешь, тем больше получишь. Со временем, как всем, сдельно платить буду, – и снисходительно похлопывал Алика по плечу.

Как же он бесился в такие моменты! Едва сдерживался, чтобы не схватить что-нибудь большое и тяжёлое и не запустить Борису в голову.

Даже про себя Алик его ни отчимом, ни, тем более, отцом не называл, хотя мать вышла замуж, когда Алик ещё в начальной школе учился. Борис тогда был тощим и работящим. Он мало ел и совсем не пил, много работал и, по тем временам, неплохо зарабатывал. В девяностые накрылся медным тазом строительный трест, где Борис трудился мастером. Но он не растерялся, как многие, а предприимчиво отхватил от разваливающейся организации хорошие инструменты и кое-какую технику. Например, выкупил по цене лома малый подъёмный кран, строительные леса и другие полезные вещи. Собрал бригаду из квалифицированных рабочих, зарегистрировался как предприниматель и начал самостоятельную деятельность. Нашёл, как говорится, нишу. Заказчиков хватало, на ремонтные работы спрос не падал. Постепенно Борис вошёл в тесный тандем с одной из крупных строительных компаний на правах мелкого субподрядчика и зажил припеваючи. Нет, он ничего не пел – он пил. Пил различные дорогие напитки, словно вознамерился перепробовать их все. Впрочем, не напивался. А ещё начал много есть, тоже, видимо, оттого, что теперь были доступны деликатесы, которые не всем по карману. Принцип такой жизненный: «Ни у кого нет, а у меня есть!»

Борис растолстел, обрюзг, облысел и стал похож на откормленного борова, у которого в жизни нет другой цели, кроме как послаще пожрать и подольше поспать. «Я всегда говорю, что не пропаду, – повторял Борис. – Дома, как зубы, всегда нуждаются в ремонте». И смеялся. Он постоянно цитировал себя любимого: «Как я всегда говорю…» или «Как я люблю говорить…», или «Надо уметь жить правильно».

Правильно – видимо, так, как жил теперь этот довольный боров: сплошные удовольствия – то рыбалка, то охота, то бесконечные застолья с такими же «умельцами» и подчинёнными. Где можно бесконечно слушать только себя, а все вокруг раболепно и восторженно заглядывают хозяину в рот, смеются каждой шутке и поют ему дифирамбы. Где третий тост непременно «за любовь».

Алика коробило это «за любовь». За какую ещё «любовь»? Что вы называете этим словом, уроды? Третий тост для Алика, как и для любого военного, – всегда за тех, кто ушёл навсегда, кто больше никогда не встанет плечом к плечу с товарищами – за светлую память о тех, кто погиб.

Объяснять что-то этим людям было бесполезно – это Алик отлично понимал и своего отношения к материнскому избраннику не демонстрировал. Если ей нравится обихаживать «своего мужчину», если она чувствует себя не прислугой в доме, а гостеприимной хозяйкой – на здоровье. Во всяком случае, мать была довольна жизнью и Борисом дорожила. Вот и славно.

Но жить вместе с ними, видеть эту рожу ежедневно, слушать поучения стало невыносимым. Злость закипала внутри, как вода в чайнике на включённой плите – постепенно и непрерывно. Руки чесались двинуть по зажравшейся морде, раздающей поучения, и сдерживаться с каждым днём становилось всё труднее.

Алик решил жить отдельно, благо средства позволяли. Он купил однокомнатную хрущёвку с ремонтом и переехал. Исключил, так сказать, источник раздражения и злиться вроде бы перестал. Но душевная боль никуда не делась.

Часто снилась война, и он просыпался в поту на развороченной постели после очередного боя, заново пережитого во сне. Были и другие сны, где он тонул в мутной непроглядной воде. Тогда он открывал глаза и до рассвета таращился в потолок.

Водка не помогала. Пить в одиночестве, как делают алкоголики, было противно. Он пробовал звать в гости соседей, чтобы как-то заполнить вечера. Ребята болтали о работе и политике, обсуждали новые тачки и тёлок. Их пустые, невесомые слова осыпались вокруг серой пылью. Алик улыбался и кивал. Ему нечего было сказать. Его жизнь осталась в Чечне, но рассказывать об этом подвыпившей компании… От одной мысли об этом у Алика сводило челюсти.

Постепенно посиделки становились всё реже и реже. Приятели отговаривались – дела, недовольство жён, но Алик понимал – не хотят. Это не то, чтобы огорчало – ему тоже не доставляло удовольствия такое общение. Но было немного обидно. Каждый отказ оседал мелкой занозой и цеплял. Алик пытался понять причину. Прокручивал в голове события каждого вечера. Что он делает не так? Ответа так и не нашёл. Просто перестал искать подобных встреч.

К тому же, облегчения, даже сиюминутного, выпивка не приносила. Наоборот, обострялось чувство потерянности, по любому поводу закипала злость и начинала разламываться голова. Не как при обычном похмелье, а вонзалась ото лба в мозг раскалённая игла и жгла изнутри до темноты в глазах. Таблетки не спасали. Боль после них расползалась, стекала на дно черепа за затылок и тяжело перекатывалась там от любого движения тяжёлым густым сиропом.

Жизнь стала пуста и одинока. Иногда, с наступлением темноты накатывала такая безнадёга, что хоть на луну вой. Тогда он отправлялся бесцельно бродить по городу. Заглядывал за незадёрнутые шторы и с болью думал о том, что за этими окнами живут люди, у которых всё хорошо. А у него – пустота. Так много людей вокруг, а он один.

Душевная боль ощущалась как физическая. Глубоко внутри образовалась чёрная воронка, и туда безвозвратно утекало всё светлое.

Спасали только воспитанные за годы службы внутренняя дисциплина и воля. Каждое утро в любую погоду он шёл на школьный стадион в двух кварталах от дома, заставлял себя посещать спортзал и тир. Но всё это не имело смысла. Для чего поддерживать навыки, если их негде применять? Ничегонеделание перестало быть отдыхом. Алик решил искать работу.

Чем заниматься на гражданке, он не представлял. Поэтому сначала пошёл устраиваться в силовые ведомства, но его попытки не увенчались успехом. Причину никто и не скрывал: к действительной службе не годен, а стать вольнонаёмным в отделе кадров или ХОЗО, как предложили в МВД – спасибо большое, кушайте сами.

Пробовал таксовать, но бросил это занятие. Чужие люди страшно раздражали самим фактом присутствия в его машине. Постоянно мучила головная боль. Таблетки стали вечными спутниками.

Алик решил зарегистрироваться на бирже труда.

В центре занятости сначала выстоял очередь, чтобы, как в поликлинике, взять талон на приём инспектора. Приём назначили через три дня. Видать, занятой очень инспектор, массу народа трудоустраивает. В указанные день и час, оказалось, что на одно время назначена встреча сразу четверым, и он последний в новой очереди. Правда, потом в кабинет пригласили всех сразу, потому что приём вели четыре сотрудника.

Поскольку Алик вошёл в кабинет последним, то и выбирать ему не пришлось. Единственный свободный стул оказался около стола молодого сутулого парня.

– Модная у вас профессия, – протянул он, разглядывая диплом выпускника военного училища.

Там специальность называлась «управление персоналом». В армии это означает «командир воинского подразделения».

– Жаль, опыта нет, – фальшиво посочувствовал парень.

– Как это нет? – нахмурился Алик, глубоко внутри заворочалось возмущение и раздражение. – Десять лет службы не считаются?

– Трудовой книжки у вас нет, выходит, и опыта работы нет, – увидев, как потемнело лицо собеседника, парень поспешил добавить, – вы поймите, сейчас в основном торгуют, а в торговле ваш специфический опыт менеджмента едва ли пригодится, – с усмешкой он вернул документы Алику. – Давайте я вам для начала расскажу, как мы будем сотрудничать. На ближайшие полгода я ваш личный куратор.

Алик сунул в карман кусочек плотной бумаги, где скромно значилось: «Инспектор Центра занятости Кузьмин Фёдор Анатольевич», и стал мрачно рассматривать «личного куратора». Рубашка несвежая, воротничок плохо отглажен, галстука нет, волосы уже на уши лезут и на воротник пиджака ложатся. Раздражение нарастало.

– Первые три месяца вы будете получать максимальное пособие, а следующие три – минимальное, – продолжал Кузьмин. – По опыту могу сказать, что, как правило, уже в первые недели люди с работой определяются. Если очень кушать хочется, тут не до капризов, – он тонко улыбнулся. – Являться ко мне необходимо еженедельно в назначенное время, попрошу не опаздывать и не пренебрегать – пособия лишитесь.

– Максимальное и минимальное – это сколько? – сквозь зубы выдавил Алик.

– Четыре с половиной тысячи и восемьсот пятьдесят рублей соответственно, – улыбка «личного куратора» стала шире.

– Охренеть, как много, – Алика почти трясло.

Ишь, сидит тут, чинуша, прыщ нестриженный, ухмыляется.

– Это же пособие. Если платить больше, каждый захочет жить за счёт государства и не работать. Никакая экономика не выдержит и лопнет.

Алик скрипнул зубами. Вот падла, об экономике печётся. Скотина.

Кузьмин продолжал:

– Если же за первые три месяца не получится где-то зацепиться, подумаем о переподготовке. Например, сварщик или электрик, – он лениво пощёлкал мышкой, уставившись в монитор, – или ещё бухгалтерские курсы есть. А пока возьмите список торговых фирм, где требуются как раз менеджеры и мерчендайзеры. Напротив каждой позиции пусть вам в отделе кадров отметочку поставят, если у них с вами или у вас с ними, – Кузьмин растянул губы в слащавой улыбке, – отношения не заладятся или место уже занято.

– Мерчен… кто? – совсем помрачнел Алик. Незнакомое слово напомнило панель эквалайзера, что никак не вязалось с работой.

– Вы что, в пещере жили последнее время? «Ты из дикого леса, дикая тварь?» Не обижайтесь, просто цитата, – улыбка «личного инспектора» ослепляла. – Мерчендайзер – это торговый представитель. А менеджер… – он будто нарочно начал тянуть слова, – ну, типа начальник, это, как раз, – ваша специализация. Или вы и этого не знали?

– Спасибо, я понял: персонал – это из разряда «подай-принеси», а менеджер – главный над лакеями, – Алик с трудом выталкивал слова из сдавленного гневом горла.

– Зачем же так вульгарно? – Кузьмин махнул рукой. – На сегодня всё. Хорошего дня. Ступайте.

И вот это «ступайте» стало последней каплей. Ярость захлестнула так, что в глазах потемнело. Алик вырвал из рук инспектора бумагу, сунул в карман документы и поторопился покинуть кабинет, боясь сорваться. У первого встречного спросил, где туалет, и там долго пил холодную воду, подставив под кран ладонь. Глаза застилала красная пелена, сердце колотилось так, что отзывалось везде – от пяток до макушки. Он просто вибрировал всем существом. Раскалённая игла вонзилась в мозг, Алик застонал сквозь стиснутые зубы и подрагивающими от распирающих эмоций руками выдавил из блистерной упаковки таблетку, тут же закинул её в рот и проглотил.

Твою мотострелковую дивизию! Этот гад издевался! Всю жизнь Алика просто с дерьмом смешал. «Ты из дикого леса, дикая тварь?» Скотина. Сволочь. Урод. Мерзота. Носит же земля такого… Конечно, Алик в городе по ночным клубам не тусовался – по горам лазил, воевал. Опыта работы нет?! «Специфический», говорите? Этот нестриженый инспектор в грязной рубашке смеет свысока разговаривать с человеком, который в силу обстоятельств от него зависит. Пуп земли хренов! Распределитель государственных благ. Хочет – назначит пособие, хочет – отнимет. Скотобаза. Попался бы ты при других обстоятельствах.

Алик легонько покрутил головой. Головная боль никуда не делась, но притупилась, перед глазами прояснилось.

Обсушив руки, он вышел из здания и побежал по улице, вспомнив, что врач советовал гасить эмоциональные всплески быстрым движением. Ветер остудил лицо, стало легче.

Пробежав и, наконец, успокоившись, он остановился и заглянул в бумагу, которую получил в центре занятости. Первым в списке предлагаемых работ стоял торговый центр «Полярис». Оказалось, что ноги сами принесли его к нужному зданию. До конца рабочего дня было ещё далеко. Что ж, значит, судьба. Алик решительно вошёл внутрь.

## Глава 2

Его направили в кабинет менеджера по кадрам. Алик мысленно усмехнулся. Точно, менеджеров развелось – девать некуда.

Хорошо одетая холёная женщина двумя пальцами взяла бумагу из центра занятости.

– Вам сразу отметку об отказе поставить или попробуете?

– Вы со мной и двух слов не сказали, а уже хотите отказать? У меня на лбу, что ли, написано, что не подхожу? – неприязненно поинтересовался Алик.

– Наоборот, – покачала головой женщина, – у вас вполне надёжный вид, но у меня глаз намётанный, сразу вижу, что вы в торговле никогда не работали и вряд ли приживётесь. Не ваше.

– Я всё же попробую.

Она кивнула.

– Попробуйте. Имейте в виду, что для тех, у кого опыта работы нет, у нас предусмотрено пятидневное обучение без отрыва от работы, то есть после рабочего дня в первую неделю будете оставаться ещё на час и слушать лекции. Обучение платное: пятьсот рублей надо оплатить не позднее завтрашнего дня. Первые три месяца, как везде, заключаем предварительный договор. В этот период получаете минималку, то есть чистый оклад без надбавок – это семь тысяч. Если испытательный срок закончится хорошо, и вы нас как работник устроите, то заключим основной договор, и к зарплате прибавится процент с продаж. Да, в первый день ещё пять тысяч надо будет в залог за товар оставлять. Так как? – она вопросительно посмотрела на Алика. – Оформляемся?

– А если мне не понравится через пару дней, я обязан эти три месяца отработать? И что с пятью тысячами залога?

– Мы никого не держим, но оплатим, само собой, только отработанные дни. Пятьсот рублей за обучение не вернутся, а часть залога вернётся, когда бухгалтерия посчитает, сколько товара продано, а сколько вернулось на склад. Если всё будет нормально, то и деньги получите полностью.

– Хитро, – покачал головой Алик. – Я всё понял, согласен, оформляйте. А вот за учебу, – он протянул пятисотрублёвую купюру.

Выйдя из здания «Поляриса» и уже не торопясь, гуляючи, он вернулся к центру занятости. Рабочий день закончился, и двери постоянно открывались, выпуская усталых сотрудников. Алик остановился через улицу напротив входа. Когда увидел выходящего «личного куротора», пошёл следом. От вида сутулой спины в обтягивающем пиджачке в груди снова заклокотала злость. Кузьмин остановился на трамвайной остановке, Алик прислонился к дереву шагах в десяти от неё. Когда подошли два сцепленных вагона трамвая, инспектор зашёл в первый вагон, Алик побежал и запрыгнул в уже закрывающиеся двери второго, едва успел. Он вышел на той же остановке, что и Кузьмин, снова пошёл за ним. Так он провожал его до тех пор, пока Кузьмин не зашёл в подъезд. Посмотрев на захлопнувшуюся дверь подъезда, Алик развернулся и поехал в мастерскую забирать машину.

Для чего ему понадобилась слежка, он не думал, само собой вышло. Увидел и пошёл. Просто так.

Следующим утром он приехал к «Полярису» уже на своей «копейке» за полчаса до открытия. Вошёл через служебный вход, сказал вахтёру, что стажёр, и тот подсказал, куда идти.

В просторной комнате, напоминающей учебный класс, где стояли два ряда парт, уже находилось пять человек – два парня и три девушки. Они посмотрели на вошедшего Алика вопросительно. Он спросил, туда ли попал. Ему вразнобой ответили, что да, они тоже претендуют на работу в «Полярисе». Не успел Алик сесть на ближайший стул, как в комнату вошла молодая женщина с папкой и полиэтиленовым пакетом в руках.

– Здравствуйте, друзья! – радостно сказала она. – Я менеджер по работе с персоналом!

«Коллега», – усмехнулся про себя Алик.

– Очень рада приветствовать вас, будущих членов нашей дружной компании! Сейчас я раздам вам текст гимна и галстуки. Гимн надо выучить к завтрашнему дню, а галстуки вы наденете прямо сейчас, это обязательный элемент дресс-кода. Сразу поясню: гимн мы поём каждое утро, по мнению психологов, это сплачивает людей, занимающихся одним делом. После окончания рабочего дня вы все снова соберётесь здесь на занятия по маркетингу, где вам в течение пяти дней будут преподавать основы методики продаж, дальше вы будете учиться самостоятельно в процессе работы. Как известно, вся наша жизнь – получение знаний!

Она стала раздавать листочки и светло-голубые косынки с затейливым логотипом посредине и надписью «Полярис» по краям, продолжая что-то говорить о дружбе и взаимовыручке с такими восторженными интонациями, что у Алика зазвенело в ушах. А уж когда он прочитал текст «гимна» и сжал в руках голубую косыночку – стало тошно. Это надо повязать на шею? Господи!

– Сейчас мы пройдём в актовый зал, где вы посмотрите, как мы начинаем каждый рабочий день. Потом я провожу вас в бухгалтерию, а затем на склад, где вы получите товар и список торговых точек, куда его надо доставить.

– Извините, можно вопрос? – поднялась из-за соседней с Аликом парты белокурая девчушка. Совсем юная – лет двадцать, не больше, стройная, но рёбра не торчат. По мнению Алика – в самый раз. Одета без вызова: блузка, сверху джинсовая курточка, брюки, кроссовки поношенные. Бровки вразлёт, носик вздёрнутый – симпатичная, решил Алик.

– Конечно! – обрадовалась менеджер.

– А как нам доставлять товар на место продаж?

– Отличный вопрос! Вы слегка поторопились, я как раз подошла к нему. Перевозку товара, пока вы на испытательном сроке, вы производите на своём транспорте и за свой счёт. Служебные машины предоставляются только постоянным сотрудникам.

– Это что же получается, что вы раздаёте товар просто так? – удивлённо спросил один из парней.

– Конечно! – расцвела ведущий менеджер. – Доверие – это основа нашего общения с сотрудниками, но существуют определённые правила. В течение месяца вы должны реализовать товар на сумму пять тысяч рублей. Эти деньги вы предварительно внесёте в качестве залога в бухгалтерию. Они вернутся к вам после стажировки или после реализации товара в торговых точках. Из этих же средств покроется недостача в случае утраты или порчи товара. В случае же удачной реализации вы получите не только вложенные ранее деньги, но и, сверх того, зарплату. Видите, как просто!

– То есть сначала мы покупаем у вас товар, а потом развозим его по магазинам, я правильно понял? – спросил тот же парень, что задал предыдущий вопрос.

– Это если совсем уж упрощать! Мы называем такой подход страховкой. Так мы чувствуем себя защищёнными, а вы мотивированы на реализацию. К тому же сразу видны индивидуальные качества каждого. Превосходная схема!

– А если нет ни пяти тысяч, ни машины? – спросила девушка, которая задала первый вопрос.

– Это ваши проблемы, – радостно ответила менеджер. – Захотите работать у нас, что-нибудь придумаете. Безвыходных положений не бывает. Всё! Пойдёмте в актовый зал, там с минуты на минуту начнётся утреннее собрание.

И менеджер танцующей походкой вышла из комнаты. Все потянулись за ней. Алик остановился в дверях, оглянулся. Девушка, задававшая вопросы, чуть не плача, теребила в руках голубую косынку с логотипом «Поляриса». У Алика почему-то защемило сердце от сочувствия к ней.

– Очень хочешь здесь работать? – спросил он.

– Ага, – кивнула она. – Мне со следующего месяца пособие по безработице урежут, так и вообще жить будет не на что. Хоть на паперть иди. Наверно, придётся подъезды мыть за копейки. Но мне очень хочется по специальности. Только мне тут вообще ничего не светит. Ни денег, ни машины. Пойду в кадры, пусть отметку ставят, что была.

– А что у тебя за специальность?

– Я менеджер, торговый колледж закончила.

Алик чуть не захохотал. Опять менеджер.

– Ну что ж, коллега, могу пятёрку одолжить. И машина у меня есть – товар развозить помогу. Хочешь? – неожиданно даже для себя предложил Алик.

Девушка впервые посмотрела на него.

– Спасибо, но это неудобно. Мы незнакомы.

– Так давай знакомиться. Альберт Валецкий. Можно Алик. А ты?

– Екатерина Серова, можно Катя. Какое у вас имя красивое, необычное.

Алик махнул рукой, дескать, ерунда, имя как имя.

– Идём, а то заблудимся в этих коридорах и не увидим, как они тут рабочий день встречают, – Алик сделал приглашающий жест и вышел из комнаты вслед за Катей. – Так что насчёт моего предложения?

– Ой, я так не могу.

– Ты подумай, минут пять у тебя есть.

И они ускорили шаг, чтобы догнать группу, свернувшую в открытую дверь в конце коридора.

Народу в зале было много. Люди сидели в креслах, стоящих рядами, как в кинотеатре. Все, как один, в белых блузках и тёмных юбках или брюках. У каждого присутствующего на шее голубела повязанная косыночка, даже у уборщиц, облачённых в рабочие халаты. На сцене перед присутствующими стоял мужчина лет сорока в строгом тёмно-синем костюме. Голубая косыночка у него была завязана на шее под рубашкой наподобие шейного платка. Алик оценил находчивость, он бы ни за что не догадался, что так тоже можно. Косынка вроде есть, а вроде и нет. Молодец мужик. Женщина, сопровождавшая их группу, негромко попросила подопечных занять места в зале и осталась стоять у дверей.

– Итак, я, как обычно, приветствую вас, друзья мои и соратники, – хорошо поставленным баритоном провозгласил мужчина на сцене. – Давайте все вместе настроимся на рабочий лад и пожелаем друг другу удачи!

Грянула музыка, люди в зале поднялись с кресел и запели: «Предприятий торговых немало в мире нашем найдётся, но одно лишь надёжнейшим стало и «Полярисом» гордо зовётся». Песня была про то, какая замечательная эта торговая компания, как они посрамят конкурентов, про удачу и успех. Два куплета и припев – недолго. Но Алику впечатлений хватило. Он только дивился тому, что люди пели с удовольствием, улыбаясь. Когда музыка смолкла, каждый повернулся сначала к соседу справа, а потом – слева, и со словами «дай пять» дружно хлопнули друг друга по раскрытой ладони, как делают дети, играя в «ладушки».

Алику стало смешно от идиотизма ритуала. Он представил себе, как каждое утро будет стоять в этом зале и песней прославлять торговую компанию, а потом, дебильно улыбаясь, начнёт хлопать по ладошкам товарищей по работе, выкрикивая: «Дай пять». Нет, ребята-демократы, этот вертолёт не полетит, как говаривал его первый ротный. Плевать на отданную пятисотку. Права была местная кадровичка: не его это. Совсем. То есть абсолютно.

– А теперь за работу, друзья! – скомандовал мужчина на сцене и ушёл за кулисы.

– Следуйте за мной в бухгалтерию, а затем на склад, – сказала их группе менеджер и пошла впереди. Шестеро стажёров потянулись следом. Алик поравнялся с Катей.

– Что решила? Времени, пока они пели, было предостаточно.

– Занятные у них порядки, да? И гимн тоже, приятная мелодия, и слова ничего, – уклонилась от ответа Катя.

– Мне не понравилось, – пожал плечами Алик.

– Гимн?

– Не только. Всё не понравилось. Торгаши сначала вымогают деньги у своих будущих сотрудников, а, может, даже у настоящих, потом предлагают им петь во славу свою. Мне такой подход противен, а действо, которое мы наблюдали только что, – мерзость. Но смешно.

Он остановился и удержал Катю за руку.

– Если ты не согласна с моим предложением, на кой фиг мы идём в бухгалтерию? Пошли сразу в кадры, отметки поставим и уйдём.

Катя подняла голову, заглянула ему в глаза и очень серьёзно сказала.

– Я согласна взять у вас в долг. Через месяц обязательно верну.

Алик улыбнулся от облегчения, отчего-то ему было важно её согласие.

– Тогда, – он достал из внутреннего кармана ветровки деньги, – держи, и вперёд!

– Вы с собой такие большие суммы просто в кармане носите?

– Меня вчера кадровичка предупредила, вот и взял.

– Десять тысяч?

– Зачем десять? Пять.

– А как же вы?

– Я в этот балаган не пойду. Вот загрузим твой товар в машину, я отметку в кадрах сделаю и отправлюсь на поиски другой работы.

Они как раз дошли до двери с табличкой «Бухгалтерия», откуда выходили их одногруппники – претенденты на работу в «Полярисе».

– Иди, я тебя здесь подожду, – он галантно распахнул перед Катей дверь.

– Спасибо, – тихо сказала она и вошла внутрь.

Потом Алик перетаскал в свою «копейку» множество коробок с выданным Кате товаром со склада продукции, сказал ей: «Подожди», – и побежал в отдел кадров, где холёная «менеджер по кадрам», молча, поставила в его графе оттиск штампа и расписалась.

– Вы были правы, – сказал он, прощаясь, – не моё.

Она кивнула.

– Я же сказала, что у меня глаз намётан. Я бы вам посоветовала что-то в охране для себя поискать, но не в магазинах, а на объектах посерьёзнее. Вы же из военных? Такая работа вам больше подойдёт.

– Благодарю, я подумаю, – ответил он и вернулся к Кате.

Торговая компания «Полярис» специализировалась на продаже хозяйственных товаров. В коробках, которые получила Катя, был стиральный порошок, какие-то шампуни, мыло и ещё что-то – Алик особо не вчитывался, что на коробках написано. Они объехали несколько магазинов в разных районах города, где Катя сдала часть товаров по накладным. В каждом магазине она выкладывала товар на полки и потом его фотографировала. На вопрос Алика, зачем это делать, она объяснила, что так положено для отчёта. После третьего по счёту магазина Катя села в машину и вздохнула:

– Мне сказали, что в другие магазины ехать сегодня уже смысла нет. Товар только до половины четвёртого принимают, а уже три, поэтому на сегодня мы закончили. Завтра продолжим. Ещё столько коробок даже не открытых осталось. Ума не приложу, куда их девать. У нас с мамой две маленькие комнаты в бывшем общежитии. Когда приватизировать разрешили, мама их в собственность оформила. Там места совсем нет, а в коридоре оставить нельзя – украдут.

– Можно ко мне. Имеется в квартире пустая кладовка. Живу я один, и твои коробки не помешают, – предложил Алик.

Катя прижала ладони к щекам.

– Ужас, как неудобно! Просто хамство с моей стороны, так безбожно эксплуатировать малознакомого человека. Не знаю, как вас и благодарить. Почему вы это делаете? Ой, надо было сразу спросить, а я только сейчас. Но всё это так странно.

Алик положил руки на руль.

– Ничего странного. Нравишься ты мне, вот и помогаю, чтобы каждый день с тобой встречаться причина была, – он посмотрел на Катю. – Серьёзно, очень нравишься. У тебя парень есть?

Она, всё ещё держась за щёки, потрясла головой.

– Нет.

– У такой симпатичной девушки парня нет? Повезло мне, – он заметил, как она заливается краской, и отвёл глаза. Повернул ключ в замке зажигания. – Если тебе такая перспектива не нравится, ты не стесняйся, так и скажи, я не обижусь, и обещание помочь с продажей этой партии выполню.

– Наоборот, – ответила девушка, – вы мне тоже нравитесь. Но это… так внезапно, как-то очень быстро, как в кино… Разве так бывает в жизни?

Он засмеялся.

– Бывает, как видишь. Если важные дела откладывать в долгий ящик, то можно не успеть их сделать. Сегодня ты есть, а завтра тебя нет. Жизнь закончилась, а ты ничего не успел. Не поверишь, но так бывает. Так, куда едем? Можем сейчас коробки ко мне отвезти, а потом я тебя домой доставлю, а можно наоборот: сначала тебя домой, а потом я с коробками к себе. Да! Чуть не забыл, давай обменяемся номерами телефонов, чтобы всегда на связи быть.

Катя сказала, что лучше сначала коробкам место определить, и они поехали к дому Алика. Но подниматься в квартиру она отказалась.

– Правильно! Машину посторожишь, пока я всё в квартиру занесу, а потом хоть чаю попьём, а то целый день на ногах и не жрамши. Я голодный, как стая волков.

– Нет, я к вам не пойду, – решительно ответила Катя.

– Почему? Боишься, что приставать начну? – он мельком взглянул на неё. Опять покраснела. – Не бойся, я же сказал, что ты мне серьёзно нравишься. Я очень терпеливый, торопить не буду. Просто чай выпьем, по бутеру съедим – и всё. Потом домой тебя доставлю.

– Нет-нет, это неудобно.

– Вот заладила: «неудобно, неудобно». Неужели я за целый день работы не заслужил полчаса чаепития?

Катя растерянно посмотрела на него, а потом с воодушевлением предложила:

– Я вас приглашаю к нам, моя мама нас накормит!

Алик покачал головой.

– Нет, перед твоей мамой я таким пыльным, потным и помятым появиться не хочу. Первый раз прийти в дом понравившейся девушки надо при параде, а не после погрузо-разгрузочных работ. Хорошо, отложим визит ко мне домой до другого раза. И вот что, давай на «ты», лады?

Катя кивнула:

– Хорошо, я постараюсь.

Он быстро перетаскал коробки, наспех поставил их в прихожей и в комнате, решив, что расставит в кладовке позже. Катя ждала на улице рядом с «копейкой».

Общежитие, где она жила, находилось рядом с бывшим заводом медтехники. Завод перестал существовать лет десять назад, его пустые цеха смотрели на город провалами разбитых окон и пугали завыванием гуляющего там ветра.

Пока ехали, Алик рассказал, что в течение недели ему надо проехаться по предприятиям, указанным в листе центра занятости, и сделать отметки об отказе от предлагаемой работы, а в конце недели снова посетить «личного инспектора».

– А вы, то есть ты, на учёт встал по прописке в Центральном районе?

– Нет, то есть да, по прописке, но я пока у матери прописан, а она в том же районе, что и ты живёт, поэтому в Калининском.

– И я тоже. Мне такой неприятный инспектор попался. Вот вроде вежливо разговаривает, а чувство такое, будто в тебя плюнули. Взгляд у него сальный, глазами раздевает, я прямо как голая там сидела, а после визита к нему в туалет бегала, чтобы умыться.

– Как его фамилия? – насторожился Алик.

– Кузьмин.

Ярость заволокла глаза, вслед за ней немедленно в мозг вонзилась раскалённая игла. Он включил аварийку, вывернул руль вправо, остановил машину и, держась за голову, попросил:

– Там в бардачке таблетки и бутылка с водой, дай, пожалуйста.

Она достала, испуганно спросила:

– Что случилось? Тебе плохо?

Он только отрицательно покачал рукой, головой пока двигать опасался.

– Ничего страшного, просто в голову вдруг вступило. Сейчас пройдёт.

Надо же, подумалось ему, целый день ничего не болело, и ничто его не злило, настроение было замечательное, а он это только сейчас заметил, когда злость и боль вернулись. Мама была права – познакомился с хорошей девушкой и вроде выздоровел.

Через несколько минут он снова завёл мотор и взглянул на часы. Начало пятого.

– Всё, полегчало уже, – сказал он. – Поехали.

Он довёз Катю до общежития, хотел проводить до дверей, но она воспротивилась, выпорхнула из машины и убежала, чмокнув его на прощание в щёку. Проводив её взглядом, он развернул машину и направился к дому, куда накануне негласно провожал «личного инспектора». Просто поехал – и всё. Как и вчера.

Машину Алик остановил недалеко от глубокой длинной арки, похожей на тоннель, между двумя старыми домами. Через неё к себе во двор должен был пройти Кузьмин. Алик слегка изменил положение бокового зеркала, чтобы видеть улицу за машиной. Отражение щуплого Кузьмина в сером обтягивающем костюме показалось в нём через несколько минут. Губы улыбающегося инспектора шевелились. Поёт, что ли? Или стихи читает? Может быть, Киплинга: «Ты из дикого леса, дикая тварь?»

Сутулая фигура свернула арку. Алик вышел из машины.

Вскоре он снова сел на водительское место, завёл мотор и, соблюдая все правила дорожного движения, поехал домой, сварил на ужин пельмени и съел их, щедро поливая сметаной и кетчупом. Алик испытывал почти забытое чувство спокойного удовлетворения. Вымыл посуду, постоял под душем и лёг спать. Впервые за последний год он заснул, едва голова коснулась подушки, и его не мучили кошмары.

Под утро разбудил звонок в дверь. Он взглянул на будильник у дивана – половина шестого. В дверь позвонили ещё раз, настойчивее. Алик поднялся и, как был, босиком в одних трусах, пошёл в прихожую. Спросил через дверь:

– Кто?

– Откройте, милиция.

## Глава 3

Алик повернул щеколду и приоткрыл дверь. На лестничной клетке стояло пять человек. Впереди с папочкой в руках старший лейтенант в форме синего цвета. Цепкий взгляд Алика отметил в петлицах эмблемы в виде щита с двумя мечами, синие просветы на погонах и темно-зелёный кант на чёрном околыше фуражки с золочёной кокардой – сотрудник прокуратуры. За прокурорским – четверо в обычной одежде. У двоих вид натуральных бомжей, и аромат они источали соответствующий. Ещё дальше – на лестнице, ведущей вниз, несколько омоновцев с автоматами в руках. При виде раздетого Алика кто-то из них присвистнул.

– Тебе чего, старлей? – невежливо спросил Алик, с досадой подумав о том, что надо было хотя бы штаны и майку натянуть.

Лица у того, что в форме, и ещё двоих, выглядящих прилично, поскучнели.

– Гражданин Поляков Игорь Олегович? – с интонацией утверждения спросил старший лейтенант.

– Нет.

Офицер растерянно захлопал глазами, его спутники, выглядящие прилично, переглянулись.

– Давайте войдём и там уж разберёмся, кто вы такой и что делаете в квартире Полякова, – после едва заметной паузы решительно сказал прокурорский и попытался сделать шаг вперёд.

Но Алик шагнул ему на встречу, закрывая собой небольшое пространство в приоткрытой двери.

– Вы не войдёте, пока не представитесь, как положено, и не предъявите какую-нибудь важную бумажку.

На лице старшего лейтенанта заходили желваки, видно, начал сердиться. Но, тем не менее, достал из папки два листа бумаги, скреплённые канцелярской скрепкой.

– Вот постановление на обыск. Можете ознакомиться.

Алик взял листочки и, не отводя взгляда от лица офицера, сказал:

– Документов не вижу.

Двое из гражданских за спиной старлея достали из карманов красные прямоугольные книжечки и в раскрытом виде протянули вперёд. Алик прочитал, что они действительно оперуполномоченные милиции, а старший лейтенант, доставая удостоверение из внешнего нагрудного кармана, ворчливо спросил:

– Вам мало формы и сопровождения ОМОНа?

– Мне и корочек мало. Сейчас позвоню в отдел милиции, поинтересуюсь, имеются ли на службе сотрудники с такими фамилиями. Внимательно прочитаю постановление и только потом впущу вас в квартиру. Может быть.

Алик качнулся вперёд, заставляя прокурорского отступить, выхватил из его рук удостоверение, молниеносно вернулся в прихожую и захлопнул дверь, едва не прищемив нос старшему лейтенанту.

Для человека, знающего, что такое сигнал «тревога», одеться – секундное дело. Ещё несколько секунд понадобилось, чтобы найти в телефоне номер адвоката Павлова – личного юриста материнского борова. Через пару гудков тот ответил, выслушал Алика, спросил имя следователя, подписавшего постановление на обыск. Сказал: «Следователя знаю, хороший парень, на рожон не полезет. Но ты всё равно не открывай пока, продержись минут сорок».

Продержаться можно было и дольше: входная дверь укреплена второй – мощной металлической; кухонное окно и балкон, не смотря на второй этаж, закрыты витыми решётками. Быстрого или незаметного вторжения можно не опасаться.

Алик вернулся в прихожую и через дверь громко сказал:

– Старлей, я адвокату позвонил, он приедет минут через сорок. Ты уж подожди, не уезжай.

Прислушался: за дверью что-то забубнили – слов не разобрать. Алик усмехнулся. Конечно, можно было сразу впустить их в квартиру, но в прихожей и комнате всё ещё стояли коробки с Катиным товаром, а документы на них остались у девушки. Вечером он поленился затаскивать это добро в кладовку, а теперь у милиции вполне могли возникнуть вопросы: что это, да откуда, да почему. Объясняться не хотелось. Присутствие адвоката, в любом случае, смутит милицейских. При воспоминании о Кате на душе потеплело. Он машинально провёл рукой по голове, потёр шрам под волосами и снова с радостью и удивлением отметил – ни злости, ни головной боли, только спокойствие и умиротворение.

Он рассовал коробки по полкам в кладовке и пошёл в ванну. Закончив утренние мыльно-рыльные процедуры, вернулся в комнату, достал документы на квартиру, военный билет и паспорт. Положил их стол и пошёл на кухню варить кофе и жарить яичницу – до приезда адвоката вполне можно позавтракать.

Пока готовил, выглянул в окно и увидел, как садятся в «Газель» с надписью «ОМОН» бойцы в пятнистой форме. Возле милицейского УАЗика о чём-то разговаривали старший лейтенант и два оперуполномоченных. Бомжи курили на лавочке.

Завтрак Алик совместил с изучением постановления о производстве обыска. В нём говорилось, что некий гражданин Поляков занимается запрещённой добычей икры и рыб осетровых пород, а затем добытое сбывает несознательным гражданам. Обыск, по мнению следствия, необходимо провести для обнаружения доказательств незаконной деятельности.

Занятно. Они надеялись у него осетрину с икрой обнаружить в холодильнике или рыболовные снасти и катер под диваном?

***

Костя Лукьянов – следователь следственного комитета при областной прокуратуре, был раздавлен свалившейся неприятностью. Так хорошо всё организовал! ОМОН для поддержки взял, приехал в правильное время – рано утром, когда люди спросонья расслабленны и не способны быстро соображать. Обыск и доставка Полякова в отдел для допроса, запланированные на раннее утро, должны были стать неожиданными и результативными. Не получилось.

С фигурантом Костя раньше не встречался. Он только два дня назад принял дело к производству. Начальник отдела сказал, что следственные действия почти закончены. Остались только завершающие и техническая работа. Но на всё про всё – две недели, потому что именно столько осталось до истечения месяца, на который продлено следствие.

Лукьянов материалы внимательно почитал и порадовался, что сделано действительно почти всё, что требуется. Внимательно ознакомился с постановлением о назначении экспертизы. На исследование в рыбсовхоз, расположенный в области, отправили десять литровых банок с черной икрой и сорок килограммов свежей осетрины. Для экспертизы и продлили срок следствия.

По закону дела о браконьерстве расследует дознание. Но покупатель, незаконно купивший всё это богатство, оказался депутатом Городской думы от одного из областных районов. Дела по таким важным фигурантам расследуются Главным Управлением Следственного Комитета при областной прокуратуре. Первый следователь, сгоряча, даже попытался взять депутата под стражу. Но суд в аресте отказал. Злодей-браконьер – Поляков Игорь Олегович на следственные действия не являлся. Почему – не известно.

Дело было несложным. Как раз для дознания, там других не бывает. Костя созвонился с экспертом, узнал, что заключение готово, но…

И тут последовал первый удар. Эксперт, он же главный инженер-ихтиолог рыбсовхоза, сказал, что вещдоки уничтожены. Соответствующий акт прилагается.

– Как уничтожены?! – закричал Костя. – Что значит «уничтожены»? Да вы что? Это же вещественные доказательства!

– Прежде всего, это скоропортящиеся продукты. Без заморозки срок их хранения составляет всего три дня,– спокойно ответил голос в трубке.

– Надо было заморозить! – чуть не сорвал голос Костя.

– К сожалению, у нас нет для этого условий.

– В рыбсовхозе нет холодильников? Что вы несёте?

– Хранение чужой продукции запрещено инструкцией.

Ихтиолог отключился. Потрясённый Костя несколько долгих минут, не мигая, смотрел на трубку, из которой доносились отрывистые гудки. Потом медленно положил её на место и пошёл к начальнику докладывать.

– Сожрали, – с глубоким вздохом констатировал начальник следственной службы. – Действительно, продукты скоропортящиеся. Не пропадать же добру. Махни рукой, скажи: «На здоровье», – и порадуйся за людей. Акт к делу приобщи вместе с экспертизой. Иди работай.

Начальник следственной службы Игорь Николаевич Матюхин прекрасно помнил, что на экспертизу отправилось всего десять граммов икры и столько же осетрины. Для экспертизы больше не нужно. Остальное забрал он, поделившись, разумеется, с непосредственным руководством и председателем районного суда. С ними же согласовал текст акта об уничтожении, который составил лично и передал эксперту-ихтиологу для образца. Поэтому никакого наказания за уничтожение вещдоков без решения суда начальник следствия не опасался.

Расстроенный Костя отправил оперативника в область, забрать у ихтиолога заключение экспертизы. Съездил в суд за санкцией на обыск, чтобы с раннего утра сразу полностью отработать следственные действия по фигуранту. И всё! Останется только техническая работа.

Поляков, наверняка, из-за отсутствия внимания к его персоне со стороны милиции, спокойно живёт по месту прописки в собственной квартире и в ус не дует. Для большего эффекта, и чтобы сразу пресечь любое неповиновение, Костя вызвал ОМОН. А чтобы не бегать по квартирам и не беспокоить соседей Полякова ранним утром, прихватил из «обезьянника» двух административно-задержанных. Им предстояло поработать понятыми.

Когда из-за двери мужской голос спросил: «Кто?» – Лукьянов, внутренне ликуя, что браконьер дома – значит, всё получится – сурово сказал:

– Откройте, милиция.

Щёлкнул замок, дверь приоткрылась. На пороге стоял мрачный тип среднего роста. Коротко стриженный, худой, широкоплечий мужчина лет тридцати пяти или чуть старше в одних трусах-шортах неприязненно смотрел на него колючими тёмными глазами. Его узкое костистое лицо и крепкая фигура, казалось, состоят из одних углов – только квадраты и параллелепипеды с треугольниками. Руки, ноги и открытые участки тела изрыты большими и мелкими шрамами. На груди слева голубела короткая полоска наколки. Кто-то из омоновцев присвистнул.

Дальше понеслось…

Во-первых, мужчина отказался от имени Полякова. Во-вторых, в квартиру не пустил, постановление с удостоверением забрал и дверь перед его носом захлопнул. Вдобавок, через пару минут через дверь крикнул, что скоро приедет адвокат.

– Мы больше не нужны? – спросил командир омоновцев.

– Нужны, – упрямо сказал Костя, – будем дверь вскрывать и этого красавца задерживать. Вызывай МЧС.

– С ума сошёл? – удивился омоновец. – У кого из зарплаты вычтут стоимость сломанной двери? Ты же слышал, что адвокат уже в пути. Попридержал бы коней. Он что, по-твоему, похож на бракушу?

– Похож. Рожа у него бандитская, весь покоцанный. Небось, на киче подрезали, – огрызнулся Костя.

– Лукьянов! – с чувством сказал командир омоновцев. – Это осколочные и пулевые ранения. У меня тоже такие есть. Татушку рассмотрел? Давно у сидельцев стало модно группу крови на груди колоть? Парень в горячих точках отметины заработал. Рожа у него, говоришь, бандитская? А у меня и моих бойцов, какие рожи? Этот парень воевал. А твой Поляков? Мы шагу не сделаем, пока я не буду уверен, что там где-то под ванной настоящий подозреваемый заныкался. В машину, – скомандовал он, и омоновцы вышли из подъезда.

Расстроенный Костя спустился за ними. Он и сам уже понял, что им открыл не Поляков. Предыдущие слова сказал от огорчения и из чистого упрямства. Но раз уж обыск сорвался, следовало правильно оформить причину его отмены – допросить мужчину, так нагло захлопнувшего дверь, да и документы свои забрать.

– Надо было в адресном уточнить, не поменял ли Поляков место жительства, – глубокомысленно сказал один из оперативников.

От того, что эта простая мысль раньше не пришла в голову, Костя чуть не взвыл.

– Вот ты этим и займись, умник, – сердито сказал он. – Отправляйся в адресное бюро, привези мне справку. А ты, – обратился он ко второму оперативнику, – верни «понятых» обратно в клетку.

Омоновцев Костя тоже отпустил и сел на лавку у подъезда ждать адвоката.

– Старлей! – послышалось вдруг сверху.

Костя поднял голову. На балконе, забранном решёткой-парусом, стоял уже одетый узколицый хозяин бывшей квартиры Полякова.

– Кофе хочешь? – спросил он.

– Хочу, – ответил Костя.

– Заходи.

Костя быстро взбежал по лестнице на второй этаж.

– Молока нет, кофе только чёрный, – сообщил хозяин, запирая дверь. – Не разувайся, проходи.

В хрущёвской однокомнатной угловой квартире, перепланированной в студию, было прохладно и светло из-за светлых обоев, светлой мебели и трёх распахнутых окон без занавесок. Костя отметил хорошее качество ремонта и скромную немногочисленную мебель – только самое необходимое. От того небольшая комната, соединённая с кухней, казалась просторной.

Костя сел за стол. Теперь уже вполне гостеприимный хозяин поставил перед ним чашку с кофе, положил на блюдце ложечку, пододвинул сахарницу и сел напротив. Пока в молчании пили кофе, Костя осторожно, стараясь, чтобы это не выглядело слишком навязчиво, рассматривал его.

Одетый в рубашку с длинными рукавами и джинсы, полностью скрывающими шрамы, новый хозяин Поляковской квартиры не производил какого-то особого впечатления. Просто худой мужчина хорошо за тридцать. Глаза карие, волосы русые с рыжинкой, очень светлая обветренная кожа. Двигается неторопливо, плавно, без суеты и лишних движений. Взгляд тяжёлый с прищуром, будто в прицел смотрит. Ничего отталкивающего во внешности, а неприятный тип.

Костя внутренне поёжился, чувствуя себя кроликом в клетке с удавом, пока сытым, но всё равно опасным.

Едва гость отодвинул пустую чашку, хозяин квартиры положил перед Костей небольшую стопку листов, паспорт и военный билет.

– Вот документы, удостоверяющие личность, и на квартиру. Ознакомься. Убедись, что я не тот, кто тебе нужен. Копии можешь забрать вместе со своими корочками и постановлением – они мне не нужны.

– Спасибо, но мне необходимы пояснения о том, как эта квартира перешла в вашу собственность, – сказал Костя, убирая постановление в папку, а удостоверение в карман. – Будем адвоката ждать?

– Если бы ты боевое сопровождение не убрал, то ждали бы, конечно. Но при нормальном раскладе, можно и поговорить. Пиши: Валецкий Альберт Эдуардович, 1980 года рождения.

«Так он всего на четыре года старше меня! Двадцать девять, получается, – поразился Костя, – а выглядит на сорок».

– Уроженец города Кстово, Нижегородской области, – продолжал Валецкий, – проживаю в собственной квартире, прописан… – он назвал адрес.

– Почему вы зарегистрированы в другом районе? – спросил Костя.

– Прописан с рождения у родителей. Собственная квартира у меня меньше месяца. Пока руки не дошли переоформить. А разве нельзя жить не по месту регистрации?

– Можно, – ответил Костя. – Образование?

– Закончил Московское Высшее Военное общевойсковое командное училище. Год назад уволен по ранению в запас. Временно безработный, но в активном поиске – встал на учёт в центре занятости. Прежнего хозяина этой квартиры не знаю. Куплей-продажей по доверенности занимался адвокат. Что ещё тебя интересует?

– Извините, но откуда у безработного деньги на приобретение квартиры?

– Это имеет отношение к делу бывшего хозяина квартиры?

– Если я спрашиваю, значит имеет.

– Страховку за ранение получил, – Валецкий поднялся, сделал пару шагов по комнате, достал из верхнего ящика комода плотно набитый бумагами прозрачный файл. – Вот документы.

Костя бегло посмотрел бумаги. Внушительная сумма.

– Плюс выходное пособие добавил к страховке и купил квартиру. Ещё вопросы есть?

В начале разговора Валецкий был спокоен. Но теперь его в голосе послышалось напряжение, а взгляд потяжелел настолько, что Костя ощущал физическое давление. Поэтому он, хотя и очень хотел, но воздержался от вопросов о службе и ранениях. Закончил оформлять протокол, попросил расписаться, поблагодарил за предоставленные копии, за угощение и стал прощаться.

Они уже были в прихожей, когда в дверь позвонили. Приехал адвокат. Немолодой уже человек с первого мгновения, как перед ним открылась дверь, понял, что в его присутствии нужды нет.

– Здравствуй, Алик, здравствуйте, Константин Иванович, – сказал он. – А я смотрю, во дворе милицейских машин нет, тишь да гладь. Славно, что ситуация разрядилась без моего участия.

– Да, всё в порядке, – кивнул Валецкий. – Вы уж простите, что побеспокоил.

– Это пустяки, – махнул рукой адвокат. – Работа у меня такая. Что ж, тогда откланяюсь. Константин, если вы не на машине, могу вас в управление подбросить, я как раз туда к вашему коллеге еду.

– Спасибо, очень кстати, – кивнул Костя и повернулся к Валецкому. – Извините, за вторжение. До свидания, надеюсь, зла не держите.

– Прости, старлей, – ответил Валецкий, – но ещё раз встречаться с тобой не хочу.

В машине адвокат спросил, что за сыр-бор привёл Костю в квартиру его клиента в такую несусветную рань. Костя горестно в общих чертах, особо не вдаваясь в подробности, рассказал ему свою эпопею. Он знал Павлова как порядочного человека и опытного юриста, который до адвокатуры тоже был следователем и хорошо представлял себе тонкости его работы.

– Ерунда, – сказал Павлов. – Объявишь своего фигуранта в розыск. Приостановишься. Помяни моё слово, такое гнилое дело твоё начальство у себя не оставит. Скинет после приостановления «на землю» в дознание, где ему самое место. Кто у тебя экспертизу делает? – услышав фамилию, адвокат весело воскликнул. – Этот напишет! Он тебе такое заключение пришлёт – обхохочешься! Защищал я одного браконьера, тоже спец по икре, так я над заключением этого, прости Господи, эксперта до слёз смеялся. Знаешь, на какую литературу он сослался? На уголовно-процессуальный кодекс! Методичку нашёл! А на последней страничке заключения после его подписи имелся оттиск печати «Бухгалтерия» и от руки приписано: «подпись эксперта подтверждаю. Бухгалтер Иванова». Жди чего-то подобного и не расстраивайся.

Время показало, что адвокат был прав.

– Андрей Ильич, а вы этого Валецкого давно знаете?

– Алика? Давно. Я с его отчимом уже лет десять сотрудничаю плотно. А что?

– Странный он какой-то. Мрачный. Хотя… Он нам дверь открыл, наверно, прямо из постели, почти голый – зрелище не для слабонервных. Он в Чечне воевал?

Адвокат посерьёзнел.

– Я думаю, не только. Что я знаю абсолютно точно, так это то, что Алик после училища каждый год в госпиталь попадал с каким-нибудь ранением. Год назад его буквально с того света вытащили. С одной стороны повезло, что вообще живой остался и с целыми конечностями, а с другой – воевал-воевал, а теперь списали вчистую. Он себя вне армии не мыслит. Вернуться хочет на службу, но психолог категорически отказал. Тело-то подлатали, а душу пока не очень. Дай Бог, чтобы её восстановил.

Они замолчали и до самого управления больше не разговаривали.

***

Алик запер дверь за гостями. Расспросы старлея про деньги разозлили, потому что не имели никакого отношения к делу. Алик терпеть не мог, когда его к чему-то принуждали. Не то, чтобы на службе он делал, что хотел. Нет, там, как раз, всё было понятно: вот командир, вот приказ – исполняй. А тут… Или следователь надеялся услышать, что деньги ворованные? На дурака, вроде, не похож. Спросил из любопытства, а потом ещё и надавил, воспользовался служебным положением.

Алик даже в запале бросил чашку, из которой пил следователь, в мусорное ведро, но потом достал и помыл. Много чести. Так никаких сервизов не напасёшься.

Он достал телефон и набрал номер Кати, услышав её голос, почувствовал, как таят внутри смёрзшиеся злость и раздражение. Договорились, что он сначала заедет за ней, потом они уже вместе вернутся за товаром. Развезут по магазинам в течение дня, как делали это вчера, а уже ближе к вечеру съездят на одно из предприятий, указанных в листе Алика как возможное место работы.

Алику было хорошо рядом с этой девушкой. Катя тактично не расспрашивала о его прошлом, чутко уловив, что ему такие вопросы неприятны. Удовольствовалась ответом, что он военный в запасе. Он, со своей стороны, не навязывался с нарочитыми ухаживаниями. Сами собой сложились отношения, словно они были знакомы много лет.

В пятницу после обеда решили вместе отправиться на биржу труда. Алику нужно было в конце отчётной недели сдать «личному куратору» листочек с отметками об отказе в приёме на работу и получить другой. А Кате было необходимо отчитаться, что стажируется в «Полярисе».

– Ох, надо морально подготовиться, – закусив губу, сказала Катя. – Опять будет смотреть, будто лапать.

– Не будет, – ответил Алик. – Я с тобой пойду и рядом постою. У него сразу охота отпадёт тебя разглядывать.

– Спасибо, – Катя благодарно взглянула на него. – Так непривычно чувствовать себя защищённой.

– Привыкай. Теперь так будет всегда.

Но никакой защиты не потребовалось. В центре занятости им сказали, что Кузьмина нет, поэтому их примет другой инспектор. Ею оказалась доброжелательная пожилая женщина. На вопрос Алика, когда появится Кузьмин, женщина с тяжёлым вздохом ответила:

– А не появится. Умер наш Феденька.

– Как?! – ахнула Катя. – Что случилось?

– Представляете, с работы до дома не дошёл – умер. Его прохожие нашли в арке почти около дома. «Скорую» вызвали, но он к тому времени уже мёртвый был.

– Просто, взял и умер? – спросил Алик.

– Да. Скоропостижно скончался от инфаркта. Врачи сказали, что такая смерть на первом месте сейчас у молодых мужчин, – женщина вытерла навернувшиеся слёзы. – Хороший был мальчик. Царствие ему небесное. Ох, горе…

Алик скорби женщины не разделял, как и её мнения о том, что Кузьмин был «хороший мальчик».

В коридоре Катя взяла его под руку.

– Господи, как страшно и несправедливо – такой молодой! У него, наверно, родители остались, жена, может быть, даже дети. Плачут теперь …

Алик пожал плечами:

– Жизнь вообще штука несправедливая – всегда кто-нибудь плачет. Что касается смерти… Без неё мы бы жизнь не ценили. У Булгакова, помнишь: «Плохо не то, что человек смертен, а то, что он внезапно смертен». Вот поэтому мой принцип такой: ничего не откладывай на завтра, – и он поцеловал макушку, прижавшейся к его плечу Кати.

Глубоко в душе шевельнулось сожаление о том, что целый год ничего не делал, но он сразу нашёл оправдание – не бездействовал, а восстанавливался. Это другое.

– Ты прав, – сказала девушка.

– Ну, а если я прав, – бодро сказал Алик, – тогда вечером предлагаю пойти в кафе. Мы хорошо поработали – половину товара продали. Есть повод отметить окончание твоей первой трудовой недели.

– Как-то неловко, человек умер, а мы в кафе…

– С таким подходом можно каждый день слёзы лить. Людей ежедневно мрёт – не сосчитать. Нам-то, какое дело? Он нам сват-брат? Умер и умер. Ему уже всё равно, а мы дальше живём. Но если тебя так печалит его смерть, давай сходим в кафе и за ужином его помянем.

Девушка улыбнулась.

– Нет уж, давай просто поужинаем. Только я бы хотела домой заехать, переодеться.

– Поехали. Я как, на твой взгляд, прилично выгляжу? Не стыдно тебе со мной в люди выйти? Или мне тоже домой заехать, прифрантиться как-то?

– Не надо. Ты выглядишь отлично, – улыбнулась Катя.

## Глава 4

В крохотном павильоне под разноцветной вывеской «Средства связи» скучали две женщины. Одна из них – чуть старше сорока, в узкой юбке и строгой белоснежной блузке – протирала витрины, где красовались новенькие мобильные телефоны.

Здесь был товар на любой вкус и кошелёк: «Нокии», «Самсунги», «ЭлДжи», СониЭриксон» и даже «Эппл Айфон-3GS», – то есть, последние модели самых популярных в сезоне брендов

Женщина закончила полировать стекло и неодобрительно посмотрела на худенькую молодую напарницу. Девушка сидела за прилавком и читала книгу. Длинные волосы занавеской скрывали её лицо.

Никто не требует, подумала женщина, чтобы молодёжь походила на людей старшего поколения. Сейчас свобода, и каждый человек волен подчёркивать индивидуальность любым способом. Но почему это должно выражаться в татуировке на лице и чёрных шариках, торчащих из носа? Что за мода? Не в пещере живём – зачем разрисовывать лица, как первобытные люди?

Понятно, в Индии или в Пакистане, где подобные украшения – часть культуры, женщины себе за нос цепочки цепляют, которые через всё лицо куда-то за ухо тянутся. Но даже там они это делают не каждый день, а только когда замуж выходят или по другим праздникам. Выглядит это у индианок естественно, богато и действительно красиво. А тут торчат из носа две чёрные фитюльки, будто засохшие козявки. Фу!

Глаза обведены чёрным контуром, веки густо замазаны чёрными тенями. Чёрные же накладные, остро отточенные ногти, больше похожие на когти хищной птицы, настолько длинные, что брать предметы их владелице приходится согнутыми пальцами. Выпрямленные утюжком волосы свисают, как ленты, по сторонам лица и тоже нарочно выкрашены в такую черноту – любой ворон обзавидуется.

На улице, конечно, ещё не слишком жарко, но, всё же, чёрное глухое платье и тяжёлые ботинки – перебор. Светленькое платьице и изящные туфельки были бы уместнее. Девчонке не больше двадцати пяти. Наверно, хорошенькая – под таким количеством черноты не понять. А выглядит, как сорокалетняя старуха!

Себя дама к старухам не относила. Она вообще о возрасте старалась не вспоминать, потому что черта, за которой «баба ягодка опять» приближалась неумолимо.

Женщина сложила салфетку, подошла к маленькой конторке, которая играла роль прилавка, убрала салфетку в ящик, и обратилась к девушке:

– Рита, через пятнадцать минут закрываемся. Ты бы уже отложила книжку, да кассу сняла.

– Зачем, Валентина Петровна? – не поднимая головы, спросила Рита. – Мы сегодня только один телефон продали и две сим-карты. Чего там считать? Зачем кассу каждый день снимать? В конце недели наши три с половиной чека сверим с наличкой, перед тем, как хозяину деньги отдавать. У нас сарай такой маленький и в таком глухом углу стоит, что его никто не замечает. Сидим в этом аквариуме как две рыбки гуппи, никому не интересные. И кто додумался поставить его за продуктовым магазином? Надо было перед ним или рядом, чтобы все видели, а так…

– Не аквариум, а павильон, – обиделась Валентина Петровна.

Может быть, она сказала бы ещё что-то, но краем глаза уловила, что к стеклянным дверям их магазинчика, подходят трое мужчин.

– Покупатели идут! Убирай чтиво!

Рита недовольно захлопнула книжку в бумажной потрёпанной обложке, где на чёрном фоне красовались чьи-то окровавленные клыки, и равнодушно уставилась на входящих.

Один из мужчин рывком открыл дверь павильона, за ним стремительно вошли ещё двое. Они сразу оказались перед женщинами. Маленькая тумба конторки-прилавка, открытая со всех сторон, защитой служить не могла. Павильончик действительно был миниатюрным.

– Руки на стол, чтоб я видел! – рявкнул кто-то из них.

Валентина Петровна охнула и схватилась за сердце. Рита прижала книжку к груди, распахнув обведённые чёрным карандашом глаза.

Мужчины были в одинаковых серых строительных спецовках. На лбы до самых бровей натянуты бейсболки. Тёмные очки под ними скрывают пол-лица.

– На прилавок руки, я сказал! Порежу, – гаркнул мужчина и покрутил перед лицами испуганных женщин широким лезвием ножа.

– Да вы что? Да вы что? – запричитала Валентина Петровна и получила лёгкий, но вполне ощутимый укол ножа под рёбра.

– Заткнись, дура! Будете слушаться – останетесь живы. Начнёте кобениться – зарежем.

Рита ойкнула.

– И тихо мне! Ни звука!

Кнопка вызова охраны была под столешницей около Риты, но, растерявшись, девушка о ней даже не вспомнила. Она уронила книжку и безропотно положила кисти рук на прилавок. Мужчина с ножом подтолкнул Валентину Петровну под локоть. Она тоже вытянула дрожащие руки вперёд.

– Ключи от витрин, – потребовал он.

– В ящике, – пролепетала Валентина Петровна.

– Достань, – приказал тот, что с ножом.

Женщина повиновалась и достала из ящика конторки связку ключей.

– Покажи, какой из них от павильона, а какой от задней двери.

– Они на другой связке, – Валентина Петровна указала глазами на открытый ящик.

Тот, что был с ножом, пошарил в ящике, достал связку ключей, бросил её одному из своих спутников и распорядился:

– Один запирает входную дверь, второй пакует этих куриц в подсобку. Быстро!

Что происходило дальше, женщины не видели – выполняя распоряжение, двое других заклеили им глаза и рты, крепко скрутили запястья за спиной и лодыжки ног армированным скотчем и без всякого почтения пихнули на пол.

Некоторое время продавщицы лежали, боясь шелохнуться и чутко прислушиваясь к происходящему в торговом зале. Они слышали звяканье ключей, щёлканье замков, шорох открываемых дверц витринных шкафов, шуршание выдвигаемых ящиков, шелест бумаги и шарканье подошв о линолеум. Только разговоров не было слышно – грабители не произнесли больше ни слова.

Спустя какое-то время налётчики вытащили продавщиц, как мешки с картошкой, из торгового зала и затолкали в маленькую кладовку. Хлопнула дверь, щёлкнул замок, пискнула включившаяся сигнализация. Всё смолкло.

Валентина Петровна лежала на боку, скрючившись. Болела голова, ушибленная о деревянный стеллаж. Ныл оцарапанный бандитским ножом бок. Рита, которую пихнули сверху, больно давила на ноги. Сколько они так пролежали, женщина не знала, но ей казалось, что целую вечность. Пока в их павильоне шуровали грабители, вроде и страшно не было. Разве что, в самом начале нападения. Но теперь в маленьком душном помещении вдруг пришло осознание случившегося, и Валентину Петровну обуяла паника. Сами собой хлынули слёзы. Нос тут же заложило. Показалось, что не хватает воздуха, и она начала судорожно и шумно хватать воздух ртом. Женщина с ужасом думала о том, что дома её никто не ждёт – муж накануне уехал в командировку, и некому вытащить её из беды. А тут ещё Рита начала ворочаться и больно давить то на связанные ноги, то на живот, задевая и без того саднящий бок. Валентина Петровна подтянула, насколько это было возможным, колени к груди и постаралась свернуться так, чтобы Рита задевала её, как можно меньше. Девушка всё возилась и возилась, ударяя Валентину Петровну чем-то твёрдым, наверно, ботинками. Потом вдруг послышался шелест сдираемого скотча, болезненное оханье Риты, а следом чьи-то руки стали ощупывать Валентину Петровну. Она в отчаянии замычала.

– Сейчас, – проговорил Ритин голос над самым ухом Валентины Петровны. – Сейчас я освобожу вас. Потерпите. Тут так темно, что я всё на ощупь делаю, поэтому немножко неделикатно получается.

Валентина Петровна замерла, чувствуя, как девушка ощупывает её, немного царапает, а потом рывок! Саднящая боль от сдираемого скотча на запястьях – и заломленные за спину руки, наконец-то, свободны.

– Вы с лица теперь сами плёнку снимите, а я вам ноги освобожу, – сказала Рита.

Спустя минуту Валентина Петровна почувствовала, что может двигать ногами.

Она без всякой жалости к себе рывком дёрнула скотч со рта и с глаз. Ей показалось, что на клейкой ленте остались ресницы с бровями – так было больно. Но это была сущая ерунда, по сравнению с полученной свободой, возможностью открыть глаза и разговаривать.

А деятельная Рита уже билась в запертую дверь кладовки худосочным телом. Дверь подрагивала, но не поддавалась.

– Погоди, так ничего не получится, – Валентина Петровна, постанывая, поднялась на ноги и пошарила в кармане юбки. – Вот, у меня есть для ногтей… Сейчас…Тут ведь замок простенький, надо только… Ну вот, мы свободны.

Нащупав пальцами место на двери, где вместо замочной скважины была заглушка с небольшой выемкой, Валентина Петровна маленькой металлической пилкой отперла замок.

Они вышли из кладовки. Рита провела рукой по стене, нашла выключатель. В свете загоревшихся ламп они увидели распахнутые двери пустых витринных шкафов. Стеллажи в кладовке, где они лежали, тоже совершенно пусты. Ни одной бумажки не оставили.

– Даже книжку мою унесли, уроды! – сказала Рита.

Валентина Петровна аккуратно потрогала губы и щёки, которые нещадно болели.

– Не только книжку, но и наши сумки, – проговорила она. – Да плевать на вещи! Главное, что мы с тобой живы и здоровы.

– Ой, у вас кровь, – испуганно сказала Рита, указывая пальцем на бок Валентины Петровны.

Та только усмехнулась и сразу болезненно сморщилась:

– Царапина. Ты лучше скажи, как тебе освободиться удалось?

Рита растопырила пальцы.

– Ногти помогли. Когда ни ушли, я ногтями продырявила скотч на ногах. Потом сняла с губ наклейку, и зубами руки освободила.

– Как же это у тебя получилось? Или тебе руки спереди связали?

– Нет, тоже за спиной, как и вам. Только мне это всё равно, я гуттаперчевая – в детстве акробатикой занималась, сейчас – йогой, так что изогнуться могу как угодно.

Валентина Петровна покачала головой:

– Больше никогда не буду насмехаться над твоими ногтями. Если б не они…

– Я бы и так справилась, честно говоря. Только тогда не ноги сначала бы освободила, а рот, – Рита полюбовалась на растопыренные пальцы. Кисти рук были ещё слегка отёкшими, на запястьях – ссадины. – Мне просто нравится. Красиво же! Надо милицию вызывать, – без паузы и всякого перехода сказала она.

– Надо, – согласилась Валентина Петровна, – вопрос: как? Связи у нас нет, двери заперты, ключи унесли вместе с товаром. Придётся утра дожидаться. Если повезёт, внимание какого-нибудь прохожего привлечём.

– Здесь прохожего можно до морковкиного заговенья ждать. Вот что мы сделаем! – Рита схватила стул и с размаху ударила им по входной двери.

Звон разлетевшегося стекла заглушил возглас Валентины Петровны:

– Сумасшедшая! Нам же за него платить придётся!

– Не придётся. На грабителей свалим. Зато сейчас охрана приедет, они ментов и вызовут, – девушка поставила стул, уселась на него и победно посмотрела на старшую подругу.

– Ты права. Так и скажем.

Валентина Петровна села на второй стул, и они стали ждать приезда охраны.

***

Алик высадил Катю около дверей общежития, и отъехал на небольшую парковочную площадку у торца здания. Он вышел из машины и занялся её помывкой: протёр ветровое стекло и боковые зеркала, поливая водой из пластиковой бутылки со слегка прикрученной крышкой. Он уже вытирал руки салфеткой, когда к машине вразвалочку подошёл высокий спортивный парень в слегка помятых трениках, майке-алкоголичке и резиновых шлёпках на босых ступнях.

– Зря марафет наводишь. Твоему ведру это не поможет. Лажовая тачка, – пренебрежительно сказал он.

Алик не удостоил вниманием говорившего.

Давным-давно, когда Борис появился у них в доме и начал принимать участие в «воспитании» сына подруги, Алик долго не мог к нему приспособиться. У нового «папы» был особый подход к наказаниям – лишение чего-то значимого для ребёнка. Сначала это были сладости, потом запрет в выходные покидать детскую комнату. Мать никогда не вмешивалась, ни разу не выслушала доводов сына и не приняла его сторону. Она предоставила мужу полную свободу в выборе воспитательных методов, поскольку была твёрдо убеждена, что мальчиков должны воспитывать мужчины. Попытки Алика соответствовать требованиям Бориса не приводили к поощрениям. Отчим был равнодушен к его успехам, едко насмехался над неудачами, приговаривая: «Сам виноват», – и всегда был недоволен. Понадобились долгие годы, чтобы Алик понял, что реагировать на унижение – значит обороняться, а это только на руку оппоненту. Он перестал показывать, что его задевают слова отчима. В конце концов, Борису надоело безразличие пасынка, и он прекратил изводить его «воспитательными моментами». Но этот урок и сделанные выводы помогли Алику в дальнейшем справляться с теми, кто желал нанести ему оскорбление. Поступление в военное училище, по сути, было бегством от тотального родительского равнодушия.

– Молчишь? – набычился парень. – Ты вообще, что за хрен с горы?

Алик поднял взгляд. Местный житель сначала смешался, но сразу бросился в нападение.

– Чего пялишься?

Алик закончил вытирать руки и, скомкав салфетку, спросил:

– Чего надо?

– Ты мне не нравишься. Чтоб я тебя рядом с моей Катюхой не видел, понял? – абориген сплюнул.

– Нет, – Алик обошёл парня и направился к урне около подъездной лавочки.

– Ща объясню, – парень попытался схватить Алика за грудки и тут же болезненно вскрикнул. – Пусти! Отпусти!

Он задёргался в нелепой позе с вывернутой за спину рукой, попавшей в безжалостные тиски.

– Слушай внимательно, ушлёпок, – Алик потянул вниз руку собеседника, заставляя его изогнуться ещё больше, и со скукой сказал, – Катя не твоя и не моя, она сама своя. И только ей решать с кем быть. Обидишь её словом, делом или взглядом – сдохнешь.

Алик выпустил собеседника из захвата, слегка толкнул плечом, подставив ногу, и пошёл к урне. Парень неловко плюхнулся на землю, больно приложившись пятой точкой.

– Ну, ты попал! Я тебя ещё встречу… – сидя на земле и потирая пострадавшую руку, зло бросил он в спину Алику. Тот вернулся, наклонился и, глядя в глаза, сказал:

– Не торопись, поживи пока.

Парень только зло зыркнул в ответ, потирая руку.

***

Дверь приоткрылась, и Костя Лукьянов поднялся из-за стола, увидев появившегося в дверях начальника службы.

– Зайди ко мне, – коротко бросил тот, и Костя, отложив бумаги, пошёл следом.

– Сколько у тебя дел в производстве? – спросил Матюхин уже у себя в кабинете.

– Пять с лицами и столько же «глухих», – ответил Костя.

– Сроки в этом месяце истекают? – Игорь Николаевич сел за широкий стол, где лежала стопка уголовных дел, подшитых в аккуратные картонные корочки.

Костя покосился на эту стопку. На обложке верхнего тома значился номер, отличающийся от тех, какими нумеровали дела в их отделе.

– Четыре с лицами планирую через десять дней направить прокурору, а пятое, по Полякову, который браконьер, вместе с глухими приостановлю за розыском, – ответил он.

Матюхин кивнул:

– Да-да, я помню. На окончание дел даю тебе один день .

– Игорь Николаевич, я не успею, – возмутился Костя. – Мне хотя бы дня три надо.

– А у тебя, по факту, и будет три дня: завтра пятница. Выходные тебе в помощь. Так что, не вздыхай, а быстрее всё завершай. По браконьеру дело отдай прокурору с ходатайством о передаче по подследственности в органы дознания. Прокурор не возражает.

Костя, скрывая улыбку, ответил: «Понял». Он вспомнил, что именно такое развитие событий на днях пророчил ему Андрей Ильич Павлов – адвокат Валецкого, в квартиру которого он пытался ворваться с обыском.

А начальник, не обращая внимания на радость, мелькнувшую у следователя, указал рукой на стопку дел:

– Вот это собрано из райотделов города и области. Шесть эпизодов, как под копирку: разбойные нападения на небольшие, отдельно стоящие магазины оргтехники и сотовой связи. В конце рабочего дня, когда покупатели уже покинут торговое помещение, входят трое. Угрожают продавщицам ножом, связывают скотчем, заклеивают глаза и рты, выносят подчистую весь товар и сумки продавщиц. Женщин запирают в подсобках и уезжают. Продавщицы никого внятно описать не могут – грабители всегда с закрытыми лицами. Все дела возбуждены по факту. Лица, как ты догадываешься, не установлены. Временной диапазон – два месяца. Последнее нападение – седьмое, произошло позавчера в нашем районе. Его тут ещё нет. Созвонишься со следователем, съездишь, заберёшь. Там в стопке указание прокурора есть. Принимай дела к производству, соединяй, изучай, составляй план расследования. В понедельник после совещания доложишь.

– Но, Игорь Николаевич! Вы же сами сказали, что выходные у меня на завершение старых дел! Я же не успею за такое короткое время и старые дела закончить и в новое вникнуть!

Матюхин поразмышлял немного и сказал:

– Хорошо, убедил. Дела заканчивай в соответствии со сроками, не торопись. Но по новому делу, чтоб без волокиты – оно на контроле у прокурора. В понедельник, как я и сказал, после утреннего совещания жду твоих соображений и план расследования. Иди работай.

Костя вышел из кабинета начальника с шестью томами уголовных дел под мышкой. Начал мысленно переставлять все запланированные на сегодня дела, потому что на первом месте оказалась срочная поездка в райотдел за материалами по последнему «свеженькому» эпизоду. Ему требовалось «полное собрание» всех известных на этот час деяний преступной группы, чтобы планировать работу по делу.

Вернувшись к себе, Костя убрал со стола всё лишнее, положил перед собой принесённые от начальника дела и улыбнулся. Подумал, что в ближайшие дни ему предстоит трудиться, не разгибая спины, как рабу на плантации. Но Игорь Николаевич Матюхин ловко преподнёс всё так, будто предоставил подчинённому вагон и маленькую тележку времени. А на самом деле – пропали выходные.

Но, честно говоря, Костю это обстоятельство вовсе не печалило. Он бы воодушевлён и полон предвкушения – появилось сложное интересное дело, задача со многими неизвестными. Азарт нового расследования захватил его.

## Глава 5

Алик плохо знал, где именно располагаются ресторанчики, в которых можно поужинать с девушкой. Память сохранила воспоминание об одном уютном кафе в центре города. Туда он и повёз Катю.

Но он так давно не бывал в подобных местах, что совсем не был готов к тому, что миловидная девушка-администратор спросит о предварительном заказе, а услышав отрицательный ответ, покачает головой: «Извините, всё занято».

Алик переспросил:

– Неужели ни одного свободного столика?

– Мне жаль, – развела руками администратор. – У нас сегодня выступление известной джазовой группы. Места за месяц разобрали.

– Пойдём куда-нибудь ещё, – предложила Катя.– Здесь в центре много кафешек. Где-нибудь местечко обязательно найдётся.

Алик почувствовал, как застучало в висках. Боясь не справиться с приступом гнева, за которым обязательно последует головная боль, он взял Катину ладонь, слегка сжал. Прикосновение к её руке подействовало успокаивающе.

– Хорошо, – согласился он, и они вышли на улицу. – Тогда показывай дорогу.

Катя уверенно повела его прочь, говоря, что ничего страшного не случилось, тем более, что и джаз ей не так уж и нравится.

– Дикий! Ты?!

Алик оглянулся. От кафе, раскинув руки, к ним спешил невысокий чернявый упитанный мужчина. Добежав до Алика, он обнял его, отстранился и снова обнял, приговаривая с кавказским акцентом:

– Ай, сколько лет, сколько зим! Смотрю: ты не ты? Жив, чертяка! Ай, как рад тебя видеть, Алик-джан! Какими судьбами?

– Балу́? Вот так так. Далеко ты от своих гор забрался, – удивлённо, но без той радости, какую должен испытывать человек, встретивший строго друга, сказал Алик.

– Далеко, не далеко – какая разница! Жена у меня отсюда, не в аул же её вести! Решили тут жить. Видишь, как хорошо решили! Тебя встретил! Почему уходишь? Не понравилось?

– Понравилось, да вот беда – мест нет, – слегка пожал плечами Алик.

– Какая же это беда! – вскричал мужчина. – Пойдём, пойдём скорее! Для тебя всегда место найдём!

И он, вклинившись между Катей и Аликом, подхватил обоих под руки и повлёк обратно в кафе.

– Погоди, – приостановил его движение Алик. – Нам сказали, что все места расписаны заранее.

– Ай, какой ты упрямый, одно слово – дикий! Моё кафе! Я тут хозяин! Сейчас всё организуем! Зачем столик – кабинет отдельный найдём. Пошли!

Но Алик всё ещё не двигался с места.

– Извини, не в обиду, но мы хотели только вдвоём этот вечер провести.

Мужчина остановился.

– Думаешь, я не понял? Всё понял, Алик-джан, я вам мешать не буду. Но раз тебя встретил, не отпущу – потерять снова не хочу. Пять минут посижу рядом, телефон спрошу, свой номер оставлю, о новой встрече договоримся. Чтоб всё как положено – шашлык-машлык, зелень-мелень, коньяк, что ещё надо! Ай, не обижай отказом, слушай! Девушку свою спроси! – он повернулся к Кате, – Уговори его! У нас сегодня музыка хорошая! Кухня – пальчики оближешь! Кавказскую кухню любишь? Зачем спрашиваю – все любят! А хочешь – итальянскую, хочешь – русскую! Всё вкусно! Я угощаю!

Алик нахмурился, но Катя улыбнулась:

– Как под таким напором устоять? Вернёмся?

Алик кивнул.

– Раз ты хочешь…

– Ай, совсем ты дикий! И я с тобой одичаю, почему с девушкой не знакомишь? Меня, между прочим, Аршак зовут. По-русски значит «медвежонок». Поэтому Миша можно, как больше нравится, – Катя назвала своё имя, и он снова целеустремлённо повлёк их к дверям кафе. – Проходите, дорогие, наверх, а там сразу направо, за большой пальмой столик. Лялечка, – обратился он к администратору зала, – проводи гостей за мой столик, а я распоряжусь об угощении. Через пять минут вернусь, Алик-джан.

– Не суетись, – остановил его Алик. – За приглашение – спасибо, но больше ничего не надо.

– Желание гостя – закон. За мной прошу, – Миша-Аршак жестом остановил администратора и направился к витой лестнице на второй этаж, где подвёл их к столику за большой кадкой с раскидистой пальмой. Растение надёжно скрывало столик рядом с балюстрадой, откуда открывался вид на нижний зал и эстраду. Сидящие внизу гости не видели тех, кто находился наверху.

– Вот тут у нас VIP-зал, кабинет – не кабинет, а каждый столик сам по себе, чтобы гости и в приватной обстановке были, и эстраду могли видеть. Садитесь, прошу. Пока меню принесут, скажи, Дикий-джан, в двух словах, как живёшь? У тебя отпуск или как?

Алик пододвинул Кате стул, сел напротив. Его раздражало внимание неожиданно встреченного знакомого, поэтому ответ прозвучал неприязненно:

– Или как. Вопросы в другой раз.

– Шёл бы ты, Аршак, отсюда, надоел уже, – смеясь, «перевёл» его слова хозяин кафе. – Всё понял, сейчас вас оставлю. Вот, – он достал из кармана визитку, положил на стол перед Аликом, – очень прошу, прямо сейчас набери, чтобы у меня сразу твой номер в телефоне появился, а у тебя – мой.

Причин для отказа у Алика не нашлось.

– Ай, как славно! – воскликнул Аршак, как только телефон завибрировал в его руке. – А теперь я вас оставлю, но всё равно настаиваю, чтобы угощение было за счет заведения, – он прижал руки к груди.

Алик покачал головой.

– Спасибо, нет. Катя выберет, я заплачу.

–Э-ээ, – хитро прищурился Аршак, – понял тебя: кто девушку ужинает, тот её и… – он смешался, наткнувшись на взгляд Алика. – Ай, дурацкий шутка вышел. Прости! Вино, как извинение, от меня будет! Почему нет? За рулём? Ай, Катя не за рулём, для неё вино будет, – но девушка тоже отказалась, и говорливый кавказец, наконец, сдался. – Хорошо, в другой раз вина выпьем. Всё-всё, ухожу. Созвонимся, Алик-джан!

Аршак ушёл. Официантка, которая стояла за его спиной, положила на стол две папки с меню и карту вин, дежурно улыбнулась и удалилась.

Катя раскрыла меню:

– Как-то ты не очень обрадовался встрече со старым другом. А почему он тебя диким называет?

– Мы не были друзьями, просто служили когда-то вместе. Это у него такая привычка, а может национальная особенность. Все вокруг, а особенно начальники от самого мелкого, до самого большого – друзья дорогие. На Кавказе поначалу всегда улыбаются, сразу и не понять искренне или с камнем за пазухой.

– А почему ты «дикий»? – спросила девушка.

Алик пожал плечами.

– Не приручил никто, – отшутился он, но, заметив Катин озадаченный взгляд, пояснил, – позывной у меня такой был.

– Вон что. Ох, и цены у них тут, – вздохнула девушка.

– Ты не цены рассматривай, а блюда.

Через несколько минут к ним опять подошла официантка, записала заказ и пообещала, что всё приготовят максимально быстро.

Катя выбрала для них какую-то особенную телятину, салаты, чай и фрукты. И всё это действительно скоро принесли. Алик толком не запомнил, что именно ел, отметил только для себя, что еда была прекрасна, как и всё в этот вечер.

Он словно попал в параллельный мир с иной культурой, где всё иначе, непривычно, где нет глухой безысходности. Где весёлые люди говорят на совершенно другом языке, в котором все слова понятны, но несут в себе беспечные и спокойные смыслы.

Всё это объединилось для него в Кате и позволило освободиться от застарелых комплексов, от своего будничного «я» и вернуть того себя, каким он был давным-давно, или, может, и не был никогда, а лишь хотел быть.

Это упрощало общение, но не делало происходящее менее реальным. Его язык избавился от пут, и он, обычно неразговорчивый, вдруг обрёл красноречие. Они говорили и говорили, и говорили.

Сначала о том, что видели и делали в этот день и в прошедшую неделю, затем о самих себе, о детстве, о фильмах и прочитанных книгах. Потом разговор пошёл кругами – о религии, о надеждах, о сегодняшнем мире, о людях вообще. Только одной темы Алик не касался – прежней службы. Катя опять чутко уловила его настроение и плавно переключила разговор на музыку, звучавшую в зале.

Музыка делилась для Алика на понятную и непонятную. Понятная – та, которую хотелось переслушать или напеть, непонятная – вся остальная. Когда Катя сказала, что совсем не разбирается в музыке и делит её по принципу: нравится или нет, он опять удивился совпадению их восприятий. Катя понимала его с полуслова, как и он её. Они не раз озвучивали мысли или заканчивали друг за друга фразы.

После кафе немного прошлись по ночному центру, ярко освещённому фонарями и разноцветными гирляндами на деревьях. Кругом гуляли парочки и компании, словно был не поздний вечер, а разгар дня, что, вероятно, объяснялось близостью выходных. Но всё рано или поздно заканчивается, и Алик почувствовал острое сожаление, когда Катя попросила отвезти её домой.

На половине пути под капотом машины вдруг что-то загрохотало, мотор несколько раз чихнут и заглох. «Копейка» встала замертво. Алик раздосадовано хлопнул ладонями по рулю, не прошло и десяти дней, как он забрал автомобиль из мастерской.

– Приехали,– сказал он. – Прогуляемся до твоего дома или такси вызовем?

– Такси в такое время неохотно приезжают, – ответила Катя. – А как же машина? Бросишь её здесь?

– Не брошу, а оставлю ненадолго. Угонять её смысла нет – эта старушка никому, кроме меня, не нужна. Разорять посреди дороги никто не станет. Пошли? Я так понимаю, что идти недалеко?

– Днём напрямик через территорию завода мы бы минут за пятнадцать дошли, а в обход, конечно, дольше.

– Разве это плохо? – он взглянул на неё.

– Наоборот. Но я, всё равно, одна идти побоялась бы.

–Ты не одна.

– Поэтому и не боюсь.

Они шли, держась, как дети, за руки. Почему молчала Катя, Алик не знал, а у него желание разговаривать пропало из-за появившегося вдруг ощущения опасности. Пока было непонятно, чем это вызвано, но интуиции, что не раз спасала ему жизнь, он доверял всецело и насторожился. Однако до самого общежития ничего не случилось.

Около подъезда остановились.

– Я бы сейчас чаю выпила,– неожиданно сказала Катя. – У меня есть замечательный чай с травами и ягодами. Хочешь?

– Очень, но, боюсь, уже поздно. Твоя мама, должно быть, уже спит.

– Мама вчера уехала в санаторий на целых три недели. Пойдём?

Свет уличных фонарей отразился в её глазах, гладкая прядь упала на щёку. Он отвёл эту прядку с лица. Губы девушки тронула улыбка. Не надо было ничего говорить, всё было ясно и так.

Они прошли по гулкому просторному фойе, потом по узкой лестнице, прятавшейся за углом, поднялись на третий этаж. Дверь, которую отперла Катя, располагалась посредине длинного широкого коридора, заставленного старой мебелью, детскими ванночками, велосипедами и какими-то тюками.

В тесной прихожей возникла неловкая пауза. Оба замешкались, не зная, как себя вести дальше. Алик осторожно обнял девушку, но она вдруг качнулась ему навстречу так, словно её сильно толкнули в спину. И в нём внезапно забушевали такие неодолимые первобытные силы, что сопротивляться им было невозможно.

Наконец буря утихла. Успокоилось дыхание, вернулась ясность мыслей, и он вновь начал трезво воспринимать окружающее. Оказалось, что они лежат на узкой кровати в крохотной комнатке, где, кроме письменного стола и маленького комода, стоящих впритык, не могло поместиться больше ничего. Темноту рассеивал свет уличного фонаря.

– Не понимаю, что вдруг на меня нашло, – прошептала Катя. – Безумие какое-то.

Её голова лежала на его плече, и волосы щекотали щёку.

– Судьба, Господь или химия, что тебе больше нравится, – также тихо ответил он.

– Мне всё нравится, – она провела ладонью по его груди, по животу. – Что это? Шрамы? Так много…

– Угу, – он задержал её руку, – в детстве с горки любил кататься, падал часто.

– Ты не станешь теперь плохо думать обо мне? – спросила она вдруг, почувствовала, как всколыхнулась его грудь, и подняла голову, чтобы заглянуть в лицо. – Почему ты смеешься?

– Да вот, лежу, переживаю: хорош гость – не успел порог переступить, сразу хозяйку в койку завалил. Ты не станешь теперь плохо думать обо мне?

Она улыбнулась, довольная услышанным, снова положила голову ему на плечо. Алик подумал о том, как не похожа она на тех нимф, с которыми он встречался прежде, и насколько его чувства сейчас мало напоминают те, что он испытывал раньше, обнимая девушек. Никогда больше он не притронется к другим женщинам. Ни за что и никогда.

– Чай будем пить? – спросила Катя.

– В другой раз, – он осторожно повернулся, высвободился из её объятий, сел на кровати, зашарил вокруг в поисках одежды. – Мне пора.

– Уже? Не хочешь остаться до утра? Почему?– огорчилась Катя.

– Надо машину забрать.

– Ты точно не стал хуже думать обо мне? – в её голосе слышалось сомнение.

– Ты лучшее, что у меня было и есть, – он повернулся к ней, провёл рукой по волосам. – Спи, но сначала подумай, не хочешь ли ты, пока мама в санатории, пожить у меня. Я вернусь к полудню, а сейчас пойду.

– Я провожу, – Катя тоже поднялась и накинула неизвестно откуда взявшийся халатик.

В прихожей, прежде чем выйти, Алик поцеловал её, Катя отозвалась долгим мягким вздохом, неожиданно перешедшим в смех.

– Жизнь прекрасна, – смеясь, сказала она. Он улыбнулся в ответ и ещё раз поцеловал, легко коснувшись губами тёплой щеки.

Всё ещё пребывая в состоянии душевного комфорта, он остановился на крыльце общежития, глубоко втянул прохладный воздух. Близился рассвет, на востоке небо посветлело, короткая июньская ночь плавно перетекала в утро.

Вернулось ощущение опасности, преследовавшее его по дороге к дому Кати. От расслабленности не осталось и следа.

Внимательно оглядев пустой двор, стоянку с несколькими автомобилями, Алик задержал взгляд на «Газели», внутри которой двигались тени. Или показалось? Он не помнил, была ли эта машина здесь, когда они вернулись из кафе.

Возвращаться к «копейке» можно было тем же путём, что они шли с Катей, то есть вдоль шоссе с движением даже в этот предрассветный час, но Алик решительно свернул на территорию заброшенного завода. Он не стал искать прореху в ограждении, а просто перемахнул через забор и пошёл между зданий. Вскоре за спиной послышался топот. Судя по звукам, его догоняло несколько человек. Он подумал, что вряд ли они заблудились и хотят спросить, как пройти в библиотеку.

«Нет, ребята, этот вертолёт не полетит. Что ж вам так приспичило-то, и на кой я вам сдался?»

Алик свернул к ближайшему зданию. Предполагая, что двери, скорее всего, заперты, он не стал тратить драгоценные секунды на проверку, а подпрыгнул, уцепился за наружную трубу газопровода, подтянулся, забрался в лишённое стёкол окно второго этажа и прижался к стене так, чтобы оставаясь невидимым, наблюдать за тем, что происходит на улице.

Очень скоро на место, где он только что стоял, прибежали трое. Они остановились, прерывисто дыша, – видно, подобные пробежки были для них редкостью. Алик получил возможность хорошенько рассмотреть преследователей. В одном он узнал аборигена, что несколько дней назад пытался отбить у него охоту встречаться с Катей. Двое других были незнакомы. Все трое – крепкие сбитые ребята, но разного роста. Алик мысленно окрестил их: «длинный», «малыш» и «ухажёр».

– Куда он делся? – спросил Длинный.

– Залез куда-то, – ответил Ухажёр.

– Думаешь, срисовал нас?

– Уверен. Мы ж топали, как стадо слонов, он услышал и, на всякий случай, заныкался. Трусливая скотина. Закопаю гниду.

– Эй, полегче! – возразил Длинный. – Сказано было только тебя подстраховать, пока ты его пощипаешь малость, но что-то мне не охота. Может, скажем, что убёг?

– Ещё не хватало! – знакомый Алику абориген сплюнул. – Фигня вопрос. Кадр этот – мозгляк ледащий. Я его один порву, как тузик грелку, – Ухажёр, достал из кармана металлический кастет и надел его на пальцы правой руки. – Загашу и здесь оставлю. Его долго никто не найдёт. Шило, у тебя «пукала» с собой?

– Сам ты «пукала»! Не знаешь, как правильно, говори просто «финка». Нож всегда при мне, – Длинный похлопал себя по боку,– мало ли, колбаску там порезать придётся или рёбра кому пощекотать. А чего ты вообще взъелся? Злишься, что он Катьку твою помял?

Ухажёр с перекошенным от ярости лицом обернулся к нему. Длинный встретил его взгляд гнусной ухмылкой:

– Что не так? Думаешь, они в темноте два часа книжки читали? Ладно тебе, Гриф. Баб вокруг полно. Другую найди или этой ума вложи, чтоб не давала кому ни попадя.

Ухажёр издал звук, похожий на рычание.

– Не твоё дело! Я со своей бабой сам разберусь. А гниду эту замочу.

– Хорош базлать, – заговорил Малыш. – Я с Грифом согласен. На кой нам ещё один мокрушник[1]? Может вам на замену? Седой говорил, на днях банку фикосную брать будем. Обещал, что потом все жирными бобрами разбежимся. Так на кой хрен лишний рот? С ним же делиться придётся. Может, Седой собирается грядки прорядить? Чё думаете?

– Пускай лошадь думает, у неё голова большая, – Ухажёр сплюнул в сторону. – К примеру, тебя «прорядить» я могу прямо сейчас.

Малыш только зыркнул исподлобья и сказал:

– Так чё?

– Ничё! Замочим его нахрен, – сказал Ухажёр. – Гляньте, в том цеху все окна в решётках, а здесь окно разбито и труба рядом. Наверняка туда влез. Муха, останешься здесь. Шило, подсади. Только ты не сразу за мной, а только, когда я на подоконник встану, а то труба не шибко толстая – не ровён час, отломается.

Алик бесшумно отступил в пока ещё густую темноту помещения, в два шага переместился к другой стороне окна и снова прижался спиной к стене.

«Верно, труба не ахти. Поэтому, ребятки, ведём себя культурно: не толпимся, заходим по одному. Каждому гарантировано индивидуальное обслуживание».

Муха, сунув руки в карманы штанов, проследил, как Гриф, придерживаясь за стену и осторожно переступая маленькими шажками по трубе, добрался до окна и спрыгнул внутрь. После этого Муха подсадил второго товарища. Шило проделал тот же путь и скрылся из виду.

Муха прислушался, но, кроме отдалённого лая собак, ничего не услышал. Предполагая, что ждать придётся долго, он присел на корточки, опершись спиной на стену, сунул в рот сигарету, щёлкнул зажигалкой и глубоко затянулся. Что-то зашуршало наверху, Муха поднял голову – сигарета выпала из приоткрывшихся губ.

## Глава 6

Каждое новое дело представлялось Косте Лукьянову шахматной партией. Вместо доски с фигурами он рисовал схемы мест преступлений, как бы, смотрел на произошедшее с высоты птичьего полёта, и становилось понятно, где искать решение.

Все выходные Костя просидел над документами. Выделил наиболее важные, на его взгляд, моменты из объяснений и допросов свидетелей. Составленные схематичные изображения мест преступлений наложил на карту района и города. Стрелками указал возможные пути прибытия и отхода преступников.

Он словно по кусочкам собирал мозаику, но пока пустых пятен было слишком много, чтобы увидеть картину целиком.

Утро каждого понедельника в следственной службе начиналось совещанием. Игорь Николаевич Матюхин, как обычно, прошёлся по сводке происшествий, выслушал отчёты и планы следователей.

Когда очередь дошла до Кости, Игорь Николаевич сказал:

– Сначала о делах, что заканчиваешь. О новом отдельно поговорим.

Совещание закончилось, и Матюхин остановил Костю коронным: «А вас я попрошу остаться».

– Ну, что? – спросил он, когда они стались в кабинете одни.

Костя открыл большую общую тетрадь, которая выполняла у него роль рабочего блокнота, и начал:

– Изучив материалы, я могу с уверенностью утверждать, что мы имеем дело с неизвестной нам преступной группировкой. В её составе не менее трёх исполнителей, по крайней мере, один руководитель и пособники. Сколько – пока сказать трудно. В их распоряжении имеется транспорт: как минимум один полугрузовик, но, может быть, и больше. Имеется помещение для складирования украденного. Делаю такой вывод, потому что пока не «всплыл» ни один из украденных мобильных телефонов.

Все нападения хорошо спланированы и организованы. Значит, кроме троих непосредственных участников налёта, есть координатор, который находится где-то поблизости, наблюдает и руководит. Уверен: в деле собраны не все эпизоды их деятельности. Полагаю, надо начать с запроса данных у операторов сотовой связи об активных номерах в зоне нападений, изучить все возможные записи видеорегистраторов с окружающих банкоматов, магазинов, даже автотранспорта.

Костя перевёл дыхание:

– Это общее впечатление, что касается конкретики, то я набросал план следственно-оперативных мероприятий…

Матюхин взмахом руки остановил его:

– Погоди, всё остальное доложишь на совещании у прокурора, – он взглянул на часы и поднялся из-за стола. – Бери все свои бумажки, и пошли: Ксения Андреевна ждёт.

С Ксенией Андреевной Пичугиной – прокурором по надзору за следствием и оперативно-розыскной деятельностью – Косте пока встречаться лично не приходилось. Его работу курировал один из её подчинённых. Но все знали о её взрывном характере и строгости к соблюдению закона. Ксения Андреевна была невысокой и пышнотелой, с огненно-рыжей вьющейся шевелюрой, неизменно убранной в пучок на затылке. Но непослушные мелкие кудряшки постоянно выбивались из жёстких железных заколок и окружали розовощёкое лицо ярким ореолом.

– Ты с Пичугиной раньше близко не сталкивался, – говорил Костин начальник, пока они шли по длинным коридорам и поднимались по лестнице, переходя в ту часть здания, где находилась прокуратура, – так её внешностью не обманывайся. У неё хватка, как у бойцовского пса – вцепится и не отпустит, пока не придушит. Её потому и поставили на эту должность, что мало кто с ней тягаться может знаниями и силой характера. Если в чём-то не уверен, если сомневаешься, то лучше так прямо и говори, не пытайся юлить и принимать многозначительный вид, будто всё знаешь – она этого не терпит. Пичугина вообще-то велела дело Ковалёву отдать, но я на свой страх и риск тебе отписал. Не подведи.

– Постараюсь, – озадаченно ответил Костя, крепко прижимая к боку шесть папок, чтобы не рассыпались. Хотел промолчать, но не удержался и спросил: – Игорь Николаевич, Ковалёв опытнее меня, подполковник, важняк[2] и всё такое…

– Во-первых, он сейчас болеет, – сказал Матюхин. – Во-вторых, Пётр Кириллович на пенсию собрался, незачем ему перед уходом карму портить.

«Мне, значит, можно», – подумал Костя.

– А тебе учиться надо, – словно подслушал его мысли начальник, – шишки набивать и сложные дела раскручивать.

Они остановились около кабинета Пичугиной. Игорь Николаевич, для проформы постучав в дверь, тут же её распахнул.

– Разрешите? – не дожидаясь ответа, он подпихнул вперёд Лукьянова и вошёл следом.

Костя оказался перед длинным столом для совещаний, за которым уже сидели хорошо ему знакомые Иван Иванович Лыжин – начальника розыска из областного управления МВД и один из его оперативников – Матвей Ухов.

«Значит, – подумал Костя, – Ухов будет сопровождать расследование». Нельзя сказать, чтобы он обрадовался.

Хозяйка кабинета махнула рукой, приглашая проходить.

Охваченный внезапной робостью, Костя не сразу сообразил, что Пичугина показывает на стулья рядом с ней, и попытался устроиться на ближайшее свободное место около двери.

– Нет-нет, молодой человек, попрошу сюда, – женский пальчик, блеснув перламутром лака на ухоженном ноготке, указал, куда именно. – Поближе, чтобы я вас лучше видела и слышала.

Костя почувствовал себя Красной Шапочкой перед Волком, переодевшимся в Бабушку. «А зачем тебе такие большие глаза? – Чтобы лучше тебя видеть, дитя моё. – А зачем такие большие уши? – Чтобы лучше тебя слышать». Он невольно посмотрел на Пичугину. Глаза как глаза – не сказать, чтоб большие и выразительные: очень тёмные, слегка на выкате, круглые, как у совы, и без косметики. А вот уши и впрямь крупные, слегка оттопыренные. Интересно, как там с зубами? Костя вдруг развеселился и сразу перестал волноваться. Не съест же она его, в самом деле!

Он решительно прошёл вперёд, сел на предложенное место прямо перед надзирающим прокурором. Водрузил на стол принесённую стопку дел и сверху неизменный гроссбух – свою рабочую тетрадь, и спокойно встретил взгляд Пичугиной.

– Почему нет Ковалёва? – первым делом спросила Ксения Андреевна.

– Болеет, – ответил Игорь Николаевич, усаживаясь рядом с Костей. – Утром позвонил, предупредил, что будет отсутствовать пару дней. Вирус какой-то подхватил: сипит, хрипит, температурит. Поэтому пока без него. Лукьянов будет руководить расследованием.

– Считаете, потянет? – в голосе Пичугиной явственно слышалось сомнение.

– Уверен, – кивнул Матюхин.

– В таком случае, начинайте, Константин Иванович, – Ксения Андреевна подпёрла щёку кулаком, словно готовилась слушать деревенские байки на завалинке. Вся её поза излучала лёгкое пренебрежение к рассказчику.

Костя поднялся, раскрыл гроссбух и повторил всё то, что недавно рассказывал Матюхину, но более пространно, развёрнуто, с опорой на материалы дела и демонстрацией составленных схем. Начал он, немного робея, но постепенно увлёкся и к концу своего доклада говорил уже твёрдо и уверенно.

Игорь Николаевич Матюхин, слушая Костю, горделиво поглядывал на Ксению Андреевну, дескать, смотрите, какие кадры взрастил. Могём!

Начальник розыска – неподвижный, серьёзный, слегка нахмуренный, время от времени делал какие-то пометки в толстом ежедневнике и никакого восторга не проявлял.

Матвею Ухову, наоборот, спокойно не сиделось: он задирал брови и морщил лоб, словно удивляясь чему-то, то вдруг глубоко и шумно вздыхал, закатывал глаза, слегка покачивал головой и потирал подбородок – в общем, всем видом демонстрировал: «Доколе можно слушать эту чушь!»

Пичугина во время доклада тоже не осталась спокойной: сначала убрала руку от лица и сцепила ладони на столе, потом подалась вперёд и подвинула к себе Костин гроссбух, рассматривая его рисунки. Наконец, когда Лукьянов замолчал, властным жестом разрешила ему сесть, откинулась на спинку большого офисного кресла, обхватив подлокотники, и долго молчала.

– Признаться, не ожидала, – сказала она. – Готовилась к скучному перечню следственных действий, а услышала развёрнутый анализ, да с перспективой! Приятно удивлена. Если Константин Иванович ещё и в положенные два месяца уложится и всё озвученное в жизнь воплотит… – она сделала многозначительную паузу. – Буду рекомендовать вас на повышение. Вы сейчас у нас просто следователь? Значит, станете старшим следователем. Оперативное сопровождение будет осуществлять третий отдел. Непосредственно, как я вижу, Иван Иванович определил Ухова, но при необходимости подключим всех. Розыск что-то добавит или возразит? – она посмотрела на оперативников. – Мне показалось, Матвей Ильич буквально рвётся что-то сказать. Прошу, мы внимательно слушаем.

Глаза всех участников совещания устремились на Матвея, и он резво вскочил со стула со словами:

– Тебе бы, Костя, романы писать. Это ж, какой сюжетец закрутил! А терминология – заслушаешься: «координатор», «агентура», «проникновение», «методы подхода и отхода»! Мы шпионов, что ли, ищем? Нет же! Обыкновенных, не отягощённых высшим образованием жуликов.

Он широко улыбнулся.

– Я, честно, так и не понял, с чего ты взял, что у нас «новая» группировка. В нашей области вообще все серьёзные группировки давно повывели. Да если б что-то такое появилось, не сомневайся, мы бы уже об этом знали. Только у меня… – тут Ухов хлопнул себя по губам, – пардон, это секретная информация. Не важно, сколько, но у каждого нормального опера есть агентура, и мы, в отличие от некоторых, – он выразительно посмотрел на Костю, – точно знаем и значение этого слова, и как эта система работает. К примеру, если я сегодня дам задание «своему» человечку, а он у меня, к слову, не один, чтобы он задал нужный вопрос пяти знакомым в интересующей нас среде, каждый из тех пяти, в свою очередь, поинтересуются ещё у пяти, и так далее. Разросшаяся в геометрической прогрессии сеть информаторов, образно говоря, «накроет» город, и через пару дней я получу необходимую информацию, задержу грабителей, и загрустят болезные в «обезьяннике».

Он снисходительно взглянул на Костю.

– Розыск – это вам не схемки рисовать. Сидя в кабинете, легко говорить: «Найди «координатора». А он существует? Не уверен. Зачем искать чёрную кошку в тёмной комнате, когда её там нет? Найду исполнителей – они сдадут организатора. Давайте, каждый займётся своим делом. Сыщик, – Матвей ткнул себя в грудь пальцем, – будет искать жуликов, а следователь, – небрежный взмах руки в сторону Кости, – грамотно оформит бумажки и отработает людей, которых я ему приволоку. И не надо обо мне беспокоиться, уж с планированием оперативной работы я как-нибудь справлюсь без всякой помощи. Нам, извиняюсь, не план расследования представили, а пыль в глаза пустили.

Пока Ухов говорил, Костя внимательно рассматривал узоры на стилизованной под деревянный срез полированной столешнице. Он не ждал, конечно, что Матвей скажет что-то хорошее, не в тех они были отношениях, но чтоб вот так просто обозвать всё ерундой и откровенно заявить, что не собирается подчиняться… Постеснялся бы начальства, что ли, тем более, что Пичугина только что высказалась одобрительно.

Лукьянов посмотрел на Ксению Андреевну, которая всё ещё листала его рабочую тетрадь. Костя завёл её с самого начала работы в следствии. С одной стороны там была таблица учёта материалов, находившихся в его производстве, с указанием основных «вех» работы: даты начала и окончания, фабула, данные фигурантов и тому подобное. С другой – если тетрадь перевернуть«вверх ногами» и открыть с конца как сначала – находились рабочие планы по каждому материалу. Тетрадь имела книжный прошитый переплёт, твёрдую обложку и большой формат страниц, за что, собственно, и звалась гроссбухом.

– М-да, город окутан сетью агентов, однако жулики на грабёж как на работу – по два раза в неделю ходят, а у нас ни одного подозреваемого, – скривив губы подковой, сказала Пичугина. – Как так? – она, наконец, захлопнула тетрадь, отодвинула её Косте и строго посмотрела на Ухова.

– Так я ж ещё за дело не брался, – пожал плечами тот. Потом дурашливо развёл руки в стороны и залихватски воскликнул: – Вот сейчас, как выйду в чисто поле, как впрягусь, как наведу шороху! Эх, размахнись рука, раззудись, плечо! Полетят клочки по закоулочкам!

Матвей даже ногой притопнул и руки в бока упёр, будто собирался немедленно вприсядку пойти вокруг стола.

– Та-ак… – протянула Пичугина.

Костя даже сел прямее и порадовался, что обращались не к нему, а к начальнику розыска – в голосе прокурора послышались нотки, напоминающие ворчание далёкого грома.

– Это что ещё за балаган?! Иван Иванович, мне кажется, что товарищ Ухов мой кабинет с цирком перепутал. Может быть, вы не того человека в помощь следствию назначили?

Иван Иванович Лыжин вместо ответа покосился на своего не в меру оптимистичного младшего товарища и хмуро сказал:

– Сядь, Матвей, не к месту сейчас твои хохмочки, – и, уже обращаясь к участникам совещания, добавил: – Вы не смотрите на его выходки. Он хоть и придуривается иногда, но дело знает. Теперь про выступление Лукьянова. Видно, что он материалы дела проштудировал основательно, и предложенная версия кажется мне вполне убедительной, – тут Ухов издал смешок, и Лыжин одёрнул его: – Прекрати ухмыляться. Лучше память напряги. По последним оперативным данным появился в городе некто Седой. Кто это такой, нам ещё предстоит установить, Сделали мы запрос в Москву в Главный информационный центр. Под такой кличкой могут скрываться несколько персонажей, один другого краше… Одну минуточку.

Иван Иванович наклонился, вытащил из-под стола небольшой аккуратный кожаный портфель, щёлкнул блестящим замком и достал пачку печатной бумаги. Несколько минут перебирал её – пачка была пухленькая. Нашёл то, что нужно, и проделал все действия в обратном порядке: листы – в портфель, портфель – под стол. Лыжин заговорил, глядя на только что найденные листы:

– Вот, например, один из них: Стариков Станислав Леонидович 1952 года рождения, уроженец Санкт-Петербурга, он же «Фикса», он же «Умник», он же «Старик», он же «Седой». Рецидивист. За плечами три ходки по тяжким составам. Год назад в очередной раз условно-досрочно освободился из колонии под Уфой, где отбывал наказание за разбойные нападения и нанесение тяжких телесных повреждений, повлекших смерть потерпевшего. Все эти художества совершены группой лиц под его руководством. С места жительства, где обязан был находиться под надзором, Стариков скрылся четыре месяца назад. Сотрудниками колонии характеризуется как прекрасный организатор – в колонии руководил отрядом строителей, пользовался безоговорочным авторитетом среди «сидельцев», тщательно и основательно подходил к каждому делу. Жесток, хитёр, изобретателен, в личном общении обаятелен, остроумен, держится без подобострастия, но и без хамства.

# Примечания

1

Мокрушник (жарг) – убийца

2

Важняк (сленг) – следователь по особо важным делам