# Бог бережёного

Сергей Волошин

Военнослужащий СВО после ранения готовится к выписке из больницы. Медицинская сестра, в которую он тайно влюблён, говорит ему о том, что в реанимацию поступил его тяжелораненый земляк. И оказалось, что это знакомый, с которым у главного героя давние, ещё из прошлой довоенной жизни, серьёзные счёты. Процесс выписки пошёл совершенно не по плану.

## Глава

1

– Здравствуйте, доктор! Не проходите мимо! Куда это вы с утра пораньше, и с таким утомлённым лицом?

– В морг.

– Кто? Кто, доктор?

– Перфильев.

– Как?

– Мог бы ещё в космос полететь. Операция прошла хорошо, но ночью в реанимации аппаратура оказалась отключенной. Думаю, что он сделал это сам, причём сознательно.

– Вот дурак.

– Не могу знать. Но тяжело переварить. Вы думаете, это легко – хоронить свой труд и держать в памяти своё собственное кладбище? – заведующий отделением травматологии Марк Александрович Ланге устало остановился, словно ему хотелось и нужно было кому-то выговориться, затем тяжко вздохнул и легко прикоснулся рукой к окрепшему плечу Алексея. – Вы-то, Бережёный, как себя чувствуете?

– Да не Бережёный я, сколько раз говорить, а Береженый, – с некоторой долей досады поправил Алексей. – Почти готов к труду и обороне. Рвусь в бой, доктор!

– О труде, обороне и боях ещё рановато мечтать, но колено мы вам собрали неплохо, последний снимок достаточно оптимистичный, теперь потрудитесь разработать ногу до необходимой для комфортной жизни амплитуды, это уже в вашей компетенции. Сегодня что у нас, среда? В понедельник готовьтесь к выписке. Медсёстры вам всё расскажут. Извините, отвлекли меня… Пошёл дальше, – в некой рассеянности сказал Марк Александрович и, угрюмо пошатываясь, побрёл по направлению к одноэтажному домику в глубине больничного двора, в который каждый день заносили или завозили трупы или останки тел.

«Вот и Перфильев… – подумалось Береженому. – Сколько же боевых товарищей забрала эта война…»

*

Тупая мучающая боль уже несколько дней, как окончательно отхлынула от ещё не спаявшихся до конца малиновых рубцов на неоднократно прооперированной правой ноге. Как и сказал доктор, последний рентгеновский снимок наконец-то показал, что хирурги городской больницы полностью удалили из раздробленного колена все осколки французской мины, три месяца назад коварно подкараулившей штурмовую группу под Артёмовском. Увлеклись с Ванькой Бурковым наблюдением за повисшей на окраине города «птичкой» – дроном с прикреплёнными на нём гранатами, и прозевали адское детище подлых лягушаников, которое невозможно обнаружить даже опытному сапёру.

Лежит себе присыпанная чёрной донбасской пылью зёлёная французская болванка с магнитным датчиком. Лежит, отдыхает от дел своих смертельных ровно до того момента, как что-нибудь металлическое не приблизится на убойную дистанцию. Ванька даже не успел крикнуть своё коронное «ё!». Так и запишите – боец Бурков с позывным «Остров», а был он родом с Сахалина, пал смертью храбрых от запрещённого всеми международными конвенциями французского оружия. И ведь сами же наследники Наполеона да их подопечные с берегов Днепра эти конвенции и подписывали – вот, что любопытно. Война без правил и совести – понятия, которого на одичавшем от потребления и содомии Западе в принципе не существует.

Эх, Франция-Франция, страна любимых Береженым с детства героев-мушкетёров, умиротворяющего Джо Дассена и будоражащего Луи де Фюнеса. Куда же ты скатилась, восхищающая в прошлом и ненавидимая в настоящем? Куда подевалась французская честь и слава, мудрость Виктора Гюго и миролюбие Альбера Камю? Видно, не зря писал знавший нутро любителей болотных лягушек русский классик Лев Николаевич, что никогда наглость насильников не доходили до такой степени, до которой они дошли теперь. Сто с лишним лет назад писал, как будто в будущее смотрел и видел в нём этого самодовольного наполеончика Макрона-микрона и всю его потерявшую мужское достоинство обслугу.

Не надо верить французам, их певучий, по нашим понятиям какой-то бабский язык всегда скрывает мысли говорящего. Впрочем, и английский маскирует, хоть и состоит из сплошного шамкания и рычания, так и прося огранки логопеда. Начитанный словоохотный Ванька Бурков рассказывал Алексею, что раньше англичане говорили чисто и красиво. Почти как итальянцы. А произношение такое ужасное у них появилось из-за миграции на острова полудиких викингов. От них и набрались этой выворачивающей изнанку картавости.

А вот от кого нахватались безмерной лживости, захлёстывающей наглости и беспредметного высокомерия – одному Богу известно. Накрутив на полную катушку все вещающие болванки – от орбитальных спутников до утюгов, сами себя убедили в собственной важности и исключительности, упразднив в лексиконе само понимание правды и чести. Они ведь действительно верят в то, что и Наполеона, и Гитлера героически одолели их бравые бойцы в тонких кальсонах. У них и бойня миллионов вьетнамцев и десятков миллионов индейцев подаётся как жестокая агрессия косоглазых и краснокожих зверей против цивилизованных миролюбивых джентльменов, принесших с собой мир, еду и лекарства. Поэтому и воевать с ними надо по их правилам, а не по нашим, всё ещё робко озирающимся на русскую справедливость и высокую истину.

*

…В больнице всё не так, как под Артёмовском. Здесь тепло, светло, сыто и безопасно. Но чего-то не хватает. Десять лет войны за спиной – целая жизнь, целый мир. А тут мир иной, кажущийся диковинным, неправильным, бессмысленным и мелким, и к нему как-то надо адаптироваться, пристраивать свой искалеченных войной дух. Паутина старых связей разорвана в клочья, запутана в комья, приземлена и взялась перегноем, а новые связи – вот они – строгие усталые врачи, игривые заботливые медсёстры, изрядно поднадоевшие неразговорчивые соседи по палате и какие-то новые спутники, с какими предстоит пересечься на шаловливо петляющей дороге бытия.

… Алексей проводил взглядом доктора и вернулся в небольшую беседку под высокой тенистой черёмухой, где уже который день собирались пациенты из подготовительной палаты межрайонного онкологического диспансера, пока ещё не испытавшие всех тех мучений, которые им уже выписаны судьбой. С недавних пор в практику этого медицинского учреждения вошла диагностико- психологическая подготовка больных к оперативному вмешательству. Любой индивидуум, даже самый отважный, уже от одной мысли о хирургической операции находится в состоянии сильнейшего стресса. И это, как выяснила наука, не самое лучшее состояние не только для пациента, но и людей, призванных спасти человека, и вернуть его к нормальной жизни. Вот в диспансере и появилась и палата, и традиция госпитализации пациентов за несколько дней до операции. Чтобы не только досконально изучить особенности заболевания, разработать план конкретного хирургического вмешательства, но и подготовить к нему человека психологически.

Так как пребывать сутками в отделении, где пахнет болью и смертью, церемония далеко не самая усладительная, четвёрка пациентов экспериментальной палаты взяла за обычай выходить на прогулки в больничный двор, не спеша бродить по аллеям между лечебными корпусами, цветочными клумбами, и дышать кислородом, присаживаясь в беседке. Именно там компания и привлекла внимание откровенно и давно скучающего на лечении в травматологическом отделении Береженого.

За несколько дней посиделок с интересными собеседниками Алексей успел познакомиться со всеми. С семидесятилетним пенсионером, бывшим горным инженером Фёдором Власенко, которого сразу окрестили дядей Федей, с Сергеем Авериным и Михаилом Кошкиным – двумя предпенсионного возраста предпринимателями, похожими друг на друга, как родные братья, ещё и с опухолями, локализованными в той самой части толстого кишечника, которую мужчины предпочитают не обсуждать. Самым удивительным оказалось знакомство с Миланом Боговичем – безусым лет двадцати молодым человеком сербской национальности, с длинными волнистыми волосами, женоподобным лицом и необычайно тонким обтянутым бледной кожей скелетом. Удивление сей человек вызывал тем, что, несмотря на достаточно юный возраст, имел свою необычно трезвую, а порой до отрезвления необычную точку зрения на любой сложный вопрос, обсуждаемый мужчинами в беседке.

– Не буду я этого читать, Миша, даже не предлагай, – пробурчал дядя Федя, обращаясь к Кошкину. – Ну, что это за имя у писателя – Ник Вотчер? Или этот, что ты мне давеча предлагал, Жорж Бор… Ты говоришь, это наши, русские авторы? Да идут они куда подальше с такими псевдонимами идиотскими! Что, свои имена и фамилии забыли или в подражание пиндосам? Нет, Миш, вот принципиально не буду читать. Ну, что могут написать люди с такими искривленными мозгами?

– Дядь Федь, да я ж не настаиваю. Читай с русскими фамилиями. Я просто тебе предлагаю познакомиться с современной прозой. Ты же говорил, что в наше время никто ничего не пишет. Так их много, разных авторов, – пожал плечами Кошкин – индивидуальный предприниматель-книготорговец.

– Не буду читать это. Оно не русское. В нём нет ничего русского, начиная от псевдо автора! Надо произвести импортозамещение псевдонимов! – громко сопя, отрезал дядя Федя.

И здесь на невидимую арену беседки вышел он, Милан Богович. Тихо так, словно шепча, произнёс:

– Так у Александра Гриневского – тоже псевдоним был – Грин. Он даже писал, что чувствует себя не Гриневским, а Грином. А Чехов подписывался Чехонте. А Чуковский на самом деле Корнейчуков. Ахматова-Горенко. Фрикен – Маршак. Гайдар – Голиков…

– Ну, конечно, ты б ещё Радищева вспомнил, которого за «Путешествие из Петербурга в Москву» к смертной казни приговорили. Раньше времена другие были, потому люди под псевдонимами и скрывались, – возмутился, надувая щёки, дядя Федя. – А что этим угрожает, современным русским никам и жоржам?

– А разве что-то обязательно должно угрожать? – спокойно и умиротворяющее переспросил Милан, его лицо светилось, а на тонких губах играла улыбка. – Задумайтесь: мы все, точнее не мы во всех наших божественных составляющих, а наши тела, оболочки – приходим в этот мир одним и тем же общеизвестным способом. И очень часто, ещё не успев родиться, уже получаем имя, фамилию и отчество, которые нам дают другие люди или определяет государство, то есть – общество. Быть может, нам не подходит имя, или мы не хотим называться Васей, Петей, Колей, но у нас никто не спрашивает. Имена уже давно придуманы, занесены во всякие календарики, брошюрки, книжечки, церковные именословы, и нам ничего не остаётся, как принять сию данность. А потом наши имена, фамилии и отчества заносятся во все документы, с которыми мы следуем по жизненному пути. Не правда ли, странно? Странно, когда люди, которые не имеют к нам никакого отношения, не участвуют в нашей жизни, абсолютно равнодушны к нам и нашей судьбе – работники загсов, отделов полиции или священники – фиксируют имена и обязывают нас принять их, смириться с ними, нести их по дорогам присуствия. Что плохого в том, что кто-то захотел изменить своё имя или придумал себе творческий псевдоним, приятный для уха и соответствующий умонастроению? Да, я понимаю, что псевдонимы порой нелепы и выгаданы в соответствии с модными веяниями. Сегодня, например, в моде французская культура – давайте подражать французам, завтра немецкая, значит – копируем немцев, или американцев, англичан, итальянцев – кого угодно. А там и до китайских имён дойдёт. Наше имя должно отражать какие-то внутренние энергетические вибрации. И может быть сменено в течение жизни. Это вполне нормально. Когда ты рождался, ты находился в одном энергетическом потоке галактик, планет, материков, морей, стихий, стран, обществ, людей, потусторонних миров. Но потом ты изменил своё место жительства, принял какую-то философию, обрёл родных, друзей, коллег, за это время изменилось положение Земли в пространстве – почему бы и не изменить своё имя?

– Не-ет, – протянул возмущённо Кошкин. – Не согласен я. Какие-то энергетические вибрации… Я считаю, что имя должно быть одно. Иначе это ж бардак наступит. Каждый будет сам себе на уме имена менять, а там надумают улицы переименовывать, города, страны – их же тоже без согласия назвали. Бывало уже такое, знаем. Ни к чему хорошему не приведёт

– А что такое хорошее? – спросил Милан. – В твоём понимании?

– Хорошее – это чтоб был порядок во всём!

– А что такое порядок? Ну, в твоём, естественно, представлении…

– Мил, ну ты вечно вот начинаешь мозги путать. Нахватался каких-то эзотерических фишек и голову людям морочишь. Порядок – это порядок. Чтобы всё было по правилам.

– То есть, чтобы было так, как решило большинство?

– Не знаю. Возможно. Чтобы законы работали.

– Принятые всё тем же большинством?

– А кем ещё?

– Иногда случается, что и меньшинство навязывает свою картину мира.

– Мил, ты про кого сейчас? – Кошкин сморщился, мужчины за столом усмехнулись.– Ты не про этих, заднеприводных?

– Да и про них тоже. Проблема ведь не в том, что они, эти голубые и розовые есть, а в том, что их существованию придают такое огромное значение, их выпячивают, их буквально насаждают, – Милан сделал паузу, кротко сморщился от боли в правом лёгком. – Извините, что-то укололо… Так вот, проблема в том, что любые ревнители какого-то миропредставления или, если желаете, порядка, искренне, порой вполне великодушно считают, что их понимание жизни самое правильное и успешное. И так, как считают они, должно быть устроено повсеместно. Разве американцы не верят, что их липовая демократия – это то, чего так не хватает всем остальным народам? И их демократия уже давно превратилась в смертоносную диктатуру. Что, собственно, переживаем и все мы в настоящий момент. Но это глобальный военный конфликт, а ведь сколько их – войн поменьше, разборок помельче, семейных и производственных ссор.

– Ну, допустим, – недовольно пробурчал Кошкин. – И что ты предлагаешь взамен порядку? Беспорядок?

– Нет, тоже порядок, но иной, тот, который изначально заложен в природе человека, в природе космоса….

–Подожди, дорогой, я тебя перебью, – вмешался дядя Федя. – Вот представим, что в природе человека заложена страсть к совокуплению. На некоторых островах, вон, прилюдно и не стесняясь трахаются прямо на пляжах. Это природа человека. Если она правильная, давайте теперь все так делать? А чё такого?

– Зачем все? – Милан томно перевёл взор на облысевшего лопоухого Власенко. – Пусть они и живут так, как им нравится. Не лезть на их острова. Если ты носишь паранжу, и она соответствует твоей природе, твоим убеждениям, идеалам, внутренней потребности, то тебя не должно волновать, что там происходит на каком-то острове. Или вот пример – китайцы сносят мечети, обосновывая это заботой о гармонизации китайского общества. Какая же тут гармония?

– Не-е, это дурдом какой-то, Мил. Ты часом не из психушки сюда явился? Такой бред несешь… – возмутился уже несколько минут извивающийся на лавочке Аверин.

– Ты угадал, Серёжа, я был в психиатрии, до онкологии, – вдруг признался Милан, вызвав у сидящих за столом некое замешательство.

– И как оно? Какую болезнь признали? – лукаво покряхтывая, спросил Аверин.

– Наша медицина очень часто лечит не то, что болит.

– Твоя правда, случается такое. То есть, шизофрении-и- и у тебя не-е-ет? – демонстративно гримасничая, протянул Аверин.

– А что такое шизофрения? – улыбнулся Милан.

– Ну, сейчас опять начнётся витийствование, что это не болезнь. Или болезнь, но врачи её неправильно понимают. Так, Милан? – продолжил Аверин.

– Так, – не раздумывая, коротко ответил Богович. – Именно так. И не только шизофрения. Психиатры понимают только то, что они видят, и чему их обучили в учебниках. Они лечат только ту сущность, которая значится в выписанных государством документах – в свидетельстве о рождении, паспорте или военном билете. Но если у человека раздвоение личности – лечат ли врачи другую сущность этого раздвоения, ту, что без документов? Общаются ли они с ней? Могут ли они ей без анализов и обследования выписать пилюли или уколы? Ни того, ни другого не происходит. Могут ли знания медиков иметь большую объективную значимость, чем опыт обитателя лечебницы для душевнобольных, общающегося с воплощениями параллельных слоёв Вселенной и нашего физического мира? Ведь мы только визуально живём в разреженном пространстве. А на самом деле мир очень плотный, и далеко не всё мы в нём видим, ощущаем. Наше зрение, наш слух, наше обоняние и осязание способно фиксировать лишь маленькую часть того, что происходит вокруг. Просто наши глаза могут видеть определенное количество цветов, даже меньше, чем их различает крохотная пчела. Хотя, если быть принципиальным, то цветов в природе вообще не существует, это наш мозг так обрабатывает разную длину волны, что мы её воспринимаем как цвет. Наши уши могут слышать настолько узкий диапазон частот, что даже мышь со своим слухом перед нами – гигант. Мы не ощущаем тех запахов, которые доступны порхающей над цветами бабочке. Как-то в одной телепередаче о здоровье доктор громогласно заявил: «Возможности человека безграничны!». Бог, ты мой, соображал бы он, насколько в реальности мизерны наши возможности.

– А плотность-то нашей атмосферы здесь при чём? И миры твои параллельные? – недоверчиво пробормотал дядя Федя.

– При том, что, например, вы, дядя Федя, скоро будете лежать на столе под лампами прожектора, и над вами склонится со скальпелем онкологический хирург. И будет очень плохо, если в этот момент какие-то смежные невидимые энергии или, чего хуже, сущности, окажут некоторое влияние на этого хирурга, и он допустит роковую ошибку, из-за которой вам придётся перейти из одного состояния в другое.

– Сдохнуть, то бишь?

– В обычном земном понимании – да, умереть.

– Может, ты и знаешь, умру я или нет? – спросил Власенко, прищурив слегка косые глаза.

– Никто из здесь сидящих не умрёт, – Милан сверкнул добродушной улыбкой. За столом все одобрительно, но недоверчиво хохотнули.

– Гарантируешь? – усмехнулся дядя Федя.

– Странно, что к явлениям духовного бытия мы подходим с возмутительным требованием предоставления гарантий? Вам нужны гарантии от композитора, написавшего симфонию по наитию, вызванному влиянием высших сил? Не-ет, я не могу вам что-то гарантировать, я вижу картину времени не в точке здесь, а в измерении везде. Я вижу вас, дядя Федя, живым, и тебя, Сергей, и тебя, Миша. Во всяком случае, вижу в обозримом будущем, в этом мире. В другом слое вас нет.

– Это откуда такие познания, мил человек? – с некоторой долей сарказма спросил Аверин, – Я, например, сомневаюсь в позитивном исходе операции. Слишком поздно спохватился и побежал по обследованиям. Врач сказал, что всё очень запущено в моём случае, метастазы…. А ты о каких-то измерениях, слоях.

– Это не познание, это видение. Что такое онкология, откуда берутся раковые клетки? – спросил Богович, суетливо бегая взглядом по недоумённым лицам собравшихся вокруг стола.– Я не в смысле стандартного набора утверждений, что это переродившиеся злокачественные клетки самого человека. Ну и тем более не в смысле религиозных догм, что это наказание Божие. Бог никого не наказывает, запомните это и передайте потомкам. Я в смысле природы возникновения этих клеток не в физическом плане, а в духовном. Ну, вот, например, у вас, дядя Федя, рак желудка. Так это значится в вашем эпикризе… В какой части он у вас образовался?

– Чуть что – так дядя Федя, – подняв руки над столом, возмутился Власенко. – Ты давай не на мне, Мил, а на себе рассказывай.

– Смирившийся со смертью человек не будет так протестовать, как вы, дядя Федя. Надеетесь выжить, зато как на днях причитали: «Всё! Всё! Конец! Жизнь прошла». Ну, хорошо, на мне, так на мне будем показывать, – посмеиваясь, согласился Милан. – В моём правом лёгком, в нижней его части, диагностировали небольшую опухоль. Маленькую-маленькую, но достаточную для того, чтобы через неё в наш мир проползала иная жизнь. Опухоль – это портал. Любая опухоль, прошу заметить, как бы её ни именовали в медицине или у знахарей. Иные сущности ищут среди нас ослабленные организмы, ищут бреши, чтобы вползти в наш мир. И находят… И во мне в том числе…

– Инопланетяне что ли? Или рептилоиды? – засмеялся Аверин.

– Нет, обитатели других миров, которые находятся здесь, рядом, проходят между нами, а мы в свою очередь сталкиваемся с ними…

– Ну, чушь же полная, Милан! – вознегодовал Аверин. – Я киношек про злых духов насмотрелся ещё в молодости. Давай уже кончай этот словесный понос. И так жить не хочется, а тут ты ещё несешь бред…

– Сергей, ты вчера рассказывал, что твой брат при странных обстоятельствах погиб в автокатастрофе … Было дело?

– Ну-у…

– Что был полностью здоров, полон жизни, на дороге не было никаких помех, а он на своей машине вдруг взял, и упал с моста на железную дорогу. Среди бела дня. Просто ехал и упал. Патологоанатомы решили, что он уснул за рулём. Допустим. Но с утра, как ты сказал, у брата было плохое предчувствие. Он сам был не свой, не хотел садиться за руль. Так ведь?

– Ну-у, и… не тяни…

– Предчувствие, Серёжа, состоит из двух слов: пред и чувство. То есть перед чувством. Мы так редко доверяем своим чувствам, предпочитая во всех решениях и действиях полагаться на слова, на знания или опыт. А между тем чувство – это то, что мы уже знаем без опыта или кем-то сказанных слов. Чувство – это то, что посылается нам самим Богом. Так вот – плохое предчувствие – это не просто какое-то физическое состояние или попавшая в голову дурная мысль из просмотренного вчера фильма ужасов. Это сигнал от Бога. А уж как Бог посылает тебе этот сигнал – только ему известно. Брат принял этот сигнал, и даже озвучил его тебе, но никто не остановил брата, в том числе и он сам.

– Ладно, предчувствие. Пусть так, – обозлено затараторил Аверин. – Не остановил никто. Хорошо… То есть плохо. Но дальше-то что? А дальше брат уснул. И упал с моста. Это утреннее предчувствие как-то заставило его среди дня уснуть или ещё что?

– Нет, Серёжа, предчувствие, сделало ему предупреждение, что его ждёт опасность. Что это была за опасность? И почему она ждала его именно в этом месте, где расположен мост? Почему он якобы уснул не на десять метров раньше, не на пять метров дальше по дороге, а именно проезжая по мосту? Не задавался этим вопросом? И уснул ли он на самом деле – не ясно. Это предположение медиков. А я бы допустил, нет, я даже уверен в том, что твой брат столкнулся с какой-то невидимой силой, преодолеть которую он был не в состоянии. Сила параллельного мира, астральное препятствие или сознательное воздействие. Мы ведь часто слышим, что кто-то утонул при загадочных обстоятельствах, команда чемпионов неожиданно крупно проиграла явному аутсайдеру, лавина засыпала альпиниста, молния попала в голову, кто-то отвлёкся и угодил под поезд, а у кого-то случился инфаркт за рулём. Что не удивительно, ведь высокая скорость автомобиля встречает не только сопротивление воздуха, дождя, ветра – известных стихий нашего слоя, но и со стихиями или жизнями миров потусторонних.

– Нет, Мил, это чертовщина, – запротестовал Аверин, тяжело мотая в разные стороны своей грузной головой. – Все эти привидения твои…. Предчувствия…Нет. Однозначно, нет…

Милан шаловливо обжигал взглядом Аверина и довольно потирал руки, чувствуя себя маленьким победителем в словесной дуэли, в которой его предположения не нашли достойного опровержения. Береженый наблюдал за подобными дискуссиями уже который день, и в своих внутренних спорах чаще занимал сторону Боговича. В самом деле, тот постоянно приводил какие-то неизвестные Алексею факты или делал интересные многослойные выводы, ответить на которые оставалось только аргументом «не верю». Сам Береженый не принимал участия в дискуссиях онкологических пациентов, но в этот раз уйти от откровений ему не удалось.

– А вот скажи, Алексей, – неожиданно обратился к Береженому умиротворённый, но не удовлетворившийся маленькой победой Милан. – Ты ведь человек военный, многое повидавший. Что ты скажешь насчёт предчувствия? Есть ли оно? Может ли оно спасти в бою?

Береженый вздрогнул, словно внезапно оказался в школьном классе перед суровым экзаменатором, хотя Милан был моложе на полтора десятка лет. Были ли предчувствия? Конечно же, были.

2

Что такое Домаха? Это название озера, которое существовало в Мариуполе до конца двадцатых годов двадцатого столетия. Кроме мариупольцев мало кто знает историю этого озера, а ведь были времена, когда сей неглубокий водоём, образовавшийся из правого русла устья реки Кальмиус, собирал не только рыбаков летом, но и любителей покататься на коньках зимой. Весь город сходился к Домахе на народные гуляния, организовываемые то местными градоначальниками и священниками, то купцами или рыбаками.

А потом озеро исчезло. Кто-то говорит, что оно высохло, кто-то утверждает, что его засыпали при строительстве завода «Азовсталь» и местной гавани. Но как бы там ни было, а на месте Домахи вскоре появилась улица с одноимённым названием. Если и остались в современном Мариуполе узкие неухоженные улицы, застроенные старыми приземистыми многоквартирными лачугами, причудливыми двухэтажными сараями и неуклюжими дворовыми туалетами, то по уровню запущенности и неустроенности они и близко не сравнятся с Домахой. По весне или в периоды летних дождей кажется, что все нечистоты города как в сточную канаву стекаются на Домаху. И тянется эта улица вдоль шумной ведущей в порт железной дороги, с одной стороны подпираемая нависшим над Гаванью старым городским центром, а с другой – удушающим сероводородными выбросами металлургическим комбинатом. Каждый, кто когда-либо прогуливался по содержащему все элементы таблицы Менделеева влажному грунту Домахи, непременно слышал запах моря, свежего самогона, человеческих и собачьих испражнений.

В предпоследний год существования Советского Союза на улице Домаха родился Алексей Береженый. Время было непростое, Союз стремительно летел в пике, по всему городу наплодилось немереное количество всевозможных уличных банд и молодёжных криминальных группировок. Отец Алексея – сын металлурга Виктор Иванович – не пошёл по стопам отца, работал в милиции, и часто потом рассказывал, как ему приходилось иметь с ними дело. Главаря одной из банд по фамилии Шпак однажды удалось поймать с поличным на железной дороге, где криминальная бригада грабила состав. Но самый гуманный в мире, ещё советский на тот момент суд, оправдал преступника, и он снова вышел на свободу.

И вот тогда у отца появилось плохое предчувствие. Да и Алёшина мама Оля всё время говорила: «Витя, я тебя умоляю, уходи ты из этой милиции. Или давай как-нибудь выберемся отсюда, не могу я тут жить. Давай снимем квартиру в любом районе города. Только подальше отсюда». Отец соглашался, но не делал никаких решительных шагов. Всё-таки своё жильё, пусть и на Домахе. Поэтому привычно повторял: «Оленька, я ищу квартиру, ищу, не думай ничего».

Предчувствие не подвело отца. Бандиты убили возвращающуюся с работы маму поздним вечером тёплого лета прямо у Рыбной площади. Пуля прошла навылет и застряла в старом тополе, откуда её извлекли как вещественное доказательство безумного преступления, которое так и не было раскрыто. Отец всё понял, что это была месть ему. И поклялся найти убийцу и отомстить. Но сначала он всё-таки решил вопрос смены места жительства, и вместе с маленьким Алёшей перебрался в квартирку своей матери на безликом, зато экологически чистом Восточном жилищном микрорайоне.

Найти убийцу жены и отомстить преступнику отцу так и не удалось. Распалась страна, и следы многих криминальных авторитетов запутались в дебрях новых государственных образований. А потом, спустя годы, предчувствия стали трогать душу и разум уже растущего Алексея. Ему всё время стало казаться, что с отцом, если он не уйдёт из милиции, обязательно случится что-то нехорошее. Но Виктор Береженый, будучи на тот момент уже начальником следствия, на все предостережения отвечал сыну, что надо дотянуть до пенсии, осталось недолго. Не дотянул. Инсульт сразил отца прямо на рабочем месте, откуда его и увезли на карете скорой медпомощи прямо в морг.

Стать милиционером и продолжить дело отца Береженый решил не сам. И даже не бабушка настояла. Будучи с детства человеком физически крепким, в уличных драках закаленным, Алексей не упускал случая поучаствовать в каких-нибудь юношеских разборках, где, как правило, всегда играл первую скрипку. Точнее – играл первый нож – в случае опасности Береженый никогда не смущался вынимать из-за пояса подаренный отцом нож с эбонитовой рукояткой, широким лезвием и глубокими кровостоками. Ни разу не применял, но эффект на противника оказывал нередко ошеломляющий. А ещё на зависть всем сверстникам и к страху оппонентов натренировался безупречно бросать это оружие, да с такой точностью, что с нескольких метров легко попадал острием в прикрепленную к бревну баночную крышку.

Однажды с обнажённым ножом был задержал патрульными милиционерами и доставлен районный отдел, а при допросе у дознавателя услышал: «Лёша, ты же сын самого Виктора Ивановича Береженого. Как тебе не стыдно? Это же холодное оружие, уголовная статья! Здесь работать некому, а ты дурака валяешь, память об отце мараешь…»

Знаменитую Мариупольскую школу милиции, что тонет в зелени тополей на проспекте Строителей, Береженый закончил с отличием. Поработал патрульным, покатался по разборкам квартирных краж в следствии, пока, наконец, не грянул 2014 год, и у Алексея появилось тревожное предчувствие начала гражданской войны, где каждому человеку, независимо от места жительства и политических пристрастий, предстояло сделать выбор стороны.

В середине апреля, когда над зданием городского совета Мариуполя вместо сброшенных ниц жёлто голубых полотнищ уже развевались флаги Донецкой Народной Республики, в городе началась стрельба. В один из вечеров около здания части внутренних войск были расстреляны участники протестных митингов. В воздухе ещё стоял запах пороха и крови, а официальный Киев по всем телеканалам уже безапелляционно и угрожающе объявил, что доблестные украинские спецслужбы ликвидировали каких-то неустановленных террористов, пытавшихся захватить военную часть. Но Береженый, как, впрочем, и все его коллеги, знал, что были убиты простые мариупольские парни, и этот расстрел был сознательно организован неустановленными спецслужбами.

Один из выживших, но раненых в апрельском побоище так и рассказал Алексею: «Как всегда, тусовались возле горсовета, тыщи полторы народа стояло, вдруг подъехали на «Жиге» какие-то мужички. Говорят, мол, мы «беркутовцы» из Донецка, пострадали на майдане, а их какую-то девушку, активистку, задержали наши вэвэшники и держат в части. Надо, мол, решить. Ну, что, пацаны – человек тридцать – сорвались и, сломя голову, двинулись к части, у нас с вэвэшниками был договор – они не трогают митинги, мы не вооружаемся и не трогаем их. Вышел к нам командир, сказал, что никакой девушки у них нет, и что задерживать людей вообще не в их компетенции. И тут началось… Стреляли по людям непонятно кто, неясно откуда, то ли с территории части, то ли из-за жилых домов. Народ врассыпную. Кого-то покрошили прямо перед воротами части, а кого догоняли и добивали люди в чёрном… Экипированы, как черти».

Люди в чёрном. Тогда в Мариуполе эти три слова вызывали оторопь даже у самых отважных. О людях в чёрном говорили повсюду, но кто они – существовали только слухи, намёки и предположения. Как-то знакомый офицер шепнул Береженому: «Лёша, может быть, там есть и наши, но люди говорят, что это иностранцы. Или американцы или британцы или израильтяне. Впрочем, для нас это не имеет никакой разницы». Звучало зловеще, ибо сразу же появилось предчувствие, что в Мариуполе готовится что-то более кровавое и массовое. После майского сожжения Дома профсоюзов в Одессе это кровавое и страшное переместилось в Мариуполь и случилось в День Победы – 9 мая.

Новость о том, что украинские войска вошли в город и устроили бойню отказавшихся подчиняться приказам киевских начальников милиционеров, облетела город за считанные минуты. В Мариуполе царила анархия – старая власть разбежалась, новая, избранная на народных сходах, не имела полномочий. Милиция была единственным легальным органом, которую признавали все горожане, независимо от политической ориентации, и которая оказалась способна контролировать порядок. Но именно по городскому управлению МВД и был нанесён удар – ворвавшиеся на бронетехнике в город вооружённые люди расстреляли здание, похоронив в нём несколько десятков милиционеров. Это была даже не провокация центральной власти, а чистейшей воды показательная карательная акция.

Уже к вечеру увидевший дымящееся душами сгоревших тел место массового расстрела своих коллег Алексей понял, что милицейскую форму украинского образца он больше не наденет никогда. Рапорт об увольнении он написал через четыре дня, когда в местной газете прочитал отчёт под заголовком «На День Победы армия уничтожила из пушек и автоматов горуправление милиции и стреляла по безоружным горожанам», и решил, что наступил момент окончательного выбора стороны уже полным ходом заваривающейся войны.

Главный фронт её тогда стоял в Славянске, на севере республики. Сколько раз проезжал Алексей мимо левобережной площади Победы и видел оставленную кем-то крупную надпись «Мужики все в Славянске. А ты?». Надпись давила на сознание, вызывала боль и одновременную радость, заставляла искать какой-то компромисс со своей блуждающей совестью. Там, на севере, идут бои, гибнут мирные люди, рушатся дома и судьбы, а тут, на юге, познавший шок город не может прийти в себя и, наконец, включиться в борьбу за свою правду.

Вместе с Береженым уволился из МВД его добрый приятель – Олег Жигалин – лейтенант из дежурной части райотдела, добряк, весельчак, большой любитель сладкого. Тоже сказал, что в милиции такой страны, где власть убивает представителей права, служить не намерен.

«Ну, что, едем в Славянск?», – спросил как-то Олег, встретившийся Алексею в рядах «восточного» рынка.

«Ты думаешь, нас там ждут?», – переспросил Береженый машинально, хотя ответ знал – конечно же, ждут – ополченцы Славянска чуть ли ни ежедневно призывали всех граждан доброй воли идти на помощь.

«А что делать здесь? Высматривать, когда к тебе домой приедут, грохнут сразу или увезут в аэропорт? Какие перспективы вообще?», – холодно парировал Олег.

«Может, как-то договорятся, и устаканится?», – неуверенно протянул Алексей, он никак не мог смириться с тем, что начавшаяся и растянувшаяся впоследствии на долгие годы война – самая настоящая. И в ней, в отличие от компьютерных игр, нужно убивать врага не виртуально, а реально. И недруг, ещё вчера бывший твоим соотечественником, в свою очередь делает то же самое.

«А дальше что? И кто с кем договаривать будет? – буркнул Олег. – Ты не понял, что девятого мая мы прошли точку невозврата? Или мы их, или они нас…».

Береженый часто вспоминал эти слова лейтенанта Жигалина, страстного любителя сладкого. Говорили, что когда его похоронили в Славянске, ополченцы поминали не водкой, а соком и компотом. И Алексею было очень жаль, что он так и не смог побывать на могиле в одиночку уехавшего воевать товарища. Предчувствие Береженого тогда шепнуло ему, что в Славянске ничего доброго ему не светит – ни доходов, которых он и не искал, ни славы, ни победы, ни чуда, которые не намечались даже в слабо обозримой перспективе развивающейся бури событий.